Маленькое красноватое солнце уже который час подряд клонилось к горизонту и все никак не могло его коснуться. Свинцовые, если глядеть вдаль, а у самого берега прозрачные, как стекло, волны Кольского залива лениво плескались о косматые от водорослей дубовые сваи причала, одна за другой набегая на плоский каменистый берег, отороченный низкими сопками. На склоне ближайшей из них виднелись несколько десятков почерневших от старости и непогоды домишек и покосившихся дощатых бараков. Правее причала на некотором удалении от берега высились штабели бревен рядом с длинными сараями лесопилки, а левее, за каменистым мыском, громоздился лес торчащих вкривь и вкось мачт и мятых, побитых ржавчиной труб корабельного кладбища.

Тускло поблескивающую под немощным северным солнцем гладь бухты неторопливо резал нос возвращающегося с лова траулера, и прерывистый стук его изношенной машины далеко разносился в прозрачном, пахнущем морской солью и печными дымами воздухе. Сизый дым дизельного выхлопа стелился над пенной кильватерной струей, со стрелы подъемника свисали спутанные обрывки сети — все, что осталось от трала, в котором намертво запуталась поднятая со дна мина. Даже сейчас, в пятьдесят третьем, такой улов не был для местных рыбаков редкостью.

На этот раз «Бойкому» не повезло даже сильнее обычного: по известным ей одной причинам мина взорвалась раньше, чем экипаж успел обрезать трал и оттолкнуть этот смертоносный улов подальше от борта. Мина, вероятнее всего, была наша, но капитан «Бойкого» не преминул помянуть соленым словцом «проклятую немчуру». В чем-то он был, несомненно, прав: если бы не извечная воинственность упомянутой неугомонной нации, морякам мурманского тралового флота вряд ли пришло бы в голову густо засевать свои рыбацкие угодья рогатыми стальными репейниками.

Сейчас, по прошествии долгих и нелегких восьми лет, то обстоятельство, что седоусый капитан «Бойкого» и его старая посудина приняли посильное участие в процессе подрезания крыльев хищной птахе, которой были украшены рубки немецких субмарин, радовало уже не так сильно, как в сорок пятом. Дело было, спору нет, нужное, святое, однако обошлось оно (и продолжало обходиться до сих пор) ох как недешево. Взять хоть ту же мину, которая, чтоб ей пусто было, вполне могла взорваться не в десятке метров от борта, а прямо под днищем…

Глядя, как приближается знакомый причал, старый шкипер краем уха вслушивался в неровный стук судовой машины и размеренный скрип ручной помпы, которой матросы, сменяя друг друга, весь обратный путь откачивали из трюма поступающую через разошедшийся шов забортную воду. Капитан закурил папиросу, скользнув взглядом по видневшейся в носовой части палубы квадратной стальной плите, из которой все еще торчали косо срезанные пеньки мощных крепежных болтов. Когда-то здесь стояла скорострельная пушка; «Бойкому» не раз и не два случалось выходить на морскую охоту, и его помятый нос служил напоминанием о том, что рассчитанный на столкновение с дрейфующими льдами корпус переделанного в сторожевой катер рыбацкого суденышка прочнее бронированной туши вражеской субмарины. Да, в тот раз корпус «Бойкого» выдержал таран, не дав ни малейшей течи, но — старость не радость…

Старенький движок чихнул в последний раз и замолчал, издав напоследок звук, подозрительно похожий на вздох облегчения, а может быть, и на предсмертный вздох. Судно привалилось бортом к сделанным из автомобильных покрышек кранцам, на причал полетели швартовы. Вдалеке уже пылила со слышным даже на таком расстоянии громыханием и дребезгом полуторка начальника артели. Капитан поморщился, предчувствуя неприятный разговор, густо пересыпанный такими словечками, как «вредительство» и «саботаж». С некоторых пор словечки эти потускнели, утратив былой зловещий, пугающий смысл, и употребляло их начальство скорее по инерции, чем действительно имея в виду злонамеренную порчу казенного имущества, но приятнее они от этого, увы, не становились.

Дверь машинного отделения отворилась, и оттуда вместе с клубами сизого дыма вывалился моторист. Моторист пришел на судно лишь три дня назад, и этот рейс был для него первым. Про него было известно, что он совсем недавно вышел из лагеря по амнистии; лет ему было что-то около тридцати пяти, но выглядел он старше — может быть, из-за ранней седины, густо посеребрившей его остриженную под машинку голову, а может быть, из-за угрюмого, неулыбчивого выражения костистого, обтянутого основательно продубленной кожей лица. Сейчас это лицо, как и обмотанные грязными тряпками ладони, было густо перемазано машинным маслом и лоснилось от пота. В руках моторист держал что-то прихваченное куском грязной ветоши.

Капитан посмотрел на него со сдержанным одобрением. Он не был сторонником скоропалительных выводов и скороспелых мнений, но моторист, судя по всему, знал свое дело. После того, как проклятущая мина рванула чуть ли не у самого борта, судовая машина заглохла. В наступившей после взрыва звенящей тишине прозвучал крик матроса, сообщавшего, что в трюм поступает вода. При неработающей машине даже небольшая течь может оказаться смертельной: Баренцево море — не тот водоем, где можно сутками болтаться на волнах, дожидаясь спасения. В здешней воде человек способен продержаться в среднем от пяти до десяти минут, после чего неизбежно наступает смерть от переохлаждения.

Капитан еще только подумывал связаться с машинным отделением, чтобы узнать, насколько велики поломки и каких в связи с этим следует ожидать последствий, когда потрепанный, мафусаилова века корабельный дизель натужно взревел под палубой и застучал — неровно, пропуская добрых два цилиндра, но все-таки застучал, стеля над водой сизый дымок выхлопа.

Теперь, разглядев в руках у моториста лопнувшую вдоль медную топливную трубку, капитан мимоходом задумался о том, как этому человеку удалось запустить мертвую машину и заставлять ее работать на протяжении долгих четырех с половиной часов. Вопрос, на чем, собственно, судно доползло до родного причала, не стоило и задавать, поскольку ответ на него был очевиден: на голом принципе, больше ему двигаться было не на чем. О том же свидетельствовали и обмотанные грязными тряпками обожженные ладони моториста, и его мокрая одежда, от которой даже на расстоянии со страшной силой шибало соляркой.

Капитану захотелось сказать мотористу что-нибудь хорошее, ободряющее или просто похлопать его по плечу, но на пристани уже затормозила расхлябанная артельная полуторка и выскочивший из кабины приземистый коренастый человек в надетом поверх толстого водолазного свитера морском бушлате с ходу принялся сипло орать нечто несуразное о загубленном трале, вредительстве, саботаже и производственном плане, который, «итить колотить», никто не отменял. Матросы со стуком опустили на доски причала трап, и капитан, закурив новую папиросу, вразвалочку отправился на берег — ругаться с начальством. Собственно, спорить им было не о чем, все было ясно без слов, но начальник артели не мог принять случившееся молча; ему было просто необходимо стравить пар, да и капитан, говоря по совести, тоже в этом нуждался.

Моторист сошел на берег одним из последних. Было уже довольно прохладно, на лбу быстро застывал, стягивая кожу, горячий пот. Поднявшийся ветерок забирался под бушлат, холодя кожу сквозь мокрую ткань тельняшки. Помощник моториста, нескладный лопоухий парнишка, которого все на судне звали Васяткой, догнал его и сунул в свободную руку забытую шапку.

— Накрылись бы, Пал Егорыч, — сказал он. — Ветерок-то с норда, не ровен час, простудитесь…

Если до сих пор Васятка поглядывал на своего нового начальника искоса — дескать, это еще поглядеть надо, что ты за птица и как с тобой, залетным, разговаривать, — то теперь в его взгляде и голосе сквозило уважение, граничащее с подобострастием. Он ходил помощником моториста на «Бойком» уже второй год, любил и неплохо понимал машину, а потому мог по достоинству оценить то, что немногословный и угрюмый Пал Егорыч сегодня совершил прямо у него на глазах.

— Спасибо, браток.

Моторист нахлобучил шапку на голову и привычным движением сдвинул ее на затылок под таким углом, что было непонятно, на чем она там держится. Жест был знакомый, лихой, моричманский, а вовсе не зэковский, и Васятка мысленно пожал плечами: ну а чему тут удивляться-то? Ясно ведь, что его не в лагере обучили так управляться с судовой машиной…

Моторист сунул негодную трубку под мышку, достал из кармана бушлата обтерханную пачку «Севера», вытряхнул оттуда папироску и протянул пачку Васятке. Паренек с должным уважением деликатно выковырял из пачки папиросу для себя, бережно продул мундштук и зажег спичку, пряча ее от ветра в сложенных лодочкой ладонях. Моторист прикурил, окутавшись дымом ядреного табака, выпрямился и снова крутнул в руках лопнувшую трубку, рассеянно ее разглядывая.

— Что скажете, коллега? — чуточку насмешливо спросил он у Васятки.

— Так, а чего тут говорить? — авторитетным тоном изрек «коллега» и пожал плечами. — Накрылась главная топливная магистраль. Как есть накрылась. Медным тазом.

— Похоже на то, — подтвердил поставленный диагноз моторист.

— Если б не вы, Пал Егорыч, мы б до сих пор в десяти милях от берега болтались и помпой море из трюма за борт перекачивали. Мы его туда, а оно обратно… Чего вы ее держите-то? Киньте вы ее в воду, заразу эту, глаза б мои на нее не глядели! Всю кровь она из нас выпила, сколько раз мы ее паяли, уже и не упомнишь… Только раньше-то она все поперек лопалась, на сгибах, а ныне, гляди-ка, вдоль — так, что уже не запаяешь. Настояла, стало быть, на своем, не мытьем, так катаньем добилась, чего хотела… Бросьте, на что она вам?

— Бросить можно, — сказал моторист, попыхивая зажатой в углу рта Папиросой. — А новую где взять? А? Где у вас склад?

— Известно, где — в Мурманске, — сказал Васятка. «Мурманск» он произносил с ударением на последнем слоге, как и все в здешних краях. — Оставить в пароходстве заявку и ждать. Иван Нехода, который до вас был, этак вот там шестерню заказал — года полтора назад, а может, уж и все два.

— И что?

— Ждем, — лаконично ответил Васятка. — По сей день.

— Но судно-то ходит?

— А то!.. Если на пароходство надеяться, так тут давно не то что суда — люди ходить перестали бы. Даже на двор по нужде.

— Ну?..

— А чего «ну»? Вон он, затон-то! — Васятка махнул рукой в сторону мыса, из-за которого виднелся лес голых мачт, перепутанных антенн и ржавых труб. — Там, если хорошо поискать, что угодно найти можно.

— Что ж ты сразу не сказал? — моторист обернулся и посмотрел на причал, где под «Бойкий» уже подводили понтоны. — Теперь надо на борт за ключом возвращаться…

Васятка с довольной ухмылкой извлек из-под телогрейки и протянул ему разводной ключ.

— Ловкач, — похвалил моторист, и его обветренные губы раздвинулись в подобии улыбки. — Ну прямо фокусник!

— С вами сходить? — спросил довольный собой парнишка.

— Домой беги. Мамка, поди, заждалась.

— Не заждалась, — спокойно возразил Васятка. — Ее еще в сорок втором бомбой убило. Я с сестрами живу. Машка, младшая, ничего, спокойная, только все время пристает: расскажи да расскажи, как в море ходил. А чего я видел в том море, кроме поршней да сальников?

— Соврал бы что-нибудь, — посоветовал моторист, поглядывая в ту сторону, где рядом с покосившимся столбом, размахивая руками, сипло орали друг на друга начальник артели и капитан «Бойкого». Укрепленный на столбе репродуктор вносил в их оживленную беседу свою лепту, голосом Клавдии Шульженко исполняя песню о синем платочке.

— Так я и вру, — длинно сплюнув сквозь щель между зубами, заявил Васятка. — В смысле, сочиняю. А старшая, Варька, смеется. До того вредная! Замуж бы ей, — добавил он с видом знатока женской психологии. — Вот хоть бы и за вас. Вы ж неженатый, правда? Вот пусть бы вами и командовала…

— Хорош гусь, — с укором сказал моторист. — Всыпать бы тебе за такие слова пониже ватерлинии! Давай-давай, беги к сестрам. Волнуются небось, слух-то по поселку наверняка уже разнесся: «Бойкий», мол, на мине подорвался… А я и без тебя справлюсь. Шагай, моряк!

Он посмотрел, как Васятка, сунув руки в брюки, вразвалочку, как бывалый покоритель морских просторов, неторопливо шагает в сторону поселка, сунул под мышку гаечный ключ, еще раз оглянулся на «Бойкий» и, покачав головой, направился к затону.

— Как он тебе? — глядя ему в спину и утирая вспотевшую в ходе перебранки лысину мятым носовым платком, спросил начальник артели.

Капитан «Бойкого» неторопливо разгладил согнутым указательным пальцем седые усы и едва заметно пожал плечами.

— Поживем — увидим, — сказал он. — Моторист грамотный и мужик вроде правильный. Кабы не он, выйти могло совсем худо.

— Правильный… — с непонятной интонацией повторил начальник артели. — Оно и видно, что правильный. Гляди, куда почесал — прямиком в затон! Смекнул, стало быть, что за него его проблемы тут никто не решит…

— Не верь, не бойся, не проси, — пробормотал капитан. — Так, что ли?

— Выходит, что так. Ты за ним приглядывай, Степа-ныч, — посоветовал начальник артели. — Мужик он, по всему видать, непростой. Сначала плен, потом восемь лет лагерей — леший его знает, что у него на уме.

— Вредительство, — не удержавшись, поддел собеседника капитан. — Спит и видит, как бы нашу посудину на дно пустить. Затем и в артель устроился. А ты его, вредителя, на работу принял. Значит, с тебя и спрос.

— Ох и язва же ты, Петр Степанович, — вздохнул начальник артели. — Кому кровь из носу моторист был нужен? Кто кричал: вынь да положь ему моториста? Вот тебе моторист, пользуйся! А ты опять недоволен.

— Я-то доволен, — возразил капитан. — Только вертухая себе ищи где-нибудь в другом месте. А у меня своих дел под завязку, чтоб еще за ним по пятам ходить да подглядывать, чем он в гальюне занимается…

— Тьфу на тебя, — сказал начальник артели. Это прозвучало устало, но вполне миролюбиво.

— Взаимно, — так же миролюбиво ответил капитан.

Предмет их обсуждения между тем миновал развалины сгоревшего в прошлом году склада и по узкой, петляющей среди огромных валунов и каменных россыпей тропинке поднялся на мыс. Отсюда, с возвышенности, открывался отличный вид в обе стороны — назад, на поселок и рыбацкую гавань, и вперед, на корабельное кладбище, где тихо ржавели десятка два отработавших свое судов. Павел Лунихин, всего четыре дня назад прибывший в поселок на попутной машине и зачисленный мотористом в команду «Бойкого», не стал любоваться пейзажем, хотя тот, к слову, вполне заслуживал того, чтобы им любовались, даже несмотря на обезобразившие его следы человеческого присутствия в виде гнилых хибар поселка и свалки ржавого металла в затоне. Павел, однако, обретался в Заполярье далеко не первый год, и суровые красоты здешней природы давно воспринимал как привычную данность. Кроме того, он видел места и покрасивее — норвежские фьорды, например.

Слегка прихрамывая на поврежденную ногу, которая давала о себе знать в минуты сильной усталости, он спустился к затону. Где-то поблизости лязгало железо, слышалось характерное шипение ацетиленовой горелки и людские голоса. Ближайшее к нему судно, такая же, как «Бойкий», рыбацкая посудина, стояло с сильным креном на обращенный к берегу левый борт. С берега на палубу была переброшена сколоченная из двух досок хлипкая сходня; распахнутая настежь дверь машинного отделения намертво приржавела к петлям, выбитые окна прошитой очередью из крупнокалиберного пулемета рубки скалили на пришельца кривые стеклянные клыки.

Балансируя слегка разведенными в стороны руками, Лунихин ловко поднялся на шхуну. Судя по наличию сходни и открытой двери машинного отделения, здесь уже побывали до него, и притом не раз, но Павел привык в таких делах действовать методично и не оставлять в тылу белых пятен. И без сходни ясно, что корабельное кладбище давно обшарено вдоль и поперек и что рассчитывать остается лишь на удачу.

Беглый осмотр того, что осталось от судовой машины, лишний раз подтвердил то, что Павел знал и так: умников, обученных орудовать гаечным ключом, тут и без него хоть пруд пруди, а вот запчгсти, напротив, как всегда, в дефиците. Машинное отделение было частично затоплено, в борту зияла пробоина, через которую в трюм сочился неяркий свет близящегося к концу полярного дня. Лунихин выбрался наружу по наклоненному под невообразимым углом трапу и, помогая себе руками, по-обезьяньи вскарабкался к правому борту. Здесь он выпрямился во весь рост, держась за леер, и осмотрелся в поисках нового объекта для своих изысканий.

С этого наблюдательного пункта он наконец разглядел работяг, чьи голоса и возню слышал все это время. Их было двое, старый и молодой; у старого недоставало ноги, которую заменяла пристегнутая к бедру деревяшка, а молодой, как и Васятка, едва ли достиг призывного возраста. В данный момент они перекуривали, греясь на солнышке и укрываясь от знобливого ветерка, которым тянуло с залива, за палубной надстройкой вытащенного на берег маленького стального суденышка со стремительными обводами. Носовая часть уже была отрезана и лежала на гальке, дожидаясь, когда ее забросят в кузов полуторки и увезут на переплавку, и, видимо, поэтому Павел не сразу узнал торпедный катер. Его взгляд с кажущимся равнодушием прошелся по пятнистому от ржавчины клепаному борту и пустым трубам торпедных аппаратов, ощупал страшную рваную пробоину чуть выше ватерлинии, скользнул по полустертым цифрам бортового номера, двинулся было дальше, но вдруг остановился и вернулся к номеру.

Этого просто не могло быть… А с другой стороны, почему, собственно, не могло? Конечно, вероятность того, что, случайно оказавшись на кладбище в чужом незнакомом городе, вы первым делом наткнетесь на могилу старого фронтового друга, не так уж велика, но она существует…

«Эх, валенки да валенки, неподшиты, стареньки…» — пел на причале жестяной репродуктор, но Павел Лунихин вдруг перестал его слышать. Песню заглушили другие звуки: рвущий барабанные перепонки стук очередей, звон прыгающих по стальной палубе стреляных гильз, грохот разрывов, плеск рушащихся в море водяных столбов, треск пламени. Дневной свет, и без того неяркий, вдруг померк, словно солнце заволокло густым дымом, и сентябрь пятьдесят третьего года исчез, сменившись июлем сорок второго.

Стоял мертвый штиль, и черный дым поднимался в небо густым, жирным столбом. Солнце лишь изредка пробивалось через него короткими злыми вспышками, как будто оттуда, сверху, тоже стреляли, а когда дым немного редел, превращалось в дрожащее мутно-красное пятно. Чадное пламя хищно лизало пустые торпедные аппараты, подбираясь к машинному отделению и топливным бакам, и усеянная стреляными гильзами, залитая кровью палуба была горячей, словно дело происходило не за Северным полярным кругом, а вблизи экватора.

Катер легонько, как детская колыбель, покачивался на поднятых взрывами волнах. Студеная, прозрачная, как бутылочное стекло, вода Баренцева моря плескалась в израненные борта; люк, ведущий в машинное отделение, был открыт, оттуда тоже валил серый дым и слышался плеск наполнявшей трюм воды. Под это покачивание и плеск так и подмывало закрыть глаза, отдавшись на волю теплу и подступающей непреодолимой слабости. Треск пламени навевал воспоминания о лесных кострах и о том, как уютно, по-домашнему трещит огонь в жестяной печке-буржуйке в подвале разбомбленного командирского общежития. Борясь с подступающим обмороком, командир ТК-342 Павел Лунихин полулежал на горячей палубе, привалившись лопатками к пустой горячей трубе торпедного аппарата, и из последних сил сжимал в ладони скользкую от пота и крови рукоятку бесполезного пистолета.

— Русские моряки! — коверкая слова чужого языка, вещал за дымовой завесой усиленный жестяным рупором голос. — Сопротивление бесполезно! В случае добровольной сдачи немецкое командование гарантирует вам жизнь! В противном случае вы будете уничтожены…

Лунихин посмотрел в ту сторону, откуда доносился голос, и увидел, как из дыма медленно, будто в дурном сне, выплывает подлодка со свастикой на ходовой рубке. На мостике стояли трое или четверо офицеров; один из них, надсаживаясь, орал в рупор, остальные молча наблюдали, поблескивая линзами цейссовских морских биноклей. На палубе виднелись фигуры замерших с автоматами на изготовку матросов, носовое орудие было направлено на катер, легонько поворачиваясь по мере того, как лодка, подходя ближе, меняла курс.

«Триста сорок второму» не повезло: подлодка прихватила его, когда он с пустыми торпедными аппаратами возвращался с удачной охоты, и первая же очередь из скорострельной пушки пришлась в машинное отделение. Левый двигатель загорелся и заглох, машину стало заливать, и катер очень быстро превратился в неподвижную мишень, с которой немцы делали, что хотели. «Триста сорок второй» сопротивлялся отчаянно, но без торпед и двигателей он мало что мог противопоставить всплывшей субмарине. Свинцовый шквал гулял по палубе вдоль и поперек, коверкая железо и раздирая в клочья плоть; фрицам ничего не стоило пустить катер на дно, но они этого не сделали, и теперь Павел понял почему: им зачем-то понадобились пленные.

А впрочем, что значит «зачем-то»? Затем же, зачем и всегда, — чтобы допросить. Здесь, в Заполярье, они топчутся на месте уже второй год, и за это время не продвинулись ни на метр. Пограничные столбы с советским гербом стоят, где стояли, море по-прежнему наше, и здесь, в море, взять «языка» намного сложнее, чем на суше. Тем более что море не какое попало, а Баренцево, и поднимать на борт моряка с потопленного корабля — дело заведомо дохлое: пока ты его отыщешь, пока к нему подойдешь и выловишь из воды, говорить будет уже не с кем…

Он увидел, как рулевой Макаров ползет по кренящейся палубе, волоча простреленную ногу и оставляя за собой широкий, влажно поблескивающий след. Бушлат у него на плече тлел, но Макаров этого не замечал, а может быть, просто не обращал внимания. Добравшись до установленного на корме спаренного зенитного пулемета, он с трудом, цепляясь за станину, поднялся на ноги. Из казенника свисал конец ленты; патронов в ней осталось совсем немного — пожалуй, на одну хорошую очередь, но этого вполне могло хватить: очередь, окажись она и впрямь хорошей, могла одним махом снести за борт разместившуюся на мостике теплую компанию с цейссовскими биноклями и понаделать брешей в шеренге матросов, которые по-прежнему, замерев в напряженных позах, сквозь клочья дыма смотрели на катер поверх автоматных стволов. Без офицеров, с неполным экипажем шансы субмарины вернуться к причалу невелики, а уж о том, чтобы атаковать кого-то еще, фрицам придется забыть — по крайней мере, до конца этого рейса…

«Давай, Леха!» — хотел крикнуть Лунихин, но из горла вырвалось только слабое, нечленораздельное сипение. В ушах стоял писк, который мог бы издавать комар размером с приближающуюся подлодку. Сквозь него едва пробивался металлический лай рупора, в который оставшимся в живых русским морякам по-прежнему предлагали сдаться, прекратив бесполезное сопротивление. В самом начале короткого боя один снаряд угодил прямиком в основание командирской турели. Турель перекосило и заклинило, пулемет крепко посекло осколками, а Павла с нечеловеческой силой ударило о железо лопатками и затылком. После второго попадания в мостик он, сам не зная как, очутился на палубе, на которую приземлился все тем же затылком. Приходилось признать, что у носового орудия субмарины стоит настоящий мастер своего дела: стрелял он на удивление метко, сначала обездвижив катер, а затем в два счета подавив то небольшое сопротивление, которое мог оказать подстреленный морской охотник. Что ж, немцы — вояки умелые, с этим не поспоришь. А только здесь, в Заполярье, они не прошли и черта лысого пройдут. И гибель ТК-342 ничего им не даст, кроме разве что морального удовлетворения. Да и то лишь в том случае, если Леха Макаров оплошает…

Поврежденная осколком станина негромко скрипнула, когда раненый рулевой в дымящемся бушлате развернул спаренный ДШК, наводя его на медленно, будто крадучись, подходящую к катеру субмарину. Павел Лунихин не услышал этого звука, в ушах по-прежнему звенело, и сквозь этот звон с трудом прорвалось глухое, как сквозь вату, короткое «ду-дут!». Носовая пушка подлодки дважды коротко дернулась, плюнув огнем и выбросив на палубу дымящиеся гильзы, корпус тонущего катера содрогнулся от попадания. Корму заволокло дымом двойного разрыва, а когда он рассеялся, Лунихин увидел покосившуюся, почти уткнувшуюся стволами в палубу зенитную спарку на покореженной станине, возле которой уже никого не было.

«Русские моряки!» — снова залаял жестяной голос с сильным немецким акцентом. Лунихин устало прикрыл глаза и большим пальцем взвел курок пистолета. Было время, когда этот акцент ласкал слух будущего преподавателя немецкого языка Павла Лунихина. В институте он был на хорошем счету; в конце третьего курса его даже хотели отправить на стажировку в Берлин. Это была большая честь и огромная удача, выпадавшая далеко не всякому. Видимо, поэтому она досталась другому: место Павла в группе занял сын большого начальника, учившийся курсом младше и не блиставший лингвистическими способностями. Перед самой войной его папашу арестовали по обвинению в шпионаже в пользу Германии; что случилось с сынком, Павел не знал, но в институте его больше не видели.

Он дописывал дипломную работу и готовился к государственным экзаменам, когда началась война. Из военкомата ему открывалась прямая дорога в переводчики при каком-нибудь штабе, но его выручило давнее и страстное увлечение глиссерами — скоростными катерами, которые они с ребятами строили и испытывали сами на базе судоремонтных мастерских. Так Павел Лунихин, человек, в общем-то, сухопутный, стал военным моряком, командиром торпедного катера — не сразу, конечно, а после полугодичной муштры в училище, в котором его научили читать карты, находить дорогу домой в открытом море, где нет никаких ориентиров, кроме звезд и стрелки судового компаса, управляться со спаренным ДШК и наводить в цель торпеды. Теория, как водится, оказалась довольно далека от практики, но в первом бою ему посчастливилось уцелеть — как и во втором, и в третьем, и во множестве последовавших за ними боев, одиночных поисков и бомбежек, которые последовали за первым выходом в море, когда ему каким-то чудом, скорее благодаря слепой удаче, чем умению, удалось потопить немецкий транспорт, направлявшийся на остров Медвежий.

Со временем оказалось, что воюет он неплохо; на базе Лунихина считали везунчиком, но теперь его везению, похоже, настал конец — как, впрочем, и ему самому.

Он открыл глаза и увидел резиновую лодку, которая, прыгая по волнам и стеля по воде голубоватый дымок выхлопа, направлялась к катеру со стороны легшей в дрейф субмарины. Сквозь комариный звон в ушах слабо доносился треск мотора; на носу лодки, растопырив сошки и уставив на тонущий катер одетый в толстый дырчатый кожух ствол, стоял пулемет, за которым маячило бледное пятно лица. Кроме пулеметчика, в лодке находились еще четверо; моторка приближалась, волоча за собой пенные усы, и Павел крепче стиснул в ладони скользкую рукоять. Обойма пистолета была полнехонька, а значит, с неизбежным выстрелом в висок можно было немного погодить. «Главное, не сбиться со счета, — подумал он, — оставить один для себя. Немца ведь не попросишь: мол, гебен зи мир, битте, один патрончик, геноссе фашист, а то совсем я с вами поистратился, даже застрелиться нечем…»

Катер медленно погружался, оседая на корму и кренясь на правый борт. Моторка подвалила к нему, мягко толкнувшись резиновым боком, и белобрысый лопоухий матрос, слишком долговязый для подводника, набросил на чугунный грибок кнехта пеньковую петлю швартова. Негромко переговариваясь, немцы ловко, как большие обезьяны, полезли на борт. Когда первый из них выпрямился во весь рост на кренящейся палубе и привычным движением передвинул на живот автомат, Павел поднял ТТ и нажал на спусковой крючок. Пистолет зло подпрыгнул, толкнувшись в ладонь, и немец, взмахнув руками, упал за борт.

— А, шайзе! — с изумлением и испугом воскликнул кто-то.

— Сам ты дерьмо собачье, — просипел Лунихин и выстрелил снова.

Еще один матрос с немецкой субмарины, схватившись за простреленный бок, свалился прямиком в шлюпку, заставив легкое надувное суденышко испуганно заплясать на волнах. Остальные кинулись врассыпную, пригибаясь и уходя с линии огня. Павел повел стволом пистолета слева направо, провожая им одну из этих сгорбленных темных фигур и точно зная при этом, что со всеми не справится даже при самом большом везении. Рука дрожала и плохо слушалась, перед глазами плыло; внезапно накатила тошнота, как при морской болезни, в глазах потемнело. Лунихин выстрелил, промазал и, скрипнув зубами, старательно прицелился снова, мимоходом удивившись тому, что не испытывает ни страха, ни волнения, ни сожалений по поводу того, что, кажется, отвоевался.

Единственной эмоцией, да и то слабенькой, которую он испытывал в данный момент, было удивление: чего тянут? Он на открытом месте, дистанция — рукой подать, а они не стреляют…

В дыму совсем близко мелькнула согнутая почти пополам фигура с автоматом наперевес. Павел выстрелил и даже не понял, попал или нет, поскольку в следующее мгновение его со страшной силой ударили прикладом по голове. Мир стремительно и косо рванулся куда-то в сторону и вверх, затянутое клубами и космами черного дыма солнце погасло, как разбитая случайным попаданием лампочка, и командир ТК-342 капитан-лейтенант Лунихин молча уткнулся окровавленным лицом в горячую стальную палубу.

Судовой врач закончил перевязку и выпрямился, по обыкновению посасывая короткую черную трубку. Субмарина уже погрузилась, и трубка, разумеется, была пуста, но даже на расстоянии от нее со страшной силой разило застарелым табачным перегаром. Этот резкий запах, казалось, пропитал доктора Вайсмюллера насквозь, от лысоватой макушки до кончиков ногтей, как будто он не просто раскуривал свою трубку при первой же возможности, а жил внутри нее. У доктора было длинное и унылое, прорезанное глубокими вертикальными морщинами лицо с тусклыми серо-голубыми глазами, обычно заслоненными круглыми стеклами очков без оправы. Долговязый и худой, он все время сутулился, словно из опасения оцарапать голову о низкий железный потолок. Черный морской китель без знаков различия болтался на нем, как на вешалке; из-под кителя выглядывал серый вязаный свитер с растянутым воротом.

— Что скажете, доктор? — спросил у него невысокий, подтянутый человек лет сорока пяти, чей элегантный, хорошо выглаженный серо-зеленый мундир с двойной эсэсовской молнией и дубовыми листьями в петлицах резко контрастировал с помятой и обтерханной рабочей униформой экипажа подлодки. Фуражка с высокой тульей и наводящей ужас на противника эмблемой СС сидела идеально ровно, сапоги сверкали, как парочка антрацитовых зеркал, подбородок был гладко выбрит, а глаза смотрели холодно и твердо. От него исходил приятный запах хорошего одеколона, тонкого сукна и натуральной кожи, и при взгляде на него создавалось впечатление, будто он поднялся на борт субмарины только затем, чтобы показать здешним разгильдяям, как должен выглядеть немецкий офицер. — Когда он заговорит?

Доктор вынул изо рта трубку, рассеянно потер узкой костлявой ладонью заросшую жесткой рыжеватой щетиной нижнюю челюсть и ткнул указательным пальцем в переносицу, поправляя очки.

— Затрудняюсь ответить, бригаденфюрер, — сказал он и глухо кашлянул в кулак. — Его голове крепко досталось, так что сказать что-либо определенное пока невозможно. Подозреваю, что у него контузия, но окончательные выводы по поводу его состояния можно будет сделать только после того, как он придет в себя. Если придет, — добавил он и привычным жестом сунул трубку в угол рта, давая понять, что высказался до конца.

Собеседник раздраженно дернул плечом, и в неярком свете потолочного плафона тускло блеснул шитый золотом витой генеральский погон.

— Нужно, чтобы пришел, — резким приказным тоном заявил он. — Вы отвечаете за него головой, доктор. Он слишком дорого нам достался, чтобы теперь позволить ему ускользнуть.

Долговязый врач снова вынул изо рта трубку и, казалось, задумался над ответом, держа ее немного на отлете.

— Яволь, бригаденфюрер, — сказал он наконец будничным, едва ли не штатским тоном. — Хочу лишь заметить, что сделал все, что было в моих силах. Остальное зависит от Бога и от него самого. Он выглядит довольно крепким, так что надежда на выздоровление есть. Хотя я бы на его месте предпочел не выздоравливать.

Бригаденфюрер, присутствие которого на борту служило источником постоянного и не особенно приятного нервного напряжения для всего экипажа, смерил его долгим, многообещающим взглядом, но промолчал и принялся разглядывать раненого. Тот лежал на одной из освободившихся после недавнего столкновения с катером матросских коек — как был, в грубых яловых сапогах и драном, с подпалинами ватнике. Из-под ватника выглядывал расстегнутый китель, а под ним виднелась грязная, закопченная, пропитанная потом и бурой свернувшейся кровью тельняшка. Вид у пленника был основательно потрепанный — именно такой, какой и должен быть у побежденного противника, — но в целом, как и сказал Вайсмюллер, выглядел он крепким и способным многое выдержать.

— Разрешите заняться другим раненым, бригаденфюрер? — осведомился доктор, слегка выделив голосом слово «другим».

— Прошу вас, доктор, — ответил эсэсовец и, резко развернувшись на каблуках, зашагал из кубрика. В низковатом люке ему пришлось пригнуться, придержав рукой фуражку; его лакированные сапоги в последний раз блеснули в полумраке соседнего отсека, и вскоре стало слышно, как он разговаривает о чем-то с капитаном.

Проводив его долгим задумчивым взглядом, доктор напоследок затянулся пустой трубкой, спрятал ее в карман и повернулся к раненому матросу, который полулежал на койке через проход от пленного русского, косясь на него с откровенной злобой. Матроса можно было понять: рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки, лежал враг, который его подстрелил. Более того, лежал он на койке, которую сам же и освободил, убив наповал беднягу Хельмута, едва тот ступил на борт русского торпедного катера. При этом его, ун-терменша, перевязали в первую очередь, в то время как он, чистокровный немец, истекал кровью в каком-нибудь полуметре! Судовой врач и сам не испытывал к пленному особенной нежности; будь его воля, он с удовольствием вскрыл бы его, чтобы своими глазами разглядеть, так ли уж сильно отличается этот недочеловек от представителей арийской расы, как утверждает доктор Геббельс, а то, что осталось после вскрытия, выкинул бы за борт, на корм рыбам.

— Ну, Ганс, давайте посмотрим, что с вашим боком, — предложил врач, открывая санитарную сумку.

— Пустяки, герр обер-лейтенант, — сказал матрос, задирая пропитанный кровью свитер и майку. — Рана сквозная, кость не задета.

—¹ Да вы у нас специалист, — хмыкнул Вайсмюллер, бесцеремонно и уверенно ощупывая рану длинными твердыми пальцами. — Не дергайтесь, коллега, от этого вам же будет больнее. Да, диагноз верный…

— До войны я работал помощником ветеринара, — сообщил матрос, переводя дыхание.

— Ну, поскольку вы не корова и не свинья, позвольте все-таки оказать вам помощь. Вы не против?

— Нет, герр доктор. Хотя я бы предпочел, чтобы вы перед этим вымыли руки. Я-то не свинья, но до меня вы возились именно со свиньей…

— Разве? — разбирая инструмент, хмыкнул врач. — А мне показалось, это военнопленный. И не просто пленный, а представляющий особую ценность для господина бригаденфюрера. Вы же слышали, я отвечаю головой за целость его славянской шкуры. То есть, если благодаря стараниям нашего бравого Иоганна он отбросит копыта, меня расстреляют. Или зарядят мною торпедный аппарат… Хотя, откровенно говоря, я не вижу, какая польза будет Великой Германии от того, что господин бригаден-фюрер получит два трупа вместо одного…

— На войне как на войне, Отто, — протискиваясь мимо него, с усмешкой сказал направлявшийся в командный отсек, чтобы сменить вахтенного, штурман Вилли Штольц. — Двумя покойниками больше, двумя меньше — какая разница? На статистику наших потерь твоя смерть никак не повлияет, а уж на исход войны — и подавно. Не говоря уже о смерти этого русского…

— Если меня расстреляют, — сказал ему в спину Вайсмюллер, продолжая обрабатывать рану матроса, — тебе не с кем будет играть в шахматы. Ты загрустишь, начнешь прикладываться к бутылке и однажды в пьяном виде утопишь субмарину. А вот это уже может повлиять на ход военных действий… особенно если вспомнить, с какой помпой нас провожали из Киля.

— О да, помпа, — морщась от боли, счел возможным вмешаться в разговор старших по званию раненый. — Нам целую неделю не разрешали сойти на берег. И это, по-вашему, помпа?

— Разумеется, дорогой Ганс, — сказал врач, вскрывая перевязочный пакет. — Подержите-ка вот это… Крепче, крепче прижимайте! Разумеется, это были особые почести — почести военного времени. Чем больше секретности, тем больше почета, разве не так?

Штурман Вилли Штольц иронически усмехнулся и открыл рот с явным намерением съязвить, но, посмотрев сначала на матроса, а затем в сторону командного отсека, откуда по-прежнему доносился отрывистый голос брига-денфюрера, передумал. Сплетничать и ядовито острить по поводу присутствия на борту важной берлинской шишки — занятие весьма скользкое, чреватое неприятными последствиями, особенно в замкнутом пространстве субмарины, где невозможно уединиться даже на минуту.

— Кстати, о шахматах, — сказал он. — Не сыграть ли нам партию после того, как я сменюсь с вахты?

— Жаждешь реванша, Вилли? Боюсь, эта твоя мечта так и останется неосуществленной!

— На моей стороне закон вероятностей, — заявил штурман и, махнув рукой на прощанье, нырнул в люк.

Вайсмюллер заканчивал перевязку, когда в отсеке появился боцман в сопровождении двух матросов. По его команде матросы подняли раненого русского с койки; при этом тот, что держал его под мышками, разворачиваясь в узком проходе, чувствительно толкнул доктора бедром. Ганс, над простреленным боком которого колдовал судовой врач, зашипел от боли.

— Осторожнее, — недовольно сказал неуклюжему матросу Вайсмюллер и повернулся к боцману: — Куда вы уносите раненого, Дейбель?

— Приказ капитана, герр доктор, — с непонятным ему смущением ответил боцман. Он был коренастый, плотный, с обритым наголо черепом и изуродованным шрамами от ожогов, лишенным бровей и ресниц лицом. — Приказано поместить пленного в… гм…

— Что вы мямлите, Дейбель? Куда его приказано поместить?

— В вашу каюту, герр обер-лейтенант, — сообщил боцман. — Господин бригаденфюрер потребовал, чтобы пленный был изолирован от экипажа и находился под вашим постоянным присмотром, и капитан решил, что, поместив его в вашу каюту, сможет убить одним выстрелом двух зайцев.

— Доннерветтер! — в сердцах воскликнул Вайсмюллер, которому вовсе не улыбалось делить тесное пространство двухместной каюты с вонючим унтерменшем. — Отлично! Превосходно! Да, этот поход я запомню надолго!

— Приказ капитана, герр обер-лейтенант, — повторил боцман, глядя в переборку пустым оловянным взглядом.

— Несите, — проворчал врач.

По сравнению с каким-нибудь тыловым гарнизоном или даже боевым надводным кораблем порядки на субмарине царили весьма демократичные — по крайней мере, на первый взгляд, — но приказы командира не обсуждались и здесь. Кроме того, невзирая на испытываемое им вполне законное неудовольствие, Отто Вайсмюллер понимал, что капитан принял самое разумное из всех возможных в сложившейся ситуации решений. По требованию важного берлинского гуся, который погрузился на борт в Киле, субмарина далеко отклонилась от намеченного курса и почти неделю рыскала в кишащих русскими кораблями небезопасных водах Баренцева моря, пока не наткнулась на одиночный торпедный катер, ставший для нее легкой добычей. За эту неделю лодка несколько раз сама была на краю гибели. Буквально позавчера она опять подверглась атаке глубинными бомбами; миноносцы оставили ее в покое только после того, как капитан прибег к старому трюку, выбросив за борт некоторое количество машинного масла и мелкого мусора. Увидев расползающееся по поверхности масляное пятно, русские сочли субмарину погибшей и ушли. Но даже после этого пассажир подлодки не отказался от своей безумной затеи, и по его настоянию субмарина продолжила самоубийственный поиск за Северным полярным кругом, где каждое всплытие для подзарядки аккумуляторов могло стать последним: полярный день еще не кончился, и ночная темнота не служила идущей в надводном положении субмарине прикрытием от русской авиации.

Из-за этого поход, и без того нелегкий, превратился в настоящую прогулку по аду. Цель этой прогулки, одетая в драный прожженный ватник, в данный момент безвольно висела на руках у двух хмурых матросов. Судя по цене, заплаченной за этот полутруп, каждый квадратный миллиметр его немытой славянской шкуры стоил целого состояния — по крайней мере, в глазах бригаден-фюрера СС Хайнриха фон Шлоссенберга, — и его следовало беречь как зеницу ока. А лучшего способа уберечь пленника от экипажа (да и экипаж от него, если уж на то пошло), чем поместить в каюту доктора Вайсмюллера, где он будет находиться в изоляции и под круглосуточным медицинским наблюдением, и впрямь не придумаешь, сколько ни ломай голову. Что ж, придется потерпеть, тем более что это не самое большое из неудобств, которые приносит война…

«Бедный Вилли, — подумал врач, глядя в широкую спину удаляющегося боцмана. — Придется ему играть в шахматы с матросами…»

До этой минуты штурман Вилли Штольц делил с ним каюту, и теперь ему, несомненно, предстояло переселиться в матросский кубрик — вероятнее всего, на ту самую койку, где до сего дня спал бедняга Хельмут и откуда только что сняли бесчувственное тело русского. Вайсмюллер усмехнулся, представив, каково сейчас Штольцу, который минуту назад принял вахту в командирском отсеке и, разумеется, слышал отданный боцману приказ. Что до него самого, то, поразмыслив, он нашел в своем изменившемся положении некоторые преимущества, пускай и весьма сомнительные. Во-первых, выходить русского, который до сих пор не умер только благодаря исключительной, прямо-таки железной крепости своего организма, представлялось задачей куда более сложной и увлекательной, чем выиграть сколько-то там шахматных партий у Штольца. Штурман обожал играть в шахматы, по ходу партии неизменно пытаясь отвлечь внимание партнера от доски красочными и многословными рассказами о своих победах над женщинами. Играл он весьма посредственно, а проигрывая, обижался, как ребенок, что в сочетании с его выдуманными от первого до последнего слова любовными историями превращало общение с ним в тяжкий и неблагодарный труд, посильный только для такого флегматика, как доктор Вайсмюллер. Русский хотя бы будет молчать, а его выздоровление не только польстит профессиональному тщеславию Отто Вайсмюллера, но и избавит экипаж субмарины от необходимости отправляться на смертельно опасную охоту за новым пленным.

И это тем более ценно, что другого такого пленного, как командир торпедного катера, им вряд ли посчастливится заполучить. Мелкое быстроходное суденышко может пристать и наверняка не раз приставало к берегу в любой точке, а его командир должен знать береговую линию Кольского залива как свои пять пальцев. Расположение флотских баз, зенитных и береговых батарей, проходы в минных полях, пароли и световые сигналы — все это наверняка хранится внутри его контуженой головы, и бригаденфюрер Шлоссенберг, похоже, твердо намерен извлечь эту ценную информацию из ее ненадежного вместилища. Чтобы затем, несомненно, пустить труды доктора Вайсмюллера насмарку, продырявив упомянутое вместилище из своего щегольского никелированного парабеллума, подаренного, по слухам, самим рейхсфюрером СС Гиммлером…

Доктор поймал себя на честолюбивых мечтаниях, более подобающих зеленому птенцу гитлерюгенда, чем немолодому судовому врачу с богатым жизненным опытом, язвой желудка, желчным характером и скептическим, ироничным складом ума. Он представил, как будет выглядеть Железный крест с дубовыми листьями на его потертом кителе без знаков различия, и тихонько фыркнул под нос: представшая пред его внутренним взором картина выглядела весьма одиозно. Да и Шлоссенберг, судя по всему, не из тех, кто раздает направо и налево железные кресты; с его точки зрения, наверное, достаточной наградой доктору послужит уже то, что он останется в живых, избежав излишне близкого знакомства с никелированным парабеллумом…

— Сочувствую вам, repp обер-лейтенант, — заявил раненый матрос, осторожно оправляя натянутую поверх повязки фуфайку.

Вайсмюллер с подчеркнутым удивлением задрал рыжеватые брови и, блеснув стеклами очков, взглянул ему прямо в лицо.

— Сочувствуете? — переспросил он таким тоном, будто впервые услышал это незнакомое слово и даже не представлял, что оно может означать. — Отчего же?

— Теперь уже не мне, а вам придется дышать одним воздухом с этой свиньей, — без прежней уверенности объяснил матрос.

— Все мы дышим одним воздухом, Ганс, — просветил его Вайсмюллер. — Все, сколько нас есть на этой маленькой планете, не говоря уже о нашей субмарине. И потом, не кажется ли вам, что это не совсем ваше дело? Вернее, совсем не ваше… Таков приказ, и не нам с вами его обсуждать. Мое дело — лечить, ваше — поправляться, разве не так? Берегите нервные клетки, дружище, они не восстанавливаются, это доказано наукой. Кстати, о науке. Вы играете в шахматы? Да? Превосходно. В таком случае желаю вам удачи и скорейшего выздоровления.

«И терпения», — подумал он, вставая с койки, но вслух этого, естественно, не произнес.

В соседнем отсеке матросы, принимавшие участие в захвате катера, чистили оружие под наблюдением казавшегося вездесущим боцмана. У дверей каюты, которую доктор до недавнего времени делил с Вилли Штольцем, уже стоял караульный с автоматом поперек живота. Пленный лежал на койке штурмана, запрокинув к потолку грязное небритое лицо. В тесной каюте стоял тяжелый дух: пахло потом, пороховой гарью, копотью, а от валявшихся на полу ватника и кителя удушливо воняло паленой тряпкой. Доктор Вайсмюллер привычным движением сунул в угол рта трубку, закусил изгрызенный мундштук, а потом распахнул дверь и пинком вышвырнул в коридор сначала ватник, а за ним и китель.

В дверном проеме возникла удивленная белобрысая физиономия часового. Врач с лязгом захлопнул железную дверь у него перед носом, повернул барашек запора, после чего, даже не сняв ботинки, повалился на койку и открыл затрепанный томик Гёте, который повсюду возил с собой с самого начала войны.

В сумерках неподвижная гладь фьорда казалась черной, как зеркало из любовно отполированного антрацита. Отвесные скалы громоздились справа и слева, вонзая иззубренные вершины в хмурое северное небо. Стоя на мостике, капитан Майзель косился на эти изъеденные временем и непогодой каменные клыки с подозрением и неприязнью, свойственными всякому моряку, видящему в скалистом незнакомом береге смертельную угрозу.

Впрочем, этот берег не был для капитана таким уж незнакомым, да и настоящей угрозы здесь не существовало: фьорд был извилистым и длинным, он глубоко врезался в скалистую сушу, имел узкую, замысловато искривленную горловину, так что, даже когда в открытом море бушевал сильный шторм, его воды оставались спокойными и безопасными — если, конечно, знать фарватер и не зевать, памятуя о минных полях.

Субмарина шла в надводном положении, почти беззвучно рассекая темную холодную воду. Пологие волны клином разбегались в стороны и назад от ее острого стального носа и с плеском разбивались о подножия скал. На коротком флагштоке лениво колыхалось рассеченное черным крестом алое полотнище с белым кругом посередине, внутри которого хищным пауком распласталась свастика. Клепаный стальной корпус субмарины мокро поблескивал в тусклом свете угасающего дня, как шкура гигантского морского млекопитающего, в дырчатом металлическом настиле палубы застряли бурые космы мертвых водорослей. Все люки были открыты настежь, внутри, заглушая басовитое гудение дизеля, тарахтел компрессор. Воздух пах морской солью и йодом; налетавший временами ветерок доносил со стороны кормы вонь дизельного выхлопа и дым крепкого трубочного табака. Последний запах был обязан своим происхождением неизменной трубке доктора Вайсмюллера, который стоял позади капитана, привалившись тощим задом к ограждению мостика, и, зябко кутаясь в накинутую на плечи шинель, с праздным видом глазел по сторонам, обозревая угрюмые красоты здешней дикой природы.

Бригаденфюрер СС Хайнрих фон Шлоссенберг в расстегнутом кожаном плаще с пелериной стоял рядом с капитаном и изучал береговую линию в мощный морской бинокль. Исходивший от него запах хорошего одеколона временами перебивал даже смрад докторской трубки, под тонкой кожей черной перчатки на безымянном пальце правой руки виднелось хорошо заметное вздутие, обозначавшее перстень с изображением человеческого черепа — особый знак отличия, которого удостаивались лишь немногие офицеры СС. Одеколон, которым пользовался барон фон Шлоссенберг, и впрямь был хорош, но капитану Майзелю все равно казалось, что от бригаденфюрера разит мертвечиной. Капитан знал, что перечень заслуг Шлоссенберга перед рейхом весьма обширен — барон успел побывать в Тибете, повоевать в Африке, в Европе и в России, и повсюду о нем отзывались как о бесстрашном солдате и талантливом командире, — но никак не мог избавиться от предубеждения, которое испытывал к СС вообще и в частности к этому лощеному баловню судьбы, по слухам являвшемуся любимчиком самого фюрера.

— Что там? — спросил Шлоссенберг, глядя в бинокль на нечто издалека представлявшееся относительно ровной каменистой площадкой среди голых диких скал.

— Береговая батарея, — ответил капитан Майзель. Он даже не посмотрел в ту сторону, поскольку и без того знал, что на данном участке побережья нет больше ничего, что заслуживало бы внимания высокопоставленного пассажира. — Справа по борту еще одна. Сейчас ее не видно, она покажется, когда мы обойдем вон тот выступ. На нем оборудован наблюдательный пункт, а батареи полностью простреливают фарватер. Учитывая малую площадь водного зеркала и плотность перекрестного огня, которую могут обеспечить батареи, смею утверждать, что вглубь фьорда не залетит даже муха, если у нее не будет пропуска, подписанного комендантом укрепрайона.

Шлоссенберг коротко усмехнулся, опуская бинокль.

— И часто здесь появляются мухи без аусвайса? — поинтересовался он.

— На моей памяти не было ни одной, — ответил капитан. — Солдаты на батареях изнывают от безделья. Даже зенитчикам нечем себя занять: русские самолеты появляются здесь разве что случайно, да и по тем запрещено открывать огонь во избежание демаскировки объекта. В таких условиях неизбежны проблемы с дисциплиной…

— Которые вряд ли вас касаются, — резко оборвал его барон. — Занимайтесь своей командой, капитан, а солдат предоставьте тем, кто за них отвечает. Какие могут быть проблемы с дисциплиной в военное время? Русские, например, решают подобные проблемы самым простым и, на мой взгляд, единственно верным способом: расстреливают разгильдяев на месте.

— При их неограниченных людских ресурсах они могут себе это позволить, — криво усмехнувшись, заметил капитан Майзель. — Кроме того, они дикари, которым вряд ли стоит уподобляться. В конце концов, некоторые племена до сих пор практикуют каннибализм…

— Я не слышал, чтобы у дикарей возникали проблемы с дисциплиной, — парировал эсэсовец. — И я вовсе не намерен подражать этим азиатам. Но и позволять солдатам рейха уподобляться стае изнывающих от безделья обезьян я не намерен тоже. Разумеется, расстрел — крайняя мера. Куда разумнее и эффективнее использовать избыток энергии этих бездельников на строительстве…

Пока они беседовали, субмарина миновала скалистый выступ, на который указывал капитан, и взору бригаден-фюрера открылась расположенная среди скал береговая батарея. Отлично оборудованные орудийные позиции были затянуты маскировочными сетями, что делало их незаметными с воздуха. На батарее включился и замигал, чередуя длинные и короткие вспышки, мощный прожектор. Когда он погас, капитан отдал короткую команду. Позади них ритмично залязгали металлические шторки сигнального прожектора, на влажных перилах мостика замигали отблески электрического света. Прожектор на берегу ответно мигнул несколько раз, подтверждая, что пароль принят; капитан пригнул к себе раструб переговорной трубки и скомандовал застопорить ход. Субмарина легла в дрейф, ворчание дизельного мотора смолкло.

— В чем дело? Почему мы остановились? — забеспокоился Шлоссенберг, которому явно не терпелось поскорее сойти с зыбкой палубы на твердую землю.

— Мины, бригаденфюрер, — пояснил капитан. — Фарватер полностью перегорожен минами, и сейчас их опускают на дно, чтобы мы могли пройти.

Эсэсовец посмотрел на часы, которые поблескивали между рукавом плаща и раструбом перчатки, а потом покосился на хмурое небо из-под лакированного козырька фуражки. Капитану был ясен смысл этой пантомимы; он не знал, насколько правдивы хвалебные отзывы о брига-денфюрере СС Хайнрихе фон Шлоссенберге, но сообразительности и здравого смысла этому берлинскому гусю явно было не занимать.

Глядя на спокойное зеркало темной глубокой воды, раскинувшееся перед острым носом подлодки, капитан представил, как в этих кристально чистых ледяных глубинах беззвучно шевелится, раскачиваясь на металлических тросах и постепенно опускаясь на дно, целое поле смертоносных стальных репейников. Его слегка передернуло при воспоминании о том, каково это — очутиться посреди такого поля. Будто наяву, он услышал отвратительный скрежет трущихся о клепаный борт субмарины тросов и негромкое, вороватое постукивание по металлу, как будто там, снаружи, неприкаянно маялась во мраке и холоде и просилась на борт, в насыщенное испарениями человеческих тел тепло и тусклый свет тесных отсеков, сама смерть. Один из этих деликатных ударов по обшивке может оказаться чуточку сильнее других, и тогда — грохот, треск и скрежет рушащихся переборок, крики умирающих и плеск заливающей отсеки воды…

По истечении показавшихся бесконечно долгими пяти минут с береговой батареи просигналили, что фарватер свободен. Капитан скомандовал: «Малый вперед», и лодка осторожно возобновила движение под перестук ожившего дизеля и плеск набегающей на скалы волны. Шлоссенберг в последний раз покосился на затянутое плотными серыми облаками северное небо и извлек из кармана галифе серебряный портсигар. Крышка откинулась со звонким щелчком; бригаденфюрер протянул портсигар капитану, тот с благодарным кивком взял сигарету и с наслаждением ее обнюхал, втягивая ноздрями полузабытый аромат отличного табака.

— Мины, — повторил барон, прикуривая от зажигалки. — Как вы полагаете, капитан, они здесь действительно нужны?

Капитан склонился над его сложенными лодочкой ладонями, прикурил, окутавшись душистым дымом, и, выпрямившись, пожал плечами.

— Не думаю, — сказал он с истинно военной прямотой. — Данная мера предосторожности представляется мне, мягко говоря, излишней. Русские военные корабли сюда не заходят, а если бы и зашли, для отражения любой атаки вполне хватило бы береговых батарей и наших вспомогательных судов. А вот если случайный самолет противника появится над фьордом в тот момент, когда субмарина неподвижно торчит в этой крысоловке и ждет, пока откроется фарватер, дело может кончиться скверно. Потопленная субмарина — это полбеды. Разумеется, не с точки зрения ее экипажа, но, в конце концов, на войне как на войне. Но такой случай может навести русское командование на правильные мысли. В самом деле, что делает подлодка в этом фьорде? А если в бой ввяжутся зенитчики, объект в два счета перестанет быть секретным. Мины — это хорошо, но лишь тогда, когда они используются по назначению. Здесь же они только стесняют наши суда и представляют серьезную угрозу — увы, вовсе не для противника, а для нас же.

— Звучит весьма здраво, — заметил Шлоссенберг. — Вы говорили об этом с комендантом?

— Да, бригаденфюрер, я говорил об этом с господином полковником. Герр оберет предложил мне изложить свои соображения в письменном рапорте. Я составил рапорт на его имя и через три дня получил нагоняй от командира соединения адмирала Зейдлица. Герр оберет преподнес ему эту историю таким образом, будто я намеренно действовал через голову начальства…

— Что ж, формально они оба были правы, — констатировал барон. — И потом, что вы, командир субмарины, можете понимать в фортификации?

— Да, бригаденфюрер, — закаменев лицом, отчеканил капитан.

Когда Шлоссенберг отвернулся, снова занявшись разглядыванием береговой линии в бинокль, Майзель выбросил за борт не выкуренную и до половины сигарету. Доктор Вайсмюллер издал неопределенный звук, похожий на лошадиное фырканье, и капитан испытал кратковременное, но острое желание отправить его следом за окурком.

Впереди справа по борту открылся узкий проход. Субмарина изменила курс и медленно, будто крадучись, вошла в боковое ответвление фьорда. Справа и слева надвинулись отвесные скалы, до которых, казалось, можно было дотянуться рукой. Бригаденфюрер опустил ставший ненужным бинокль и, задрав голову, посмотрел наверх. Поперек расщелины по всей ее длине была натянута маскировочная сеть, которую поддерживали прочные тросы и металлические распорки. Откуда-то послышалось визгливое пиликанье губной гармоники, и, когда подлодка миновала очередной выступ берега, стоящим на мостике стал виден прилепившийся к отвесной скале дот, угрюмо таращивший на них обращенную в сторону фарватера черную горизонтальную щель амбразуры. Над его плоской крышей вился легкий дымок; Шлоссенберг разглядел вырубленные в скале крутые ступеньки, натянутую на ржавые железные козлы колючую проволоку и сохнущие на веревке солдатские подштанники, а потом субмарина снова изменила курс, и дот скрылся за поворотом ущелья.

— Вот мы и прибыли, — сказал капитан Майзель, и в его голосе бригаденфюреру послышалось облегчение.

Прямо по курсу ущелье кончалось отвесной каменной стеной, в которой зияло устье того, что, насколько было известно Шлоссенбергу, некогда представляло собой систему естественных гротов и пещер. Справа по борту виднелся временный металлический пирс, к которому был пришвартован бронированный катер береговой охраны. Его угловатая орудийная башенка была развернута в сторону фьорда, стволы счетверенной скорострельной пушки грозно и бессмысленно уставились на субмарину пустыми зрачками раструбов. На пирсе были штабелем сложены мешки с цементом, и люди в полосатых робах грузили их на тачки и везли к гроту по шатким дощатым настилам и мосткам. На краю пирса стоял охранник в криво подпоясанной шинели, в пилотке с опущенными клапанами и с сигаретой на губе. Автомат дулом вниз висел у него за спиной; охранник скользнул по приближающейся субмарине полным ленивого любопытства взглядом, а потом, разглядев на мостике черную эсэсовскую фуражку и блеск витого генеральского погона, выплюнул окурок, рывком передвинул автомат на живот и застыл, вытянувшись, выпятив грудь и растопырив локти. Даже на таком расстоянии было видно, что его задранный подбородок отчаянно нуждается в бритье. «Проблемы с дисциплиной», — вспомнились барону слова капитана, и он мысленно пожал плечами: дай Бог, чтобы дело ограничилось только этими проблемами, которые, в сущности, не стоят выеденного яйца!

Слева по борту на относительно ровной площадке копошилась группа мужчин в полосатых робах под охраной двух автоматчиков. В воздухе мелькали кирки и кувалды, слышались металлические удары, лязг и скрежет железа о камень — военнопленные дробили скалу, добывая необходимый на строительстве щебень. Присмотревшись, бригаденфюрер обнаружил в скалах несколько пулеметных гнезд и удовлетворенно кивнул: на поверку все здесь было не так скверно, как могло показаться на первый взгляд.

Устье пещеры надвинулось вплотную, стали видны бетонные колонны, стальные крепежные балки и стены со следами дощатой опалубки, уже начавшие придавать бесформенной дыре входа милые сердцу военного человека четкие, законченные очертания фортификационного сооружения. Это был главный портал; вблизи он уже не казался таким маленьким и узким, как на расстоянии, и Шлоссенберг прикинул, что человек, обладающий необходимыми навыками судовождения, без особых усилий сумеет протащить через него даже груженую баржу.

Во мраке пещеры блеснули огни ярких электрических ламп; одетый в сталь и бетон скальный козырек надвинулся сверху, и бригаденфюреру пришлось сделать над собой усилие, чтобы не пригнуться, когда субмарина скользнула в черную пасть портала. В замкнутом пространстве, отдаваясь гулким эхом под каменными сводами, звучали металлические удары, людские голоса и треск дизельных моторов. В полумраке тускло освещенного подвешенными на тросах фонарями обширного грота мерцали голубые звезды электросварки, воздух пах озоном и выхлопными газами. Где-то взахлеб стучали отбойные молотки, и их прерывистый грохот, усиленный и многократно умноженный сводами тоннеля, напоминал звуки ожесточенной перестрелки.

Справа и слева протянулись бетонные причальные стенки, превратившие подземное озеро в длинный, плавно изгибающийся канал. Дизельный мотор субмарины коротко взревел в последний раз, вспенив за кормой мутную черную воду, и стальное веретено мягко привалилось бортом к сделанным из старых автомобильных покрышек кранцам.

— Мы на месте, бригаденфюрер, — без особой необходимости сообщил Майзель, наблюдая, как матросы, с обезьяньей ловкостью вскарабкавшись на причал, отдают носовой и кормовой швартовы, накидывая петли толстых пеньковых канатов на чугунные грибки кнехтов.

— Благодарю вас, капитан, — отрывисто произнес Шлоссенберг, поправляя на голове и без того идеально сидящую фуражку. — Вы славно поработали, я отмечу это в рапорте фюреру.

— Хайль Гитлер! — автоматически отреагировал капитан, вскинув правую руку.

Барон небрежно отсалютовал в ответ и стал спускаться с мостика по приваренным к стальному корпусу рубки металлическим скобам отвесного трапа. Его лакированные сапоги поблескивали, отражая свет прожекторов, полы кожаного плаща свободно болтались в воздухе; бригаденфюрер двигался легко и уверенно, словно всю жизнь прослужил во флоте, и капитан невольно позавидовал его отличной физической форме. Глядя на него, было трудно поверить, что это генерал, кабинетная крыса, а не командир разведывательно-диверсионной группы в чине капитана или, самое большее, майора.

С причала уже спустили легкую металлическую сходню. Шлоссенберг стремительно поднялся по ней, махнул зажатой в кулаке перчаткой двум замершим со вскинутыми в нацистском приветствии руками автоматчикам и, широко шагая, устремился туда, где, поблескивая тусклым серебром погон, его дожидались встречающие — военный комендант объекта полковник Дитрих, начальник строительства майор инженерной службы Курт Штирер и какой-то незнакомый ему моряк — очевидно, командир береговой охраны. Бригаденфюрер не оглянулся, чтобы бросить прощальный взгляд на субмарину; откровенно говоря, он с огромным облегчением выбросил из головы и этот тесный стальной гроб, и его команду во главе со щеголяющим шкиперской бородкой капитаном Майзелем. Путешествие в компании вечно небритого, провонявшего скверным табаком доктора Вайсмюллера, отчего-то возомнившего себя остряком штурмана Вилли Штольца и прочих экспонатов этого плавучего зверинца трудно было назвать приятным, и барон искренне радовался тому, что оно наконец-то осталось позади.

— Что ж, доктор, — проводив пассажира взглядом, повернулся к Вайсмюллеру капитан, — готовьте своего пациента к выписке.

Судовой врач умял большим пальцем табак в обугленной чашечке трубки, привычно сунул изгрызенный мундштук в угол рта и чиркнул спичкой.

— Даже не подумаю, — сказал он, энергично раскуривая трубку. — Этому пациенту уже нужен не столько врач, сколько охранник, а это не моя специальность.

— Вот как? — удивился капитан. — Он так быстро оправился? Да вы волшебник, доктор! Откровенно говоря, я думал, что он не жилец.

Доктор пожал костлявыми плечами и окутался облаком вонючего дыма.

— Что значит «оправился»? — проворчал он. — Если понимать под этим словом способность кое-как передвигаться без посторонней помощи, то он действительно оправился. Моей заслуги в этом почти нет, просто у этого русского на зависть крепкий организм. Но он получил сильную контузию, так что об окончательном выздоровлении говорить еще рано. Возможно, последствия этой контузии он будет ощущать всю жизнь. И последствия эти могут оказаться таковы, что автоматически обесценят все усилия и жертвы, которые понадобились, чтобы его захватить. Увы, он может не оправдать надежд, которые, кажется, возлагает на него наш бравый бригаденфюрер. Боюсь, в этом случае ему не позавидуешь.

— Ему не позавидуешь в любом случае, — заметил капитан, — но мне лично его судьба абсолютно безразлична. Как, впрочем, и упования господина бригаденфюрера… Боцман! — громко крикнул он, углядев внизу, на палубе, знакомую коренастую фигуру, в таком ракурсе казавшуюся почти кубической. — Распорядитесь, чтобы пленного препроводили на берег и передали охране!

Убедившись, что Дейбель отправился выполнять приказ, капитан покинул мостик и скрылся в люке, ведущем в командный пост. Оставшись в одиночестве, доктор Вайсмюллер раскурил потухшую трубку, облокотился о перила и, с праздным видом поглядывая по сторонам, принялся мысленно сочинять длинное письмо жене, которая дожидалась его в далеком Гамбурге.

Узкую койку ограждали низенькие металлические перильца, на трубчатом поручне которых был защелкнут вороненый стальной браслет наручников. Второй браслет обвивал левое запястье Павла Лунихина — мера предосторожности, которая самому пленнику казалась решительно излишней. Даже имея полную свободу передвижений, бежать отсюда он все равно не мог, поскольку, судя по некоторым признакам, находился на борту той самой подлодки, которая уничтожила его катер. Впервые придя в себя и сообразив, куда его занесло, Павел какое-то время ломал голову, строя планы побега или диверсии, способной если не утопить это корыто, то хотя бы повредить его, сделав легкой мишенью для нашей авиации и торпедных катеров, более везучих, чем его «триста сорок второй». Думать было трудно — мешали тупая головная боль и накатывающая мутными волнами тошнота; впрочем, это мало что меняло, поскольку придумать что-либо конструктивное явно не представлялось возможным. Утопить подводную лодку, находясь на ее борту, совсем нетрудно при условии, что внутри нее, кроме тебя, никого нет. К сожалению, командир ТК-342 Лунихин в данный момент являлся пассажиром не «летучего голландца», управляемого бесплотными призраками, а боевой немецкой субмарины с полным экипажем. К тому же в его теперешнем состоянии любой из членов этого экипажа мог играючи скрутить лейтенанта Лунихина в бараний рог одной левой — разумеется, лишь в том случае, если бы упомянутому лейтенанту вообще хватило бы сил преодолеть расстояние, отделяющее его от железной двери каюты.

С момента того самого первого пробуждения в плену прошло несколько дней — сколько именно, судить было трудно, потому что краткие периоды бодрствования регулярно сменялись черными провалами полного беспамятства, о продолжительности которых ему оставалось только гадать. Он смутно осознавал присутствие врача, который делил с ним тесное пространство провонявшей дымом крепкого трубочного табака каюты, где на одной стене висела вырванная из какого-то журнала гравюра с изображением готического собора, а на другой — фотография белокурой грудастой немки в нижнем белье с кружевными оборками. Эта фотография не давала лежащему в полубреду Павлу покоя, и дело тут было вовсе не в кружевном белье и даже не в пышных формах, которые из этого белья выпирали, а в выражении густо накрашенного лица, которое казалось каким-то нечеловеческим — таким, какого просто не может быть у реальной, живой женщины.

Он старался не смотреть в ту сторону, но даже в беспамятстве чувствовал на себе тяжелый, неприятный, как прикосновение чьей-то липкой ладони, взгляд густо подведенных глаз.

Врач приходил и уходил, сопровождаемый облаком густого табачного перегара, — ощупывал ноющую голову твердыми холодными пальцами, делал перевязки, бормоча себе под нос что-то об унтерменшах с непробиваемыми черепами, шахматах и каком-то Вилли Штольце. Иногда он обращался к Павлу с вопросами; когда это случилось в первый раз, Лунихин едва не выдал себя, поддавшись простому человеческому побуждению ответить на заданный участливым тоном вопрос: «Ну, и как мы себя чувствуем?» В голове мелькнула продиктованная слабостью и явной безнадежностью положения мысль: может быть, к нему отнесутся мягче, если поймут, что он знает немецкий и, следовательно, может считаться культурным, образованным человеком?

Выручила, как ни странно, блондинка на фотографии: случайно взглянув на нее, Павел опомнился и проглотил уже готовое сорваться с языка: «Данке, герр доктор». Ему немедленно подумалось, что начальник особого отдела бригады с радостью отдал бы его под трибунал за это минутное желание понравиться фрицам и, главное, был бы абсолютно, на все сто процентов прав.

Вероятно, в тот момент по его лицу многое можно было прочесть и о многом догадаться, но доктор ничего не заметил: он смотрел поверх головы Павла, держа его за запястье и считая пульс. Он говорил с раненым, как ветеринар с больной коровой, и не ждал ответа, получив который, наверно, удивился бы не меньше, чем тот же ветеринар, с которым вдруг заговорила его рогатая пациентка.

Однажды вместе с доктором в каюту вошел человек в генеральском мундире с эсэсовскими петлицами — постоял, заложив руки за спину и качаясь с пятки на носок, пристально оглядел Павла с головы до ног, а затем молча повернулся на каблуках и вышел. Лунихин тогда решил, что это ему привиделось в бреду: ну откуда здесь, на подводной лодке, было взяться генералу СС?

Сейчас, судя по басовитому гудению дизеля, треску компрессора, нагнетающего воздух в отсеки, и легкому покачиванию палубы, лодка шла в надводном положении. Это продолжалось уже второй час, и Павел от души желал фрицам, чтобы эта их морская прогулка кончилась налетом авиации или встречей с советским эсминцем, который в два счета разделал бы эту посудину под орех, пустив ее на дно так же легко, как она утопила геройский ТК-342.

Потом субмарина легла в дрейф, но стрельбы, которую надеялся услышать Павел, не последовало. Дизель снова затарахтел, судно тронулось и почти без качки, по спокойной воде двинулось дальше. За стальной переборкой слышались шаги и голоса; судя по доносившимся до Лунихина обрывкам фраз, трудный поход близился к концу, чем члены экипажа субмарины были весьма довольны. У их невольного пассажира причин радоваться, напротив, не было. Долгий переход, во время которого он валялся на узкой койке, понемногу приходя в себя, дал ему время поразмыслить над своим положением, которое, с какой стороны ни глянь, представлялось, мягко говоря, незавидным.

Он не сомневался, что немцы напали на катер с одной-единственной целью — захватить «языка». При этом они сильно рисковали: не окажись в момент встречи торпедные аппараты «триста сорок второго» пустыми, исход этого рандеву мог быть совсем другим. Значит, «язык» был нужен немцам позарез, и Павел отдавал себе отчет в том, что им повезло с пленным: матрос с какого-нибудь сухогруза или даже сторожевика вряд ли мог рассматриваться в качестве источника хоть сколько-нибудь ценной информации. Иное дело — командир торпедного катера, знающий акваторию и побережье Кольского залива как свои пять пальцев!

Напасть на Мурманск с суши у фрицев кишка тонка — второй год они тут бьются лбом о стенку, а толку от их усилий нет и не предвидится. Морем к городу тоже не подойти, и все, на что они пока способны, — это разбойничать в районе острова Медвежий, бомбя с воздуха и торпедируя из-под воды союзнические конвои — PQ, которые везут из-за океана оружие, технику и продовольствие по ленд-лизу, и QP, транспортирующие обратно руду, золото и стратегическое сырье, которыми советское правительство расплачивается с союзниками.

Конечно, командир торпедного катера — не командующий Северным флотом, но проходы в минных полях, расположение береговых батарей, радиопозывные и световые коды он знает не хуже, а пожалуй, и лучше любого адмирала. Располагая такой информацией, управляемая грамотным командиром субмарина при известной доле везения способна миновать смертельно опасный лабиринт минных полей и противолодочных заграждений и подойти к городу на расстояние выстрела. А о том, что может натворить вражеская подлодка, тайно просочившаяся в акваторию Мурманской портовой зоны, даже подумать страшно…

Правда, немцы не торопились с допросом, но эта отсрочка Павла не радовала. Скорее всего, она означала, что фрицы планируют не разовую вылазку — подошли, всплыли на перископную глубину, выпустили торпеды и дали стрекача, — а крупную операцию, требующую серьезной подготовки. А может быть, у них, как у «триста сорок второго» во время его последнего боя, просто недостаточно боеприпасов для такого нападения. В любом случае путь они, похоже, держат не к берегам Кольского залива, где их могут обнаружить и утопить, а на свою базу — может, на Медвежьем, может, в норвежских шхерах, а может, и на Балтике, в одном из немецких портов…

Все это выглядело довольно странно и не особенно правдоподобно. Павел вовсе не чувствовал себя такой важной птицей, чтобы из-за него стоило гонять подлодку вокруг всей Северной Европы. Но другого объяснения действиям немцев, которые легко могли пустить его на дно вместе с катером, но почему-то этого не сделали, он найти не мог, сколько ни искал.

Дизель за переборкой снова замолчал, и через мгновение Павел ощутил мягкий толчок, означавший, что субмарина швартуется к причалу. Он понял, что вскоре получит ответы на все вопросы по поводу своей дальнейшей судьбы. В конце-то концов, фрицы не затем нянчились с ним и тащили в такую даль, чтобы просто пристрелить. «Лучше бы пристрелили, — подумал он с тоской. — Все равно этим кончится, так еще и все жилы вытянут, сволочи… Только бы вытерпеть, ничего не сказать!»

В коридоре застучали подкованные сапоги, в замочной скважине заворочался ключ, лязгнул засов, и в проеме открывшейся двери показался коренастый, обритый наголо человек с изуродованным шрамами от ожогов, лишенным бровей и ресниц, немного похожим на противогазную маску лицом. На животе у него висела потертая кожаная кобура с расстегнутым клапаном, а на груди, свисая с шеи на тонкой металлической цепочке, болталась надраенная до яростного солнечного блеска боцманская дудка — предмет, который здесь, на подлодке, вряд ли использовался по прямому назначению и наверняка служил своему владельцу просто украшением, полагающимся по статусу.

Из-за спины боцмана выглядывали двое вооруженных автоматами матросов. Один из них вслед за боцманом протиснулся в каюту и навел автомат на пленного. Лицо у него при этом было напряженное, словно он и впрямь ожидал нападения, и Павел его отлично понимал: парень наверняка больше привык управляться с приборами и механизмами подлодки, чем со стрелковым оружием, да и видеть противника вот так, лицом к лицу, ему раньше тоже вряд ли доводилось.

В увесистой связке, которую боцман извлек из глубокого кармана брезентовых штанов, нашелся и ключ от наручников.

— Вот ты и прибыл на свой курорт, — сообщил боцман Павлу под негромкие смешки матросов, оценивших шутку пребывающего в отменном расположении духа начальства. — Солнечных ванн я тебе не обещаю, зато труда у тебя будет вдоволь. Возможно, он со временем сделает вас, славянских обезьян, хотя бы отдаленно похожими на людей…

Лунихин сделал тупое лицо и глупо замигал глазами, демонстрируя полное непонимание.

— Не понимаешь? — ковыряясь ключом в замке наручников, усмехнулся боцман. — Ничего, это пройдет. Раб должен знать язык господина, и ты его выучишь, если раньше не издохнешь, как собака…

Он отстегнул браслет от поручня койки и защелкнул его на свободном запястье пленника.

— Выходи, — приказал он, сопроводив свои слова энергичным жестом в сторону двери. — Да пошевеливайся!

Поскольку Павел не торопился, он сгреб его за шиворот, рывком поднял с койки и толкнул в сторону выхода. Рука у него была тяжелая; Павел с трудом удержался на ногах, матросы снова засмеялись.

— Смейтесь, смейтесь, — процедил он сквозь зубы, борясь с накатившей слабостью. — Хорошо смеется тот, кто смеется последним…

Вместо ответа его чувствительно ткнули в поясницу стволом автомата, и он буквально вывалился в узкий коридор, соединявший аккумуляторный отсек с матросским кубриком. Один из конвоиров оттолкнул его, протиснулся мимо и пошел впереди, показывая дорогу. Второй сопел, шмыгал носом и гремел подковками по металлической палубе в двух шагах сзади. Замыкал процессию боцман; в кубрике он отстал, обнаружив чью-то неприбранную койку, и принялся сипло орать, да так громко, словно на подлодке одновременно случился пожар и открылась серьезная течь. Его интересовало, какая супоросая свинья посмела развести в жилом отсеке этот хлев. Занимавший койку напротив раненый матрос, чей перебинтованный бок и полный ненависти взгляд доставили Павлу минутное удовольствие, не без затаенного злорадства ответил, что упомянутую свинью зовут Вильгельм Штольц, каковой Штольц, как, несомненно, известно господину боцману, выполняет на субмарине обязанности штурмана.

Грозный здоровяк осекся на полуслове, но его замешательство было недолгим: как всякий настоящий боцман, он мгновенно нашел выход из положения, возложив обязанность по наведению порядка на того, кто оказался под рукой, то есть на раненого, который, по его мнению (да и по мнению Павла Лунихина тоже), пострадал далеко не так серьезно, чтобы целую неделю валяться в койке и валять дурака.

Этот мелкий инцидент, как и все, что окружало Павла, мелькнул, задев лишь самый краешек сознания, и немедленно забылся. Внутри у Лунихина все дрожало от нервного напряжения. Если называть вещи своими именами, ему было тоскливо и страшно; это ощущение не отпускало его с той минуты, когда он впервые очнулся прикованный наручниками к койке и понял, что находится в плену, со всех сторон окруженный врагами и абсолютно беспомощный. Но сейчас, когда уже ставшее почти привычным положение балласта, транспортируемого морем в неизвестном направлении, готово было резко измениться, тоска и страх нахлынули с новой силой. Он не трусил в бою, ведя катер на цель через кажущуюся сплошной стену разрывов; это тоже было страшно, но тот страх он давно научился преодолевать, тем более что в бою всегда имелась возможность ответить ударом на удар, а то и ударить первым, да так, чтобы противник и охнуть не успел перед тем, как пойти на дно.

Здесь все было иначе — точь-в-точь как в страшном сне, когда ты ясно видишь надвигающуюся смертельную опасность, но ничего не можешь предпринять, чтобы избежать ее: ноги не слушаются, руки отказывают, а оружие прямо на глазах превращается в гнилую деревяшку. Он подумал, не разбить ли себе голову о стальную переборку, но тут же отказался от этой мысли: все равно не успеешь, помешают, скрутят, только зря выставишь себя на посмешище этим сволочам…

Из распахнутого настежь люка тянуло холодком, снаружи доносились знакомые портовые звуки — лязг железа, рокот дизельных моторов, плеск воды. Не хватало только корабельных гудков да пронзительных криков парящих над мачтами чаек, зато где-то неподалеку наперебой трещали отбойные молотки. Подгоняемый и подталкиваемый конвоирами Павел выбрался из железного нутра подлодки и слегка растерялся: он ожидал увидеть над собой небо, а вместо этого очутился в каком-то ангаре, более всего напоминавшем огромную пещеру. Под теряющимися во мраке над головой сводами горели мощные лампы, в отдалении дрожали и сыпали искрами голубые огни электросварки, в воздухе висело сизое марево пыли и выхлопных газов. Лодка была пришвартована к бетонной причальной стенке; оглянувшись через плечо, Павел увидел в сотне метров от себя полукруглое пятно неяркого, сумеречного дневного света, означавшее выход в море из этой одетой в сталь и бетон норы. Поодаль, занимая своей тушей почти всю ширину подземного канала, стояла самоходная баржа, и люди в полосатых робах под присмотром нескольких автоматчиков по шатким деревянным сходням таскали с нее на бетонный берег и складывали штабелем украшенные изображением оседлавшего свастику орла плоские мешки. В стороне виднелось сложенное из камней пулеметное гнездо, откуда торчал одетый в толстый дырчатый кожух ствол МГ. Дальше канал раздваивался; в его правом ответвлении, ярко освещенная направленными на нее прожекторами, стояла еще одна подлодка, с которой при помощи кран-балки снимали поврежденное носовое орудие.

«Секретная база, — сообразил Павел. — Потайное убежище, которое невозможно обнаружить с воздуха, ремонтные мастерские, склады… Да, ничего не скажешь, умеют устраиваться фрицы!»

С подлодки на причал была переброшена легкая металлическая сходня. В десятке метров от нее, поблескивая серебром пуговиц и погон и антрацитовым глянцем начищенных до блеска сапог, стояла группа офицеров. Среди серых армейских мундиров выделялись черный китель моряка и кожаный плащ эсэсовца. До них было далековато, но Павлу показалось, что эсэсовец тот самый, что заглядывал вместе с доктором к нему в каюту. «Значит, не привиделось, — подумал он. — Какого черта понадобилось эсэсовцу на флотской базе?»

Очередной тычок автоматным стволом в поясницу напомнил, что вопросы здесь задает не он. Под полными неприязненного любопытства взглядами матросов и торчавших на причале автоматчиков с бляхами полевой жандармерии на груди он прошел по дырчатому металлическому настилу палубы и ступил на сходню. Внизу плескалась, отражая свет электрических ламп, черная вода, в которой среди радужных нефтяных разводов плавали, покачиваясь, разбухшие окурки немецких сигарет и мелкий мусор.

Павел остановился на середине сходни. Шедший сзади конвоир снова толкнул его в спину, и тогда Лунихин, круто развернувшись, ударил его скованными руками. Удар пришелся точнехонько по конопатой физиономии; пилотка свалилась с коротко остриженной белобрысой макушки и беззвучно шлепнулась в воду, а в следующее мгновение ее владелец, нелепо взмахнув руками в отчаянной попытке удержать равновесие, с плеском и брызгами последовал за своим головным убором.

Передний конвоир обернулся за долю секунды до нападения. Павел замахнулся сцепленными в замок руками, увидел направленное в живот дуло автомата и успел мимолетно обрадоваться тому, что топиться в грязной ледяной воде, кажется, не придется: сейчас немец с перепугу машинально нажмет на спуск, и все кончится быстро и практически безболезненно. Павел одним махом избавится от всех своих страхов и сомнений, а фрицы за свои старания вместо схемы проходов в минных полях и карты береговых укреплений получат свеженького покойника…

Конвоир его, однако, разочаровал. Это был крепкий, поджарый мужик лет тридцати пяти, явно ступивший на палубу подводной лодки задолго до начала войны и успевший насмотреться разных видов. Он даже не подумал пугаться и паниковать, и если он действовал рефлекторно, то рефлексы у него, пропади они пропадом, были самые что ни на есть правильные.

Для начала он коротко и очень сильно ткнул Павла стволом автомата под дых, заставив сложиться пополам, а затем, убедившись, что непосредственная угроза миновала, спокойно и деловито, явно преследуя чисто педагогические цели, а еще затем, чтобы отвести душу, провел сокрушительный прямой в переносицу. Лунихин отлетел назад, наткнувшись на что-то большое, теплое и несокрушимое, как скала, на поверку оказавшееся вездесущим боцманом.

— Матрос! — ухватив Павла за шиворот и не дав ему упасть со сходни в воду, рявкнул тот таким голосом, словно вместо глотки в него был вмонтирован жестяной рупор. — Соскучились по карцеру? Смирно! Если вы вышибли из его славянской башки остаток мозгов, бригаденфюрер наверняка постарается устроить вам свидание с членами военно-полевого суда. Думаю, для него не составит труда сделать так, чтобы вы в два счета очутились там, где русских пуль в воздухе больше, чем мух над навозной кучей! Там вашему боевому духу найдется достойное применение…

— Виноват, господин боцман! — становясь навытяжку на шаткой сходне, деревянным голосом отозвался матрос. — Я ударил вполсилы. Вы же видели, он напал на меня и едва не утопил беднягу Пауля…

Боцман оглянулся через плечо туда, где матросы с хохотом и солеными шутками втаскивали на борт субмарины бледного, лязгающего зубами после ледяной купели беднягу Пауля.

— Да, — проворчал он, — эта русская свинья дорого нам обходится. На берег, матрос, живо! Освободите проход, пока я и вас не искупал!

Конвоир с готовностью подчинился приказу. Боцман двинулся следом, волоча перед собой Павла за шиворот, как нашкодившего кота, а затем швырнул его на шершавый, влажный от холодных испарений бетон причала.

Бригаденфюрер СС Хайнрих фон Шлоссенберг с неудовольствием обернулся на шум и брезгливо поморщился, наблюдая разыгравшуюся на причале сцену. Когда упавшего на бетон пленного русского моряка обступили солдаты, он слегка напрягся, приподняв руку с зажатой в кулаке перчаткой, но тут же расслабился. Пленника поставили на ноги, он покачнулся, но не упал, а только сплюнул и утер рукавом грязной тельняшки сочащуюся из разбитого носа кровь.

— Распорядитесь, чтобы его осмотрел врач, — обратился барон к коменданту укрепрайона. — Этот человек нужен мне живым и по возможности здоровым. И передайте своим подчиненным, чтобы его перестали, наконец, бить по голове! — добавил он с прорвавшимся раздражением. — Меня интересует ее содержимое, а здесь все, словно сговорившись, так и норовят превратить его в винегрет!

Полковник Дитрих, взволнованный и встревоженный не столько раздражением высокого берлинского гостя, сколько самим фактом его неожиданного прибытия, подозвал начальника охраны и отдал требуемые распоряжения. Когда обер-лейтенант торопливо отошел, уже на ходу начав выкрикивать команды, полковник снова повернулся к Шлоссенбергу, всем своим видом демонстрируя желание быть полезным. Он был пожилой, грузный, с обрюзгшим лицом тайного выпивохи и обширной лысиной, которую то и дело обнажал, чтобы вытереть носовым платком обильно выступающую, несмотря на прохладу короткого северного лета, испарину.

Майор инженерной службы Курт Штирер, возглавлявший строительные работы на вверенном полковнику объекте, наблюдал за взволнованным комендантом с затаенной насмешкой, к которой примешивалась изрядная доля добродушного презрения. Майор Штирер был умен, энергичен и деловит; он считался весьма знающим и компетентным в своей области специалистом, и, с его точки зрения, полковник Дитрих был просто безобидным мешком дерьма, по чьему-то недосмотру занимающим место, на котором кто-то другой мог бы принести рейху реальную, ощутимую пользу.

Помимо всего прочего, в юности Курт Штирер был однокашником Хайнриха фон Шлоссенберга по Гейдельбергскому университету. В ту золотую пору они крепко дружили; позже их дороги разошлись, и на протяжении последних семи или восьми лет общение между ними сводилось к обмену редкими письмами и еще более редким встречам. Курт был чертовски рад видеть старого товарища по юношеским проказам; кроме того, его внезапное появление здесь не сулило ничего хорошего полковнику Дитриху, чья бестолковость и граничащая с откровенной трусостью осторожность уже успели смертельно надоесть майору Штиреру. Приезд Хайнриха означал привнесение свежей струи в здешнее захолустное прозябание; майор предвкушал дружескую беседу за бутылкой хорошего вина, но, следуя примеру старшего по званию, пока не подавал виду, что близко знаком с важной берлинской шишкой в генеральском мундире.

Бросив в его сторону короткий понимающий взгляд из-под лакированного козырька фуражки и едва заметно подмигнув, Шлоссенберг подчеркнуто сосредоточил свое внимание на полковнике.

— Простите, — сказал он, — нас отвлекли. Кажется, вы хотели что-то спросить?

— Я? — смешался Дитрих. — Я… э-э-э… То есть да, конечно, бригаденфюрер. Я хотел бы узнать… если это будет позволено… э, так сказать… Я несказанно рад вас видеть, но цель вашего визита… это так неожиданно…

— Я не с инспекцией, если вы об этом, — небрежно оборвал его бессвязное бормотание Шлоссенберг. — Тем более что инспектировать, насколько я вижу, пока нечего. — Он снова посмотрел на Курта Штирера, и на этот раз это уже был совсем другой взгляд — холодный, твердый, испытующий. — Впрочем, это отдельный разговор. Что же до цели моего приезда, полковник, вы как комендант объекта имеете полное право ею интересоваться. Она состоит в том, чтобы передать вам личный приказ фюрера. Прошу ознакомиться.

Он вынул из планшета и протянул Дитриху скрепленный печатью рейхсканцелярии пакет из плотной бумаги. Полковник Дитрих сломал печать и вскрыл пакет. Руки у него заметно дрожали. Правая, в которой по-прежнему был зажат носовой платок, привычным движением потянулась к голове, чтобы утереть выступившую на лысине испарину, но, наткнувшись на козырек фуражки, бессильно опустилась; во второй руке полковник держал пакет с личным приказом фюрера, и снять фуражку, таким образом, ему было нечем.

Бригаденфюрер отступил в сторону, чтобы не мешать полковнику, и закурил, поглядывая по сторонам со спокойным любопытством богатого покупателя, осматривающего выставленную на продажу недвижимость. Курт Штирер и командир береговой охраны не сводили с коменданта глаз; лицо моряка не выражало ничего, кроме готовности выслушать волю фюрера, а дружище Курт смотрел на Дитриха с многозначительным прищуром: он всегда отличался проницательностью и, похоже, уже начал догадываться, что означает визит старого приятеля и что за приказ содержится в конверте с печатью рейхсканцелярии.

Впрочем, догадливость Курта Штирера наверняка объяснялась и другими, не имеющими ничего общего с его природной смекалкой причинами. Незадолго до приезда сюда Шлоссенберг получил от него письмо. Не открывая никаких военных секретов и избегая упоминания географических названий и координат, среди всего прочего Курт писал, что служит под началом старого мешка с трухой, который спит и видит, как бы ему досидеть до конца войны в здешней глухомани, на максимальном удалении от фронта, и всем своим стилем руководства, направленным на достижение этой малопочтенной цели, наносит реальный вред делу, которым поставлен управлять.

Просто так, из побуждений скорее романтических, чем имеющих какую-то практическую подоплеку, Шлоссенберг навел справки о бывшем однокашнике и, узнав, что он служит под началом полковника Дитриха, возводя тот самый объект, которым в последнее время так живо интересуется фюрер, призадумался.

Вероятнее всего, это письмо пришло чуть ли не накануне встречи Хайнриха фон Шлоссенберга с фюрером совершенно случайно. Это было совпадение, в противном случае Курт должен был обладать сетью шпионов и доносчиков, которой позавидовали бы все разведки стран антигитлеровской коалиции. Военный инженер Штирер просто не мог знать о назначении, о котором сам бригаденфюрер СС Шлоссенберг узнал всего два дня назад. Вероятность того, что письмо из Норвегии стало частью интриги, направленной на то, чтобы подсидеть своего непосредственного начальника, близилась к нулю, но целиком сбросить ее со счетов Шлоссенберг не мог.

Впрочем, информация о положении дел на объекте, которой располагали в Берлине, отчасти подтверждала сообщение Курта, а оно, в свою очередь, во многом эту информацию объясняло. Поэтому Шлоссенберг во время разговора с фюрером взял на себя смелость осторожно упомянуть о полученном письме. Фюрер, вопреки его опасениям, не впал в ярость, но краткий пересказ содержания письма в той его части, в которой оно касалось полковника Дитриха, похоже, только укрепил его в принятом решении.

По сути дела, никаких особенных упущений за полковником Дитрихом не числилось. Строительство объекта в целом шло по графику, но ход военных действий на севере не устраивал Берлин, и отношение к строящейся в Норвегии базе подводного флота переменилось. Она задумывалась как один из укрепленных форпостов, призванных закрепить и увековечить владычество рейха на оккупированной территории. Теперь, когда стало ясно, что без решительных мер русский Север так и останется русским, база должна была стать увесистым булыжником, брошенным на чашу весов военного противостояния. Строительство следовало максимально ускорить; после его окончания база должна была стать бронированным кулаком рейха, стальной пробкой, намертво закупорившей Северный морской путь, которым к русским текла помощь от союзников.

Так говорил фюрер, и бригаденфюрер СС Хайнрих фон Шлоссенберг был с ним целиком и полностью согласен — не в силу лояльности или собачьей преданности, а потому, что сам думал примерно так же. Если уж взялся воевать, нужно брать инициативу в свои руки и наступать до тех пор, пока противник не запросит пощады — пощады, которой не будет. Это единственно верная стратегия, и в том, что полковник Дитрих решительно непригоден для ее осуществления, нет его вины: не каждому дано родиться воином и полководцем, хорошие интенданты тоже нужны рейху. Другое дело, что интендантам, даже самым хорошим, не стоит доверять командование войсками на стратегически важных направлениях…

Рука полковника задрожала еще сильнее, когда он прочел полученную депешу и осознал, явно не с первого раза, ее смысл.

— Господа… — Его голос дал петуха, и Дитрих был вынужден несколько раз кашлянуть в кулак, чтобы вернуть себе контроль хотя бы над голосовыми связками, раз уж все остальное отныне стало ему неподвластно. — Господа, я должен передать вам приказ фюрера. Меня отзывают в Берлин. Новым комендантом объекта и укрепрайона назначен господин бригаденфюрер. Таков приказ фюрера, господа.

— Хайль Гитлер! — пролаял командир береговой охраны, вскинув правую руку.

Курт Штирер тоже поднял руку в салюте. Это было проделано с легкой небрежностью, которая о многом говорила бригаденфюреру. Он мысленно поморщился: похоже, дружище Курт не совсем верно представлял себе свое теперешнее положение. Впрочем, Шлоссенберг и сам еще не до конца разобрался, каково оно на самом деле. Это целиком и полностью зависело от того, так ли военный инженер Штирер рвется работать во имя победы великого рейха, как это явствовало из его последнего письма. Если да, то их дружеские отношения послужат недурным подспорьем в работе. Если же нет, Курта ждет сюрприз: ему предстоит узнать, что для пользы дела его однокашник Хайнрих готов поставить навытяжку даже старинного приятеля.

— Все верно, — сказал Шлоссенберг. — Вы свободны, полковник. Подготовьте дела к сдаче, через час я буду у вас, и вы введете меня в курс. Возможно, есть что-то, чего я еще не знаю, — я имею в виду, что-то важное, способное оказать влияние на ход строительства. Субмарина, на которой я прибыл, доставит вас в Германию — в какой именно порт, я не знаю, но думаю, до Берлина вы оттуда доберетесь без проблем.

Ему хотелось добавить, что проблемы у полковника Дитриха возникнут в самом Берлине, но он, естественно, промолчал, тем более что это и так было ясно всем присутствующим, исключая, быть может, разве что командира береговой охраны, который пока что производил на бригаденфюрера впечатление законченного болвана, чья врожденная тупость постоянно сводит на нет его служебное рвение.

Дитрих ушел, понурив голову и заметно сутулясь. Вскрытый конверт с печатью рейхсканцелярии был у него в руке, белея в полумраке бункера, как флаг капитуляции, кобура оттягивала ремень, которым была слабо и некрасиво перетянута полковничья шинель. Бывший комендант не шаркал ногами, но чувствовалось, что он к этому весьма близок.

Проводив его взглядом, в котором не было ни капли сочувствия, бригаденфюрер повернулся к Штиреру и начальнику береговой охраны. Моряк таращился на него, распираемый изнутри не находящим должного применения усердием; в глазах Курта плясало показавшееся Шлоссенбергу не совсем уместным веселье, уголки губ подрагивали, готовые расползтись в радостной улыбке.

— Вас я не задерживаю, — сообщил бригаденфюрер моряку. — Возвращайтесь к своим обязанностям, капитан. Да, один вопрос. Минные заграждения в фарватере находятся в вашем ведении?

— Да, бригаденфюрер.

— В таком случае приказываю опустить их на дно и впредь поднимать только в случае реальной угрозы нападения противника. Это выполнимо?

— Да, бригаденфюрер.

— Тогда выполняйте. Вы свободны, капитан. А вас, герр майор, — обратился он к Штиреру, — попрошу составить мне компанию. Я хочу ознакомиться с объектом и уяснить для себя истинное положение дел на строительстве.

— Яволь, бригаденфюрер, — сдерживая улыбку, с преувеличенным рвением щелкнул каблуками инженер. — Полагаю, разумнее всего для начала ознакомиться с планом бункера. Он находится в моем кабинете. Вы не возражаете?

— Прошу вас, майор, — позволив себе наконец улыбнуться, сказал Шлоссенберг. — Я в вашем распоряжении. Будьте моим Вергилием.

— О да, — кивнул Штирер, — Вергилием. Очень точное сравнение, господин бригаденфюрер. Ибо если то, что нас окружает, не ад, то нечто весьма и весьма к нему близкое. По крайней мере, для них.

Он кивнул на людей в полосатых робах, занятых разгрузкой баржи.

Шлоссенберг огляделся. Начальник береговой охраны был уже довольно далеко, и поблизости не обнаружилось никого, кто мог бы случайно или намеренно подслушать их разговор.

— Курт, дружище, — сказал тогда барон, — я чертовски рад тебя видеть. Но должен заметить, что тебе давно пора расстаться с романтическими иллюзиями и перестать видеть в этих полуживотных людей. Как только ты с этим справишься, дела на строительстве немедленно пойдут на лад.

— Дела на строительстве и без того идут нормально, — возразил Штирер, явно задетый за живое этой обманчиво благодушной отповедью. При этом он покосился на эмблему с черепом и скрещенными костями, которая поблескивала на фуражке Шлоссенберга. В его представлении диплом выпускника Гейдельберга плохо вязался с этим людоедским символом, устрашавшим, увы, не только врагов, но и братьев по оружию. — По крайней мере, отставания от графика нет. Хотя проблемы существуют — как, смею заметить, и на любом крупном строительстве, производимом в спешке.

— Я вовсе не хотел тебя обидеть, старина. — мягко произнес бригаденфюрер. Они неторопливо шли через суету причала по ровному, слегка шероховатому бетону к тянущемуся вдоль дальней стены, обнесенному перилами возвышению, где немного правее лестницы виднелась охраняемая двумя автоматчиками железная дверь. — Но я просто обязан довести до твоего сведения простой факт: то, что ты называешь нормой, более таковой не является. С чисто технической, инженерной стороны проект остается неизменным, но с недавних пор ему придается иное, куда большее значение, чем прежде. Все это, — он повел вокруг себя рукой, все еще сжимавшей снятую перчатку, — теперь имеет новый, сверхважный статус…

— Об этом несложно догадаться, — вставил Штирер. — В противном случае тебя, генерала СС, не назначили бы комендантом в эту промозглую дыру. Тем более что назначение, если я правильно понял, подписал сам фюрер. Надеюсь, это не ссылка?

— Скорее наоборот — знак высокого доверия. Фюрер возлагает на этот объект большие надежды и связывает с ним серьезные стратегические планы.

Курт Штирер с легкой грустью подумал, что теперь строительство действительно превратится в ад, причем не только и не столько для заключенных, которые на нем работают, сколько для тех, кто его возглавляет и отвечает за конечный результат. Вслух он этого, разумеется, не произнес, ибо еще не настолько выжил из ума, чтобы шутить на подобные темы в присутствии генерала СС, приходись тот ему хоть родным братом. Кроме того, военный инженер Штирер действительно хотел быть полезным рейху и не был лишен профессионального честолюбия.

Железный трап загудел под их уверенными шагами, часовые вскинули руки, приветствуя важного берлинского гостя, который с этой минуты стал здесь полновластным хозяином. Один из них открыл тяжелую стальную дверь; Штирер посторонился, пропуская генерала вперед, и Шлоссенберг вступил в сводчатый коридор жилого сектора. Под потолком, заливая коридор неярким светом, горели электрические лампы в решетчатых железных колпаках, вдоль стен тянулись пучки толстых проводов на массивных фарфоровых изоляторах. Откуда-то через неплотно прикрытую дверь доносился треск атмосферных разрядов и торопливый писк морзянки. Они повернули направо, поднялись по узкой лестнице с крутыми бетонными ступеньками, миновали еще один пост (Шлоссенберг опять подумал, что слухи о гипертрофированной осторожности полковника Дитриха ничуть не преувеличены) и очутились в новом коридоре. Здесь под ноги им легла пушистая ковровая дорожка, голое железо дверей сменилось лакированным деревом, а решетчатые защитные колпаки — матовыми стеклянными плафонами. В Т-образном тупике коридора на фоне алого полотнища со свастикой стоял на постаменте бронзовый бюст фюрера.

— Там твои апартаменты, — кивнув в ту сторону, сказал Штирер. — Желаешь взглянуть?

— Это подождет, — сказал барон. — Пусть сначала герр Дитрих уберет оттуда свой толстый зад. Кроме того, я не шутил, когда говорил, что хочу ознакомиться с положением дел на строительстве. Испачкаться в известке я еще успею, а пока что меня вполне устроит твой устный отчет. Надеюсь, в твоей берлоге найдется глоток вина, чтобы смягчить сухие цифры?

— Увы! — с улыбкой воскликнул Штирер, отпирая ключом одну из дверей по правую сторону коридора. — Вино, не скрою, есть, но, боюсь, эта кислятина — не совсем то, чем следует встречать высокого берлинского гостя.

— Высокому гостю случалось пить шнапс из закопченного солдатского котелка, сидя в подвале разбомбленного дома среди подмосковных снегов, — напомнил Шлоссенберг. — Когда с субмарины доставят мой багаж и все более или менее войдет в колею, мы с тобой выпьем по-настоящему, дружище. В моем погребце найдется пара бутылок мозельского, не говоря уже о коньяке.

Штирер закатил глаза, издал мечтательный вздох и толкнул дверь.

— Прошу, герр бригаденфюрер! Кстати, ты не написал мне ни слова о том, что стал, оказывается, генералом.

— Это военная тайна, — с улыбкой произнес Шлоссенберг, входя в кабинет начальника строительства, заодно служивший ему спальней, столовой и гостиной. — Кроме того, не забывай о моей природной скромности, Курт!

— Несомненно, именно она вывела тебя в бригаден-фюреры, — вслед за ним переступая высокий порог и плотно закрывая за собой дверь, ухмыльнулся Штирер. — А если здесь все сложится удачно, надо полагать, выведет и в группенфюреры.

— К слову, о скромности, письмах и прочей лирике, — как бы между прочим сказал Шлоссенберг, снимая свой тяжелый кожаный плащ и вешая его на рогатую вешалку у входа. Ремень с кобурой, в которой лежал никелированный парабеллум, он повесил рядом. — Твое письмо, где ты столь остроумно высмеивал коменданта, пришло буквально за пару дней до моей встречи с фюрером — той самой, во время которой я должен был получить и получил назначение комендантом в эту, как ты выразился, промозглую дыру. Из чистого любопытства я разузнал, где ты служишь, и, признаться, был весьма удивлен таким совпадением. Оно меня так сильно впечатлило, что я не удержался и процитировал фюреру несколько, как мне показалось, наиболее удачных мест, касавшихся нашего дорогого полковника Дитриха. Ты ведь имел в виду именно его, не так ли?

Штирер замер около буфета с бутылкой вина в одной руке и парой высоких бокалов в другой.

— О, дьявол, — пробормотал он, повернув к бригаденфюреру слегка побледневшее лицо. — Я не называл никаких имен и в самую последнюю очередь мог предположить, что…

— Я тоже не называл имен, — успокоил его Шлоссенберг. — По крайней мере, твоего имени, Курт. Мне показалось, что фюреру может не понравиться то, в каком тоне некоторые офицеры вермахта отзываются о своих прямых начальниках.

— И?..

— И я оказался прав — по крайней мере, отчасти. Однако фюрер тут же заметил, что истинным виновником сложившейся ситуации следует считать не подчиненного, который зубоскалит в адрес командира, а командира, который позволяет смеяться над собой и, более того, дает к этому повод.

Он уселся на один из двух стоявших в небольшом помещении стульев, положил ногу на ногу и закурил. Сдвинув в сторону бумаги и чертежи, Штирер осторожно поставил на край стола бутылку и бокалы.

— Мне кажется, я тебя понял, — сказал он задумчиво. — Можешь не беспокоиться, я хорошо знаю разницу между служебными и дружескими отношениями. Или…

— Нет-нет, что ты, дружище! — запротестовал Шлоссенберг. — Я ценю нашу дружбу и страшно рад, что представился случай поработать рука об руку. О тебе отзываются как о компетентном специалисте, а я знаю тебя как отличного человека и преданного товарища. Что может быть лучше, полезнее для дела, чем такое сочетание? Но ты прав: афишировать наши отношения не стоит, особенно в присутствии нижних чинов. Ну, что ты стал? Давай скорее штопор, у меня чертовски пересохло в глотке!

Заметно помрачневший Штирер подал ему штопор, и бригаденфюрер принялся собственноручно вскрывать бутылку, краем глаза косясь на занимавший всю торцовую стену кабинета подробный план бункера.

Стиснув зубы от натуги, Павел Лунихин вкатил тачку на баржу по шаткой, прогибающейся под ногами дощатой сходне и опрокинул ее содержимое в трюм. Камни с грохотом посыпались вниз, висевшее над черной квадратной пастью трюма облако пыли стало гуще. Павел потянул грубо выстроганные деревянные рукоятки на себя, развернул пустую тачку и легко покатил ее на причал по другой сходне, глядя в мелькающую впереди полосатую спину с нашитым между лопаток желтым треугольником. У самого Павла эти треугольники — и тот, что на спине, и другой, на груди, — были красные. Это означало, что он русский, советский; человек, толкавший тачку впереди, был норвежец. Здесь, в бункере, немцы собрали целый интернационал — что называется, всякой твари по паре; бежать отсюда было, по-видимому, невозможно, и Павел, положа руку на сердце, не понимал, что заставляет его изо дня в день послушно выходить на работу и вкалывать, как черный вол, во благо Великого Рейха. Уж точно, это был не страх смерти, которой он в первые дни пребывания здесь всячески искал.

И нашел бы, не попадись ему на пути Степан Приходько — пограничник, в бессознательном состоянии угодивший в плен еще в декабре сорок первого. Однажды вечером — не то на третий, не то на четвертый день после первого допроса, во время которого Лунихин молчал как рыба, — к нему подошел какой-то человек — высокий, костлявый, остриженный под машинку, с перебитым носом и без передних зубов. Подвигав локтями, он расчистил себе место на нарах рядом с Павлом, утвердился там и без предисловий протянул широкую, как лопата, черную от въевшейся грязи ладонь.

— Приходько Степан, — представился он. — Погранвойска НКВД, родом из Вологды. А ты кто таков будешь, морячок?

Павел молча посмотрел на протянутую руку и отвернулся. Ему ни с кем не хотелось разговаривать, тем более — знакомиться. Каков дружок выискался! Погранвойска, видите ли, НКВД! Все мы тут одинаковые пограничники — такие же, как и моряки. Одно слово — военнопленные, изменники Родины…

— Понимаю, — сказал Приходько без тени обиды и убрал руку, подложив ее под тощий зад — не иначе как для пущей мягкости. — Лучше смерть, чем плен? Так смерть, морячок, долго звать не надобно, твое тебя нипочем не минует. Или ты говорить после контузии не можешь? Башка-то у тебя, гляжу, перебинтована… Кивни хотя бы, если слышишь.

Павел машинально кивнул, хотя и не знал, зачем это делает. Он всегда легко сходился с людьми, особенно когда те сами с охотой шли навстречу, но сейчас что-то не давало ему раскрыть рот. В темноте просторной пещеры с косым полом и низким, как в деревенской бане, неровным каменным потолком тлели угли немногочисленных костров, слышались возня, кашель и негромкие разговоры на разных языках, среди которых Павел чутким ухом профессионального лингвиста различал французский, итальянский, немецкий и какой-то еще, совершенно незнакомый — наверное, норвежский. Услышать родную речь в этой чуждой тоскливой разноголосице должно было быть приятно, но он не испытывал ни малейшего удовольствия от встречи со своим, русским человеком. Возможно, в этом был повинен тон Степана Приходько — рассудительный, спокойный тон умудренного жизненным опытом человека, втолковывающего молодому упрямцу, что плетью обуха не перешибешь и что жить можно повсюду, в том числе и в плену.

— Вижу, — сказал проницательный Степан, — осуждаешь меня. Думаешь: согнулся Приходько, дал слабину, перед фрицами на задних лапках готов плясать, лишь бы пуля миновала… Вот тебе — на задних лапках! — он сделал неприличный жест. — Дурак ты, морячок, как есть дурак! Что ты на них, как дворовый кобель, кидаешься? Смерти ищешь, думаешь, пристрелят? Черта с два! Хотели бы пристрелить — давно бы пристрелили и возиться с тобой не стали бы. Зачем-то ты им нужен… Не знаешь зачем?

Павел пожал плечами. Это была неправда: теперь-то он точно знал, зачем понадобился эсэсовцу в генеральском мундире, но военная тайна потому и тайна, что хранить ее надо ото всех — не только от чужих, но и от своих, среди которых тоже всякие попадаются.

Конечно, в словах Степана Приходько было много горькой правды. Наверное, он видел последнюю попытку Павла напасть на конвоиров, произошедшую буквально час назад. Его тогда сбили с ног, как ребенка, пару раз пнули в ребра сапогом и вернули в строй, ворча при этом чуть ли не добродушно. Накануне он покинул колонну заключенных, которых гнали на работу, и побежал — не в расчете уйти, разумеется, а в ожидании милосердной автоматной очереди в спину. Его быстро догнали, сбили с ног ударом между лопаток и вернули в строй под дружный смех конвоя. Это было унизительно до слез; кроме того, Павел чувствовал, что начинает уставать, мало-помалу впадая в тупую апатию.

— Ну, не знаешь так не знаешь, — не стал настаивать Степан. — Я, брат, тоже не особый отдел, чтоб в твоих секретах ковыряться. Да и на что они мне тут, чужие секреты? Я тебе о другом толкую. Перестань ты смерти искать, сама она тебя сыщет и не спросит, хочешь ты на тот свет или, может, не хочешь. Головой думать надо, паря, а не тем местом, в которое тебе политрук эту дурь вдолбил: застрелись, мол, но в плен не сдавайся! По тебе же сразу видно, что взяли тебя беспамятного и что пулю себе в лоб ты только потому не пустил, что не успел. Ну, или не осталось ее, пули… Вот ты теперь ее у фрицев и выпрашиваешь. И зря выпрашиваешь, милок! Ты подумай, кто ты есть? Ты есть советский краснофлотец, а может, командир — военмор, одним словом. Смерть твоя — фрицам радость: одним красным военмором меньше, и хорошо. Ясно, мы тут, в плену, все равно что мертвые. Объект-то, сам видишь, секретный, достроим — и в расход. Да только торопиться-то зачем?

— А жить зачем? — не сдержавшись, огрызнулся Павел. — Чтоб для фрицевских подлодок бетонные норы строить?

— О, — обрадовался Приходько, — да ты у нас говорящий! Ну, так я тебе сейчас все как есть объясню. Правильно, на строительстве ихнем горб наживать — распоследнее дело, и нам с тобой оно нужно, как чирей на мягком месте. Однако ж и ты рассуди: бункер этот, коль уж начали, и без нас построят, это дело независимое. А вот ежели ты по ходу этого строительства отыщешь какую-никакую лазейку и от них улизнешь — вот это, браток, будет уже совсем иной коленкор. Во-первых, вернешься в строй и за все с ними, гыркалами некрещеными, расквитаешься. Во-вторых, командованию доложишь: так, мол, и так, имею сообщить важные сведения о противнике… А? По-твоему, лучше застрелиться? Политрук пускай стреляется, если такой умный, а мы с тобой еще поживем. Глядишь, и на нашей улице какой-нибудь праздник со временем образуется…

Глядя в помеченную желтым треугольником спину, Павел катил пустую тачку туда, откуда доносился дробный стук отбойных молотков и лязгающие удары кирок, ковыряющих скалу. В воздухе густым неподвижным облаком висела пыль; она набивалась в глаза и рот, мешала дышать, и от нее все время хотелось кашлять. Миновав сложенное из плоских гранитных глыб пулеметное гнездо, Лунихин повернул направо, из одетого в серый бетон со следами опалубки прямого коридора в округлый бесформенный лаз новой штольни. Здесь он остановился, ожидая, пока тачку идущего впереди норвежца загрузят камнями и щебнем.

Передышка, как всегда, была недолгой: заключенные работали не за совесть, а за страх, а страх, как уже успел убедиться Павел, сплошь и рядом оказывается сильнее совести, особенно если дать ему хоть чуточку воли. Норвежец почти бегом пустился в обратный путь, с натугой толкая перед собой нагруженную доверху тачку, и Павел занял его место на погрузке.

Здесь возчикам тоже не полагалось стоять без дела. Не дожидаясь окрика конвоира, за которым обычно следовал удар прикладом, Лунихин наклонился и начал руками забрасывать в тачку камни. Камни были тяжелые, холодные и угловатые, с острыми гранями и следами зубил.

— Ну что, Ваня, вспомнил, как тебя звать? — блеснув остатками когда-то выбитых немецким прикладом зубов, сноровисто наваливая щебень в тачку большой совковой лопатой, привычно пошутил Приходько.

Шутка, как и имя, которым Степан называл Павла, были обязаны своим происхождением идее, которая посетила Лунихина после того самого первого разговора на нарах. Приходько предположил, что Павел онемел в результате контузии; в этом нелепом предположении, как и в рассуждениях бывшего пограничника о смерти и плене, Павлу вдруг почудился слабый проблеск надежды.

Конечно, Степан напрасно с таким пренебрежением отзывается о политруках, такие разговоры могут далеко завести. Но в чем-то он, наверное, прав. В самом деле, зачем доставлять фрицам удовольствие, у них на глазах разбивая себе голову о выступ стены или перегрызая зубами вены? Что ни говори, а на войне судьба — штука переменчивая, и смерть в самом деле постоянно ходит рядышком. Ну а вдруг и впрямь повезет? Добраться до своих, рассказать про это гадючье гнездо, а там хоть и к стенке — все равно помирать, так хотя бы с пользой! Тем более что умереть вот так запросто, ничего не сказав, фрицы ему не дадут — по крайней мере, пока этот их бригаденфюрер не потерял надежду выкачать из своего пленника необходимые ему сведения.

Значит, чтобы выжить и со временем, быть может, получить шанс унести отсюда ноги, эту его надежду следует всячески поддерживать. Просто молчать и сверкать глазами — ерунда, пустое дело. В лучшем случае поставят к стенке, в худшем — станут пытать. А что, если не выдержишь боли и распустишь язык? Не всякую боль можно стерпеть, и как раз поэтому так не любимые Степаном политработники настойчиво, раз за разом повторяют одно и то же, вдалбливая в самый костный мозг эту противоестественную, в сущности, мысль: лучше смерть, чем плен.

Тут-то они, конечно, правы на все сто: лучше умереть, чем стать предателем и помочь фрицам продвинуться хотя бы еще на один шаг вглубь советской земли…

Раз умереть не получилось и по-прежнему не получается, а насчет допроса с пристрастием неизвестно, выдержишь ты его или нет, надо этого допроса по мере возможности избегать — столько, сколько получится. А там, глядишь, и впрямь подвернется шанс бежать или бригаденфюрер зазевается и даст перегрызть себе глотку или подставит брюхо под какой-нибудь ржавый гвоздь — на, получай, гадина!

В этом плане контузия представлялась уже не столько увечьем, сколько козырем в игре, которую собрался затеять Павел. Это слово он слышал снова и снова с того самого дня, когда впервые пришел в себя на немецкой субмарине. Его произносил доктор Вайсмюллер, его повторял эсэсовец, который, похоже, очень боялся, что контузия сделает добытого с такими трудами и риском пленника бесполезным. Теперь это слово прозвучало из уст Степана Приходько. На самом деле Павел почти не ощущал последствий контузии, но, раз все вокруг так уверены в диагнозе, почему бы этим не воспользоваться? Дескать, я с дорогой душой, все скажу, только к стенке не ставьте. Да вот беда — память отшибло, даже имя свое и то забыл… Чем плохо? На какое-то время, пока брига-денфюреру не надоест возиться с контуженым русским, сойдет и это, а там — как повезет. Или грудь в крестах, или голова в кустах; третьего все равно не дано, потому что Степан прав: объект секретный, а значит, все они тут смертники — и норвежцы, и французы, и даже немцы в полосатых арестантских робах. Как только будет вбит последний гвоздь, уложен последний кубометр бетона, навешена последняя дверь и подключен последний провод, всех их погрузят вот в эту самую баржу, вывезут в открытое море и влепят из-под воды торпеду, а то и просто откроют кингстоны…

— Я не Ваня, — сказал Павел, укладывая в тачку очередной камень, — я Паша.

— Ух ты, — обрадовался Степан, — вспомнил!

Лунихин отрицательно покачал обмотанной грязным бинтом головой.

— Не вспомнил. Бригаденфюрер сказал.

— А этот откуда знает? — удивился Приходько.

— Из документов, — пожал плечами Павел. — Они меня, оказывается, с документами взяли. Командир торпедного катера лейтенант Лунихин…

— Сам, значит, сказал? Ну, правильно, это он старается память тебе вернуть, зацепки подбрасывает… И как — помогло?

Павел снова пожал плечами:

— Как мертвому припарки. Даже не знаю, верить ему или нет. Может, врет он все, и никакой я не Павел…

— Может, и врет… Хотя с какой стати? Кто ты такой есть, чтобы немецкий генерал тебе сказки рассказывал? Нас тут без малого пятьсот человек, а душу он тебе одному треплет. Да и то сказать, командир торпедного катера — это тебе не рядовой окопный Ваня, который, кроме своей стрелковой ячейки да учебной трехлинейки, ни черта не видел и не знает…

— Живо, живо! — заорал не в меру бдительный охранник, повернув в их сторону широкое, затененное краями стальной каски лицо и угрожающе тыча издалека стволом автомата. — Работать, вы, русские свиньи!

— Сам ты хряк племенной, — поспешно склоняясь над лопатой, с ненавистью пробормотал Степан, который, хоть и не кончал университетов, пробыл в плену уже достаточно долго, чтобы изучить немецкий в том объеме, в котором он был представлен в лексиконе охраны.

Павел с усилием развернул полную тачку и покатил ее по дощатым мосткам к причалу. С памятью у него, разумеется, был полный порядок, просто он успел вовремя сообразить, что вражеский плен — не то место, где кто-то, рискуя собственной шкурой, станет свято хранить чужие тайны. И дело не в том, что Степан может проболтаться случайно или намеренно рассказать немцам, что его сосед по нарам лейтенант Северного флота Лунихин симулирует амнезию. Но ведь и фрицы не дураки. Русских здесь, кроме Павла и Приходько, кажется, нет — во всяком случае, Лунихин их не видел и ни с кем из них не общался. Кому-нибудь из здешнего начальства может прийти в голову допросить Степана, который повсюду, будто нарочно, держится рядом с земляком. Никакой ценной информации бригаденфюрер от него не ждет и церемониться с ним не станет — сразу нажмет по-настоящему, в полную силу. И друг Степа с его простой мужицкой философией — я свое сделал, воевал честно, а за свои военные секреты пускай отцы-командиры к стенке становятся, — отведав кованых сапог или, скажем, каленых клещей, вполне может дрогнуть и сломаться. А чего не знаешь, про то не расскажешь…

Придумка, конечно, была так себе, серединка на половинку. Но, не имея в своем распоряжении ничего лучшего, Павел ее опробовал — пожаловался на полную потерю памяти сначала Степану, а потом, во время очередного допроса, и эсэсовскому генералу. Степан поверил — а почему бы и нет? Эсэсовец, кажется, тоже поверил или просто прикинулся, что верит, из каких-то своих, известных ему одному соображений.

Вообще, играть в азартные игры с этим типом представлялось Лунихину делом довольно рискованным, если не вовсе безнадежным. Быстро привыкнув к его черепам, пуговицам, бляхам, дубовым листьям и крестам, Павел обратил внимание на лицо бригаденфюрера и пришел к выводу, что тот представляет собой великолепный образчик человеческой породы. Думать так о фашисте, эсэсовце было неловко, странно и противно — будто живую жабу глотать, честное слово, — но из песни слова не выкинешь: бригаденфюрер не имел ничего общего с карикатурами на немцев, которые регулярно вывешивались в матросском клубе и публиковались во флотской многотиражке. Он был красив — не смазлив, а именно красив той подлинной мужской красотой, которая служит внешним проявлением редкостного по своим качествам сплава физического здоровья, твердого характера и мощного интеллекта. Когда он, одетый по всей форме, заложив большие пальцы обеих рук за ремень и покачиваясь с пятки на носок, стоял посреди комнаты и сверлил Павла испытующим взглядом задумчивых серо-стальных глаз, было трудно поверить, что это живой человек, у которого, случается, потеют ноги, болят зубы и пучит живот. Это был оживший памятник кровавому безумству великого народа, чьи культурные традиции уходили в глубь веков. Впрочем, традиции захватнических войн, грабежей и резни у этого народа были едва ли не старше традиций культурных, и, вспомнив об этом, Павел заново обрел начавшую было ускользать из-под ног почву. При чем тут культура и история? Просто у людей всегда так: в одном доме рождается поэт, в другом — философ, а на соседней улице уже подрастает подонок, которому мало грабить и насиловать в подворотне — у него интеллект, у него кругозор, подворотни ему мало, ему подавай весь мир. Уж он его переустроит на свой лад, будьте уверены!

Но, подонок или нет, на дурака бригаденфюрер не походил ничуточки, и, делая первый ход в почти безнадежной шахматной партии, Павел отдавал себе в этом полный отчет. Для такого противника он был мелковат; это была не его весовая категория, и дело сильно осложнялось тем, что Павел прекрасно сознавал свою несостоятельность в такого рода состязаниях. Вот если бы получить второй шанс на море!.. Поставьте этого голубоглазого красавца на мостик боевого корабля, а лейтенанту Лунихину дайте торпедный катер с полным боекомплектом, тогда и поглядим, чего стоят культурные традиции и боевой дух воинственных тевтонов!

В общем, затевать с бригаденфюрером игру в прятки было страшновато. Все становилось чуточку проще, стоило лишь напомнить себе слова Степана: все они здесь смертники, все заранее списаны в расход и своими и чужими. Имея это в виду, Павел рискнул, и, кажется, для первого раза получилось неплохо. Бригаденфюрер обратился за консультацией к местному врачу, который, распространяя сильный запах не до конца усвоенного медицинского спирта, авторитетно подтвердил, что временная ретроградная амнезия после контузии — явление довольно распространенное. Контузия, объяснил он, есть органическое повреждение мозга, которое в зависимости от тяжести полученной травмы может иметь различные, порой самые неожиданные и непредсказуемые, последствия, вплоть до пробуждения сверхчувственных способностей — ясновидения, чтения мыслей и так далее… «Только этого мне и не хватало», — проворчал, услышав о чтении мыслей, бригаденфюрер и прогнал врача восвояси, наказав больше не притрагиваться к спирту во избежание более чем вероятных и весьма крупных неприятностей, из которых самой мелкой обещает стать безвременная кончина от цирроза печени.

Словом, Павел Лунихин, что называется, прикинулся пингвином — заявил, что не помнит, как его сюда занесло, не представляет, как его зовут, и очень удивлен дурным обращением со стороны представителей Германии — страны, насколько ему известно, дружественной Советскому Союзу, каковая дружба скреплена подписанным на самом высшем уровне пактом о ненападении. Бригаден-фюрер, который вел допрос сам, не прибегая к помощи переводчика, поинтересовался, зачем же тогда он, Павел, неоднократно пытался то бежать, то напасть на солдат «дружественной» немецкой армии. Лунихин, чувствуя себя на правильном пути, снова несказанно удивился и объявил, что знать не знает никаких побегов и тем паче нападений. Ну, может, что и было — не станет же господин немецкий офицер обманывать контуженого человека, — так ведь в беспамятстве чего только ни учудишь. Вы же понимаете, господин офицер…

«Господин бригаденфюрер», — слегка поморщившись, поправил эсэсовец, и Павел истово закивал, выражая полную готовность соглашаться с чем угодно. «Так точно, понял, — сказал он. — По-нашему, значит, это будет комбриг — генерал-майор, так вроде получается». — «Именно так, — согласился немец, искоса, с любопытством его разглядывая. — Значит, что-то все-таки помнишь?»

Он говорил по-русски с акцентом, но довольно чисто, из чего следовало, что в свое время ему довелось пожить в Советском Союзе.

«Выходит, что так, — согласился Павел, опять изображая искреннее недоумение. — Кое-что вроде вспоминается».

Ему доводилось встречать людей с амнезией, наступившей после контузии, и он как мог старался имитировать их поведение. Полная потеря памяти — вещь довольно редкая и порой безнадежная. Такой «язык» никому и даром не нужен, зато человек, сохранивший хоть какие-то обрывки воспоминаний, со временем непременно выздоровеет. Эти разрозненные островки памяти будут расти день ото дня, пока однажды не сольются в один сплошной материк. Торопить этот день бесполезно, нужно просто набраться терпения и ждать; эсэсовец это, конечно, знает, а если не знает, спросит у врача, и тот ему все объяснит в лучшем виде.

Немец, кажется, был готов ждать и всячески содействовать тому, чтобы к пленному вернулась память. Правда, миндальничать с ним, щадя контуженую психику, он не собирался и прямо с ходу, в лоб, по-военному коротко и ясно объяснил: между Германией и Советским Союзом уже второй год идет война, спровоцированная жидовско-большевистской сталинской кликой; Великая Германия, как и следовало ожидать, уверенно движется к победе, и всякий, в ком осталась хотя бы капля разума, должен это понимать и своевременно стать на сторону победителя. Павел, оставив в стороне вопрос о разуме, позволил себе усомниться в услышанном: как же так, какая война? А как же Пакт?

Чтобы избежать ненужных словопрений, бригаденфюрер просто включил радио и дал ему прослушать последнюю сводку Совинформбюро. Изображая горькое недоумение, Павел отметил про себя, что Великая Германия движется к победе не так уверенно и скоро, как того хотелось бы господину бригаденфюреру. Впрочем, на человека, не помнящего, на каком он свете, звучавшие в сводке географические названия должны были произвести самое тяжелое впечатление, и Лунихин в силу своих не шибко великих актерских способностей постарался это впечатление изобразить. Он крепко задумался, теребя повязку на голове, горестно спросил: «Неужели это правда?» — и, получив подтверждение, заявил, что готов к сотрудничеству — то есть не готов, потому что ничегошеньки из того, что интересует господина бригаденфюрера, не помнит, но согласен, потому что против лома нет приема и плетью обуха не перешибешь. Торпедные катера, вы говорите? Кольский залив? Нет, не помню, но постараюсь вспомнить…

Около сходни, ведущей на баржу, обнаружился оберлейтенант, подпираемый с тыла двумя автоматчиками. Равнодушный взгляд из-под лакового козырька фуражки скользнул по Павлу, но офицер ничего не сказал. Он спокойно дождался, пока Лунихин, вывалив свой груз в трюм, начал спускаться по другой сходне, и только тогда поманил его обтянутым черной кожаной перчаткой пальцем.

— Эй, ду! Ду, ду! Ком цу мир! Ком, ком!

Павел подкатил к нему тачку и остановился, переводя дыхание.

— Ком, — повелительно повторил офицер и, повернувшись на каблуках, направился через сутолоку причала к металлическому трапу, ведущему в жилой сектор.

Павел двинулся за ним, толкая перед собой пустую тачку. Для бригаденфюрера это, пожалуй, было бы чересчур, а вот для этих троих — в самый раз: они и не ждали чего-то иного от тупого русского скота, самой природой предназначенного для выполнения черной работы. Один из конвоиров молча ударил его по рукам стволом автомата и оттолкнул в сторону, недвусмысленно давая понять, что грязная тачка в покоях коменданта будет, мягко говоря, неуместна. Лунихин выпустил деревянные рукоятки; второй конвоир пнул тачку ногой, и она с грохотом завалилась набок, выставив единственное колесо со стертым до тусклого свинцового блеска ободом.

Поднимаясь по железной лесенке, Павел оглянулся, чтобы бросить пристальный взгляд на стоящую у причала U-250, на носовую орудийную площадку которой с помощью кран-балки опускали отремонтированную зенитную пушку. Его память уже накопила столько полезной информации, что бригаденфюрер, узнав об этом, собственноручно расстрелял бы своего драгоценного пленника на месте. Оставался сущий пустяк: найти способ донести эту информацию до своих.

У подножия узкой бетонной лестницы, ведущей на верхний жилой уровень, Павел, не дожидаясь приказания, привычно скинул с ног драные опорки кирзовых сапог и продолжил путь босиком. Разуваться его заставляли для того, чтобы он не запачкал ковровую дорожку в коридоре второго этажа; к тому же эта процедура представляла собой небольшое дополнительное унижение, на которое Павел уже не обращал внимания: плен сам по себе был таким унижением, по сравнению с которым все остальное представлялось сущей чепухой.

Наверху у лестницы, как обычно, стояли двое охранников — без шинелей, поскольку в жилом секторе было тепло, но зато в низко надвинутых касках, как будто фрицы в любую минуту ожидали бомбежки или нападения.

— Куда вы тащите эту свинью? — спросил один из них у конвоиров, топавших позади Павла.

— К бригаденфюреру, — отозвался долговязый солдат, в речи которого отчетливо слышался баварский акцент.

— Это его собственная ручная свинья, — добавил второй конвоир. — Я слышал, он сам ее поймал, а теперь пытается научить разговаривать.

Обер-лейтенант прервал этот обмен плоскими остротами сердитым окриком, и возглавляемая им процессия двинулась по устланному ковровой дорожкой коридору, в конце которого на фоне нацистского флага маячил бронзовый бюст Гитлера. Поначалу эта штуковина весом в добрых полтора центнера страшно злила Павла. Она служила свидетельством того, что немцы рассчитывают остаться здесь надолго, если не навсегда. Иначе зачем было тащить морем в такую даль этого бронзового болвана? Потом он заставил себя успокоиться: поводов для отрицательных эмоций у него хватало и без бюста, а что до планов и намерений фрицев, так это их личное фрицевское дело. Человек предполагает, а Бог располагает, и они далеко не первая нация, которая развлекается возведением идолов, призванных увековечить ее мнимое величие…

Обер-лейтенант шагал впереди, твердо и беззвучно ступая по пушистому ковру начищенными до зеркального блеска сапогами. За ним, отставая на положенные три метра, заложив руки за спину, шел Павел, позади которого сопели и бренчали амуницией конвоиры. Такой порядок движения — офицер впереди, два автоматчика сзади — был обычным, и Павел уже начал к нему привыкать. Поначалу такой усиленный конвой вызывал у него что-то вроде мрачного удовлетворения: ага, опасаетесь! Действительно, для того, чтобы отконвоировать военнопленного на допрос, достаточно одного вооруженного солдата. Но бригаденфюрер явно не забыл многочисленных попыток Павла вызвать на себя огонь охраны и, похоже, не очень-то верил в его готовность к сотрудничеству с немецким командованием. Предотвратить побег вполне способен и один конвоир, но пленник после этого уже не сможет отвечать на вопросы коменданта: покойники не разговаривают. А от троих не очень-то убежишь, даже если они безоружны: их-то, в отличие от тебя, кормят отменно, спят они в мягких постелях и тачек со щебнем по шестнадцать часов в день не катают…

Около бюста они повернули направо и очутились в тупичке, который заканчивался сработанной не без изящества дверью. Дверь была деревянная, с фигурными филенками и замысловатой бронзовой ручкой, но Павел проходил через нее не впервые и знал, что это изящество — одна видимость. Дерево представляло собой мореный дуб такой толщины, что двери было нипочем любое стрелковое оружие, а на тот случай, если гипотетический противник прибегнет к ручным гранатам, она была трехслойной: под толщей мореного дуба скрывалась прочная стальная пластина, а изнутри в чисто эстетических целях эта чудо-дверь была декорирована полированным красным деревом. Запор, которым ее оснастили, не бросался в глаза, замаскированный тяжелой бархатной портьерой, но Павел его разглядел и убедился, что в случае чего комендант бункера может отсиживаться в своем кабинете долго — до тех пор, по крайней мере, пока штурмующие не выбьют дверь приличным зарядом взрывчатки или не догадаются пустить в вентиляцию газ. Но и на этот случай в покоях коменданта наверняка было что-нибудь предусмотрено — запасной выход, например, без которого даже лисица норы не выроет.

За дверью располагалась приемная, где за столиком с пишущей машинкой и телефоном сидел адъютант в чине лейтенанта с чисто арийской наружностью — белокурый, голубоглазый, подтянутый и с выбритой до блеска каменной челюстью. Над столом висел портрет фюрера; справа, в уголке, примостился приземистый и тяжелый, как танк, несгораемый шкаф, а вдоль стены напротив стояли рядком несколько полумягких стульев. Стены здесь, как и в коридоре, были гладко оштукатурены, аккуратно побелены и до середины обшиты деревянными панелями, и потолочный плафон был такой же, как в коридоре, — матово-белый, с яркой лампой внутри. На тот случай, если света окажется мало, на краю стола стояла настольная лампа под молочно-белым стеклянным абажуром; слева от стола напоминанием о военном времени виднелся оружейный стеллаж, в котором поблескивали воронеными стволами три автомата МП-40 и два солдатских карабина «маузер». На его верхней полке лежали ребристые жестяные цилиндры противогазов, а внизу — брезентовая сумка, откуда зазывно выглядывали деревянные рукоятки трех гранат. Этот стеллаж притягивал Павла, как сильный магнит стальную иголку, но он крепился: в этом тесном помещении он был один против четверых и не имел никаких шансов добраться до оружия.

В углу у входа торчала, растопырив изогнутые рога, деревянная вешалка. На одном из рогов висела фуражка адъютанта; по соседству матово поблескивал знакомый кожаный плащ коменданта, а рядом с ним висела чья-то шинель с майорскими погонами. Напротив входа виднелась еще одна дверь; адъютант молча кивнул в ее сторону безупречно, волосок к волоску, причесанной головой, и возглавлявший конвой обер-лейтенант, коротко постучав, повернул ручку. Перед тем как переступить порог, он поправил фуражку и пряжку ремня, и Павел презрительно усмехнулся: коменданта Шлоссенберга гарнизон бункера боялся как огня, и не напрасно. Из подслушанных обрывков разговоров между солдатами и офицерами Лунихин знал, что, прибыв сюда, эсэсовец железной рукой стал наводить порядок. Расстрелы на месте в немецкой армии не практиковались, но бригаденфюрер нашел этой крутой мере достойную альтернативу: за недолгое время его правления несколько человек уже отправились на Восточный фронт, что, по мнению окопавшихся в этой неприступной бетонной норе тыловых крыс, было равносильно расстрелу.

Павла ввели в просторный кабинет. Здесь, в покоях коменданта, конвоиры обращались с ним как с хрустальной вазой и никогда не распускали руки, не говоря уже о том, чтобы пустить в ход ствол автомата или приклад. Он был «собственной ручной свиньей» господина брига-денфюрера; об этом знал и помнил весь гарнизон, а в последнее время этот факт, кажется, стал доходить и до сознания заключенных. Павел понял это, когда начал ловить на себе косые взгляды, полные страха, ненависти, а порой и откровенной зависти. Поняв, в чем причина этих взглядов, он пожалел, что затеял свою игру в амнезию: быть в глазах товарищей по несчастью любимчиком коменданта-эсэсовца и без пяти минут коллаборационистом оказалось куда как несладко.

Роскошное, с резной готической спинкой кресло коменданта пустовало. Шлоссенберг прохаживался по кабинету, засунув руки в глубокие карманы галифе и задумчиво наклонив голову. Сбоку от просторного, как взлетное поле аэродрома, обтянутого зеленым сукном стола, положив ногу на ногу, сидел начальник строительства майор Штирер. Он курил, стряхивая пепел в массивную бронзовую пепельницу, украшенную скульптурным изображением Венеры и Тангейзера. Подле его локтя стоял высокий бокал, в котором искрилось золотистое вино, а рядом с чернильным прибором в виде двух бронзовых крестоносцев, стерегущих Гроб Господень, возвышалась узкогорлая бутылка темного стекла. Сидевший на кожаном диванчике у стены майор медицинской службы Франц Крюгер косился на нее, как кот на сметану; он был трезв как стеклышко и, наверное, поэтому имел чрезвычайно кислый вид.

Кабинет был сплошь обит темными дубовыми панелями. Они поблескивали даже на перекрещенном толстыми деревянными балками потолке, который здесь был вдвое выше, чем в коридоре и даже в приемной. Увы, это никак не влияло на безопасность коменданта: над головой, помимо прочного железобетонного перекрытия, находились многие десятки метров твердой скальной породы, так что для бомб и снарядов любой мощности бункер был недосягаем. Тяжелая резная мебель мягко лоснилась в приглушенном свете ламп, и почему-то казалось, что этот блеск полированному дереву придали не людские руки, а само время. Пушистый ковер ласкал босые ступни, и лежал он не на голом бетоне и даже не на дощатом полу, а на самом настоящем паркете. Красное полотнище со свастикой и бюст бесноватого Адольфа были тут как тут; правда, бюст был не такой здоровенный, как в коридоре, но проломить им голову можно было запросто, и Павел не раз мечтал о той минуте, когда ему представится возможность проверить, что прочнее — арийский череп коменданта Шлоссенберга или бронзовая башка его обожаемого фюрера.

В конусе света от настольной лампы уютно клубился сигаретный дым, пахло хорошим табаком, натуральным кофе, тонким заграничным одеколоном и — совсем чуть-чуть — сапожным кремом. Последний запах, как и оружейная пирамида в приемной, служил еще одним, явно излишним напоминанием об истинном назначении этого уютного местечка.

Обернувшись к вошедшим, бригаденфюрер вынул руки из карманов, кивком отпустил конвой, обошел стол и утвердился в кресле, откинувшись на резную спинку и упершись в зеленое сукно стола широко расставленными руками.

— Приступайте к осмотру, доктор, — распорядился он, со щелчком открывая серебряный портсигар. Его витой генеральский погон поблескивал в свете лампы, а лицо пряталось в зеленоватой тени абажура, смутно белея, как маска Пьеро в сумраке театральных кулис.

Доктор Крюгер, кряхтя, поднялся с дивана. Для этого ему пришлось упереться ладонями в колени. Майор Крюгер нисколько не напоминал своего коллегу Вайсмюллера, судового врача субмарины, на которой прибыл Шлоссенберг. Он был невысокий, кругленький и пухлый, но его похожее на ком непропеченного сероватого теста лицо отнюдь не излучало добродушия, свойственного, согласно широко распространенному мнению, большинству полных людей. Рыжеватые с проседью волосы были расчесаны на косой пробор, маскируя проклюнувшуюся на темени плешь, короткие, поросшие рыжей шерстью пальцы напоминали волосатые сардельки, а маленькие поросячьи глазки вечно оставались мутными, будто спросонья. Невнятно бормоча что-то неприязненное, он приступил к осмотру, ощупывая Павла с равнодушной бесцеремонностью коновала, ставящего диагноз захворавшей лошади. Вблизи от доктора сильно пахло табачным перегаром и гнилыми зубами, и было видно, что из ноздрей у него торчат пучки жестких темных волос.

— У вашего пленника весьма потрепанный вид, бригаденфюрер, — пуская дым в потолок, светским тоном заметил майор Штирер. — Вы не находите, что это как-то не по-рыцарски?

— Он не мой пленник, а военнопленный, — сдержанно отозвался комендант, бросив беглый взгляд в сторону доктора Крюгера.

— Ну, я бы сказал, что это не простой военнопленный. Ведь вы, бригаденфюрер, взяли его практически в схватке один на один, прямо как на рыцарском турнире. О подробностях этого поединка среди ледяных волн Баренцева моря ходят легенды…

— Не понимаю, как легенды могут ходить среди ледяных волн, — холодно заявил Шлоссенберг.

— Я просто оговорился, — с коротким смешком признал инженер. — Имелось в виду, что среди ледяных волн состоялся поединок. А легенды ходят среди личного состава, из уст в уста, как и положено легендам.

— Любопытно, откуда эти подробности стали известны личному составу?

— Разумеется, от очевидцев и участников легендарной битвы! — воскликнул Штирер. — По их словам, исход сражения мог быть иным, не окажись торпедные аппараты катера пустыми. Ты… гм… вы сильно рисковали, бригаденфюрер. Слишком сильно, если речь идет о простом военнопленном.

Шлоссенберг укоризненно покачал головой.

— Жаль, что субмарина ушла, — сказал он. — Я испытываю сильное желание побеседовать с капитаном Майзелем по поводу дисциплины на борту. Впрочем, она еще вернется, и у нас будет случай обсудить этот вопрос… А что касается пленного, то, простой или нет, это враг. А у побежденного врага должен быть именно такой вид. Не хватало еще, чтобы он разгуливал тут одетый с иголочки, с румянцем во всю щеку и благоухал латиноамериканскими сигарами!

— Особенно если враг идейный, а правительство его страны воздержалось от подписания Женевской конвенции, — невинным тоном добавил инженер.

— Вот именно, — жестко подтвердил бригаденфюрер. — Что же до риска, то я уже объяснял вам, герр Штирер: информация, которой располагает этот человек, может сыграть решающую роль в развитии военных действий на Севере.

— Поэтому я и говорю: он выглядит не лучшим образом. Еще немного, и этот источник ценной информации может отправиться к праотцам.

Бригаденфюрер поместил в уголок красивого, твердо очерченного рта сигарету и крутанул колесико зажигалки.

— Пока он молчит, ссылаясь на амнезию, источник информации из него точно такой же, как из любого другого заключенного, — не совсем внятно проговорил он, прикуривая. — Возможно, свойственное всему живому стремление как-то облегчить свою участь наконец прочистит ему мозги!

— Труд исцеляет, — не прерывая осмотра, внес свою лепту в их спор доктор Крюгер.

— Особенно каторжный, — фыркнул инженер. — Вы еще скажите: арбайт махт фрай, работа делает свободным!

— Конечно, делает, — убежденно подтвердил Крюгер и, немного подумав, добавил: — Разумеется, не в данном конкретном случае.

Тлеющий в тени зеленого абажура огонек сигареты разгорелся ярче, в конусе света заклубился с силой вытолкнутый из легких дым.

— Вы закончили, доктор? — осведомился бригаденфюрер тоном, ясно говорившим о том, что он считает вмешательство майора Крюгера в разговор по меньшей мере неуместным. — И каков диагноз?

Врач пожал жирными плечами, вытирая пальцы носовым платком.

— Диагноз прежний, — сообщил он, — практически здоров. Ну, само собой, настолько, насколько вообще может быть здоровым человек, существующий в условиях трудового концентрационного лагеря.

Бригаденфюрер вздохнул и с силой ввинтил сигарету в услужливо пододвинутую Штирером пепельницу.

— Сегодня странный день, — пожаловался он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Мои подчиненные слово-блудят с таким рвением, словно именно в этом заключается их долг перед Великим Рейхом… Мне наплевать на его физическое здоровье, майор! Из всех его внутренних органов меня интересует только мозг. И надеюсь, вы понимаете, что, говоря о мозге, я подразумеваю головной мозг, а не спинной или костный.

— Виноват, бригаденфюрер, — отозвался врач тоном, свидетельствующим о том, что он вовсе не считает себя в чем-то виноватым. — Физическое состояние пациента — важнейший фактор, исходя из которого можно судить, доживет ли он до того дня, когда к нему вернется.

— Это очевидно, — нетерпеливо оборвал его Шлоссенберг. — Но меня это не интересует, я сам вижу, что в данный момент его жизни ничто не угрожает. Интересуясь диагнозом, я говорил об амнезии и ни о чем ином, кроме нее!

Крюгер виновато и вместе с тем обиженно развел руками.

— Увы, бригаденфюрер, ретроградная амнезия — не осколочное ранение, она не имеет внешних признаков. Я вижу, что рана у него на затылке затянулась и скоро окончательно заживет, но о том, что творится внутри его головы, можно судить только с его же слов, да и то лишь косвенно…

Комендант устало потер ладонями щеки и закурил новую сигарету.

— Если я вас правильно понял, майор, медицина в данном случае бессильна, — сказал он с полувопросительной интонацией. — А вот мне доводилось слышать о методике, согласно которой последствия пережитого потрясения можно устранить при помощи нового потрясения, такого же или даже более сильного…

— Ударить его по затылку кувалдой, — иронически пробормотал Штирер в поднесенный к губам бокал.

Генерал свирепо покосился в его сторону, но промолчал, ограничившись многозначительным покашливанием в кулак.

— Прошу прощения, бригаденфюрер, — растерянно произнес врач. — Боюсь, я не совсем понимаю, о чем…

— Об испуге, — ответил на его незаданный вопрос Шлоссенберг. — Говорят, если человека сильно напугать — например, неожиданно выстрелить у него над ухом из пистолета, — он может излечиться даже от самого сильного заикания.

— Но бригаденфюрер!.. — запротестовал Крюгер. — Это же абсолютно разные вещи! Вы говорите о психологической травме, а контузия — это органическое повреждение головного мозга, которое…

— Это я уже слышал, — перебил его Шлоссенберг. — Откуда нам знать, что его амнезия — следствие контузии, а не пережитого в последнем бою психологического шока? Вы можете поручиться за это головой? Верно, не можете! И другой способ лечения предложить не можете тоже… Да что там говорить! Ведь вы, как и я, не можете даже с уверенностью утверждать, действительно у него амнезия или он просто водит нас за нос! Зато я, кажется, нашел способ это проверить.

— Вот как? — от возмущения забыв о субординации и своем страхе перед черным эсэсовским мундиром, а паче того — перед отправкой на Восточный фронт, язвительно удивился врач. — И в чем же он заключается, если не секрет?

— Секрет, — коротко произнес Шлоссенберг, и доктор Крюгер увял. Вместе с ним увял и навостривший было уши Павел. — Вы свободны, майор, возвращайтесь к своим больным. Их у вас, кажется, трое?

— Так точно, бригаденфюрер. Один легкий вывих, одна простуда и еще одно незначительное расстройство желудка.

— Не инфекционное? Тогда всех немедленно выписать и вернуть в строй. Здесь не санаторий, майор. На фронте раненые солдаты идут в атаку плечом к плечу с товарищами и побеждают, а вы устроили здесь пансионат для симулянтов!

— Яволь, бригаденфюрер!

— Ступайте, Крюгер. И впредь потрудитесь госпитализировать только тех, кто по состоянию здоровья не может оставаться в строю и держать в руках оружие. Если в дальнейшем я обнаружу в вашем лазарете хотя бы одного симулянта, вы вместе отправитесь поправлять здоровье в Россию.

Позеленевший доктор поспешно ретировался. Рассевшийся, как в театральной ложе, инженер Штирер наблюдал за его беспорядочным отступлением с едва намеченной улыбкой на устах, которая была бы обиднее издевательского хохота, окажись Крюгер в состоянии ее заметить.

Шлоссенберг повернул голову к Павлу, который стоял рядом с покинутым Крюгером диваном, старательно сохраняя тупое и сонное выражение лица, свойственное человеку, присутствующему при совершенно непонятном для него разговоре.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил комендант по-русски.

— Спасибо, хорошо, — встрепенувшись, словно вопрос эсэсовца вывел его из полудремы, отрапортовал Лунихин.

— …Господин бригаденфюрер, — напомнил комендант.

— Так точно, господин бригаденфюрер, самочувствие отличное!

— Память не вернулась?

— Никак нет, господин бригаденфюрер! Уж я старался, старался, полночи с боку на бок вертелся, и — ничегошеньки! Ну, правда, вспомнил — спасибо вам, подсказали, — что зовут меня и вправду Лунихиным Павлом. А остальное — хоть убейте… До декабря сорокового еще что-то припоминается, а дальше — как отрезало. Помню, учился в Москве, на филологическом…

— Специальность? — подался вперед Шлоссенберг.

— Русский язык и литература…

— Странно, — сказал бригаденфюрер. — Тебе самому не кажется, что русская филология плохо сочетается с управлением торпедным катером?

Павел глубокомысленно наморщил лоб и почесал затылок, на который доктор Крюгер минуту назад наложил свежую марлевую повязку.

— Не знаю, — с сомнением протянул он и тут же торопливо добавил: — Господин бригаденфюрер. Филологию-то я помню, а вот насчет торпедных катеров — не знаю, не знаю… Это вы мне сказали, а сам я до сих пор поверить не могу, что у нас с вами война.

— Это я тебе скоро докажу, — пообещал Шлоссенберг, и что-то в тоне, которым было произнесено это обещание, Павлу очень не понравилось. — У нас война, и все солдаты германской армии имеют приказ расстреливать на месте взятых в плен командиров Красной армии и коммунистов. При тебе нашли командирскую книжку и партийный билет, так что по законам военного времени тебе сейчас полагалось бы лежать на дне вместе с твоим катером… Содержимое твоей головы, твоя память — вот чему ты обязан жизнью! Осознай это и постарайся все вспомнить, потому что мое терпение не безгранично.

— Это я понимаю… господин бригаденфюрер, — развел руками Павел. — Член партии, говорите? Когда же это я успел? Разве что на войне… если я на ней был.

— Дата вступления в ряды ВКП(б) — седьмое ноября сорок первого года, — сообщил эсэсовец. — Да, это произошло на фронте. Ты там был, не сомневайся, и сражался геройски, как подобает настоящему солдату. Я это видел и могу сказать: если бы удача в тот день оказалась на твоей стороне, я даже не успел бы крикнуть, что сдаюсь в плен. Впрочем, я и не стал бы пытаться: у вас с офицерами СС обходятся ничуть не лучше, чем у нас с комиссарами и жидами.

— Правда? — удивился Павел.

— Правда, правда… Повторяю, сражался ты честно, до самого конца. Но теперь война для тебя окончена. Ты в плену, и выжить тебе здесь помогут только инстинкт самосохранения и здравый смысл. Прислушайся к ним, и ты поймешь, что оба нашептывают одно и то же: хочешь жить — сотрудничай с германским командованием; хочешь жить хорошо — стань полезным для Великой Германии! В противном случае тебе суждено отправиться в яму, куда мы безжалостно сметаем смердящие отбросы человеческого общества.

— Здорово вы по-русски чешете, господин бригаденфюрер, — восхитился Лунихин. — Я прямо заслушался. Особенно про эти… про отбросы. Смердящие! — повторил он с выражением. — И где вы только так насобачились?

— Доннерветтер! — потеряв терпение, Шлоссенберг обернулся к инженеру: — Честное слово, Курт, — заговорил он по-немецки, — иногда мне кажется, что этот ун-терменш надо мной просто издевается!

— Так прикажи его расстрелять, — глотнув вина, предложил Штирер. — А еще лучше — отправь обратно в штольню и дай в руки отбойный молоток. Не понимаю, зачем ты так упорствуешь в том, над чем очевидно не властен? Когда память к нему вернется, он сам приползет к тебе на четвереньках, умоляя выслушать. Что ни говори, а условия, в которых работают и содержатся наши… гм… постояльцы, отлично способствуют если не восстановлению памяти, то уж желанию выслужиться и заработать хотя бы маленькую поблажку — наверняка.

— Я вижу, ты действительно не понимаешь, — с несвойственной ему горячностью произнес Шлоссенберг. — Что ж, постараюсь объяснить. Это военная тайна, но думаю, узнав ее, ты станешь серьезнее относиться к своим обязанностям и прекратишь, наконец, зубоскалить по поводу вещей, которые ничуть не смешны. Не думай, что я тороплю тебя со строительством, чтобы, как ты выразился, выслужиться и заработать поблажку… или очередное звание, или еще один крест на грудь, или перевод в ставку фюрера… Нет, дружище, все гораздо серьезнее, и, когда я говорю, что от наших с тобой действий во многом зависит дальнейшее развитие событий на здешнем участке фронта, это не фигура речи и не пропагандистский трюк. Первая субмарина новой серии уже сошла со стапелей и скоро получит боевое крещение на Балтике. А к будущей весне сюда, — он постучал по столу указательным пальцем, — прибудет целый флот таких субмарин. Это совершенно новое слово в технике — быстроходные, превосходно вооруженные, почти бесшумные, с огромным запасом хода, способные оставаться под водой намного дольше всех известных сегодня образцов. И ты, Курт, должен быть готов их принять и предоставить им все необходимое: безопасную гавань, мастерские и оборудование для ремонта, вооружение, горючее, боеприпасы, продовольствие, отдых и, если понадобится, даже бордель для матросов. А я со своей стороны постараюсь выполнить личное пожелание фюрера: сделать так, чтобы применение этого новейшего оружия не свелось к существующей сегодня тактике «волчьих стай», то есть к перехвату и посильному уничтожению англо-американских грузовых конвоев. Заслуги наших подводников невозможно переоценить, но этого мало. С новыми субмаринами сюда будет доставлена группа «биберов» — крошечных одноместных подлодок с единственной торпедой, способных скрытно проникнуть в любую акваторию и нанести удар. Сосредоточив здесь такой мощный кулак, мы войдем в Кольский залив и сотрем Мурманск с лица земли. За субмаринами пойдут корабли флота и десантные суда, и в течение суток побережье Кольского залива, а значит, и весь русский Север станут нашими. Вот зачем мне нужен этот русский! И я не могу ждать, когда он приползет ко мне на четвереньках. Все, что он скажет, потребует многократной проверки и перепроверки, а ко времени прибытия армады план операции должен быть разработан хотя бы в общих чертах.

Слегка ошеломленный этой пламенной речью и фантастическими прожектами Штирер до краев наполнил бокал и выпил его досуха в три огромных, жадных глотка.

— Мой бог, — сказал он, — какая ответственность! Но все равно, Хайнрих, мне непонятно, почему ты возлагаешь такие большие надежды на этого русского. Вряд ли ему так уж много известно. И потом, мне кажется, Абвер недурно справляется со своей работой…

— Я ценю труд адмирала Канариса и его людей, — заверил Шлоссенберг с гримасой, которая противоречила смыслу произносимых слов. — Но если у нас есть Абвер, то у русских имеется СМЕРШ, который тоже работает весьма профессионально. Разумеется, этот русский — не пуп земли, чтобы водить вокруг него хороводы, да и операции такого масштаба не планируются на основании показаний одного военнопленного. Будут данные разведки, добытые нашим доблестным Абвером, будут другие пленные… Но почему бы не воспользоваться случаем, если он сам идет в руки?

— Что ж, пользуйся, — возвращая его с небес на землю, будничным тоном предложил восстановивший своеобычное ироническое хладнокровие Штирер.

— Да, ты прав, — помрачнел бригаденфюрер, — ключик от этого ларца с сокровищами потерян, и я пока не знаю, где его искать. Но кое-какие мысли на этот счет у меня имеются. Ты, — даже не подумав перейти на русский, обратился он к Павлу, который искренне надеялся, что о нем забыли, и, несмотря на тревогу и боль в натруженных, сбитых ногах, готов был стоять здесь и слушать хоть трое суток кряду. — Ты будешь говорить или нет? Имей в виду, всякому терпению есть предел, и мое уже почти истощилось!

Павел с готовностью повернулся к нему, изобразив лицом самое напряженное внимание, а потом со вздохом пожал плечами:

— Виноват, господин бригаденфюрер, вы бы все-таки по-русски, по-вашему я ни бельмеса не понимаю… Чего надо-то?

— Надо, чтобы ты начал говорить и рассказал все, что знаешь, об оборонительных укреплениях Кольского залива и силах Северного флота, — сказал бригаденфюрер по-русски.

— Да я бы рад…

— Знаю, знаю, слышал много раз. Ты всей душой рвешься помочь, но тебе мешает проклятая амнезия… У меня крепнет подозрение, что никакой амнезии у тебя нет, но я пока воздержусь от крутых мер. Пока! — повторил он, многозначительно подняв кверху указательный палец. — Окончательное решение будет принято после того, как ты продемонстрируешь свою готовность служить рейху. Не беспокойся, ничего сверхъестественного и особенно сложного от тебя не потребуется, это так же легко, как ответить «да» или «нет» на вопрос, идет ли за окном дождь.

В зеленоватой тени абажура блеснули его обнажившиеся в недоброй, многообещающей улыбке зубы, и Павел с замиранием сердца понял, что короткая пауза истекла и бригаденфюрер наконец решился на ответный ход. Каким будет этот ход, оставалось только гадать, но продолжавшая играть на затененном абажуром лице улыбка не сулила Павлу Лунихину ничего хорошего.

В лучах установленных по периметру просторной рукотворной пещеры прожекторов густыми клубами плавала пыль пополам с сизым дымом дизельных выхлопов. У дальней стены дымил и трясся громоздкий неуклюжий гибрид компрессора и электрогенератора, но его гудение и треск заглушал доносившийся со всех сторон множественный грохот отбойных молотков. С громким шорохом и стуком сыпались камни, скрипели несмазанными колесами тачки, по неровному полу змеились, перекрещиваясь, толстые пыльные кабели и резиновые шланги, по которым к молоткам подавался сжатый воздух. В штольне было холодно и сыро, и заключенным поневоле приходилось работать из последних сил, чтобы хоть немного согреться. Пыль забивала ноздри, дым разъедал глаза, в горле першило, но никто не жаловался, поскольку жаловаться было некому.

Молоток дробно трясся в руках, наполняя все тело неприятной вибрацией, от которой потом от отбоя до подъема продолжали дрожать все мышцы. Его заостренное зубило скользило по бугристой каменной стене, скалывая мелкие кусочки; потом Павел нащупал удобную выемку, налег на молоток всем телом, и зубило наискосок, снизу вверх, пошло в породу, по которой зазмеилась, с каждым мгновением делаясь длиннее и шире, кривая глубокая трещина. Почувствовав, что зубило вот-вот застрянет, Павел ослабил давление на рукоятки, прекратив подачу воздуха, потянул молоток на себя и вбок и с шумом отвалил приличных размеров кусок породы. В клубах пыли камень скатился по груде щебня, едва не переломав ему ноги. Лунихин сплюнул набившуюся в рот пыль и утер нос грязным рукавом полосатой робы.

— Привет стахановцам! — послышался у него за спиной неуместно веселый голос. — Даешь три нормы во имя процветания Третьего рейха!

Павел оглянулся. У входа в неглубокую нишу, которую он успел выгрызть в гранитной стене с начала смены, стоял, опираясь на здоровенную кирку и скаля в щербатой улыбке пеньки сломанных зубов, бывший пограничник, а ныне военнопленный Степан Приходько. Лунихин кивнул ему, а затем, проверив, нет ли поблизости охраны, полез в карман.

Ближайший охранник находился на расстоянии добрых пятидесяти метров, да к тому же стоял спиной, наблюдая за человеком, из последних сил сражавшимся с груженой тачкой. На глазах у Павла своенравный одноколесный механизм окончательно потерял управление, съехал с дощатого настила и перевернулся, рассыпав свое содержимое и опрокинув беднягу в полосатой робе. Охранник шагнул было вперед, сдвигая со спины на живот автомат, но заключенный уже торопливо возился на земле, складывая камни обратно в тачку, и немец передумал принимать карательные меры. Он замер, широко расставив ноги в сапогах с короткими широкими голенищами и держа автомат поперек живота, не спуская глаз с нарушителя установленного порядка. Это было надолго — минуты на две как минимум, — и Павел решил рискнуть.

Он находился здесь уже полтора с лишним месяца и за это время успел научиться некоторым уловкам, с помощью которых заключенные, когда не видела охрана, пытались слегка облегчить себе жизнь. Человеку, занятому подневольным трудом, свойственно ловчить, по мере возможности уклоняясь от выполнения возложенных на него обязанностей. Каким бы жестким и эффективным ни был контроль, стоит ему на минуточку ослабнуть, как даже самый забитый и запуганный раб бросает свою мотыгу и усаживается на солнышке чесать поясницу и жевать черствую горбушку, которую давеча свистнул на кухне — при том условии, естественно, что у него есть горбушка, чтобы пожевать, и солнышко, чтобы погреться. Но, если ни того, ни другого нет, человек все равно найдет свободной минутке применение более приятное, чем ковыряние базальтовой стены отбойным молотком. А чтобы отвлекшегося надсмотрщика не насторожила внезапно наступившая тишина, смекалистый раб носит в кармане кусочек подобранного по случаю изолированного провода… Тут, конечно, сойдет любая проволока или даже обрывок веревки, но у Павла Лунихина был именно провод, и он без промедления этим проводом воспользовался.

Они присели плечом к плечу на корточки у стены за углом ниши. Воткнутый торчком в груду камней и щебня отбойный молоток исправно грохотал, имитируя бурную трудовую деятельность. Его нажатая до упора рукоятка была привязана к патрубку воздушного шланга тем самым обрывком изолированного провода, обеспечивая постоянную подачу сжатого воздуха и такой же постоянный шум, указывающий на то, что военнопленный Лунихин вкалывает в поте лица своего, выгрызая в толще скалы хранилище для немецких торпед и морских мин.

Молоток покосился, норовя упасть. Приходько, не вставая, подпер его своей киркой, и окутанная клубами пыли непрочная конструкция замерла в шатком равновесии.

— Хорошее у тебя кайло! — перекрикивая грохот молотка, сказал ему Павел.

— Этим бы кайлом да по чьему-нибудь хайлу! — крикнул в ответ пограничник. — Ей-богу, как подумаешь иногда: полтыщи человек — с лопатами, с кирками, с ломами… да просто с камнями, если на то пошло! А охраны всего-то человек сто, а на постах едва треть наберется… Ну, чего терять-то? Все равно всем нам тут карачун, так хотя бы душу напоследок отвести… Но нет, куда там! Говно народ — одно слово, Европа! Каждый за свою шкуру дрожит, только о себе печется, а там хоть трава не расти. Да и как с ними договоришься, если ни один по-русски ни словечка не понимает? Может, хоть ты по-ихнему, по-иностранному, можешь?

Павел в ответ лишь отрицательно качнул головой. После недавнего разговора в кабинете коменданта ему начало казаться, что его знание немецкого — козырь похлеще мнимой амнезии. Он слишком многое услышал тогда, и теперь, если Шлоссенберг узнает, что он не просто стоял столбом и хлопал глазами, а чутко улавливал и запоминал каждое его слово, расстрела не миновать. А отношение к расстрелу после того допроса у Павла резко переменилось: теперь, располагая такой информацией, он просто не имел права умереть раньше, чем доведет ее до сведения советского командования. Нужно сделать все, чтобы бежать отсюда, выжить и добраться до своих. Скорее всего, из этого ничего не выйдет, но попытаться он просто-напросто обязан. Там, дома, пусть расстреливают на здоровье, лишь бы выслушали и взяли себе за труд проверить его слова. А если раньше настигнет немецкая пуля — что ж, тут ничего не попишешь, на то и война…

— Жалко, — сказал Приходько. — Мы бы им показали, жабам… Ну а как твоя любовь с господином бригаденфюрером? Заместителем своим скоро он тебя назначит? Я б к тебе тогда в адъютанты пошел или хотя бы в денщики… Возьмешь?

— Держи карман шире, — отмахнулся Павел. — Какая там любовь! Он мне: говори, где береговые батареи! А я ему: рад бы сказать, да не помню ни хрена…

— Так уж и рад? — усомнился Приходько. — Поначалу-то ты, помнится, на фрицев, как пес цепной, кидался…

— Тебе помнится, а мне нет, — сделав над собой усилие, отрезал Павел. — Черт знает что у меня в башке творится. Может, тогда, в самом начале, еще помнились какие-то обрывки, а теперь — ну, ничегошеньки… Как с тобой познакомился, и то не помню. Да что там — познакомился! До сих пор поверить не могу, что у нас с Германией война. В плену у них сижу, а не верю, все кажется — шутка дурацкая, а может, какая-нибудь спецпроверка…

— Ну, это ты загнул — втроем не разогнуть, — хмыкнул Степан. — Ничего себе шутка! Да за такие шутки людям голову носом к пяткам поворачивать надо! Нет, брат, какие уж тут шутки… Это, Паша, война, и мы с тобой на этой войне во всех списках значимся как пропавшие без вести. Покурить хочешь?

Он извлек откуда-то из-за пазухи и протянул Павлу длинный, в полпальца, окурок немецкой сигареты. За сигаретой последовал возникший словно бы ниоткуда обтерханный коробок с единственной спичкой внутри.

— Держи. Вчера на причале вертухай зазевался, вот я у него за спиной пару хабариков и зашхерил. Швыряют их где попало, а еще говорят — культурная, мол, нация…

Лунихин удивленно хмыкнул. Степан уже не первый раз угощал его табачком, а табачным дымом от него самого пахло еще чаще — нос заядлого курильщика, оставшегося без папирос, улавливал этот запах за версту, безошибочно отделяя его от всех других запахов. Разумеется, угощал его Приходько исключительно окурками, сигарет ему не доставалось никогда, но и это было сродни чуду: табака заключенным не выдавали, а за попытку подобрать небрежно выброшенный окурок охрана могла пересчитать все ребра, а то и пристрелить на месте. Ввиду острой нехватки рабочих рук комендант Шлоссенберг смотрел на такие вещи косо, но охранники всегда могли оправдаться попыткой нападения или побега, а то и просто отказом от работы, который, не будучи наказанным на глазах у всех, мог привести к массовым беспорядкам и массовой же убыли рабочей силы. Поговорка «Курить — здоровью вредить», таким образом, приобретала здесь совершенно иной, куда более конкретный и зловещий смысл. Тем не менее Степану Приходько время от времени как-то удавалось разжиться табачком, и он, когда мог, делился своей добычей с Павлом — земляком, советским человеком, старшим по званию и товарищем по несчастью, а главное, единственным здесь, кроме коменданта Шлоссенберга, с кем он мог перекинуться парой слов на родном языке.

— И вот скажи ты, — вторя его мыслям, рассудительно проорал, перекрикивая отбойный молоток, Степан, — до чего же странно человек устроен! Курить вредно, так? Ну и бросить бы, тем более что такой удобный случай! Так нет же, из-за бычка вонючего, слюнявого под пули полезешь, как будто он тебе нужнее воздуха! Ради смены белья или, к примеру, шнапса, что у солдат во фляжках, никто рисковать не станет, а ради этой отравы — пожалуйста!

Павел с величайшей осторожностью чиркнул спичкой о коробок, бережно накрыл ладонями трепещущий робкий огонек, дал ему окрепнуть и прикурил, с наслаждением затянувшись горьким дымом с привкусом сушеных листьев, — на этот раз сигарета явно была не из офицерского пайка. Он закашлялся и, утираясь рукавом, протянул дымящийся окурок Степану.

— Ты кури, кури, — отмахнулся тот, — я себе еще найду, у меня на это дело нюх, как у легавой… Ах ты зараза! — воскликнул он вдруг, выглянув наружу из-за выступа стены. — Легок на помине, легаш нерусский! Ишь, чи-киляет, как кум по предзоннику, весь из себя… Ты кури, — повторил он, обернувшись к спрятавшему драгоценный окурок в кулак Павлу, — докуривай, я его отвлеку.

Он встал, оттолкнувшись ладонями и лопатками от неровной каменной стены, огляделся по сторонам, явно что-то выискивая, подхватил свое кайло и вдруг с размаху ударил им по большому осколку камня — не острием, а серединой деревянной рукоятки. За первым ударом немедленно последовал второй; прочная рукоятка треснула наискосок, но выдержала. Тогда Степан ударил еще раз, и отлетевшая головка кирки с торчащим из обуха длинным деревянным клыком с печальным звоном запрыгала по камням. Приходько подобрал ее, вышел из ниши и двинулся навстречу приближающемуся охраннику, заранее виновато разводя в стороны руки, в каждой из которых было по обломку кайла. Смысл этой пантомимы был прост и понятен: инструмент пришел в негодность, не выдержав энтузиазма, с которым заключенный номер такой-то долбил скалу, а значит, упомянутого заключенного необходимо либо поставить на другую работу, либо снабдить другим, исправным инструментом, а может, и наградить за проявленное усердие. Любой из перечисленных вариантов предусматривал прямое и непосредственное участие охранника, и Павел, не особенно торопясь, но и не мешкая, добил окурок в три глубокие, на все легкие, затяжки.

Когда добравшийся до самого основания огонек обжег губы и пальцы, Лунихин уронил оставшийся мизер под ноги и растер подошвой. Голова у него закружилась, к горлу подкатила тошнота; это немного напоминало приступ морской болезни, и Павлу невольно вспомнились рассуждения Приходько о вреде курения и о прекрасной возможности избавиться от этой скверной привычки, предоставленной заключенным охочими до порядка немцами. «Данке шен, благодетели, — подумал Павел, снимая с рукоятки отбойного молотка и пряча в карман робы обрывок провода. — Я бы, наверное, гвозди глотать начал, если б вы запретили этим заниматься. Просто так, из принципа — давился бы, но глотал…»

Освобожденный от «ручного газа» отбойный молоток замолчал, и стало слышно, как охранник орет на Приходько, поминая супоросую свинью, стельную корову и жеребую кобылу, а также иных домашних животных. Потом он перестал орать. Это было скверно, потому что слишком скоро; Павел осторожно выглянул из ниши, и верно: Приходько лежал на земле, скорчившись и прикрывая голову скрещенными руками, а охранник, придерживая на боку висящий дулом вниз автомат, неуклюже и не очень-то умело, но зато старательно и с удовольствием пинал его ногами, норовя попасть в живот.

Охранник был немолодой, хорошо упитанный; слабо подпоясанная ремнем с коробкой противогаза и подсумком с магазинами для автомата шинель мешала ему, надетая из опасения схлопотать по черепу чем-нибудь тяжелым каска съезжала на глаза, и он очень быстро запыхался.

Осознав, что экзекуция окончена, Приходько живо поднялся на четвереньки и из этого положения, как спринтер с низкого старта, рванул куда глаза глядят. Судя по тому, как он двигался, досталось ему далеко не так сильно, как могло бы. Немец попытался отвесить ему прощальный пинок в отставленную корму, но промазал и едва не свалился сам. Павел уже испугался, что сейчас последует автоматная очередь, но фриц ограничился отрывистым: «Хальт!» Степан благоразумно остановился, повернулся к нему лицом и замер, опустив руки по швам и понурив голову. Пулеметный расчет у входа в штольню от души развлекался, отпуская неслышные за грохотом отбойных молотков комментарии. Охранник сердито пролаял что-то про кладовую, новое кайло и славянских недоумков, у которых руки вставлены не тем концом и вдобавок не в то место, после чего, поправив сползающую каску, с солидной неторопливостью возобновил прерванный обход. Степан подобрал сломанную кирку и, нарочито, явно притворно хромая и кренясь на правый борт, зашлепал опорками в сторону инструментальной кладовой.

Сие, помимо всего прочего, означало, что перекур окончен и Павлу Лунихину пора приниматься за работу, пока гнев раздосадованного двумя последовавшими друг за другом практически без перерыва происшествиями охранника не обрушился на его остриженную ступеньками голову.

«Покурили», — подумал он, беря наперевес отбойный молоток, и вдруг поймал себя на том, что улыбается. Виноват в этом, несомненно, был Приходько, хотя, если разобраться, ничего веселого или хотя бы смешного в инциденте со сломанным кайлом не было. Ну, разве что то, как фриц замахал руками, пытаясь удержать равновесие, когда его сапог вместо тощего Степанова зада угодил в пустоту…

Павел непроизвольно фыркнул и налег грудью на плоскую головку отбойного молотка. Молоток застучал, вгрызаясь в камень, оставляя на нем извилистые борозды, откалывая куски и плюясь колючей каменной крошкой. Краем глаза Лунихин увидел прошедшего мимо ниши охранника — пузо вперед, жирный подбородок вздернут, толстый зад оттопырен так, что расходятся полы коротковатой шинели, — и снова, не сдержавшись, фыркнул. Арбайт махт фрай, работа делает свободным… Да черта с два! Свободным человек рождается, и, если он таким родился, таким он и останется даже в концлагере. Такие, как Степан Приходько, есть в каждой казарме, в каждом окопе, на каждом, даже самом маленьком, судне и почти в каждом лагерном бараке. Не герои и не клоуны, они просто живут, как умеют, без натуги, с видной за версту и потому безобидной хитрецой прокладывая свою, далеко не всегда прямую и гладкую, дорожку по жизни, в которой, как им представляется, они все понимают. Наблюдать за ними когда смешно, когда грустно, но никогда не скучно; в силу свойственного им невежества от их советов и рассуждений порой встают дыбом волосы по всему телу, но рядом с ними почему-то всегда легче переносятся любые невзгоды.

Молоток вдруг застучал как-то по-другому и замолк, провалившись в пустоту. Павел замер, вслушиваясь в неровный перестук осыпающихся в открывшейся пред ним темной дыре камней. Судя по звуку, там, за тонкой стенкой, имелось довольно обширное пространство — камням, по крайней мере, было куда сыпаться.

Павел огляделся. Охранник снова был далеко. Тогда он аккуратно прислонил молоток к стенке, послюнил палец и поднес его к неровному отверстию в камне. Ему почудился легкий холодок, но в этой ситуации было слишком легко принять желаемое за действительное. Вот если бы у него была хотя бы еще одна спичка!

«Ну-ну, — подумал он насмешливо, намертво залавливая в себе безумную надежду. — Тоже мне, граф Монте-Кристо выискался! Так не бывает, понял?»

Он, конечно же, все прекрасно понимал, но надежда почему-то даже и не думала умирать.

Павел снова огляделся. Плохо затоптанный окурок, завалившийся между двумя кусками щебня и потому уцелевший, продолжал предательски дымиться на полу штольни. Лунихин поднял его и, обжигая пальцы, поднес готовый окончательно угаснуть уголек к отверстию в стене. Тонкая струйка дыма дрогнула, вытянулась почти параллельно земле и иссякла, напоследок указав направление воздушного потока. Тяга была; это означало, что найденная Павлом расселина где-то выходит на поверхность, но о том, пройдет ли лейтенант Северного флота Лунихин там, где без проблем прошла тонкая струйка табачного дыма, оставалось только гадать.

Поразмыслив секунды полторы или около того, Павел подобрал с пола подходящий по размеру каменный обломок и как можно плотнее забил им дыру в стене. Степана нигде не было видно, и Лунихин, развернувшись примерно на девяносто градусов, принялся старательно долбить боковую стенку, расширяя нишу.

Вообще, до фанатизма приверженные порядку немцы определяли заключенных на новые рабочие места только тогда, когда этого требовала производственная необходимость. Тем не менее Павел четко осознавал, что, уйдя отсюда, может больше никогда не вернуться в эту каменную нишу. Завтра, вполне возможно, сюда придет кто-то другой и, едва успев включить отбойный молоток, обнаружит секрет лейтенанта Лунихина. После этого он кинется — если дурак и трус, то к ближайшему охраннику с докладом, а если настоящий мужик — вперед, в темноту, навстречу свободе или смерти, которая, если разобраться, есть не что иное, как разновидность свободы.

Павел не знал, что будет завтра, как повернется судьба и что ждет его там, в темноте. Одно ему было известно наверняка: пока есть надежда увести с собой сержанта погранвойск НКВД Приходько, один он отсюда не побежит.

Большая естественная пещера, в которой немцы оборудовали спальное помещение для заключенных, была погружена во тьму. Во мраке светились только слабенькие огоньки дежурных коптилок да рдели угасающими багровыми отблесками поддувала жестяных буржуек, которые не столько грели, сколько создавали иллюзию тепла. Печки доставили неделю назад с очередным транспортом, пришедшим из Германии. Фрицам, как ни крути, нельзя было отказать в практичности и здравом смысле. Они нуждались в рабочих руках; эти самые руки следовало беречь — кормить, хотя бы и впроголодь, одевать, хотя бы и в снятое с умерших рванье, и обогревать, хотя бы и чисто символически. С дровами для костров здесь было туго, для их сбора приходилось ежедневно снаряжать отдельную рабочую команду и выделять для нее усиленный конвой. Куда разумнее было пригнать в бункер баржу-другую угля и установить печки, что немцы и проделали со свойственной им оперативностью. Правда, по-настоящему обогреть большую промозглую пещеру эти жестянки не могли и дымили они едва ли не сильнее костров, но, как совершенно справедливо заметил комендант Шлоссенберг, здесь все-таки был не санаторий, а лагерь для военнопленных.

В темноте слышалось сонное бормотание, доносился разноголосый нездоровый храп, резкий сухой кашель. Где-то размеренно капала, срываясь с низкого потолка, просочившаяся сквозь толщу скальной породы вода, поскрипывали нары. Со стороны тускло освещенного, загороженного оплетенными колючей проволокой железными козлами выхода долетали такие же размеренные, как стук капель, шаги часового и грустное пиликанье губной гармошки.

Павлу не спалось. В утомленном дневными впечатлениями, взбудораженном мозгу роились бессвязные обрывки мыслей, перед закрытыми глазами, в каждый из которых как будто сыпанули по пригоршне песка, мелькали разрозненные картинки: холеное породистое лицо бригаденфюрера Шлоссенберга сменялось щербатой, кривоносой физиономией Степана Приходько, отверстие в каменной стене штольни то разрасталось до размеров двери, то сжималось в игольное ушко, а потом вдруг превращалось в обведенный кружком тускло поблескивающего сизого металла черный зрачок пулеметного дула. Усталое, изломанное непосильной работой тело молило об отдыхе, но сон не приходил: Павел был чересчур возбужден и взволнован, чтобы уснуть.

Место на нарах справа от него пустовало, и это беспокоило Павла едва ли не сильнее, чем обнаруженная расселина, пронзавшая толщу горной породы и выходившая на поверхность. Степан не пришел ночевать. Его не было в колонне, когда заключенных после смены гнали сюда из штольни; последний раз Павел видел его, когда он шел в инструментальную кладовую за новой киркой.

С ним могло случиться что угодно, тем более что свой фокус с порчей инструмента он проделал явно не впервые. Возможно, немцам это в конце концов надоело, а может быть, кто-то из заключенных видел, как он нарочно сломал рукоять кирки, и настучал на него надзирателю, чтобы выслужиться. Это могло обернуться для Степана карцером или дополнительной рабочей сменой. Карцер — это бы еще полбеды, но вот вторая подряд смена в штольне…

Раньше, если верить Степану, ночной смены как таковой не существовало — по ночам заключенные спали, и это избавляло от лишних хлопот охрану. Двухсменную работу организовали с вступлением в должность коменданта бригаденфюрера Шлоссенберга, и Приходько, простая душа, искренне полагал, что иных причин, помимо скверного нрава зловредного эсэсовца, у этого нововведения нет. Павел точно знал, что все гораздо сложнее и серьезнее, но не стал просвещать приятеля на этот счет: меньше знаешь — крепче спишь. Плохо лишь, что друг Степа в данный момент не спит, а машет кайлом вторую смену подряд…

Приходько, конечно, мужик жилистый, да и надрываться, стараясь загладить свою вину перед здешним начальством, не станет. Но он, как и все здесь, основательно изможден и измотан, а за внеочередной рабочей сменой последует очередная, третья подряд по счету, которая его, возможно, не убьет, но здоровье надломит наверняка. Короткий ночной отдых и скудный паек заключенного не прогонят накопившуюся усталость до конца; образовавшийся остаток будет копиться день за днем, как накипь на дне чайника, и однажды придет день, когда Степан уже не сможет удержать в руках кайло или рукоятки груженой тачки. А тому, кто больше не может работать, дорога одна…

«У всех у нас отсюда одна дорога — либо в ров, либо на дно, рыб кормить, — напомнил себе Павел. — Но как все-таки глупо получилось!»

Получилось и впрямь глупо. И надо же было такому случиться именно в тот день, когда он, кажется, отыскал путь на волю! Сейчас бы поговорить со Степаном, пошептаться, хорошенько все обдумать и обсудить, составить план побега… А тянуть с побегом нельзя: дырку в стене могут обнаружить в любой момент. Да и как ты ее скроешь? Один хороший удар кайлом — и пролом станет заметным издалека. И нельзя ведь, в самом деле, день за днем ковыряться в одной и той же нише, не продвигаясь вперед ни на сантиметр! Немцев такая работа точно не устроит. Дадут прикладом по хребту, сунут в руки отбойный молоток — работай, Иван! Придется долбить, стена обвалится, и ты же своими собственными руками будешь потом вколачивать в трещины арматуру и заливать найденную тобой спасительную расселину прочным немецким бетоном…

Чтобы прогнать тревожные мысли, от которых все равно не было никакого проку, он заставил себя думать о побеге.

Здесь тоже все складывалось далеко не гладко. Такие мероприятия требуют детального планирования и тщательной подготовки, а времени ни на то, ни на другое у Павла не было. Да бог с ним, с планированием! Что тут планировать, если в случае неудачи его не ждет ничего страшнее расстрела? Со смертью своей он уже разобрался и договорился — чему быть, того не миновать. Его покойная бабка в подобных случаях говорила: «Убег не убег, а побежать попробуй», и в его теперешнем положении лучшего плана, пожалуй, не придумаешь, нечего и голову зря ломать. Но подготовка — это, во-первых, разведка, выяснение, существует ли на самом деле лаз и если да, то где он выходит на поверхность — уж не посреди ли береговой или, скажем, зенитной батареи? Во-вторых, это одежда и обувь; оружие тоже не помешало бы — ну хотя бы завалящий перочинный ножик, если уж об автомате не приходится даже мечтать. И, наконец, еда — самый, пожалуй, важный пункт короткого списка. Есть хотелось постоянно, и, даже точно зная, что вечером его ждет пусть крохотная, но своя, законная, гарантированная порция баланды, Павел не мог избавиться от навязчивых мыслей о еде. Голод отступал после ужина, но недалеко и очень ненадолго. А когда никакого ужина не будет, тогда что?..

Он попытался представить, какой маршрут его ждет, если посчастливится выбраться из бункера и обмануть неизбежную погоню.

Его несколько раз выводили из бункера на наружные работы — собирать дрова, долбить киркой крутой склон береговой скалы, расчищая и выравнивая площадку под будущий постоянный причал для грузовых транспортов, вспомогательных судов и бронированных катеров береговой охраны. Судя по рельефу местности и поведению солнца, это место находилось километров на сто южнее Северного полярного круга — вероятно, в одном из многочисленных норвежских фьордов. Возможно, полярный круг пролегал намного дальше, но сто километров — это был минимум, за который Павел поручился бы чем угодно.

Он представил себе карту побережья и тихонько вздохнул: строго говоря, задача перед ним стояла невыполнимая. Запасаться продуктами вряд ли имело смысл: никто не в силах утащить на себе столько харчей, чтобы хватило на всю дорогу. Разве что угнать у немцев грузовик с консервами и рвануть на нем напрямки, без дороги, сначала через оккупированную Норвегию, а потом через всю Финляндию, находящуюся в состоянии войны с СССР. Давить на газ и жрать консервы из замасленной банки — прямо руками, чавкая, давясь и обливаясь жирным мясным соком, — жрать, и давить на газ, и курить найденные в бардачке вонючие фрицевские сигареты, и так до первого немецкого или, скажем, финского поста… Бред, конечно, но альтернатива этому бреду существует всего одна: смерть от голода, холода, меткой пули или, того хуже, зубов немецких сторожевых овчарок.

«Отличное положеньице, — подумал Павел, ворочаясь с боку на бок на жестких дощатых нарах. — Дашь деру — сдохнешь, не дашь — все равно сдохнешь… Куда ни кинь, все клин!» Он понял, что начинает бегать по замкнутому кругу, как белка в колесе, и мысленно пожал плечами: ну а как иначе? Жизнь, брат, — это такая штука, что, как ты ни ловчи, конец у всех один. Проживи хоть до ста лет, все равно однажды снесут тебя вперед ногами на кладбище, и никто не спросит, охота тебе туда или ты бы, может, еще пожил в свое удовольствие. А тут, между прочим, и решать нечего, все просто, как блин: побег дает пусть мизерный, призрачный и фантастический, но все-таки шанс выжить, а отказ от побега — верная смерть. Потому что Степан прав: объект секретный, стратегический, и, стань ты немцам хоть самым преданным холуем, вылижи языком сапоги всему гарнизону, от коменданта до последнего кашевара, по окончании строительства тебя уничтожат вместе со всеми — не со зла, а просто для порядка, во избежание утечки информации. Так какой-нибудь конструктор, работающий над созданием нового танка или самолета, аккуратно сжигает все свои черновые расчеты и наброски, чтобы ни один листочек с чертежами и формулами не очутился на помойке и не попал, упаси бог, не в те руки…

Со стороны входа послышался какой-то невнятный шум, стук сапог; пиликанье губной гармошки смолкло, прозвучала отрывистая лающая команда. «Смена караула, что ли? — удивился Павел. — Так вроде рановато… Или Степана привели? Пересчитали ребра в каком-нибудь застенке, чтоб в другой раз неповадно было казенный инструмент портить, без ужина оставили и обратно привели — синяки зализывать, отсыпаться, чтоб к началу нового трудового дня был как огурчик…»

Подтверждая его догадку, у выхода из пещеры заскрежетали по каменному полу отодвигаемые в сторону козлы. На нарах завозились, завздыхали, кто-то невнятно, явно сквозь сон, выругался по-французски, помянув «мерд д’аль-мань» — немецкое дерьмо. Этот знакомый до отвращения металлический скрежет всегда означал, что короткий ночной отдых кончился и сейчас вошедший надзиратель заорет нечеловеческим голосом, поднимая полосатый интернационал с нагретых нар, и опять погонит в штольню или на пирс, разгружать бесконечные, неподъемные мешки с цементом…

Ожидаемого ора не последовало, и Павел слегка расслабился. Бывало, и не раз, что заключенных посреди ночи поднимали на разгрузку подошедшего транспорта. После этого до подъема могло остаться два часа, или час, или вообще ничего, а подъем, невзирая ни на что, происходил ровно в шесть утра, с тем чтобы уже в половине седьмого невыспавшиеся, шатающиеся от слабости «гефт-линги» стояли на своих рабочих местах.

Шарканье подошв и стук каблуков приближались. В темноте блеснул луч карманного фонарика и пошел справа налево и слева направо, ощупывая трехэтажные нары и шаря по изможденным лицам спящих. Это было что-то новенькое. Если бы немцы просто привели или даже притащили волоком избитого до полной неподвижности Приходько, они не стали бы бродить в потемках среди нар, а просто швырнули бы Степана на пол у входа, предоставив ему самостоятельно выбирать одно из двух: ползком отыскивать местечко для ночлега или околевать на холодном сыром камне.

Слепящий луч света резанул по глазам, ушел в сторону и почти сразу вернулся. Павел зажмурился и задышал глубоко и ровно, притворяясь спящим. Некстати вспомнились слова Шлоссенберга, обещавшего устроить ему какую-то проверку. Это воспоминание только усилило тревогу: немцы явно кого-то искали, и Павел, кажется, уже начал догадываться кого.

Он как раз подумывал, не захрапеть ли ему, как будто это могло что-то изменить, когда ощутил грубый толчок в повернутую к проходу спину. Уже понимая, что охрана пришла именно за ним, он не шевельнулся, продолжая притворяться спящим. Второй толчок, куда более резкий и сильный, подтвердил, что первый не был случайным. Сочтя дальнейшее притворство бесполезным и небезопасным, Лунихин повернулся лицом к проходу и сел, нащупывая сразу окоченевшими босыми ногами опорки.

В лицо ему уперся слепящий луч фонарика. На фоне освещенного выхода черными силуэтами проступали фигуры солдата в тускло отсвечивающей стальной каске и толстопузого фельдфебеля Хайнца, блокового надзирателя.

Фельдфебель несильно хлопнул Павла по плечу концом увесистой отполированной дубинки, указал ею на выход и повелительно бросил:

— Ком.

Снаружи брезжили серенькие, как сильно разведенная водой тушь, сумерки, которые в этих высоких широтах заменяли ночь. В небе над неровным краем береговой скалы повис бледный серпик идущей на убыль луны. Огни не горели, лишь справа на темном фоне обрыва мерцала тусклым красноватым сиянием освещенная изнутри амбразура дота да неторопливо разгорались и гасли, временами отражаясь в свинцовой воде фьорда, огоньки двух сигарет.

Бригаденфюрер Хайнрих фон Шлоссенберг стоял на краю временного железного пирса и курил, пряча сигарету в ладони от резкого холодного ветра, которым временами начинало тянуть со стороны фьорда. Когда он делал затяжку, заставляя тлеющий уголек разгореться ярче, поблескивающий на его безымянном пальце массивный перстень с рельефным изображением человеческого черепа озарялся зловещими красными бликами. Стоявший рядом инженер Штирер поймал себя на том, что, как зачарованный, не может отвести глаз от этого атрибута принадлежности к высшей касте элитных войск СС, и не без труда отвернулся.

Поднятая ветром мелкая волна хлюпала в пустотах берега и плескалась о железные сваи причала. Поодаль темнела похожая на утюг бронированная туша сторожевого катера. На носу четко вырисовывался силуэт часового, и Штирер подумал, что тот, должно быть, сейчас про себя на чем свет стоит клянет начальство, которое в этот глухой ночной час не спит само и не дает спать другим.

Еще двое солдат терпеливо мерзли на ветру в самом начале пирса, опустив уши пилоток, поставив торчком воротники шинелей и пряча в рукавах озябшие ладони. Из почти неразличимой на фоне неосвещенного берега черной дыры главного портала доносился приглушенный стук отбойных молотков и рассыпчатый грохот вываливаемых из тачек в стальное брюхо баржи камней.

Эти звуки, вероятно, направили мысли бригаденфюре-ра в новое русло.

— Кстати, Курт, — нарушив молчание, обратился он к инженеру, — я до сих пор не собрался выяснить, куда вывозят вынутую породу. Надеюсь, ее топят не в фарватере?

Штирер в последний раз затянулся сигаретой и выбросил окурок в воду. Красная искорка мелькнула в сумраке, описав пологую дугу; послышалось короткое шипение, огонек погас, и на темных волнах закачалось крошечное белое пятнышко, похожее на не успевший рассосаться плевок. Смотреть на него было еще неприятнее, чем на перстень Шлоссенберга, — видимо, из-за некстати пришедшего на ум сравнения с плевком, — и Курт Штирер поднял взгляд к готовой спрятаться за краем обрыва луне.

— Какая ночь! — мечтательно произнес он. — Таинственный сумрак, загадочный лик луны… В такую ночь куда приятнее прогуливаться с юной девушкой, чем вести скучные разговоры о баржах с камнями.

— Меня сейчас гораздо больше интересуют камни, чем девушки, — с оттенком легкого нетерпения напомнил Шлоссенберг.

— И совершенно напрасно, — заверил Штирер. — Глубина фьорда такова, что в нем можно без малейшего ущерба для судоходства утопить хоть Эверест, — разумеется, предварительно раздробив его на куски приемлемой величины. Но, памятуя о таящихся в этой пучине минах, мы разгружаем баржи в открытом море.

— А если баржу заметит русская авиация?

— Тогда мы лишимся одной самоходной баржи — либо груженной бесполезным каменным крошевом, либо вообще порожней, — а русские запишут на свой счет еще одно потопленное вражеское судно.

— А выследить баржу они не могут?

— Как ты себе это представляешь? При скорости, с которой движется баржа, у любого самолета кончится горючее раньше, чем она преодолеет половину расстояния от места разгрузки до входа во фьорд. Да и зачем это русским — рискуя нарваться на зенитную батарею, следить за какой-то баржей, когда можно ее просто утопить в открытом море, где никаких батарей нет и в помине? Но если тебя это действительно беспокоит…

— Представь себе, беспокоит, и довольно сильно.

— Тогда можешь с чистой совестью прогнать свое беспокойство прочь и начать думать о чем-то более приятном — о тех же девушках, например.

Шлоссенберг коротко усмехнулся.

— Должен тебе заметить, что слишком упорные и продолжительные размышления о девушках в условиях их полного отсутствия до добра не доводят, — сказал он. — Не стоит пополнять ряды гомосексуалистов, фюрер этого не одобряет, да и я тоже… Так что там с баржей?

— Ты безнадежно прозаичен и упрям, дружище, — констатировал Штирер. — Я мог бы сказать, что раньше ты таким не был, и пуститься в воспоминания о золотых днях нашей юности, которые мы провели вместе, — днях, когда ты больше думал о девушках, луне и смысле жизни, чем о грязных баржах со щебенкой. Но ты ответишь, что те дни давно миновали, и будешь прав, черт подери! Теперь ты — генерал, комендант стратегически важного объекта, а я — твой подчиненный в скромном чине майора. И ты, невзирая на старую дружбу, имеешь полное право требовать ответа на поставленный вопрос…

— Вот именно, — сдержанно вставил Шлоссенберг.

— Так слушай же, унылый практик! На тот весьма маловероятный случай, если за одной из наших барж увяжется чересчур любопытный русский пилот, существует инструкция, согласно которой капитан упомянутого корыта обязан взять курс в открытое море и следовать им до тех пор, пока не станет ясно, что русский самолет отстал… или пока баржу не утопят. За нарушение этого приказа предусмотрен расстрел нарушителя. В случае попытки захвата вражеским судном капитан обязан привести в действие механизм самоуничтожения… Приказ составил Дитрих, и это, на мой взгляд, один из очень и очень немногих отданных им по-настоящему разумных приказов.

— Особенно в той части, которая касается механизма самоуничтожения, — хмыкнул Шлоссенберг. — Так и представляю себе чумазого рулевого, который взрывает себя вместе с судном, чтобы русским не достался груз камней… Для этого баржей должен управлять как минимум офицер СС.

— Ты хочешь сказать, что СС — школа самоубийц?

— Не шути так, дружище. Мне это неприятно, и ты сам прекрасно знаешь, что неправ. СС — это школа жизни. Настоящей жизни, Курт! Кстати, я мог бы оказать тебе небольшую протекцию при поступлении в эту школу…

— Нет уж, уволь! — Это прозвучало излишне резко, и, осознав, что дал маху, инженер пустился в объяснения: — Пойми, я, в отличие от тебя, человек штатский и надел мундир только на время войны. А когда война закончится, я немедленно сниму походные сапоги, отращу академическую бородку и стану строить дома, дороги и мосты, восстанавливая то, что она разрушила. Кроме того, мне кажется, что я буду гораздо полезнее в своем нынешнем качестве, чем в роли командира танковой роты или карательного батальона.

— Ты прав, пожалуй, — задумчиво произнес Шлоссенберг, — человеку с твоим складом ума в СС не место, с такими устремлениями тебе не пройти и предварительного отбора. Что ж, наши ряды — не маршевая рота, туда никого не загоняют насильно. Ты действительно грамотный инженер и хороший организатор. Я рад, что не ошибся в тебе… точнее, не очень сильно ошибся.

Поддернув рукав шинели, Штирер бросил взгляд на часы.

— Без четверти три, — сказал он. — Что происходит, Хайнрих? Завтра тяжелый день, а мы стоим тут, коченеем на ветру, рассуждаем о баржах и составляем мой психологический портрет. Неужели ты не дал мне выспаться только ради этого?

— Потерпи, старина, — сказал бригаденфюрер, и по голосу было слышно, что он улыбается. — Разумеется, я позвал тебя не за этим. Ты здесь не как инженер, начальник строительства, и вообще не как мой подчиненный, а как друг. Да, дружище Курт, положение личного друга коменданта объекта, который ты возводишь, помимо неоспоримых преимуществ, имеет и некоторые неудобства-как, смею заметить, и любое другое положение. Я просто воспользовался случаем немного побыть с тобой. Ты удивлен? Напрасно. По моему твердому убеждению, настоящих друзей мы приобретаем только в юности, и наша задача заключается в том, чтобы не растерять их в дальнейшем. Потому что все, кого мы встречаем после двадцати, от силы двадцати пяти лет, — это коллеги, знакомые, приятели, товарищи, наконец, — словом, кто угодно, но только не друзья. Дружба включает в себя сотрудничество, но не ограничивается им. Ты можешь сколько угодно не разделять моих взглядов и мнений, как я не разделяю твоих; меня могут безумно раздражать некоторые твои выходки, как тебя, несомненно, раздражают мои… Мы всегда были разными, и за прошедшие годы эти различия только усугубились, стали заметнее, но это не меняет того простого факта, что ты дорог моему сердцу, и я рад любой возможности, как встарь, постоять с тобой плечом к плечу у края воды и, любуясь луной, поболтать о пустяках…

— В три часа ночи, — пряча за иронией приятное волнение и легкую грусть, проворчал тронутый этой лирической исповедью Штирер, — под охраной двух автоматчиков… Ты что, боишься покушения?

— Не надо вопросов, скоро ты сам все увидишь и поймешь, — заверил бригаденфюрер. — Помнишь, я обещал устроить русскому проверку на лояльность? Это время настало, час пробил. Ты присутствовал при том, как было дано это обещание, и имеешь право знать, чем кончилось дело. Кроме того, мне просто было бы скучно торчать тут одному.

— И именно в последнем кроется истинная причина того, что меня посреди ночи выдернули из постели, как морковь из грядки, — подхватил Штирер.

Голос у него, впрочем, был смеющийся, и бригаденфюрер дружески рассмеялся в ответ.

— Глупо отрицать очевидное, — признал он, коснувшись двумя пальцами козырька фуражки.

Где-то протяжно заскрипело железо, послышался тяжелый металлический стук.

— А вот, кажется, и они, — сказал Шлоссенберг, вглядываясь в полумрак, который вдруг, словно по мановению волшебной палочки, утратил для Курта Штирера остатки и без того основательно подпорченной пронизывающим северным ветром романтичности. — Твое ожидание близится к концу, старина. Скоро ты отправишься в свою теплую постельку и уснешь до утра с мечтами о белокурой Гретхен…

На крутом каменистом склоне, немного в стороне от главного портала, блеснул луч карманного электрического фонарика.

— А ты? — спросил Штирер.

— А мне, боюсь, сон сегодня не грозит. Независимо от того, чем кончится этот эксперимент, с русским придется поработать, пока он не опомнился. Как ни гнусно это звучит, но допрос третьей степени — это, похоже, последний из имеющихся в моем распоряжении способов выяснить правду.

— Я думал, правду ты выяснишь с помощью этого своего… гм… эксперимента…

— Здесь и сейчас я могу выяснить только половину правды, а именно: на самом ли деле наш русский приятель так рвется с нами сотрудничать. Да и то, знаешь ли, с очень большой погрешностью, которая во многом зависит от полученного им воспитания и того, насколько ему дорога собственная шкура.

— Не понимаю, — развел руками Штирер.

Это тоже была только половина правды. Вторая половина, о которой бригаденфюреру Шлоссенбергу было вовсе не обязательно знать, заключалась в том, что Курт Штирер не хотел понимать, что он имеет в виду. Все эти допросы третьей степени и эксперименты, проводимые посреди ночи на пирсе с целью выяснить, насколько человеку дорога его шкура, были предельно далеки от сферы интересов инженера Штирера, и он не желал быть втянутым в нечто подобное. Война войной, а культурному, образованному человеку не пристало наматывать на кулак чужие кишки да еще и получать от этого процесса наслаждение, предвкушение которого только что явственно прозвучало в голосе Хайнриха фон Шлоссенберга.

Пляшущий луч карманного фонарика мелькал все ближе, то скрываясь из вида среди камней, то появляясь снова. Стало слышно, как из-под чьих-то ног с негромким шорохом и перестуком сыплется мелкий щебень и как изредка звякают, задевая камень, подковки солдатских сапог.

Один из стоявших на пирсе солдат окликнул идущих; ему ответили, и вскоре железный настил загудел и завибрировал от шагов нескольких ступающих не в ногу людей.

Хайнрих фон Шлоссенберг закурил новую сигарету и, зажав ее в уголке рта, натянул перчатки.

— Взбодрись, дружище, — сказал он Штиреру, — тебя ждет любопытное и весьма поучительное зрелище из области экспериментальной психологии.

Курт Штирер тоже закурил и, ежась на промозглом ветру, стал безо всякого энтузиазма ждать развития событий, на которые не мог оказать никакого слияния и которые его, мобилизованного по призыву инженера-строителя, интересовали в самую последнюю очередь — вернее сказать, вообще не интересовали.

Его вели длинным, изобилующим резкими поворотами под прямым углом, узким бетонным коридором, в котором он прежде никогда не бывал. Каждый отрезок этого коридора был защищен расположенным на углу пулеметным гнездом — этакой пуленепробиваемой железобетонной будкой с амбразурой, устроенной наподобие раковины улитки или, скажем, пляжной кабинки для переодевания. Гнезда пустовали, но Павел, хоть и мало смыслил в ведении боевых действий на суше, мог легко представить себе, как по сигналу тревоги фрицы деловито бегут по этому коридору и занимают места по боевому расписанию. Узкие амбразуры ощетиниваются пулеметными стволами, и после этого коридор можно штурмовать хоть батальоном, хоть целым полком: артиллерия тут не поможет, а пехота-матушка будет снопами валиться на пол, скошенная ведущимся почти в упор огнем, до тех пор, пока у защитников бункера не кончатся патроны.

Под низким потолком горели редкие лампы, забранные решетчатыми проволочными колпаками, на голом бетонном полу кое-где поблескивали лужицы грязной воды. Фельдфебель грузно шаркал подошвами впереди, то и дело душераздирающе зевая и бормоча ругательства. За спиной звякал подковками о бетон и сдавленно поскуливал, подавляя подхваченную от начальства зевоту, сонный конвоир. Время было неурочное, и Павел терялся в догадках по поводу того, куда его тащат в этот глухой полуночный час. Возможно, у коменданта просто лопнуло терпение и он поджидает Павла в каком-нибудь скупо освещенном сыром застенке, в компании парочки профессиональных костоломов — сидит, покачивая ногой в лаковом сапоге, на краешке стола, курит хорошую сигарету и, чтобы скоротать время, перебирает разложенные на кожаном фартуке инструменты — всякие там клещи, крючья и щипчики для вырывания ногтей…

Впрочем, то, как тщательно коридор был защищен от нападения извне, наводило на мысль, что он ведет не в мрачные подземелья, а, наоборот, на поверхность и что где-то впереди расположен один из запасных выходов наружу — в скалы, к береговой батарее и дальше, к дороге, или, если дорог здесь нет, к какому-нибудь тщательно замаскированному полевому аэродрому…

«Чушь собачья, — отверг собственное предположение Павел. — Если уж такая важная шишка, как генерал СС, добиралась сюда на подводной лодке, значит, никакого аэродрома в пределах досягаемости нет и в помине. Ничего тут нет, и попасть в эту дыру можно только морем — желательно из-под воды, для пущей секретности…»

Потом ему подумалось, что его ведут расстреливать — ну, или, как минимум, пугать расстрелом, чтобы поменьше умничал. Сейчас выведут наружу, дадут очередь поверх головы… А может, все-таки не поверх? Может, кто-то видел, как он проковырял стену насквозь, а потом забил дыру камнем, и доложил немцам? А у тех разговор короткий, за такие вещи они в два счета списывают людей в расход. Потому что амнезия амнезией, сведения сведениями, а позволить заключенному, которого уличили в подготовке побега, и дальше как ни в чем не бывало разгуливать по объекту они не могут. Да и бригаденфюрер, сволочь головастая, узнав про дырку и про то, кто ее расковырял, мигом сообразит, что все это время Павел просто забивал ему баки…

Тут его словно окатили холодной водой, и он едва не застонал вслух, неожиданно вспомнив то, о чем, по идее, не должен был забывать ни на минуту. «Елки-моталки, — подумал он с чувством, близким к отчаянию, — а ночная смена-то!..»

Забыть о существовании ночной смены, казалось, было невозможно. Стук отбойных молотков был слышен в любой точке бункера, за исключением, может быть, верхнего, офицерского уровня жилого сектора, где обитал Шлоссенберг. Даже сейчас, идя куда-то к черту на кулички незнакомым коридором, Лунихин слышал далекую частую дробь вгрызающихся в породу зубил. Он полночи волновался, думая, каково Степану Приходько вкалывать в штольне вторую смену подряд. То есть про ночную смену он, выходит, помнил, а про то, что они там не в карты играют и не гопака танцуют, а работают на тех же самых местах, на которых до них вкалывали полосатые коллеги из дневной смены, даже не подумал. Это ж надо уродиться такой дубиной! А может, это не врожденная тупость, а одно из последствий контузии?

«Не гадай, милок, — мысленно посоветовал он себе. — Сейчас тебе все объяснят — расскажут, покажут и даже попробовать, наверное, дадут. Да как дадут-то!.. Мало кому так давали, как тебе сейчас дадут…»

А хуже всего казалось то, что в бедах своих винить ему было некого, кроме себя самого. Ведь не может человеку постоянно везти! Конечно, плен везением назвать трудно, но это с какой стороны посмотреть. Ведь что получается? В бою уцелел — повезло; к эсэсовскому генералу, можно сказать, обманом в доверие втерся и выведал-таки важный фрицевский секрет — повезло; выход из этой западни нашел, прямо как по заказу, — это ли не везение? Три раза подряд повезло, прямо как в сказке, а лейтенант Лунихин, вот именно как сказочный Иванушка-дурачок, взял да и прохлопал свое счастье. Да что там счастье! Ведь, если разобраться, глупостью своей и безынициативностью упомянутый лейтенант нанес серьезный вред обороноспособности родной страны. У него в руках была информация огромной, прямо-таки стратегической важности, и способ доставить эту информацию по назначению вроде нашелся — пусть не шибко надежный, но единственный. Таких случаев — один на миллион, а он распустил нюни: без Степана не пойду! А надо было пойти — сразу же, как только обнаружил лаз. Потому что война, и не надо быть великим стратегом, чтобы сообразить, что важнее: жизнь одного, пускай симпатичного тебе, а может, и вовсе родного человека или победа над врагом, который уже дошел до Москвы и Ленинграда и даже не думает останавливаться и поворачивать вспять.

Короче говоря, приходилось признать, что лейтенант Лунихин подкачал: в тот самый момент, когда от его действий так много зависело, он повел себя не как командир торпедного катера, а как кисейная барышня из института благородных девиц.

И то, что фрицы сейчас вполне заслуженно влепят ему пулю промеж бровей, никакое не утешение — ни для кого, даже для него самого. В масштабах большой войны отдельно взятый лейтенант — не потеря. Да хоть бы его и вовсе никогда на свете не было, войне от этого ни жарко, ни холодно. А вот сведения, которые хранятся в его глупой башке, — это да, это потеря, да еще какая… Как там было у Гайдара? «Не в тебя я стреляю, а во вредное для нашего дела донесение…» Вот то-то и оно. Малограмотный деревенский парнишка двадцать лет назад сообразил, что донесение порой бывает важнее человека, а вот лейтенант Лунихин с его университетским образованием — нет, не сообразил! И что он теперь имеет, этот образованный лейтенант? Ни донесения, ни Степана, а скоро, глядишь, и его самого не станет…

Коридор оборвался, упершись в массивную железную дверь со сложным механическим запором. Фельдфебель с натугой повернул чугунный штурвальчик против часовой стрелки, приведя в движение густо смазанные стальные рычаги, и навалился на дверь всем своим немалым весом. Петли протяжно заскрипели — видимо, в отличие от запора, смазки им не перепадало давненько, — и дверь распахнулась, впустив в бункер резкий порыв холодного сырого ветра. Снаружи сумеречно и тускло серело ночное небо Приполярья, с которого, зацепившись за гребень скалистого обрыва, холодно и равнодушно смотрелась в искривленное зеркало фьорда ущербная, расчерченная ячейками переброшенной с берега на берег маскировочной сети луна.

Рябая от поднятой ветром мелкой волны, свинцово-серая, на полтона темнее неба вода неприветливо поблескивала среди темных, причудливо изрезанных берегов. На ее фоне отчетливо выделялись черная стрела пирса и приткнувшийся к ней, с высоты неотличимо похожий на утюг сторожевой катер. Соблюдая режим строгой секретности, дисциплинированные фрицы не жгли огней; Павлу показалось, что на дальней оконечности пирса мелькнула красноватая искорка, но она могла ему просто привидеться вследствие контузии и вызванной недоеданием и недосыпом слабости.

Замыкавший процессию конвоир аккуратно закрыл дверь. Фельдфебель уже шагал впереди, светя себе под ноги карманным фонариком и осторожно ступая по крутой каменистой тропке, врезанной в береговую скалу. Они миновали пулеметное гнездо, из которого, задрав к небу толстый дырчатый хобот, торчал ствол МГ. В гнезде сидели часовые; один из них спал, положив голову на патронный цинк, а другой, укрывшись от ветра за сложенным из каменных обломков бруствером и подняв воротник шинели, коротал время, покуривая в рукав. Он негромко окликнул идущих; фельдфебель так же негромко, вполголоса, назвал пароль, выслушал отзыв и не преминул в типичной унтер-офицерской манере пройтись по поводу возмутительных нарушений дисциплины, выражающихся в курении и даже сне на посту. Впрочем, раздувать из мухи слона он не стал и, убедившись, что часовой затушил сигарету и принялся тормошить спящего напарника, с прежней осторожностью возобновил движение вниз, к воде.

Павел больше не гадал, куда и зачем его ведут: ему это в конце концов надоело, как рано или поздно надоедает все на свете. С удивлением чувствуя, что засыпает прямо на ходу, он подумал: а что, если прямо сейчас прыгнуть вперед и столкнуть фельдфебеля с этой козьей тропки? Не устоит ведь, толстомясый! Так и будет кувыркаться до самой воды, а там — сапоги, шинель, амуниция, автомат, от силы плюс пять по Цельсию…

Если повезет (опять — повезет!), можно будет отправить вслед за фельдфебелем и второго конвоира. Но что дальше? Тропка ведет к пирсу, больше некуда; впереди пост, сзади пост, на другом берегу тоже пост — вон амбразура красным подсвечивает, немчура у печки греется и жжет керосиновую лампу или, может, свечу. Наверх не вскарабкаешься — стена, считай, отвесная, — и куда ты подашься со своим запоздалым геройством?

Он представил себе, как скачет и прыгает здесь, у всех на виду, увертываясь от пуль, выкрикивает ядреные морские ругательства, которых набрался от старого боцмана, служившего еще при царе и чуть ли не бравшего Зимний, делает неприличные жесты и грозит доту на том берегу фьорда кулаком, а фрицы, гогоча и перешучиваясь, промахиваясь для потехи, палят в него со всех сторон. Потом все это кому-то надоедает, звучит короткая команда, кто-то, с сожалением прервав славную забаву, берет верный прицел, и бывший командир ТК-342 Лунихин комом грязного полосатого тряпья в жидких клубах пыли катится вниз по крутому откосу, срывается с отвесной скалы и шлепается в воду, взметнув фонтан брызг, — последнее развлечение для доблестных воинов непобедимого вермахта…

По сравнению с шансом, который он упустил, все это выглядело нелепо и до неприличия мелко. Парочка кое-как обученных обормотов, на которых он собирался напасть, не стоила даже усилий, потраченных на то, чтобы спихнуть их с обрыва.

Кроме того, информация о планах немецкого командования по-прежнему была при нем. И пока он был жив, шанс донести ее до своих все-таки оставался. Да, добраться до линии фронта почти невозможно, но «почти» — это не «совсем». А вот для мертвеца никакого «почти» уже не будет, и наши узнают о новых немецких подлодках только тогда, когда они начнут разбойничать на пути союзнических конвоев…

Только не надо драматизировать, сказал себе Павел. Не надо думать, что безвременная кончина какого-то там лейтенанта как-то повлияет на исход войны, а своевременно доставленное им донесение поможет эту войну выиграть или хотя бы спасет Мурманск и Северный флот от разгрома и уничтожения. Чему, без сомнения, поспособствует это донесение, так это некоторому сокращению потерь как с нашей стороны, так и со стороны союзников. И это, товарищи, немало! Ради этого стоит прожить жизнь и умереть. А Мурманск как стоял, так и будет стоять. Подумаешь, новые подлодки! Все подлодки когда-то были новыми и шибко секретными, и что с того?

Нет, ей-богу, все они, фашисты, какие-то чокнутые. От фюрера своего заразились, не иначе. Взять для примера хоть того же Шлоссенберга. В Кольский залив он, видите ли, скрытно войдет, проберется в Мурманскую портовую зону и расстреляет ее в упор из-под воды. А следом, значит, пойдут корабли с десантом… Ну-ну! Как говорится, милости просим, хлеб-соль выносим. Чего ж до сих пор-то не пожаловали? Застеснялись, что ли? Куда, дескать, мы на старых подлодках попремся, давайте новых подождем…

И с новыми то же будет, что и со старыми. Вон, с полгода назад повстречалась одна из них в море с нашим сторожевиком. Сторожевик-то — одно название, траулер рыбацкий с пушчонкой на носу, «Бойким» его кличут. Так вот, боднул ее «Бойкий» разочек форштевнем, на том дело и кончилось. Сторожевик после этого поцелуя спокойно к причалу вернулся, а от их хваленой «двести пятидесятой» всего и осталось, что масляное пятно, охапка мелкого мусора, офицерская фуражка да содержимое матросского гальюна среди волн…

Так что леший с ними, со стратегическими сведениями. Донести их до нашего командования, конечно, желательно, это много жизней сберечь может, но в случае чего Красная армия и военно-морской флот и без этих сведений дадут фрицам прикурить…

Он споткнулся, едва удержав равновесие, и стал смотреть под ноги. Тропинка среди камней постепенно стала более пологой и ровной, и по мере того, как она спускалась к воде, становились слышны производимые волнами звуки — плеск, хлюпанье и шорох, с которым вода скатывалась с крошечных галечных пляжей у подножия скал. Павлу подумалось, что на море, наверное, недавно был шторм. Небо чистое, а вода неспокойная, хотя в шхерах она обычно как зеркало — ни волны, ни барашка, ни единой морщинки…

Они спустились к самой воде, и у пирса их опять остановили. В сереньком, будто перед рассветом, полумраке Павел разглядел двух автоматчиков; на дальнем конце пирса смутно маячили еще две фигуры в долгополых, явно офицерских шинелях и фуражках с высокими тульями. Там на мгновение вспыхнул и погас огонек зажженной спички или зажигалки, зарделся кончик сигареты.

— Бригаденфюрер ждет, — сказал после обмена кодовыми фразами один из охранявших пирс автоматчиков.

«Все-таки бригаденфюрер, — с неприятным чувством подумал Павел и тут же одернул себя: — А кого ты ожидал здесь встретить — Деда Мороза?»

Они ступили на пирс, и ржавое от близкого соседства с морской водой листовое железо настила на разные голоса загудело под их ногами. Остановившись в трех шагах от одетого в расстегнутый кожаный плащ Шлоссенберга, фельдфебель браво пролаял короткий рапорт. Комендант оборвал его на полуслове, приказав ждать неподалеку. Затем повелительным взмахом руки подозвал одного из стоявших на пирсе автоматчиков и распорядился:

— Приведите второго. И поскорее, я не намерен мерзнуть здесь до самого утра.

Солдат убежал, бухая сапожищами так, что настил под ногами ощутимо вздрагивал при каждом ударе. Бригаденфюрер курил короткими, злыми затяжками, словно торопясь накуриться впрок.

— Ты ничего не хочешь сказать? — спросил он, глядя мимо Павла.

Погруженный в свои невеселые размышления, Лунихин едва не ответил: «Найн, бригаденфюрер», но в самый последний момент спохватился и промолчал: вопрос был задан по-немецки. «До чего же упорная сволочь, — подумал он. — Раз не вышло, другой не вышло, а он все не унимается, все норовит подловить… И ведь чуть было не подловил, зараза арийская!»

Шлоссенберг повторил вопрос по-русски. Второй офицер — им оказался начальник строительства майор Штирер — при этом коротко, почти незаметно, но весьма выразительно улыбнулся. Исходя из своих наблюдений, сделанных в основном во время того памятного допроса, когда Шлоссенберг, увлекшись, наговорил лишнего, Павел предполагал, что эти двое знакомы очень давно и когда-то, видимо, были очень дружны. Видимость дружбы сохранилась и по сей день, и Штирер, не успевший пока осознать, что это только видимость, на правах старого друга позволял себе слишком много. Тогда, на допросе, Павел внимательно наблюдал за обоими, и по тому, как периодически менялось лицо эсэсовца, понял: если господин инженер станет продолжать в том же духе, дело запросто может кончиться концлагерем.

— Нет, господин бригаденфюрер, — сказал он. — С моря вот ветерком тянет. Шторм, что ли, был, вы не знаете?

— Настоящий шторм еще и не начинался, — не совсем понятно, но многообещающе объявил Шлоссенберг и отвернулся, досасывая сигарету.

Железный настил снова завибрировал, гулко отзываясь на шаги нескольких человек. Один из них нес газовый фонарь, который ярко освещал его выпяченный живот, светлые пуговицы шинели и ремень с оловянной пряжкой, на которой было выбито самонадеянное: «Gott mit uns» — «С нами Бог». На фоне туманного светового ореола выделялся черный силуэт высокого, костлявого человека с непокрытой головой и в мешковатой, неподпоясанной, явно не военного покроя одежде. Потом фонарь чуть сместился, световой блик упал на угловатое костистое плечо, и Павел разглядел, что человек одет в полосатую робу заключенного.

— Близится момент истины, — обращаясь к Павлу, по-немецки сказал бригаденфюрер. Лунихину захотелось плюнуть ему в лицо; словно угадав это желание, Шлоссенберг перевел свои слова на русский, сделав необходимую, как ему казалось, поправку на примитивный склад славянского ума: — Сейчас мы будем выводить тебя на прозрачную воду.

— На чистую, — машинально поправил Павел, до боли в глазах вглядываясь в бледное пятно лица приближающегося человека в полосатой робе.

— Не ощущаю разницы, — надменно обронил бригаденфюрер, явно не привыкший к тому, чтобы его поправляли.

— Уксус тоже прозрачный, — не сдержавшись, сообщил ему Павел.

Он был почти спокоен — так, по крайней мере, ему казалось, — вот только непонятно было, зачем комендант притащил сюда, на причал, еще одного «гефтлинга». Невольно вспомнилось, что Шлоссенберг собирался устроить ему какую-то проверку. Павел представлял себе очередной допрос, побои и даже пытки, но появление на сцене еще одной полосатой робы сбивало с толку, беспокоило и вселяло в душу чувство, подозрительно похожее на страх. Что он опять задумал, этот упырь?

«Гефтлинг», то бишь заключенный, приблизился, и Павел с холодком в сердце понял, кто это, раньше, чем свет фонаря упал на его лицо. Намертво прихваченный неровными стежками к робе на левой стороне груди красный треугольник ударил его острием в самую душу. Теперь он знал, кто перед ним, но окончательно перестал понимать, что, черт возьми, происходит.

— Здорово, Павлуха, — сказал, остановившись на краю пирса, бывший сержант погранвойск НКВД Степан Приходько. — Стало быть, и тебя эти суки рваные замели?

— Хальт майль! — отрывисто гавкнул фельдфебель, а бригаденфюрер Шлоссенберг, стоявший к Степану спиной, не оборачиваясь, без замаха, неожиданно и страшно ударил его в живот затянутым в черную лоснящуюся кожу кулаком.

Приходько согнулся в поясе, обхватив руками живот, и рухнул на колени, как бык под мясницким обухом.

— Больно, падло, — неизвестно кому пожаловался он сдавленным голосом.

Нечеловеческим усилием воли Лунихин заставил себя стоять неподвижно.

Бригаденфюрер бросил на Приходько короткий рассеянный взгляд через плечо и обернулся к Павлу. Кожаный плащ жирно лоснился в свете фонаря, череп на фуражке скалил зубы в издевательской ухмылке.

— В представлениях нет нужды, — сказал Шлоссенберг, сдвигая в сторону полу плаща, под которой матово блеснула гладкая кожа кобуры. — Но я все же расскажу кое-что об этом человеке, чтобы ты не счел меня… как это?., сумасбродным?., нет, самодуром.

— Да какая там дура, — стоя на коленях и баюкая ушибленную диафрагму, болезненно простонал Приходько. — Гнида волосяная, туз дырявый, сука лагерная, тухлая!

— Этот человек, — ровным голосом продолжал бригаденфюрер, — уличен в воровстве, саботаже, подготовке побега, коммунистической пропаганде и подстрекательстве к бунту. Перед тобой убежденный, изобретательный и последовательный враг Третьего рейха, скрытый коммунист и явный славянский выродок, недочеловек, появление которого на свет я не могу расценить иначе, как досадную ошибку природы. Мы не станем ждать милостей от природы, сказал один из ваших вождей, и я в виде исключения готов с ним согласиться. Человек — венец природы, и на него возложена обязанность по мере возможности исправлять ее ошибки. Это с одной стороны… — Он расстегнул кобуру. С другой стороны, ты не раз выражал готовность сотрудничать с германским командованием. Но Великой Германии не нужны «сотрудники». Мы не нуждаемся в попутчиках, нам нужны грамотные, добросовестные работники и преданные идеалам Третьего рейха бойцы…

— А бойцыцочки вам не нужны? — просипел Степан. — А то я знаю одну, которая не прочь. В Вологде живет, на улице Карла вашего Маркса… Пузырь шнапса и бусы из стекляруса на карман, и полный вперед! Отказа не будет, это я тебе, фриц, можно сказать, гарантирую…

Его ударили прикладом, он упал на четвереньки и сейчас же снова выпрямился, сплюнув под ноги охраннику тягучий кровавый сгусток, в свете фонаря казавшийся черным, как гудрон.

— Кто ж так бьет-то? — с трудом выговорил он. — Вот у нас в Вологде…

Автоматчик выразительно клацнул затвором, и Степан замолчал, хлюпая разбитым носом и размазывая кровь по лицу рукавом робы.

Павел наблюдал за этой сценой в полном оцепенении. Сейчас он просто не смог бы не то что шевельнуться, но и вымолвить хотя бы словечко, даже если бы от этого словечка зависела его жизнь. Где-то под ложечкой стремительно разрасталась ледяная, тягостная, сосущая пустота. Ощущение было такое, словно он выпал из самолета на огромной высоте и теперь летит, все время наращивая скорость, навстречу неминуемой гибели, не в силах ничего предпринять или хотя бы выругаться на прощанье.

Дьявольский замысел Шлоссенберга стал ему ясен во всех подробностях с первых же слов, а может быть, и раньше — в тот самый миг, когда он узнал в доставленном на пирс заключенном Степана. Ничего особенно нового и остроумного в этом замысле не было; впрочем, если хорошо подумать, Павел Лунихин и не заслуживал того, чтобы специально для него выдумывали что-то особенное, утонченно хитрое. Он с самого начала догадывался, что бригаденфюрер ему не по зубам — догадывался, но все равно затеял с ним эту по-детски наивную игру в амнезию. Так начинающий шахматист, едва разучивший пару-тройку простеньких комбинаций, усевшись играть с маститым гроссмейстером, уверенно ходит е2-е4, твердо рассчитывая поставить противнику «детский» мат в три хода. И испытывает страшное потрясение, когда мат в три хода неожиданно ставят ему самому…

— Преданность надо доказывать, — продолжал Шлоссенберг, откидывая клапан кобуры и кладя ладонь в перчатке на торчащую оттуда рукоятку пистолета. — Доказывать постоянно, день за днем, не словами, а делами и поступками. Это долгий и трудный путь, и сейчас тебе предстоит сделать по нему самый первый шаг. Как я и обещал во время нашего последнего разговора, этот шаг будет совсем простым и не потребует от тебя никаких усилий — ни физических, ни моральных… разумеется, в том случае, если ты действительно хочешь служить рейху.

Он привычным движением вынул из кобуры серебристо блеснувший в свете фонаря парабеллум, снял его с предохранителя, оттянул затвор, досылая в ствол патрон, а затем выщелкнул из рукоятки и спрятал в карман плаща обойму.

— Этот пистолет, — сказал он, протягивая парабеллум Павлу рукояткой вперед, — я получил из рук самого рейхсфюрера СС Гериха Гиммлера. Тебе выпала великая и, скажем прямо, пока незаслуженная честь — исправить ошибку природы при помощи оружия, которого касалась рука великого человека, одного из вождей непобедимой нации… Надеюсь, ситуация ясна? — добавил он неожиданно изменившимся, будничным тоном, в котором не осталось и следа напыщенного пафоса.

Павел кивнул и помертвевшей рукой взялся за холодную, удобно изогнутую рубчатую рукоятку. Ситуация и впрямь была ясна, яснее некуда. Его загнали в угол, откуда не существовало выхода. Это был самый настоящий мат: возможности сопротивления не осталось, а капитуляция, как и говорил Шлоссенберг, означала первый шаг на бесконечно длинном пути предательства и позора.

Да, эту партию бригаденфюрер выиграл, как, несомненно, и множество предыдущих. Что бы теперь ни сделал Павел, как бы ни поступил, важная информация о спрятанной в шхерах секретной базе подводного флота и планах немцев перебросить в Баренцево море крупное соединение подлодок новейшего образца умрет вместе с ним — либо прямо сейчас и здесь, на ржавом железном пирсе, либо чуточку позже и при иных обстоятельствах, но умрет — однозначно, без вариантов. Что ж, фюрер, бесноватый он там или нет, явно не ошибся, когда назначил комендантом бункера Хайнриха фон Шлоссенберга, эта сволочь туго знает свое дело…

Указательный палец скользнул в колечко предохранительной скобы и обвил холодный гладкий металл спускового крючка. Пистолет удобно лег в ладонь, его привычная тяжесть внезапно придала Павлу уверенности в себе и вернула способность думать и принимать решения. Все-таки это были не шахматы, где загнанному в угол королю только и остается, что покорно лечь поперек клетки в знак полной и безоговорочной капитуляции.

А хотя бы и шахматы! Ведь все дело в том, чтобы чувствовать масштаб и знать свое место — за доской ты или на доске — и если на доске, то кто ты есть, какая фигура. Если перестать, наконец, считать себя центром мироздания и посмотреть на вещи здраво и непредвзято, Павел Лунихин никакой не король, не ферзь и даже не ладья, а так, пешка, волей судьбы занесенная в самую гущу вражеских фигур. Пешкам не ставят мат, их просто съедают. Но перед тем как быть съеденной, пешка, если повезет, может снести с доски даже ферзя.

Шлоссенберг стоял на краю пирса, метрах в пяти от Павла, выделяясь на фоне серой воды четким черным силуэтом. Мишень была завидная, и у Павла немного отлегло от сердца: вот он, выход! Лейтенанта за генерала — как будто недурной обмен, правда ведь?

И сейчас же, будто подслушав его мысли, откуда-то опять появились солдаты во главе с фельдфебелем — надвинулись со всех сторон, топоча сапожищами и лязгая железом, выстроились в короткую шеренгу, сомкнулись и замерли, загородив собой Шлоссенберга и Штирера и уставив на Павла слепые зрачки автоматных дул.

«Вот суки, — подумал Лунихин. — Теперь только и остается, что пустить пулю в висок. Вот и получается, что от судьбы не уйдешь. Тогда, на катере, не успел, зато теперь, видать, успею…»

— Поторопись, — сказал из-за живого частокола бригаденфюрер. — Я замерз, а холод будит во мне природный скепсис. Еще немного, и я начну всерьез сомневаться в твоей готовности перейти на сторону Великой Германии.

— Стреляй, Паша, — подал голос Степан Приходько. Он уже не стоял, а сидел на коленях, опустив тощий зад на пятки, над самой водой, и налетавший порывами холодный ветер трепал его запятнанную кровью полосатую робу. — Не робей, браток, жми на эту хреновину! Мне все одно кранты, а ты живи. Ты молодой, тебе помирать без надобности…

Голос его понемногу креп, набирая силу.

— Стреляй, Пал Егорыч! Пусть эти суки лагерные посмотрят, как умирает советский пограничник!

Степан приподнялся на коленях и рванул на груди полосатую робу. Тут же спохватившись, он вороватым движением запахнул ее, но было поздно: Павел успел увидеть на тощей, с выпирающими ребрами, грязной груди корявую вязь татуировки — луковичные купола с крестами, башенки с забранными решеткой стрельчатыми окошками…

Павел вдруг почувствовал себя совершенно, абсолютно спокойным. Ничего не кончилось, и ничего не было проиграно. Ответ на вопрос, который Павлу хотелось задать, тоже был ему известен, но он все-таки спросил, пока Шлоссен-берг не разобрался в ситуации и не успел ему помешать:

— А ты откуда знаешь, что я Егорович? Я ведь тебе своего отчества не называл.

На мгновение «пограничник» замер в нелепой позе, с изумленно разинутым ртом и по-женски прижатыми к груди, вцепившимися в робу руками.

— Разве? — растерянно пробормотал он. — Да как же… я же… А?..

Взгляд, брошенный им на коменданта, был куда красноречивее слов. Впрочем, без слов все же не обошлось.

— А, шайзе! — прошипел Шлоссенберг и, растолкав солдат, подскочил к Павлу.

Он выхватил у Лунихина пистолет, едва не вывихнув ему кисть, и оттянул затвор, выбросив на железный настил пирса лежавший в стволе патрон. Резким движением загнав в рукоять обойму, бригаденфюрер снова клацнул затвором и навскидку, не целясь, выстрелил в Приходько. Никелированный парабеллум коротко, сухо щелкнул, в прибрежных скалах отозвалось слабое эхо, и тяжелый всплеск воды заглушил печальный звон покатившейся по настилу гильзы.

На краю пирса, где мгновение назад стояла на коленях полосатая фигура, больше никого не было, лишь внизу тяжело плескалась, отражая неяркими бликами свет газового фонаря, потревоженная падением вода. Павел опустил глаза и отыскал взглядом патрон, выброшенный Шлоссенбергом за мгновение до выстрела. Патрон лежал в полуметре от его ног, ярко освещенный фонарем. Края медной гильзы были аккуратно загнуты внутрь и защипаны плоскогубцами, пуля отсутствовала — патрон был холостой.

Лунихину хотелось рассмеяться, но он вовремя вспомнил о своей амнезии и готовности служить идеалам великого рейха и сдержался.

— Боюсь, я не до конца вник в суть вашего эксперимента, бригаденфюрер, — прозвучал в наступившей тишине голос майора Штирера.

Судя по змеиной улыбочке, кривившей его тонкие губы, господин инженер прекрасно во все вник даже без помощи переводчика, но не мог отказать себе в удовольствии подпустить старому приятелю шпильку. Шлоссенберг бросил в его сторону бешеный взгляд, и Павлу снова подумалось, что майор плохо кончит.

— Уведите заключенного, — отрывисто бросил комендант, трясущейся от ярости рукой вталкивая в кобуру подарок рейхсфюрера.

Уходя с пирса в сопровождении фельдфебеля Хайнца и продолжающего как ни в чем не бывало позевывать автоматчика, Павел испытывал сдержанное торжество пополам с опустошением, которое всегда следует за сильным нервным напряжением. Потом он кое-что сообразил, и торжество как рукой сняло. Сегодня ему удалось избежать полного разгрома, но и победой происшествие на пирсе не являлось. Просто маститому гроссмейстеру сильно не повезло с фигурой, которая оказалась чересчур тупой даже для деревянной пешки. Эта неудача сильно разозлила бригаденфюрера, и Павел не сомневался, что в самое ближайшее время задетый за живое эсэсовец придумает что-нибудь еще.

Перед тем как войти вслед за фельдфебелем в гостеприимно распахнутую дверь бункера, Лунихин обернулся и бросил быстрый взгляд на дремавший у пирса, похожий сверху на утюг сторожевой катер.

Ровно в шесть утра его, как обычно, разбудил пронзительный, нечеловеческий вопль блокового надзирателя. Павел с трудом оторвал от нар тяжелую, будто набитую сырой ватой, голову. Веки никак не хотели размыкаться, их словно залили свинцом, а для надежности еще и смазали клеем, все тело ломило. После ночной прогулки на пирс поспать ему удалось никак не более часа, и он только диву давался, как это у Хайнца, который сегодня спал ничуть не дольше его, хватает сил так долго и оглушительно орать. А впрочем, чему тут удивляться? Вон он какой здоровенный, сытый да гладкий! В штольню идти ему не надо, сейчас прогонит гефтлингов на работу, проверит, не затаился ли кто на нарах или под нарами, и может спокойно дрыхнуть хоть до обеда. А потом пообедает — плотно, с аппетитом — и опять на боковую до самого вечера. При таких условиях пяток минут можно и покричать…

Стоя посреди главного прохода и колотя по стойке ближайших нар увесистой дубинкой (которую покойный Степан Приходько, бывало, именовал «реактивным ускорителем» на том основании, что после краткого знакомства с ней заключенные начинали двигаться с умопомрачительной, прямо-таки фантастической скоростью), фельдфебель Хайнц продолжал вопить так, словно на ногу ему только что уронили чугунную болванку в полтора центнера весом. Это не был нечленораздельный вопль ярости или гнева; Хайнц обладал весьма обширным лексиконом, и из его утренних монологов Павел узнал много новых для себя слов и выражений, которых нет ни в одном словаре немецкого языка и которым не учат ни в одном университете.

Заключенные торопливо вскакивали с нар и строились по бокам главного прохода, попутно приводя в относительный порядок скудный гардероб. Павел последовал общему примеру: переход от слов к делу у блокового не занимал много времени, и его «реактивный ускоритель» редко бывал в простое.

Опустошив мятую алюминиевую миску, выданную угрюмым тощим кашеваром с унылой физиономией человека, страдающего запущенной язвой желудка, и, как обычно, не поняв, ел он что-нибудь или это привиделось ему в полусне, Павел снова стал в строй и с легким замиранием сердца стал ждать развода на работы.

К счастью, ничего чрезвычайного, наподобие прибытия очередного транспорта или закладки нового коридора, сегодня не случилось, и их блок в полном составе погнали туда же, где они работали вчера, — в штольню, где, насколько понял Лунихин, в скором времени должен был разместиться минно-торпедный арсенал базы. Туда уже прокладывали рельсы для вагонеток, а в самой штольне, там, где выработка породы уже закончилась, бригада плотников в полосатых робах под наблюдением подчиненных майора Штирера с саперными эмблемами на рукавах начала монтаж опалубки.

Как только Павел немного успокоился по поводу сегодняшнего места работы, в голову полезли мысли о Приходько. Соседнее место на нарах опустело, и никто, вразвалочку шагая в строю, не отпускал понятных одному Лунихину ядовито-язвительных шуточек и замечаний в адрес охраны. Конечно, свято место пусто не бывает, особенно если это место на лагерных нарах. Со временем, и притом очень скоро, его кто-нибудь займет, но почти наверняка это будет какой-нибудь иностранец, с которым не перекинешься и парой слов и который может оказаться очередным провокатором, работающим на коменданта Шлоссенберга за дополнительную краюху хлеба и окурок немецкой сигареты…

Павел с легким недоумением поймал себя на том, что ему жаль Степана. Он прогнал это неуместное чувство, но для этого пришлось сделать над собой некоторое усилие. Еще совсем недавно, до плена, никакого усилия не понадобилось бы: собаке собачья смерть, разве можно жалеть предателя? Наверное, дело было в том, что всего пару часов назад Павел сам стоял у начала скользкой кривой тропинки, на которую когда-то неосмотрительно, поддавшись минутной слабости, ступил Степан. «Инстинкт самосохранения и здравый смысл» — так, кажется, Шлоссенберг определил идеальную стратегию выживания в условиях концлагеря. Он не учел только одного: что инстинкту самосохранения наплевать на здравый смысл и вообще на все на свете, и, если не держать его в узде, он может в два счета завести туда, откуда нет возврата. Как, без сомнения, это и произошло с «пограничником» Приходько.

Конечно, теперь, когда опасность на время отступила, рассуждать легко. А ведь неизвестно, как бы повел себя геройский парень Паша Лунихин, если бы провокатор не увлекся своей «героической» ролью и не выдал себя со всеми потрохами. Это сейчас легко думать, что скорее пустил бы себе пулю в висок, чем застрелил того, кого считал своим товарищем. А на самом-то деле это бабушка еще надвое сказала. Вот взял бы и в самый последний момент подумал: а донесение-то? С донесением-то как же? Оно ж поважнее будет, чем десяток таких Степанов! Главное — выжить и доставить командованию важные сведения, а Степанов бабы новых нарожают, им не привыкать.

И пальнул бы, и выжил, и, очень может статься, невредимым добрался бы до линии фронта и передал нашим свое драгоценное донесение. Может, даже орден бы за это получил. Так бы и жил потом — с орденом и с запертым на задворках сознания воспоминанием о том, какой ценой этот орден достался. И всю жизнь боялся бы, что вдруг откуда ни возьмись появится кто-то, кто все видел, все знает и готов рассказать… Такой жизни врагу не пожелаешь, но кто об этом думает, когда речь идет о спасении собственной шкуры?

Павлу вдруг вспомнился инструктор по минно-торпедному делу капитан-лейтенант Варварин. Адресуясь к курсанту Лунихину, тот любил повторять, что высшее гуманитарное образование — вещь, наверное, хорошая, в Московском университете плохому не научат, но на войне от него вреда больше, чем пользы. Говорилось это совсем по иному поводу, и в ту пору курсант Лунихин был с капитан-лейтенантом категорически не согласен, но теперь готов был подписаться под этими его словами обеими руками. В самом деле, сколько можно?! Ситуация простая и ясная: кто не с нами, тот против нас. И нечего, нечего ковыряться палочкой в дерьме, разводить вокруг предателя психологию! Время для таких рассуждений если и настанет, так разве что после войны, да и то, надо думать, не очень скоро. А пока что не стоит усложнять простые вещи, когда все и без того так сложно, что дальше некуда…

Он споткнулся о тонкий стальной рельс и, выйдя из задумчивости, обнаружил, что до штольни уже рукой подать. Колонна повернула за угол широкого, как проспект, бетонного коридора, и впереди распахнулся прямоугольный зев выработки, откуда под рокот дизельного генератора все еще выплывали, лениво клубясь в лучах сильных электрических ламп, клубы поднятой ночной сменой пыли. Повинуясь короткому отрывистому «Хальт!», колонна стала, сжимаясь гармошкой, а затем снова пришла в движение, шеренга за шеренгой входя в штольню. Надзиратели считали заключенных по головам, хлопая правофлангового по плечу дубинкой в знак того, что подсчет очередной шеренги окончен и можно проходить.

Обычно Павлу, как и всем остальным обитателям его блока, было глубоко безразлично, где именно, в какой шеренге стоять — лишь бы не с краю, подальше от дубинки надзирателя, солдатских прикладов и собачьих зубов. Но сегодня во время построения он постарался протолкаться вперед и теперь, снедаемый беспокойством, стоял на левом фланге второй шеренги. Он одним из первых вошел в штольню, получил в инструментальной кладовой отбойный молоток, взвалил на плечо тяжеленный моток толстого резинового шланга и, разматывая его на ходу, заторопился к нише, в глубине которой осталась обнаруженная накануне дыра.

Вообще-то, особенно торопиться не стоило: повинуясь установленному порядку, полосатые гефтлинги без напоминаний брели на те самые места, куда их поставил нарядчик-надзиратель в начале недели. Но Павел был уже по горло сыт сюрпризами; он чувствовал, что какой-нибудь очередной фортель судьбы может убить его так же верно, как пуля, выпущенная из никелированного парабеллума коменданта, — уж очень он стал слаб и измотан. Да и ждать, теряясь в догадках, было уже невыносимо, потому-то он и торопился так, словно впереди, в неровной каменной нише с изгрызенными отбойным молотком стенками, его ждало что-то приятное.

На самом-то деле он был уверен, что ничего хорошего его там не ждет. Ночная смена отработала как обычно, это было видно по всему — и по клубящейся в воздухе пыли, и по изменившимся очертаниям штольни, которая стала заметно глубже и шире, и даже по тому, что рукоятка отбойного молотка, который он нес на плече, еще хранила слабое тепло чьей-то ладони. Опалубка опорных колонн была уже почти закончена, повсюду лежали и стояли прислоненные к стенам, испачканные цементным раствором, уже бывшие в употреблении деревянные щиты, а в дальнем углу, ближе к компрессору, Павел увидел бетономешалку, которой раньше здесь не было. Да, ночная смена не простаивала и не вкалывала на разгрузке, а трудилась тут, в штольне. И, без сомнения, кто-то уже наткнулся на отверстие в стене — не мог не наткнуться, потому что чудес на свете не бывает…

Поэтому, направляясь к своему рабочему месту, Павел ожидал увидеть там какую-нибудь пакость наподобие часового с автоматом, свежей бетонной пломбы, натянутой поперек ниши колючей проволоки или хотя бы приколоченных крест-накрест досок и таблички с грозной надписью по-немецки — словом, все что угодно, но только не то, что увидел на самом деле.

Ниша на глаз стала значительно шире, но глубина ее осталась прежней. Там, в глубине, виднелся поставленный на попа дощатый щит — такой же, как те, что благодаря плотницкой бригаде стояли и лежали по всей штольне.

Блекло-серый цвет засохшего цемента почти сливался с фоном каменной стены; щит был словно нарочно создан для того, чтобы именно здесь и сейчас привлекать к себе как можно меньше внимания.

Доски, таким образом, все-таки были. Войдя в нишу и навинчивая на торчащий из головки отбойного молотка патрубок наконечник воздушного шланга, Павел снова осторожно посмотрел на щит и убедился, что надпись тоже имеется и сделана она, как и ожидалось, по-немецки. Чем-то острым — очевидно, ржавым гвоздем, вынутым все из того же щита, — на белесой бугристой поверхности присохшего к доскам цемента было торопливо, вкривь и вкось нацарапано: «Arbeit macht frei» — «Работа делает свободным» — лозунг, красовавшийся на воротах первых немецких концлагерей, где пришедшие к власти нацисты гноили заживо своих коммунистов и всех, кто был им неугоден. Лозунг был изуверский, но в данный момент в нем, похоже, содержался какой-то второй смысл. Вернее, смысл-то был самый что ни на есть изначальный: работай, и освободишься, — но он явно не совпадал с тем, что имели в виду нацисты, когда сочиняли этот призыв.

Ниже той же рукой, но уже по-итальянски было дописано: «Ciao bella». Итальянского Павел не знал, но и тут ему не требовался переводчик. «Чао, белла», «Прощай, красавица» — это были слова из песни итальянских партизан-антифашистов, которую исполняла в матросском клубе красивая артистка из приехавшей в Мурманск с концертом агитбригады. Мотив у песни был простой и зажигательный, слова припева, который целиком состоял из этого самого «чао, белла, чао!», запомнились сразу, и Павел, да и не он один, еще долго напевал эту песенку себе под нос. Помнится, лучше всего, с каким-то особенным вкусом «чао, белла» звучало, когда торпеда уходила в цель: прощай, красотка, передавай от нас привет фрицам…

Немцы включили компрессор, и тот затарахтел на всю штольню, плюясь сизым дымком. Шланг под рукой у Павла шевельнулся, как живой, лишний раз напомнив, что по-немецки «шланг» — это змея. Сходство со змеей только усилилось, когда сжатый воздух зашипел, вырываясь из узкого зазора между патрубком и неплотно завинченным наконечником. Павел довернул гайку, шипение прекратилось; где-то справа застучал отбойный молоток, к нему присоединились второй и третий, и вскоре штольня наполнилась грохотом, треском и пылью, словно в ней происходила ожесточенная перестрелка. Павел взял молоток, упер зубило в боковую стенку ниши и налег на рукоятки. Молоток застучал и задергался, врубаясь в камень, из-под зубила столбом повалила серая пыль. Не оглядываясь, каким-то шестым чувством Лунихин уловил присутствие прошедшего мимо ниши надзирателя. Он не обернулся, продолжая усердно работать, как и полагается заключенному, твердо знающему, какое место он занимает в пищевой цепочке. Торопиться не следовало, нужно было дать охране время расслабиться и хотя бы частично утратить бдительность.

Ковыряя неподатливую скалу и то и дело поглядывая на стоящий у стены щит, он думал о человеке, оставившем ему нацарапанное ржавым гвоздем дружеское напутствие. Неизвестно, почему он не воспользовался спасительной лазейкой сам. На то могла быть добрая сотня причин, от не вовремя подвернутой ноги или общего истощения до обыкновенного страха. Итальянцы — народ южный, теплолюбивый; где ему бегать раздетым и голодным по суровым каменистым равнинам Приполярья! Но человек он как пить дать настоящий, и мужества ему не занимать. Ведь только за то, что промолчал, не донес о находке, его могли расстрелять!

Да почему могли — могут! В любой момент могут, особенно если после того, как Павел сбежит, найдут щит с этими надписями. С виду-то они вроде невинные и где-то даже верноподданнические — ну, нацистский же лозунг, какие могут быть претензии? — но сложить в этой ситуации два и два по силам даже набитому дураку. А Шлоссенберг не дурак, и выяснить, кто здесь работал до беглеца и нацарапал эти каракули, для него раз плюнуть…

То, как повел себя неизвестный итальянец, в корне противоречило невысокому мнению покойного Степана Приходько о жителях Западной Европы. Впрочем, перед смертью липовый пограничник на деле доказал, что его мнения и слова не следует принимать в расчет.

Выглянув из ниши и убедившись, что никого из немцев поблизости нет, Павел упер плоский конец зубила в деревянный щит чуть выше надписей и надавил сверху вниз. Дерево загудело под частыми ударами, зубило отскакивало от него, как колотушка от бубна, не в силах вонзиться в незнакомую, неуязвимую для него поверхность. Его повело вправо и вниз, приличных размеров пласт засохшего цементного раствора вместе с надписью отвалился и, ударившись о пол, рассыпался на куски. Павел наступил на них опорком и старательно растер в мелкую крошку, в пыль, по которой уже ничего нельзя было прочесть. Подчистив последние следы надписи на деревянном щите, он осторожно выглянул из ниши.

Пылевые облака гуляли по штольне, как дымовая завеса, сквозь них едва пробивался свет прожекторов. Надзиратель стоял у выхода, где воздух был хоть чуточку чище, и что-то горячо обсуждал с пулеметным расчетом, оживленно жестикулируя дубинкой. Момент настал, лучшего могло просто не быть.

Прислонив отбойный молоток к стене, Лунихин с натугой приподнял и отставил в сторону щит. Дыра в стене стала намного больше, и тот, кто ее расширил, потрудился снова замаскировать лаз аккуратно сложенными друг на друга камнями, соорудив что-то вроде грубой кладки. А рядом с лазом, прислоненная к стене деревянной рукояткой, стояла кирка — точно такое же кайло, как то, которое сломал Приходько, разве что поменьше размером и, естественно, целое.

«Ай да парень!» — подумал Павел о незнакомом итальянце, подхватил кайло и несильно ударил им по кладке.

Камни посыпались с неслышным за грохотом отбойных молотков стуком, взметнулось новое облако пыли, и Павел увидел проступающие сквозь клубящуюся желтовато-серую муть очертания неровного, узкого провала. Пару секунд он потратил на то, чтобы решить, как быть с молотком: бросить его и бежать или постараться оттянуть момент, когда его побег обнаружат?

Решение пришло быстро и как бы само собой. Павел забросил в пролом кирку и пролез туда сам, волоча за собой отбойный молоток. Обрывок изолированного провода все еще болтался в кармане полосатой арестантской робы. Лунихин повторил нехитрую операцию с проводом, шлангом и воздушным патрубком, положил грохочущий молоток на груду камней и снова выбрался в нишу, чтобы бросить прощальный взгляд на надзирателя, а заодно проверить, как все это выглядит снаружи.

Снаружи все выглядело не ахти. Перемазанный пылью и оттого еще больше похожий на побывавшего под колесами грузовика питона шланг, извиваясь, уходил в темную трещину. В трещине грохотало, оттуда валом валила пыль, и было легко поверить, что там, внутри, кто-то вкалывает, не щадя здоровья, во имя победы Великого Рейха. Вот только ответа на вопрос, какого черта этого энтузиаста понесло в подозрительную щель, где ему абсолютно нечего делать, состряпанная Павлом декорация не давала. А с другой стороны, надзиратель — не инженер и не прораб, проекта хранилища он, разумеется, в глаза не видел, а если бы и видел, все равно бы ничегошеньки в нем не понял. Ему плевать, чем именно заняты заключенные, лишь бы никто не стоял без дела. Ну, забрался гефтлинг номер такой-то в щель и долбит там без перерыва, как сумасшедший дятел, и что с того? Может, ему так приказали, кто его знает? Не отправляться же на поиски инженера, чтобы тот дал разъяснения, а заодно взгрел ефрейтора, который отвлекает его от дел дурацкими вопросами!

Павел подавил вздох. На командирских курсах им старательно вдалбливали в головы простую и, по уверениям преподавателей, часто оказывающуюся спасительной истину: никогда, ни при каких обстоятельствах не считайте противника глупее себя, это всегда плохо кончается. Один раз он уже решил, что может запросто перехитрить бригаденфюрера СС, и не погорел только благодаря счастливой случайности. Сутулый и близорукий ефрейтор фольксштурма, который сегодня наблюдает за заключенными в штольне, — это, конечно, не Шлоссенберг, но и его, надо думать, родители нашли не на помойке. А что, если он не поленится заглянуть в трещину и посветить туда фонариком?

Правда, выбора все равно нет, а значит, все решает время. Чем дальше Павел успеет уйти до того, как его хватятся, тем больше у него шансов добраться до своих. Хотя какие там шансы, это же курам на смех…

Он выглянул из ниши и увидел, что надзиратель по-прежнему, как приклеенный, торчит около пулеметного гнезда. Теперь он уже не махал руками, а, наклонив голову, прислушивался к тому, что, перекрикивая грохот отбойных молотков, чуть ли не в самое ухо орал ему пулеметчик.

— Чао, белла, — вполголоса сказал им Павел, протиснулся в узкий лаз и, переступив через конвульсивно дергающийся в груде щебня молоток, ощупью двинулся навстречу неизвестности.

Каменистое плато, прорезанное глубокими впадинами и трещинами, круто обрывалось с одной стороны к морю, а с другой — к фьорду, который, извиваясь и ветвясь, глубоко врезался в сушу. Крупные валуны были пестрыми от затянувших их мхов и лишайников, скудная почва поросла невысокой травой, которая сейчас, в разгар короткого северного лета, зеленела свежо и радостно, будто торопясь вдоволь покрасоваться перед наступлением холодов, — здесь, недалеко от полярного круга, они всегда были не за горами. Дующий со стороны моря ровный сильный ветер трепал ее и мял, но трава держалась стойко — ей было не привыкать.

Иногда среди колышущихся травинок неярко поблескивал металл, и тогда Павел, осторожно раздвинув руками гибкие стебли, затаив дыхание, снимал растяжку и вывинчивал взрыватель.

Трещина в скале, по которой он покинул бункер и в которой дважды застрял бы намертво, не окажись при нем подброшенной незабвенным итальянцем кирки, вывела его не к береговой батарее и не к пулеметному гнезду, а на минное поле. Его эскапада могла бы кончиться прямо там, в метре от дыры, которую он раскопал, выбираясь на поверхность, если бы не хваленая немецкая аккуратность, местами, на взгляд Павла, граничившая с полным идиотизмом: утыкав подходы к бункеру минами, фрицы свели собственные усилия на нет, оплетя минное поле колючей проволокой и понаставив всюду табличек с надписью: «Осторожно, мины!»

Одну такую табличку Павел заметил сразу же, как только выбрался из своей ямы, с головы до ног перемазанный землей, как восставший из могилы вурдалак. Правда, намного легче ему от этого предупреждения не стало: на краткосрочных командирских курсах его очень подробно ознакомили с устройством и принципом действия всех типов морских мин и торпед, а вот о сухопутных противопехотных минах он имел лишь самое общее и весьма смутное представление. В них, как и в морских минах, должен иметься взрыватель, который, по идее, можно удалить — вот, собственно, и все, что было ему известно.

Какое-то время он пытался просто обходить мины стороной, ужом проползая мимо этих смертоносных сюрпризов. Но фрицы потрудились на совесть, мины стояли густо, и очень скоро он понял, что попытка обезвредить мину, не зная ее устройства, все же не так рискованна, как предпринимаемые им в данный момент акробатические этюды в горизонтальной плоскости.

«Инстинкт самосохранения и здравый смысл», — вспомнил он, осторожно берясь двумя пальцами за детонатор первой мины, которую решился обезвредить, и невесело усмехнулся: ни тем, ни другим в его действиях даже и не пахло.

Мины, на его счастье, оказались из самых простых, нажимного действия, и за первой без каких-либо сюрпризов последовали вторая, третья и так далее, до бесконечности. Он полз на животе, слушал, как свистит в траве обжигающий спину и руки ледяным дыханием полюса северный ветер, снимал закоченевшими, негнущимися пальцами растяжки, вывинчивал взрыватели и понемногу тупел, переставая понимать, зачем он это делает, и теряя счет времени.

А время между тем не стояло на месте. Короткий северный день разгорался все ярче, почти не греющее солнце совершало свою обычную прогулку вдоль горизонта. Сирены тревоги пока молчали, но Павел знал, что это ненадолго. Скоро они тоскливо и оглушительно взвоют на весь фьорд, эхо подхватит эту зловещую музыку и начнет перекатывать от одного скалистого берега к другому. И сразу закрутится обычная в таких случаях карусель: из бункера во все стороны ручейками разбегутся поисковые группы, разъедутся по заданным квадратам, замыкая кольцо оцепления, бронетранспортеры и грузовики с солдатами. Пятнистый, как жаба, сторожевой катер отдаст швартовы и пойдет, буравя и пеня спокойную воду фьорда, вдоль береговой линии, как пальцами, ощупывая тонкими подвижными стволами счетверенной артиллерийской установки каждый выступ скалы, каждую расселину, каждый укоренившийся в щели между камнями пучок травы. Овчарки будут рваться с поводков, захлебываясь от ярости, и скоро, очень скоро одна из них возьмет след уходящего пешком через чужую неприветливую страну беглеца…

Потом он опять увидел впереди ограждение из колючей проволоки, за которым хмурой глыбой серого бетона приник к земле дот — приземистое, мощное сооружение, угрюмо таращившее на него пустые горизонтальные глазницы амбразур. Павел заскучал, распластавшись по земле среди сырого мха и травы, и снова подумал, что никакое везенье не бывает бесконечным. В своей полосатой черно-белой робе с нашитыми на спине и груди алыми треугольниками он заметен на этом поле не хуже, чем шальной таракан на праздничной скатерти. Сейчас пулеметчик, какой-нибудь Ганс или даже тезка по имени Пауль закончит осмотр только что извлеченной из ноздри козявки, разотрет ее пальцем по шершавому бетону стены, выглянет от нечего делать в амбразуру и изумленно воскликнет: «О майн либер Готт!» А потом упрет в плечо деревянный, окованный железом приклад, проверит ленту, поправит прицельную планку, оттянет затвор и потратит сколько-то там патронов на то, чтобы угомонить, наконец, не в меру резвого и везучего гефтлинга…

Дот молчал. Ветер путался в дерне, которым он был для маскировки обложен сверху, и, если бы не амбразуры, дот напоминал бы наполовину ушедший в землю гигантский валун. Павел полежал еще немного и понял, что через некоторое время пулеметчику Гансу уже не придется расходовать боезапас — резвый гефтлинг естественным порядком, сам, без посторонней помощи околеет от холода.

Ползти назад было так же опасно, как и вперед, но при этом еще и бессмысленно — там, на минном поле, он ничего не потерял. «Была не была, — решил Павел. — Ну, в самом крайнем случае пристрелят, так кто сказал, что этого не случится? Хоть вольного воздуха напоследок глотнул, и на том спасибо…»

Скоро он отыскал небольшую промоину, слегка расширив которую без проблем прополз под колючей проволокой. Кирка, которую он сто раз собирался бросить, пока елозил на брюхе по минному полю, при этом очень ему пригодилась, и он решил повременить с расставанием: своя ноша не тянет, да и где он возьмет другое оружие?

Дот оказался необитаемым — очевидно, немцы не ждали нападения со стороны суши и не считали нужным держать здесь постоянный пост. Внутри царили холод и запустение, металлический стеллаж для боеприпасов и провизии был пуст. Вдоль стен намело земли и мусора, в углу валялась ржавая консервная банка с лужицей грязной, подернутой радужной пленкой воды внутри. В другом углу из пола выступало накрытое тяжелой стальной крышкой широкое бетонное кольцо. Павел предположил, что это колодец, ведущий прямиком в бункер, но проверять свое предположение не стал — еще чего!

Может, тогда уж лучше сразу вернуться? Пробраться на верхний уровень, постучаться прямо к Шлоссенбергу и сказать: «Лопухи твои охранники, герр бригаденфюрер! Я по воле прогулялся и назад пришел, а они до сих пор уверены, что я в штольне ковыряюсь… Зачем гулял? Да чтобы их проверить, а еще чтоб доказать свою преданность этим, как их… идеалам Третьего рейха, вот! Сигареткой не угостишь, начальник? Гебен зи мир, как говорится, айне цигаретте, битте…»

Павел покинул дот, не прикоснувшись к крышке. Длинный, извилистый ход сообщения, убегавший куда-то вдаль, наверное к береговой батарее, манил за собой, обещая легкую прогулку по гладкому, без единого бугорка, бетонному полу. К сожалению, это был не тот случай, когда стоило выбирать из всех возможных путей самый легкий. На батарее Павлу, конечно, обрадуются, но это будет совсем не та радость, которую он готов разделить.

Он предполагал, что скоро выберется к фьорду, но край обрыва возник перед ним совершенно неожиданно. Павел едва не ступил на провисшую маскировочную сеть, переброшенную через узкую извилистую протоку, в конце которой находился главный портал базы. Осознав, что едва не подарил фрицам бесплатное развлечение, устроив воздушный цирк на трапеции, он снова лег на живот и, свесив голову через край обрыва, посмотрел вниз.

Почти прямо под ним виднелась полоска пирса, с такой высоты казавшаяся узенькой, как школьная линейка. Сейчас, при ярком дневном свете, все выглядело совсем не так, как ночью. Ночью пирс выделялся черной полосой на свинцово-сером фоне воды, а сейчас все стало наоборот, поменялось местами: в тени высокого берега вода казалась почти черной, а пирс был светлый, коричневато-рыжий от ржавчины. К нему, как и ночью, был пришвартован сторожевой катер, и было видно, что он от клотика до ватерлинии выкрашен серой шаровой краской и причудливо размалеван черно-зелеными камуфляжными пятнами и разводами. Орудийная башенка была затянута пятнистым брезентом, стволы пушек зачехлены; на корме маячил часовой, и Павлу показалось, что это не матрос, а пехотинец, но на таком расстоянии утверждать это с полной уверенностью он не мог.

Он отыскал взглядом прилепившийся к скале дот на той стороне протоки. До него было далековато, но фрицам, в отличие от Павла Лунихина, никто не запрещал пользоваться биноклем — хорошим цейссовским биноклем, морским или хотя бы полевым, тоже дающим прекрасное увеличение. А то, чего доброго, и оптическим прицелом снайперской винтовки…

Земля под ним была влажной — очевидно, недавно прошел дождь. Не тратя времени на поиски лужи, которой здесь, скорее всего, не было, Павел вырвал с корнями пучок травы и начал старательно тереть им робу, замазывая серовато-рыжей глиной светлые полоски. Он торопился, потому что тишина не могла длиться вечно, и вскоре согрелся, а потом и вспотел. Чтобы замазать грязью спину и зад полосатых штанов, пришлось раздеться догола, и он впервые заметил, как исхудал за это время.

Наконец приготовления были закончены. Натянув на себя сырую, пахнущую землей робу, Павел выбрал место, где обрыв казался чуточку более пологим, протиснулся под туго натянутым краем маскировочной сети и, мысленно перекрестившись, начал головоломный спуск, который был под силу далеко не каждому альпинисту.

Во время этого спуска кирка по крайней мере дважды спасала ему жизнь, и Павел мимоходом пожалел о том, что сохранить ее для истории будет, наверное, потруднее, чем добраться до линии фронта, пересечь ее, заставить себя выслушать, а потом еще доказать пустоглазым волкодавам из особого отдела, что ты не верблюд и говоришь правду. Если бы только это было возможно, он повесил бы ее дома на самом видном месте и рассказывал сначала своим детям, а потом и внукам, как болтался над пропастью, цепляясь за гладкую деревянную рукоятку, лихорадочно сучил ногами в поисках опоры и, каждую секунду ожидая выстрела в спину, наблюдал, как затупленное острие тихонечко, по миллиметру, соскальзывает вниз, выползая из почти незаметной трещинки в камне…

Гладкая издалека, вблизи скала оказалась морщинистой, прорезанной глубокими бороздами и трещинами. Это было очень удобно; неудобно оказалось другое: то, что издали выглядело удобной ступенькой, при ближайшем рассмотрении оказывалось гладким отвесным уступом высотой в два, а порой и в три человеческих роста. Павел спускался осторожно, по сантиметру, все время помня о доте на той стороне протоки и пулеметном гнезде рядом с запасным выходом из бункера. Часового на корме сторожевика следовало иметь в виду так же, как и какого-нибудь случайного фрица, выбравшегося из бетонного подземелья, чтобы спокойно выкурить на свежем воздухе сигаретку и поглазеть по сторонам.

Ветер заунывно свистел в расселинах скал, игриво забирался под одежду, щекоча ребра ледяными пальцами, а потом, неожиданно рассвирепев, бешено рвал полы полосатой куртки, бил в плечо и хлестал по лицу, норовя сбросить беглеца с его ненадежной опоры. Руки окончательно закоченели, и Павел сто раз проклял себя за то, что отважился на эту явно безнадежную, заведомо обреченную на провал авантюру. Только самонадеянный идиот мог рассчитывать, что из нее получится что-нибудь, кроме короткого свободного полета по вертикали. И неважно, начнется этот полет с вывернувшегося из-под ноги камня или с ударившей в незащищенную спину рядом с нашитым на робу красным треугольником пули. Конец в обоих случаях один: оглушительный удар о твердую, как бетонный пол, воду и быстрая смерть.

Там, наверху, куда уже не вскарабкаешься, осталась плоская, открытая на все четыре стороны равнина, по которой можно идти, а при желании даже бежать — долго, очень долго, без малейшего риска сорваться и полететь, дрыгая ногами и теряя опорки, навстречу гибели. Да, собаки бегают быстрее, и далеко по открытому месту, наверное, не убежишь, но здесь-то фрицам и вовсе не понадобится за тобой гоняться, и собаки тут ни к чему — сам, без собак, свернешь себе шею в наилучшем виде…

Добравшись до глубокой расщелины с относительно пологим, изобилующим удобными выступами дном, Лунихин остановился, чтобы немного передохнуть. Во время спуска он старался не смотреть вниз, сосредоточив все свое внимание на том, что находилось непосредственно у него под ногами, и теперь, развернувшись лицом к протоке, попытался на глаз оценить, сколько еще осталось.

К его удивлению, осталось не так уж и много. Края расщелины ограничивали обзор, но пирс был виден как на ладони, вместе с пришвартованным сторожевым катером. Нахохлившийся, как воробей, часовой на корме действительно оказался пехотинцем в серой шинели и пилотке с опущенными ушами. Винтовка торчала у него под мышкой, как градусник, озябшие кулаки были, как в дамскую муфту, засунуты в рукава. Часовой стоял неподвижно и, кажется, подремывал вполглаза под доносящееся откуда-то сбивчивое, визгливое пиликанье угодившей в неумелые руки губной гармошки.

Оценивая обстановку, Павел мысленно посетовал на пресловутую немецкую аккуратность. На пирсе не было ни сложенных штабелями ящиков, ни бочек с горючим — ровным счетом ничего, кроме голого рыжего железа, как будто это был летний причал для прогулочных катеров на каком-нибудь морском курорте. Чтобы пройти по нему незамеченным, нужно было превратиться в муравья, а еще лучше — в микроба. Да, именно в микроба, потому что микроскопами личный состав непобедимого вермахта пока что, слава богу, не оснащен. Правда, на то, чтобы проделать такой путь, микробу наверняка не хватит жизни, и до конечной цели путешествия доберутся разве что его далекие потомки…

Прервав полубредовые раздумья Лунихина, часовой на катере зашевелился, вынул руки из рукавов и закурил. Пуская по ветру легкий белесый дымок, он с праздным и скучающим видом задрал голову и явно от нечего делать окинул рассеянным взглядом угрюмую панораму нависших над протокой морщинистых каменных стен. На какой-то короткий миг глаза его встретились с глазами окаменевшего, уверенного, что на этом все кончено, Павла. Взгляд часового равнодушно скользнул мимо; потом немец вздрогнул, осознав мелькнувшую перед ним картину: вросшее в камень серо-рыжее изваяние с чем-то вроде кирки в руке, похожее на уродливую глиняную скульптуру, воздвигнутую каким-то вымершим древним народом и неизвестно каким образом уцелевшую до наших дней. Часовой резко обернулся, машинально схватившись за винтовку, но поразившее его видение уже исчезло. Солдат снова сунул «маузер» под мышку, тряхнул головой и протер глаза свободной от сигареты рукой, после чего стал прохаживаться взад-вперед по палубе, попыхивая дымком и время от времени изумленно покачивая головой: привидится же такое средь бела дня!

Павел подождал, пока сердце перестанет бешено колотиться в груди, а дыхание восстановится, и осторожно выглянул из-за камня. Проклятый фриц, из-за которого Лунихина едва не хватила кондрашка, уже скрылся из вида за обернутым пятнистым брезентом бесформенным горбом орудийной башни. «3-зараза фашистская. Шею сверну, гад!» — дрожащими от холода и пережитого страха губами с трудом выговорил Павел, и его обещание вовсе не было пустой угрозой — именно это он и собирался сделать, если еще хоть чуточку повезет.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что расселина ему попалась на диво удачная, прямо как по заказу. Становясь все глубже и шире, она спускалась к самой воде, заканчиваясь крошечным, размером с обеденный стол, усеянным щебенкой пляжем. Вскоре ее край окончательно скрыл Павла от посторонних глаз, и он, почти не таясь, спустился на берег. Полдела было сделано; осталась вторая половина, которая обещала стать гораздо более трудной и опасной, чем первая.

Он позволил себе с минуту посидеть на камнях, отдыхая и собираясь с силами перед тем, что больше всего напоминало попытку самоубийства, а потом, заранее стискивая зубы в предвкушении смертельного холода, быстро, чтобы не передумать, скинул с себя робу и опорки. Он засунул куртку, плоскую полосатую шапочку и обувь в штаны, добавил туда же увесистый, килограммов на восемь, угловатый булыжник, завязал штанины тугим узлом и осторожно подобрался к самому краю пляжа. До воды было с полметра; Павел лег животом на холодный острый щебень, опустил вниз руку с узлом и разжал пальцы. Черная как смоль, глубокая вода беззвучно приняла тряпичный узел, который в последний раз мелькнул в прозрачной толще проступающими сквозь грязь полосками и исчез навсегда. По поверхности расплылось облачко глинистой мути, которое вскоре бесследно рассосалось.

Отступать было некуда, да и незачем. Прихватив кирку («Какое же судно без якоря?» — мелькнула при этом неуместно шутливая мысль), Павел бесшумно соскользнул в воду.

Ледяной, нестерпимый холод обжег тело, мгновенно добравшись до самого нутра. Дыхание перехватило, сердце, казалось, перестало биться, и Павел понял, что может умереть от разрыва сердца прямо сейчас, не протянув и тех несчастных пяти минут, в течение которых человек, оказавшийся за бортом в здешних широтах, остается в живых. Но сердце выдержало, забилось ровно и мощно, дыхание вернулось, и Павел, набрав в грудь как можно больше воздуха, нырнул и поплыл, отчаянно работая всеми четырьмя конечностями, туда, где у временного металлического пирса дремал сторожевой катер.

Эрих Фогель, рядовой батальона береговой охраны, третья рота которого полгода назад была откомандирована для несения караульной службы на ближних подступах к объекту «Волчье логово», бросил еще один взгляд на расселину в береговом обрыве, где несколько минут назад ему привиделось что-то невообразимо несуразное, в последний раз изумленно качнул головой, пожал плечами и, чтобы поскорее забыть о странном видении, перешел на другой борт катера.

Сюда уже добралось солнце. Оно скупо, едва ощутимо пригревало; затянутая брезентовым чехлом орудийная башня защищала от пронизывающего ветра, от нагретого солнцем брезента тоже исходило приятное тепло. Вокруг, как всегда, было тихо, лишь где-то далеко, вероятно в доте на той стороне протоки, сбивчиво и неумело повизгивала губная гармоника. Рядовой Фогель заступил на пост всего час назад, впереди была бездна времени, не заполненного ничем, кроме скуки и этого действующего на нервы пиликанья, и, чтобы скоротать кажущиеся бесконечными часы, он решил написать Эльзе.

Прислонив карабин к орудийной башне, Эрих Фогель присел на зарядный ящик, порылся за пазухой шинели и достал мятый, с истрепанными краями блокнот. Огрызок химического карандаша долго прятался от него, но в конце концов все же отыскался в правом кармане шинели, по соседству с прихваченной после завтрака галетой. Некоторое время Эрих раздумывал, не употребить ли ему галету прямо сейчас, но все же решил воздержаться: голода он пока не испытывал, а второй галеты, чтобы заморить червячка, когда тот проснется, у него не было.

Расправив на колене сложенный пополам блокнот, рядовой Фогель послюнил кончик карандаша и написал наверху страницы: «Дорогая Эльза!» На этом дело почему-то застопорилось. Подумалось, не описать ли недавнее происшествие, когда ему показалось, что он видит в расселине береговой скалы глиняного человека, но и от этого Фогель благоразумно воздержался. До войны он жил в Берлине и изучал литературу в университете. Он знал наизусть множество стихов, чем и покорил сердце белокурой Эльзы, превосходно разбирался в художественных приемах, при помощи которых великие писатели создавали свои бессмертные произведения, обожал Толстого и был без ума от Достоевского, но по поводу собственных литературных талантов никогда не обольщался и точно знал, что художественное описание странного видения ему не по плечу. К тому же описывать видения, явившиеся тебе наяву, еще хуже, чем пересказывать сны. Эльза, чего доброго, решит, что тяготы военной службы дурно сказались на его рассудке, а уж о том, как воспримет это описание военный цензор, лучше даже и не думать.

Описывать прелести здешней дикой природы, которая и впрямь была хороша, тоже не стоило, и по тем же причинам: неумелое перо было не в силах передать первобытную красоту и мощь пейзажа, не опошлив их и не изуродовав, а военный цензор наверняка усмотрел бы в таком описании попытку выдать расположение секретного объекта гражданскому лицу, коему знать таких вещей не полагается.

О своей любви к белокурой Эльзе он писал в каждом письме и давным-давно исчерпал скудные кладовые, в которых хранился его личный запас подобающих этой вечной теме слов и выражений. Повторяться, давая Эльзе повод заподозрить себя в равнодушии и холодности, не хотелось, и он решил для разгона написать немного о себе. Снова послюнив карандаш, рядовой Фогель написал с новой строки: «Я здоров» — и снова надолго задумался.

В самом деле, легко сказать — написать о себе! Не станешь ведь писать о том, что до крови натер пятку, потерял манерку и получил нагоняй от фельдфебеля Хим-меля! Эльзе это неинтересно, а уж ему самому и подавно: фельдфебелем он сыт по горло и так, без литературных описаний этой гнусной образины, за всю свою жизнь не прочитавшей ни одной приличной книжки.

Можно было бы написать о победах доблестного вермахта, который неудержимо продвигается вперед, круша оборону противника и обращая в бегство трусливого и подлого врага. Военному цензору это понравится наверняка, да и Эльза, верно, будет гордиться женихом, который героически сокрушает красную коммунистическую гидру. Но все это Эльза может прочесть в газете или услышать по радио из уст доктора Геббельса, который куда красноречивее рядового Фогеля. К тому же в местах, где доблестный вермахт действительно куда-то продвигается и кого-то крушит, Эрих Фогель не бывал никогда и, если Бог будет к нему милостив, никогда туда не попадет. А здесь царят тишина, покой и скука, и было бы просто превосходно, если бы такое положение вещей сохранилось до конца войны. Но разве станешь об этом писать любимой девушке?

Он вздохнул, неожиданно осознав, что писать письмо ему просто-напросто не хочется. Раньше отсутствие литературного таланта и достойных упоминания новостей не мешало ему чуть ли не каждый день отправлять в Берлин письма по пять, а иногда и по семь страниц каждое. А потом вернувшийся из отпуска Карл Апфельбаум рассказал, что видел Эльзу на улице разряженной в пух и прах, в компании какого-то лощеного штабного офицера, заливисто хохочущей над его шутками и прижимающейся к нему на виду у всех. Эрих не поверил Карлу, они едва не подрались; в конце концов Карл, старый друг и верный товарищ еще со школьной скамьи, мужественно признал, что, видимо, обознался, и принес свои извинения. Но что-то уже надломилось, склеить это неуловимое «что-то» никак не получалось, и Эрих все чаще задумывался: а стоит ли пытаться?

Он тяжело вздохнул. Приходилось признать, что мир весьма несовершенен, а он, Эрих Фогель, приспособлен к нему далеко не лучшим образом.

Между тем избавление от всех житейских проблем и неурядиц, которые так донимали рядового батальона береговой охраны Фогеля, было уже близко. Оно беззвучно вынырнуло из глубины протоки под настилом пирса и, ухватившись рукой за сваю, стало жадно глотать воздух широко открытым ртом. Переведя дух, оно оттолкнулось от сваи, подплыло к катеру, уцепилось за свисавший с борта кранец из старой автомобильной покрышки и, скрипя от натуги зубами, подтянулось на руках.

Когда этот посланец судьбы показался из воды целиком, во всей своей красе, стало видно, что он еще более далек от совершенства, чем окружающий мир. Он был голый, мокрый, болезненно худой, с выпирающими ребрами и выступающими коленными чашечками. Капли ледяной воды блестели в коротких, остриженных ступеньками и уже тронутых ранней сединой волосах и стекали по впалым небритым щекам. Мускулатуры почти не осталось, синее от холода, сотрясаемое мучительной дрожью тело было перевито тугими веревками жил. Кирки при нем уже не было: примерно на полпути между каменистым пляжем и пирсом Павлу Лунихину пришлось выбирать, что ему дороже — жизнь или это кайло. Он выбрал жизнь, сколько бы ее ни осталось; кирка пошла на дно, а он, стискивая зубы, чтобы их лязг не привлек внимание часового, из последних сил карабкался на борт сторожевика.

Из-за обжигающего ветра казалось, что воздух еще холоднее воды, хотя это и было невозможно. Кое-как перевалившись через стальной фальшборт, Павел затаился в тени орудийной башенки, шаря глазами по сторонам в поисках чего-нибудь, что могло бы худо-бедно сойти за оружие. Ничего подходящего в пределах видимости не наблюдалось; единственным, да и то весьма сомнительным преимуществом его теперешнего положения было то, что его не могли видеть ни из пулеметного гнезда при входе в бункер, ни из дота на противоположной стороне протоки. Но какой ему от этого прок, если он, голый и безоружный, замерзает на ледяном ветру в двух шагах от сытого, здорового, тепло одетого и вооруженного до зубов часового?

И тут он услышал размеренное звяканье подковок по стальной палубе — часовой был легок на помине.

…Осознав, что из его эпистолярных потуг сегодня не выйдет ничего путного, рядовой Эрих Фогель с очередным глубоким вздохом сложил пополам и убрал за пазуху блокнот, спрятал химический карандаш в карман (как обычно, не потрудившись запомнить в какой), встал с насиженного места и, сунув под мышку карабин, отправился в обход. На переносице у него поблескивали круглыми стеклами очки в тонкой стальной оправе, костлявые плечи привычно сутулились. Рядовой Фогель был сугубо мирным человеком, плохо приспособленным к тяготам военной службы, и, будь его воля, не совершал бы никаких обходов. Но с недавних пор гарнизоном бункера командовал бригаденфюрер СС Хайнрих фон Шлоссенберг, имевший крайне неприятную привычку неожиданно появляться там, где его меньше всего ждали, и железной рукой наводить порядок. Его излюбленной карательной мерой была отправка провинившихся на Восточный фронт, в Россию. Иногда, в виде исключения, их посылали не так далеко — в промерзшие насквозь окопы на русско-финской границе, что тоже было несладко, поскольку там, в сугробах по ту сторону проволочных заграждений и минных полей, сидели все те же русские, которых победоносный вермахт уже второй год подряд никак не мог сокрушить до конца, а здесь, на Севере, так и вовсе сдвинуть с места.

Ни то, ни другое Эриху Фогелю совсем не улыбалось, и во избежание неприятностей он старался хотя бы делать вид, что исправно несет службу. Отправляясь в обход охраняемого объекта, он рассеянно думал о бригаден-фюрере Шлоссенберге. По слухам, этот любимец фюрера когда-то окончил философский факультет Гейдельбергского университета. Путь из славящегося многовековыми традициями студенческой вольницы Гейдельберга к званию генерала СС представлялся рядовому Фогелю донельзя извилистым и тернистым, и он положа руку на сердце не понимал, зачем образованному, интеллигентному человеку понадобилось ценой таких усилий и жертв превращаться в чудовище, которого окружающие, не исключая самых близких и родных людей, боятся, как бубонной чумы.

Он вступил в тень орудийной башенки и низко пригнулся, чтобы пробраться под опущенными вниз до упора стволами счетверенной скорострельной пушки. Взгляд его при этом опустился к самой земле и остановился, наткнувшись на мокрые следы босых ног, что темнели на стертом до голого железа палубном настиле.

Ему немедленно вспомнился глиняный человек в расселине скалы, принятый им за плод разыгравшегося воображения. Он напоминал какую-то варварскую статую, но откуда ей тут взяться? Это не Мексика, не Африка и не Азия, где полным-полно уцелевших в самых неожиданных местах произведений искусства вымерших столетия назад диких племен и примитивных цивилизаций. Здесь жили викинги — суровые белокурые морские разбойники, которым было не до изящных искусств. И потом, статуи, даже если они могут держаться на воде (деревянные, например), неспособны самостоятельно выбраться из нее, вскарабкаться на борт сторожевого катера и разгуливать босиком по палубе, оставляя мокрые следы…

Напичканный сведениями из области изящной словесности мозг мгновенно выдал два наиболее известных варианта самодвижущихся изваяний: Голем (который, к слову, был изготовлен именно из глины), и Командор, каменной рукой пресекший похождения веселого полового шкодника Дон Гуана. Эрих Фогель чувствовал, что список далеко не полон, и, отлично понимая, что думает совсем не о том, о чем следовало бы, все-таки начал что-то такое припоминать. Рука его при этом сама собой сжала шейку деревянного приклада, палец лег на спусковой крючок, и тут на плечи ему обрушилась какая-то тяжесть. Выбитая из рук винтовка лязгнула о палубу, чьи-то твердые, мокрые, ледяные, вот именно как у статуи, руки обхватили рядового Фогеля за шею, сдавили мертвой хваткой, повалили навзничь и начали неумолимо душить.

Немец хрипел и отчаянно сопротивлялся, колотя ногами и пытаясь разомкнуть хватку вцепившихся в глотку рук. Он был высокий, худой и неуклюжий, но сильный, намного сильнее отощавшего в плену Лунихина. Он явно не умел драться и еще не успел осознать, что не просто возится на палубе, борясь неизвестно с кем, а сражается за свою жизнь, но победа наверняка осталась бы за ним, если бы Павел не пребывал в том состоянии, когда люди не чувствуют ни боли, ни усталости, ни страха и способны голыми руками проломить каменную стену. Он ничего не видел, кроме белобрысого затылка немца прямо у себя перед глазами и оттопыренного уха с зацепившейся за него дужкой свалившихся с переносицы очков, ничего не слышал, кроме вырывающегося из передавленной глотки врага судорожного хрипа, ничего не ощущал, кроме звериного желания убить, и ни о чем не помнил, кроме того, что должен купить свою жизнь ценой жизни вот этого очкастого фрица.

Он не замечал ударов и продолжал давить на последнем пределе возможностей, сам почти мертвый от прилагаемых нечеловеческих усилий. И сделка купли-продажи состоялась, о чем возвестил негромкий, мокрый хруст сломавшейся гортани и наступившая вслед за ним тишина. Для верности Павел не ослаблял хватку еще почти целую минуту, а потом разжал онемевшие руки и столкнул труп с себя.

Сидя на холодном железе палубы и тяжело, с хрипом дыша, он смотрел на убитого. Это был первый мертвый враг, которого он видел вблизи. До сих пор немцы, которых ему доводилось убивать (а их было немало), виделись ему в лучшем случае как крошечные черные фигурки, мечущиеся по палубе обреченного судна, или как маленькие, тоже черные, пятнышки на поверхности ледяного моря — пятнышки, которым было суждено очень скоро навсегда исчезнуть в глубине. А этого фрица он только что задушил голыми руками, и запах его одеколона до сих пор стоял в ноздрях. К тому же убитый был здорово похож на Борьку Кузнецова с параллельного потока — белобрысого, нескладного, близорукого Борьку, которого упорно не замечали девушки и который назло им поклялся никогда не жениться. Потом на первый курс филологического поступила Зиночка Фролова, и вышло так, что еще до получения диплома убежденный холостяк Борька растерял все свои убеждения. Павел успел погулять у них на свадьбе; в апреле сорок первого Зиночка родила дочь, и Борька отправил их отъедаться витаминами и дышать свежим воздухом к тетке, что жила под Брестом…

Через две минуты раздетый до нитки труп часового с привязанным к ногам патронным ящиком, тихо булькнув, скрылся под водой в узкой щели между краем пирса и бортом катера. Павел, одетый в висящий мешком немецкий мундир, поднял с палубы шинель и просунул руки в рукава. Что-то с негромким шлепком упало на палубу. Это был затрепанный от долгого ношения за пазухой, сложенный пополам тощий блокнот. При падении он развернулся, и Павел увидел на верхнем листе написанные химическим карандашом слова: «Дорогая Эльза! Я здоров…» Больше там не было ни слова; Лунихин поднял блокнот и, снова сложив пополам, сунул в карман шинели. Подумаешь, Эльза у него… В последнем письме, которое пришло из-под Смоленска, рядовой боец стрелкового полка Кузнецов писал, что от оставшихся в оккупированной Белоруссии жены и дочки по-прежнему нет никаких вестей и что он сходит с ума от беспокойства. Больше писем от него не было, и, с учетом того, что творилось в тех краях летом и осенью сорок первого, догадки по поводу его дальнейшей судьбы можно было строить какие угодно, и были они одна мрачнее другой. Так-то вот, фройляйн Эльза. Держала бы жениха при себе — теперь не пришлось бы плакать…

В кармане, куда Павел сунул блокнот, обнаружилась галета. Рискуя сломать зубы, он разом откусил половину и, хрустя, захлебываясь голодной слюной, проверил другие карманы. Его добычей стали полпачки сигарет, зажигалка, перочинный нож, огрызок химического карандаша и, разумеется, документы, выданные на имя рядового третьей роты батальона береговой охраны Эриха Фогеля. Спрятав солдатскую книжку в нагрудный карман френча, Павел застегнул шинель и подпоясался ремнем с оловянной пряжкой. На ремне, кроме подсумка с запасными обоймами для «маузера» и плоского немецкого штыка в ножнах, обнаружилась алюминиевая фляга. Забравшись под брезент, которым была накрыта орудийная башенка, Павел свинтил колпачок, глотнул и поперхнулся: вместо ожидаемой воды во фляге оказался шнапс. Прокашлявшись, он снова, на этот раз уже с умом и точно зная, чего ожидать, приложился к фляге. Тридцативосьмиградусная немецкая водка обожгла отвыкший от таких гостинцев пищевод и мягкой бомбой взорвалась в пустом желудке, разлив по промерзшему до костей телу приятное тепло. В голову сразу ударил легкий хмель; хрустя остатком галеты и чувствуя, что жизнь, несмотря ни на что, прекрасна, Павел задумчиво покачал в руке открытую флягу: хлебнуть еще за победу или не стоит?

И в этот момент в бункере наконец завыли сирены.

Тоскливый протяжный вой покатился над темной гладью протоки, терзая барабанные перепонки и заставляя вибрировать кончики нервов. Со стороны дота отозвалась еще одна сирена. Оглушенный тревожной разноголосицей, точно знающий, по ком звонит этот колокол, Павел торопливо глотнул из фляги: перед смертью не надышишься, а вот напиться можно запросто, особенно если все необходимое для этого приятного дела у тебя в руке, в нескольких сантиметрах от губ.

Конечно, время для банкета было выбрано не самое удачное, но Павел знал, во-первых, что пьет не для веселья, а для храбрости, а во-вторых, что другого случая хлебнуть чего-нибудь покрепче морской водицы ему может уже не представиться. С той минуты, когда он оставил позади стрекочущий в куче щебня отбойный молоток и начал путь к поверхности сквозь многометровую толщу скалы, ему уже не раз казалось, что его затея невыполнима и что он наконец загнал себя в тупик, откуда существует только один выход — на тот свет.

Сейчас он снова это почувствовал. Его план — в одиночку угнать катер, миновать на нем все береговые укрепления и выйти из фьорда в открытое море — был заведомо обречен на провал. Сторожевик — не иголка, его несанкционированный отход от пирса, да еще и без команды, которая в это время будет, размахивая кулаками, метаться по берегу, не останется незамеченным. И если от установленного в доте пулемета Павла худо-бедно защитит броня, то от огня береговых батарей, которые непременно прячутся где-то среди здешних скал, его не спасет ничто.

Впрочем, другого пути все равно не существовало, особенно теперь, когда гарнизон бункера был поднят по тревоге. Павел завинтил и сунул в чехол на поясе флягу, готовясь отдать швартовы и, положась на русское авось, дать полный вперед, и тут по палубе застучали торопливые шаги нескольких человек.

Лунихин выглянул из-под брезента и тут же юркнул обратно, как мышь, углядевшая у своей норки затаившегося в ожидании добычи кота: с пирса на палубу лихо перепрыгивали, сразу разбегаясь по местам, матросы в черных бушлатах. Усиленный жестяным рупором голос, перекрикивая вой сирен, пролаял команду. Под палубой взревел и размеренно застучал дизельный движок, судно качнулось, послышался плеск воды о борта и характерный шум кильватерной струи — катер отходил от причала, отправляясь, надо полагать, на патрулирование береговой линии.

Павел еще не успел понять, хорошо это или плохо, когда брезент, под которым он укрывался, с громким шорохом поехал куда-то в сторону и вниз. В глаза ударил яркий дневной свет, и на фоне проплывающего мимо отвесного скалистого берега Лунихин увидел изумленные физиономии двух немецких матросов.

— Имя? — отрывисто бросил бригаденфюрер Хайнрих фон Шлоссенберг, с брезгливой миной разглядывая неровный пролом в каменной стене штольни, через который ушел беглец.

— Заключенный номер тысяча во…

— Ваше имя, болван!

— Ефрейтор Хофманн, бригаденфюрер! — щелкнув стоптанными каблуками и вскинув острый подбородок, отрапортовал надзиратель, глядя прямо перед собой оловянными глазами.

— С этой минуты вы рядовой, — сообщил Шлоссенберг. — Считайте, что вопрос о вашем переводе на передовую решен.

— Слушаюсь, бригаденфюрер!

— Не перебивайте меня после каждого слова, идиот! — рявкнул комендант. — Отправляйтесь в эту дыру и выясните, где она выходит на поверхность. Стоять! Так какой, вы говорите, номер сбежал?

— Номер тысяча восемьсот три, бригаденфюрер.

— Проклятье! — Эсэсовец с силой ударил себя по раскрытой ладони зажатыми в кулаке перчатками. Звук получился похожим на пистолетный выстрел, и стоявший навытяжку надзиратель заметно вздрогнул. — За это, Хофманн, вас следовало бы расстрелять. Отправляйтесь, не стойте здесь столбом… Оружие, болван! — рявкнул он, видя, что ополоумевший от ужаса перед грозным начальством надзиратель собрался лезть в дыру с голыми руками. — А вдруг он все еще там и только и ждет, чтобы раскроить камнем вашу тупую голову?

Ефрейтор побледнел еще больше, хотя это и казалось невозможным, трясущейся рукой вынул из кобуры пистолет, со второй попытки поставил его на боевой взвод и, подсвечивая себе электрическим фонариком, полез в пролом. Перед тем как скрыться из вида, он обернулся и бросил на остающихся в штольне такой взгляд, что стоявший рядом с бригаденфюрером Курт Штирер испытал сложную смесь жалости и желания расхохотаться. Трещина, в которой скрылся беглый заключенный, с большой степенью вероятности не доходила до поверхности, кончаясь тупиком. Там, в темноте, беднягу надзирателя действительно мог поджидать вооруженный увесистым камнем беглец, опасный, как загнанная в угол крыса. Это, наряду с перспективой отправки на фронт, действительно вызывало жалость. Вместе с тем вид у ефрейтора был до того комичный, что инженер с трудом сдержал рвущееся наружу злорадное хихиканье, предназначенное не столько надзирателю, сколько Шлоссенбергу. Ему, грамотному инженеру, до смерти надоела вся эта возня с полосатыми рабами, которые, как любые рабы, представляли собой самую скверную рабочую силу, какую только можно придумать. С гораздо большим удовольствием он распоряжался бы сотней-другой квалифицированных немецких горняков и строителей. Но квалифицированные немецкие рабочие сейчас все до единого находились в армии, занимаясь не своим делом, и дружище Хайнрих был одним из тех, по чьей вине это произошло.

А кроме того…

— Послушай, Хайнрих, — сказал он, рассеянно разглядывая извлеченный из пролома отбойный молоток, с рукоятки которого все еще свисал обрывок изолированного провода — нехитрая уловка, при помощи которой заморенный гефтлинг обманул надзирателя. — Тысяча восемьсот третий — это ведь, кажется…

— Да, — отрывисто ответил Шлоссенберг, еще в студенческие времена славившийся отменной, прямо-таки фотографической памятью, и повернулся спиной к пролому, около которого, опасливо заглядывая внутрь, все еще топталась добрая половина охраны штольни. — Это тот самый русский. Можешь смеяться, дружище, я это заслужил. Проклятый унтерменш обвел меня вокруг пальца. Ну, ничего. Теперь я точно знаю, что его ретроградная амнезия, как и его готовность сотрудничать с нами, — чистой воды притворство. Когда его поймают и приведут обратно, клянусь, я поговорю с этим выдумщиком по-другому!

Он направился к выходу, и Штирер со всей свитой последовал за ним, не то чтобы наслаждаясь, но будучи вполне довольным своей пассивной ролью стороннего наблюдателя. Это происшествие было, что называется, не по его части; он имел полное право сидеть сейчас у себя в кабинете, разбирая накопившиеся бумаги, но не упустил случая на правах личного друга коменданта слегка развеяться и получить еще немного материала для своих дневниковых записей, которые надеялся опубликовать по окончании этой войны.

Они миновали молчаливый полосатый строй заключенных, прошли мимо пулеметного гнезда, где замер по стойке «смирно», прижав ладони к бедрам и растопырив локти, ни в чем не повинный расчет, и двинулись по широкому бетонированному коридору в сторону главного портала.

— Почему ты так уверен, что его поймают? — спросил Штирер, когда они остались вдвоем. Все остальные, повинуясь нетерпеливому жесту Шлоссенберга, разошлись по местам — у них, в отличие от начальника строительства, хватало дел и обязанностей, связанных с побегом заключенного.

— Иначе просто не может быть, — помолчав явно для того, чтобы справиться с душившим его раздражением, ответил бригаденфюрер. — Отсюда просто некуда бежать. Я понимаю, как это прозвучит, и знаю, что ты можешь мне ответить, но все-таки постарайся сделать над собой усилие и поставь себя на его место. Сотни километров по занятой врагом территории, и не по тропическим джунглям, а по бесплодным приполярным землям… Впрочем, об этом даже незачем говорить, собаки настигнут его раньше, чем он успеет выбиться из сил и понять, какую глупость совершил, предприняв этот побег.

— А если ему удастся обмануть собак? — настаивал Штирер.

Шлоссенберг бросил на него быстрый внимательный взгляд поверх витого генеральского погона.

— Признайся, тебе бы этого хотелось?

— Чтобы немного сбить с тебя спесь? Если бы дело было только в этом, то — да. На что еще может пригодиться старый друг генералу, перед которым все трепещут и с которого любовно сдувают пылинки? Но я понимаю, какая на тебе лежит ответственность, и поэтому не ищи в моих словах второго смысла. Меня действительно волнует это происшествие, потому что… мой бог, да просто потому, что ты мой друг и мы воюем на одной стороне! Да, я сугубо штатский человек, и майорские погоны на моих плечах — просто дань военному времени. Но, если все остальное тебя не убедит, вспомни о том, что я инженер! Думаешь, мне хочется, чтобы этот грязный гефтлинг добрался до своих и прислал сюда авиацию?

— Если создатель данного сооружения боится налета русской авиации, мне лучше сразу написать рапорт с просьбой о переводе на Восточный фронт, — заметил Шлоссенберг.

— Брось, Хайнрих, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю! — с удивившей его самого горячностью возразил Штирер. — Эту скалу не возьмет никакая бомба, но я, хоть и не военный, не хуже тебя понимаю, что главная сила этого объекта — в его секретности. И меня действительно волнует, что все наши усилия может свести на нет побег одного вшивого заключенного, которого к тому же ценой огромного риска для собственной жизни притащил сюда друг моей юности!

— Спасибо, Курт. — Ладснь, на безымянном пальце которой поблескивал черненым серебром перстень с изображением черепа, дружески похлопала инженера по плечу. — Я ценю твою дружбу, и ты абсолютно прав: меня тоже больше всего волнует то, что это именно я притащил сюда эту подлую, лживую свинью.

— А главное, ловкую, — добавил Штирер.

— Верно. Но даже самой ловкой из свиней не дано парить под облаками, подобно орлу. У свиньи есть положенный самой природой предел возможностей, и наш приятель его достиг, устроив этот фокус с отбойным молотком.

— А ловко проделано, верно?

Бригаденфюрер криво усмехнулся.

— Верно, верно… Но ему стоило трижды подумать, прежде чем затевать эту игру. В самом факте его побега я вижу добрый знак, дружище. Он понял, что его притворство будет раскрыто в ближайшее время, и воспользовался первой подвернувшейся возможностью, чтобы унести отсюда ноги и избежать неминуемой расплаты. Клянусь, с его стороны было бы куда умнее привязать на шею камень потяжелее и прыгнуть в канал!

Они как раз проходили через причал, подле которого стояла субмарина со снятым зенитным орудием. На носу и корме с автоматами наперевес замерли часовые в стальных шлемах, а из железного брюха, временами заглушая даже вой сирен, доносились гулкие удары металла о металл — клепальщики крепили корпус, поврежденный русской глубинной бомбой. Курт Штирер невольно покосился на плещущуюся между бортом субмарины и бетонной стенкой причала черную, с радужными маслянистыми разводами воду. Справедливости ради он попытался выполнить просьбу Шлоссенберга: поставить себя на место беглеца.

Он представил, как покидает бункер через один из многочисленных запасных выходов — в теплой шинели, в меховых наушниках, с пристрелянным «вальтером» в кобуре и с битком набитым консервами и спичками ранцем за плечами. Пускай не будет погони с собаками, пусть будет только населенная одними птицами каменистая северная равнина, по которой необходимо проделать несколько сот километров пути, — нет, это вряд ли по силам одинокому путешественнику. А если добавить сюда собак, минные поля, патрули на дорогах и барражирующую над побережьем авиацию, шансов действительно нет. К тому же русский ушел почти голый и наверняка без еды — то, что он мог запасти за полтора месяца даже при условии строжайшей экономии, вряд ли его спасет. Да и копить запасы на дорогу он мог, только моря себя голодом, а это должно было превратить его в едва волочащий ноги скелет.

И потом, стоит ли говорить о каких-то приготовлениях, если трещина в скале обнаружилась чисто случайно? Наткнувшись на нее, доведенный до отчаяния, почти обезумевший гефтлинг просто воспользовался тем, что показалось ему шансом на спасение, даже не дав себе труда подумать о последствиях. Да, Хайнрих прав: не позднее чем к вечеру его драгоценного пленника приведут, а скорее всего, принесут обратно в бункер. И, поняв, что последний шанс истрачен впустую, сломленный и потерявший надежду, тот начнет говорить…

Штирер честно попытался проанализировать свои чувства и ощущения — ну, хотя бы затем, чтобы потом описать их в мемуарах, — и понял, что не испытывает ничего, кроме легкого раздражения, вызванного досадной помехой. Он искренне хотел, чтобы Германия поскорее выиграла войну, — если быть до конца честным перед самим собой, то не ради торжества идей национал-социализма, а лишь затем, чтобы его, наконец, оставили в покое, позволив заниматься любимым делом — строить мосты, дороги и дома, архитектурное изящество и смелость инженерного замысла которых поставят его в один ряд с самыми известными зодчими современности. Он был достаточно умен, чтобы понимать: большое складывается из малого, и микроскопическая песчинка, наподобие успешного побега заключенного из концентрационного трудового лагеря, может в конечном итоге отдалить долгожданный миг победы, а то и склонить чашу весов в ненужную сторону, став той соломинкой, что сломала спину верблюду.

Они прошли по узкой бетонной дорожке вдоль края канала, миновали широкие морские ворота главного портала и остановились на обнесенной легкими железными перилами квадратной площадке над черной водой. Позади них была отвесная, иссеченная глубокими трещинами и расселинами скала, справа белела мощная бетонная опора портала, а впереди простиралось обрамленное все теми же скалами зеркало темной глубокой воды. Взбивая эту смоляную черноту в неправдоподобно белую с зеленоватым бутылочным оттенком пену, по протоке, направляясь к главному фарватеру, шел плоский и остроносый, как утюг, сторожевой катер. Алое полотнище с заключенной в белый круг свастикой полоскалось на его корме, расчехленная артиллерийская установка вращалась из стороны в сторону, грозно ощупывая отвесные береговые скалы слепыми зрачками четырех готовых извергнуть разрушение и смерть дул. На корме стоял, держа наперевес винтовку, пехотинец в серой шинели и пилотке с опущенными ушами. Воздух был прозрачным, как вода в ледяном горном ручье, и даже на таком расстоянии Курт Штирер видел, что солдат остро нуждается в бритье.

— Удивительно, — вторя его мыслям, задумчиво произнес Шлоссенберг, — сколько усилий приходится тратить на то, чтобы восстановить дисциплину, расшатанную такими, с позволения сказать, офицерами, как полковник Дитрих!

— Аминь, — сказал майор Штирер. В данном конкретном случае он был целиком и полностью согласен со старым приятелем: он, немецкий инженер, превыше всего на свете ценил порядок и аккуратность, а небритый разгильдяй в серо-зеленой пехотной шинели, торчащий на корме выходящего в море сторожевого катера, резал глаз так же, как чернильная клякса на тщательно, со старанием и любовью выполненном чертеже.

Узнав, по всей видимости, заметный даже на таком расстоянии кожаный плащ коменданта, солдат на корме катера вскинул руку в приветствии. Шлоссенберг, чуть-чуть помедлив, неохотно ответил на салют, подняв к плечу обтянутую перчаткой ладонь. В следующую секунду, слегка удивив Штирера, бригаденфюрер схватился за висевший на груди бинокль и, расчехлив его, навел окуляры на удаляющийся катер.

Пока он возился с застежками чехла, пехотинец повернулся к нему спиной. Голова его была поднята, как и ствол винтовки: солдат внимательно обозревал прибрежные скалы в поисках беглеца, которому здесь было решительно нечего делать.

— Странно, — сказал, опуская бинокль, Шлоссенберг, — что делает солдат береговой охраны на сторожевом катере?

Над затянутой маскировочной сетью протокой все еще витал, перекатываясь от одного скалистого берега к другому, заунывно-тоскливый вой сирен. Потом он смолк; наступившая тишина показалась оглушительной, как после близкого взрыва, и в этой ватной, звенящей тишине Курт Штирер по инерции прокричал во всю глотку:

— Не знаю! Это ведь твои солдаты, черт бы их побрал!!!

Шлоссенберг посмотрел на него с легким недоумением, как на сумасшедшего, а затем, резко развернувшись на каблуках, решительно направился к бункеру.

— Куда ты, Хайнрих? — все еще привычно дурачась, воззвал Штирер. — Не покидай меня, дружище!

— Я в радиорубку, — отрывисто ответил Шлоссенберг. — Надо связаться с катером. Доннерветтер, мне чертовски не нравится этот пехотинец!

Штирер закурил, глядя ему вслед. Затем он напрягся, заметив опять появившуюся на железобетонной опоре портала трещину. Данные гидрогеологической разведки оказались неточными; это привело к погрешностям в проекте, которые теперь начали вылезать боком — разумеется, не гидрогеологам и не окопавшимся в Берлине создателям проекта, а начальнику строительства майору Штире-ру. На то, чтобы укрепить грозящую в один далеко не прекрасный день обрушиться опорную колонну, ушла уже чертова уйма бетона и скальной породы, но бетонный монолит продолжал проседать в оказавшееся ненадежным дно, о чем свидетельствовали то и дело появляющиеся на его поверхности трещины.

В тот самый момент, когда майор Штирер с выражением хмурой озабоченности на бледном лице положил ладонь в перчатке на край одной трещины, ефрейтор Хофманн, щурясь от яркого дневного света, с головы до ног перемазанный землей, с заряженным «вальтером» в руке с трудом выбрался на поверхность из другой. Он вдохнул полной грудью напоенный запахами моря и северных трав воздух, выпрямился и, чувствуя себя заново родившимся, нерешительно двинулся наугад, чтобы осмотреться и, быть может, найти следы беглеца. Запорошенные пылью очки мешали ему; не останавливаясь, ефрейтор снял их и протер. Впереди, чуть левее направления, в котором он двигался, виднелась какая-то табличка, прикрепленная к вбитому в землю колышку. Хофманн надел очки и вгляделся в надпись на табличке.

Там было написано: «Achtung Minen!» Надпись иллюстрировало изображение человеческого черепа на фоне скрещенных берцовых костей. Уже понимая, что напрасно затеял эту прогулку, ефрейтор Хофманн машинально, по инерции сделал еще один шаг.

Над протокой прокатилось гулкое эхо отдаленного взрыва. На слух определив направление звука, Курт Штирер припомнил карту береговых укреплений и кивнул: теперь он примерно представлял себе, где именно выходит на поверхность трещина, через которую беглец покинул бункер, и чем, вероятнее всего, завершился побег.

— Черт меня побери, а это что за чудо?! — с изумлением воскликнул один из матросов — тот, на лбу у которого красовался крупный жировик, похожий на контрольную лампу какого-то вмонтированного прямо в череп прибора.

— Это сухопутная крыса, — отозвался второй — плюгавый, золотушный тип с вытянутой вперед, как у грызуна, прыщавой физиономией. — Может, отправим его в автономное плаванье?

— Опусти карабин, идиот, — обратился непосредственно к Павлу матрос с жировиком. — Проснись, наконец! Ты влип в историю, парень, я тебе не завидую.

Лунихин, вспомнив наконец, что одет в немецкую униформу, опустил ствол «маузера».

— В чем дело, ребята? — спросил он, старательно имитируя акцент уроженца Берлина — единственный диалект немецкого языка, который он мог худо-бедно воспроизвести, поскольку именно на нем разговаривал его любимый преподаватель, Николай Оттович Шеер. — Вы кто?

— Он спрашивает, кто мы, — от души веселясь, хмыкнул золотушный. — Мы — члены экипажа этой посудины. Если тебе интересно, что мы тут делаем, я отвечу: мы собираемся занять свои места по боевому расписанию. Клаус — наводчик, а я подаю ему снаряды… снаряды для той самой штуковины, под которой ты спишь, приятель. Клаус прав, ты влип в историю. Пошел, пошел отсюда, выметайся! Не хватало еще, чтобы из-за тебя нам влетело от капитана!

Неуклюже цепляясь амуницией и прикладом карабина за выступы чугунной станины, Павел выкарабкался из своего ненадежного укрытия и стал, не зная, куда податься, уверенный, что его вот-вот разоблачат, набросятся со всех сторон, скрутят и доставят пред светлые очи господина бригаденфюрера, который будет несказанно рад встрече. Ну какого черта у часового не оказалось при себе хотя бы парочки гранат? Швырнул бы их в люк машинного отделения — пропадать, так с музыкой! А с одним карабином много не навоюешь, будет то же самое, что тогда, на борту «триста сорок второго», когда фрицы брали его на абордаж…

Капитан был тут как тут — шел, направляясь к ведущему на мостик трапу и попутно отдавая какие-то неслышные за воем сирен распоряжения боцману. Увидев неприкаянно топчущегося в двух шагах от расчехленной артиллерийской установки пехотинца с винтовкой, он остановился так резко, что боцман по инерции проскочил мимо.

— Унд вас ист дас? — уперев руки в боки, грозно вопросил он. — Что это такое, я спрашиваю?! Что вы здесь делаете, солдат?

Он командовал тихоходным корытом, годным лишь на то, чтобы патрулировать береговую линию да конвоировать грузовые баржи, обеспечивая им не столько безопасность, сколько ее иллюзию, но выглядел при этом как заправский морской волк — покоритель бескрайних просторов. Его кирпично-красную, продубленную солнцем, ветром и морскими брызгами физиономию обрамляла седеющая шкиперская бородка, налитое тело заполняло собой каждый кубический сантиметр черной, сверкающей пуговицами и шевронами шинели, а взгляд выцветших, маленьких, как шляпки гвоздей, и таких же тусклых глазок был надменно-презрительным, как у некоего высшего существа, смертельно уставшего от неизбывной человеческой глупости и никчемности.

Еще до войны, занимаясь глиссерным спортом, Павел по случаю познакомился с капитаном самоходной баржи, перевозившей по Москве-реке различные грузы — в основном песок и щебень, иногда кирпич или зерно. Командир немецкого сторожевика живо его напоминал — у него тоже были повадки адмирала, командующего океанским флотом.

Впрочем, в данный момент все это не имело значения. Судьба Павла Лунихина сейчас целиком и полностью зависела от этого фрица — вернее, от того, как Павел ответит на поставленный вопрос.

— Рядовой третьей роты батальона береговой охраны Эрих Фогель, господин капитан! — молодцевато гаркнул он, взяв карабин к ноге и вытянувшись во фрунт. — Несу караульную службу! За время моей вахты происшествий…

— Молчать! — перебил капитан. — Почему не сошли на берег по сигналу тревоги? Откуда тут взялся этот болван?

Последний вопрос был обращен к матросам.

— Осмелюсь доложить, господин капитан, — сказал наводчик Клаус, — он спал в башне под брезентом и едва не перестрелял нас с Гюнтером, когда мы его разбудили.

Капитан подозрительно повел носом. Исходивший от Павла откровенный запах шнапса внес необходимые дополнения и уточнения в краткий рапорт наводчика.

— Безмозглый хряк! Выкидыш больной овцы! Имбецил! Вам это даром не пройдет! По возвращении доложите обо всем своему командиру. Пусть он решает, как с вами поступить, а мне недосуг возиться с пьяными сухопутными разгильдяями. Отправляйтесь на корму. Приказ — вести наблюдение. Из бункера бежал заключенный, и ваше счастье, что он не добрался до вас, пока вы храпели на посту, пьяная вы свинья!

— Яволь, герр капитан! — пролаял Лунихин, на каждом выдохе выталкивая из груди облачко свежего перегара.

Предпринятая им газовая атака пропала втуне: капитана уже и след простыл. Раздраженно грохоча ботинками по железным ступенькам, он взбежал по почти отвесному трапу и скрылся за бронированной дверью мостика.

— Выполнять приказание! — рявкнул боцман и, по обыкновению всех, сколько их есть на свете, боцманов, выдал краткую, но содержательную характеристику как самому Павлу, так и его родственникам до седьмого колена.

Кто-то хихикнул — кажется, второй номер орудийного расчета, золотушный Гюнтер, в речи которого явственно угадывался баварский акцент. Боцман переключил огонь батарей своего красноречия на новую цель; по сравнению с ним блоковый надзиратель Хайнц был застенчивый юноша, получивший самое утонченное воспитание в закрытом пансионате для отпрысков благородных семейств, и Павел, несмотря на сложность ситуации, не мог не подивиться только теперь открывшемуся для него богатству и многообразию лексики немецкого языка. «Век живи — век учись», — подумал он, занимая пост на корме рядом с флагштоком, где приведенные боцманом в состояние лихорадочной активности Клаус и Гюнтер не могли случайно задеть его и сбросить в воду стволами своей счетверенной артиллерийской установки. Опасность была более чем реальная: приводимая в движение старательно вращающим маховики наводчиком, орудийная башня вертелась вокруг своей оси так энергично, словно катер со всех сторон атаковали вражеские самолеты.

Сторожевик, с тупым медлительным упорством буравя воду стальным форштевнем и оставляя за кормой пенный след, уходил от пирса, под которым в течение каких-нибудь несчастных полусуток нашли вечный покой тела двух человек — продавшегося немцам бывшего уголовника Приходько и белобрысого очкастого рядового Фогеля. Этот самый рядовой, судя по его внешности, пришел сюда не по своей воле и погиб, вряд ли успев нанести противнику хоть какой-то урон. С гораздо большим удовольствием Павел утопил бы в протоке коменданта Шлоссенберга, но эсэсовец был ему явно не по зубам — прямо скажем, не того полета птица. Да и на физическую подготовку, судя по фигуре и спокойной точности движений, ему жаловаться не приходилось, так что придушить его голыми руками, как Фогеля, Павел сумел бы едва ли…

Бригаденфюрер, как и капитан катера, был легок на помине. Он появился из широких морских ворот главного портала и остановился на прилепившейся к скале бетонной площадке, которой заканчивалась тянувшаяся вдоль подземного канала пешеходная дорожка. Павел узнал его по вечно расстегнутому кожаному плащу, под которым виднелся черный эсэсовский мундир, и фуражке соответствующего цвета. Рядом с ним был еще какой-то офицер — похоже, его неразлучный друг, начальник строительства майор Штирер. Они смотрели на катер — казалось, прямо Павлу в глаза, а Павел смотрел на них и гадал, попадет или не попадет в бригаденфюрера из винтовки. Дистанция это вполне позволяла, стрелял он вроде бы неплохо, но вот дадут ли ему выстрелить? И потом, не следовало все-таки забывать о донесении, которое, как ни крути, было намного важнее человека, пусть даже одетого в генеральский мундир.

Замершая на фоне серой скалы фигурка в распахнутом черном плаще удалялась, становясь все меньше с каждым оборотом корабельного винта. Павла вдруг охватило неуместное ликование, как будто все трудности и опасности уже остались позади. Повинуясь безотчетному хулиганскому порыву, он взял карабин к ноге и вскинул руку в нацистском приветствии, отдавая Шлоссенбергу прощальный салют — на-кося, выкуси! И едва не расхохотался, когда бригаденфюрер лениво, нехотя приподнял руку в ответном приветствии.

Выходка была глупая, мальчишеская. И расплата за нее не заставила себя долго ждать: бригаденфюрер вдруг потянулся за биноклем, не то что-то заподозрив, не то просто задавшись вполне резонным вопросом: а что, собственно, делает пехотинец с винтовкой на уходящем в море катере?

Стараясь двигаться неторопливо, без предательской суеты, Павел повернулся к порталу спиной и, взяв винтовку наперевес, задрал голову, делая вид, что внимательно осматривает скалистые берега в поисках беглеца. Скалы нависали над самой протокой, норовя сомкнуться над головой, небо чуть просвечивало через частую маскировочную сеть, делавшую это ответвление фьорда незаметным с воздуха. «Надо выбраться, — подумал Павел. — Обязательно надо! Если не выберусь, наши эту нору сто лет не найдут. И дернуло же меня салютовать этому гаду!»

Витавший над протокой, мячиком отскакивающий от каменных стен вой сирен тревоги неожиданно замолчал, и стали слышны нормальные, будничные, почти мирные звуки: басовитое тарахтенье судовой машины, плеск волн и шум воды, взбиваемой в пену корабельными винтами.

Павел осторожно обернулся через плечо. Шлоссенберга на площадке рядом с порталом уже не было; его спутник стоял, что-то разглядывая, у массива опорной колонны. Павел понял, что это точно Штирер: кого-то другого железобетонные конструкции портала вряд ли могли заинтересовать. С порталом у немцев что-то не ладилось, они целыми баржами валили к подножию опорных колонн бутовый камень и неустанно с истинно немецкой дотошностью пломбировали то и дело возникающие на одной из них трещины. «Чтоб вас завалило к чертовой матери», — подумал Павел, и тут где-то наверху прогремел отдаленный взрыв.

Судя по направлению, с которого донесся звук, кто-то из участников облавы, пройдя по следу беглеца, в азарте погони умудрился наскочить на мину. «Мелочь, а приятно», — подумал Лунихин. Со стороны орудийной башни, где упражнялись в наведении вверенной им зенитной установки на все подряд знакомые Павла Клаус и Гюнтер, послышалось произнесенное вполголоса слово «мины». Далее последовал обмен мнениями, в ходе которого матросы пришли к выводу, что на мине подорвался сбежавший заключенный и что в связи с этим отрадным событием вскоре по радио должен поступить приказ возвращаться на базу.

Упоминание о радио вернуло мысли Павла к такому неприятному предмету, как Шлоссенберг. Комендант стоял у портала, явно ничем особенным не занятый и без какой-то определенной цели; затем, привлеченный хулиганской выходкой Лунихина, потянулся за биноклем, а потом вдруг исчез, будто его и не было, бросив друга юности Курта Штирера в одиночестве уныло ковырять пальцем трещины в бетоне.

Уж не в радиорубку ли отправился этот сообразительный гад?

Стеля над водой сизый дымок дизельного выхлопа, катер со сводящей с ума неторопливостью вышел из узкой протоки на относительный простор фьорда. Маскировочная сеть над головой исчезла, открыв низкое пасмурное небо. Слева по борту показалась замаскированная среди скал береговая батарея; судно миновало массивный, изрытый глубокими трещинами каменный выступ, и на другой стороне фьорда Павел не столько разглядел, сколько угадал еще одну батарею. Оттуда часто замигал сигнальный прожектор; сигнальщик катера выдал ответную серию вспышек, и Лунихин механически запомнил последовательность точек и тире, хотя и понимал, что световой код меняется не реже раза в неделю, а скорее всего — ежесуточно.

Батареи остались позади, хотя их орудия еще запросто могли достать катер. Прямо по курсу скалы стояли сплошной стеной, и Павел сообразил, что где-то там должен быть замаскированный выступом береговой линии проход, наподобие того, что ведет в Балаклавскую бухту под Севастополем. Время шло, в ушах, постепенно усиливаясь, слышался какой-то размеренный, как удары метронома, стук — не то пульс, не то тиканье отсчитывающего последние секунды передышки хронометра, не то шаги направляющегося в радиорубку бригаденфюрера СС Хайнриха фон Шлоссенберга — наследника баронского титула и родового замка, выпускника Гейдельбергского университета, любимца фюрера и очень-очень неглупого человека.

Чтобы заглушить этот стук, Павел прошелся взад-вперед по палубе, а затем, решив, что хуже уже все равно не будет, решительно зашагал к ведущему на мостик трапу.

— Эй, ты куда? — окликнул его любопытный Гюнтер, выставив крысиную физиономию из плавно вращающейся стальной будки орудийной башни. Башня повернулась еще немного, открыв взору Павла примостившегося на железном сиденье наводчика Клауса, вертевшего обеими руками рукоятки маховиков и обозревавшего панораму скалистых берегов через перекрестие прицела.

— Я что-то заметил, — заплетающимся языком сообщил Павел. — Нужно доложить капитану.

— Где? — забеспокоился артиллерист.

— Там, — махнул рукой куда-то влево и назад Лунихин. — Как будто что-то шевельнулось на краю обрыва…

— Это был зеленый чертик, — проворчал через плечо наводчик, но тем не менее снова закрутил рукоятки, разворачивая орудие в указанном направлении.

— На твоем месте я бы не ходил, — сказал золотушный Гюнтер. — Зачем тебе наживать новые неприятности, когда ты еще даже не начал разбираться со старыми?

— Нужно доложить, — с пьяным упрямством повторил Павел и начал взбираться по трапу.

У него за спиной довольно отчетливо помянули пьяного идиота, но мешать не стали: наводчик был занят, а второй номер, по всей видимости, решил не препятствовать случайно приблудившемуся к экипажу сухопутному увальню углублять выгребную яму, в которой тот и без того уже сидел по самые уши. Никем не остановленный, Павел поднялся на мостик и положил ладонь на ручку разрисованной камуфляжными разводами двери, ведущей в рубку.

Капитан сторожевого катера Герхард Блох, скучая, смотрел на разворачивающуюся за узкой смотровой амбразурой бронированной рубки величественную и мрачную панораму фьорда. Дикие красоты северной природы не трогали капитана Блоха; если бы все зависело только от него, он спокойно дожил бы до старости в родном Ростоке, где до войны был капитаном портового буксира, держась как можно дальше и от этих красот, и от груженных торпедами барж, которые ему случалось конвоировать из ближайшего порта и проводить через установленные в фарватере минные заграждения, и от самих мин, и от бригаденфюрера Шлоссенберга с его нововведениями. Впрочем, одно из упомянутых нововведений представлялось капитану Блоху весьма и весьма полезным: эсэсовец, хоть и мало смыслил в судоходстве, первым делом приказал очистить фарватер, опустив мины на дно. Теперь, по крайней мере, можно было выходить на патрулирование, не боясь ненароком взлететь на воздух, если какой-нибудь разгильдяй из береговой охраны, наподобие того чучела, что топталось сейчас на корме, зазевается у лебедки.

Помимо капитана, в рубке находился только рулевой матрос, который старательно смотрел прямо перед собой, вцепившись в рукоятки никелированного штурвального колеса. Он видел, что капитан не в духе, и старался привлекать к себе как можно меньше внимания.

— Внимательнее, — проворчал капитан Блох, вглядываясь во встающий прямо по курсу скалистый берег, что скрывал узкий извилистый выход в открытое море. — Держи правее, эта посудина не приспособлена для хождения сквозь стены. Правее, я сказал! Ты что, собрался в море? Думаешь, сбежавший из бункера полутруп мог за это время покрыть такое расстояние? Нам вот-вот прикажут возвращаться, так что держи правее, оставь место для разворота!

Рулевой послушно переложил штурвал, тем более что, как и капитан Блох, не имел ничего против возвращения к уже ставшему привычным, едва ли не родным причалу. Он тоже побаивался мин, которых под днищем катера было видимо-невидимо и которые во все времена имели скверную привычку срываться с якоря, всплывать на поверхность и носиться там по воле ветра и волн в поисках случайной добычи.

По трапу, ведущему на мостик, простучали чьи-то шаги, скрипнула дверь, и в рубку потянуло сквознячком. Капитан начал оборачиваться, но тут на консоли ожила, разразившись астматическим хрипом, рация.

— Вожак вызывает Выдру, — послышался сквозь треск помех голос сидящего в бункере радиста. — Выдра, ответьте Вожаку! Повторяю, Вожак вызывает Выдру, Выдра, ответьте…

Капитан Блох протянул руку за микрофоном, намереваясь ответить на вызов, поскольку «Выдра» — это был его позывной и вызывала его база — несомненно, чтобы передать приказ коменданта прекратить поиски. Пришвы-ходе из протоки капитан слышал отдаленный взрыв где-то на берегу, ставивший, как ему представлялось, жирную точку в конце жизнеописания отчаянного беглеца. Глупец лежит сейчас на холодной земле, истекая кровью, с оторванными ногами и если не умер до сих пор, то умрет в ближайшие несколько минут. Потому что трудно придумать способ самоубийства более верный, чем пешая прогулка в окрестностях бункера. И если бы беглый заключенный имел в голове хотя бы капельку мозгов, он ни за что не отважился бы на побег. Надеть полосатую робу гефтлинга — значит раз и навсегда потерять и право, и возможность распоряжаться своей жизнью по собственному усмотрению. Ты списан со счетов, ты никто, и это нужно понимать и не идти наперекор судьбе, которая поставила на тебе крест. «Каждому — свое» — написано на воротах концлагеря, и, бог мой, как это верно!

Капитан Герхард Блох, член НСДАП с тысяча девятьсот тридцать третьего года, не раз делом доказавший свою преданность партии, снял с крючка массивный эбонитовый микрофон и покосился на рулевого, проверяя, достаточно ли тот впечатлен его проницательностью.

— Верни микрофон на место, — неожиданно прозвучал у него за спиной показавшийся смутно знакомым голос. Он говорил с берлинским акцентом — правда, каким-то странным, непривычным, как будто принадлежал иностранцу, выучившему язык в предместьях Берлина. — Одно слово в эфире — и ты покойник. Рулевой, курс в открытое море!

Капитан Блох машинально обернулся и увидел давешнего разгильдяя из роты береговой охраны, который не только без спросу проник в рубку, но и имел наглость угрожать ему, Герхарду Блоху, заряженной винтовкой. «Белая горячка», — подумал капитан, вспомнив исходивший от уснувшего на посту часового запах шнапса.

— Доннерветтер! — по-прежнему сжимая в руке микрофон рации, яростно воскликнул он. — Да как ты сме…

Договорить ему не дали. В военном образовании Павла Лунихина имелись солидные пробелы — те же противопехотные мины, например, — но инструктор по рукопашному, и в частности штыковому, бою у них на курсах был отменный. Звали его Семеном Ивановичем; он состоял в невысоком чине старшины, носил пышные буденновские усы и выгоревшую добела пехотную гимнастерку, а боевую выучку, по его собственному признанию, прошел еще у царских фельдфебелей и унтер-офицеров в окопах Первой мировой. Сейчас его уроки, когда-то казавшиеся будущему морскому офицеру ненужной обузой, очень пригодились. Павел нанес удар прикладом снизу вверх, наискосок, от своего бедра к подбородку противника, и капитан Блох с невнятным стоном отлетел в угол, по-прежнему сжимая в волосатом кулаке микрофон, провод которого был с корнем вырван из гнезда.

Для верности Павел с хрустом и дребезгом ударил окованным железом прикладом по передней панели рации. Внутри серого жестяного ящика послышался треск короткого замыкания, брызнули искры, из щелей корпуса повалил воняющий горелой изоляцией дымок, и голос радиста, монотонно выкликающего «Выдру», смолк.

Капитан Блох, прижимая ладони к вывихнутой челюсти, сучил ногами по палубе и нечленораздельно мычал в углу. Рулевой, парень, по всему видать, бойкий и неробкого десятка, бросил штурвал и перешел в наступление. Лунихин коротко и страшно ткнул его прикладом в переносицу. Послышался хруст ломающейся кости, и рулевой, обливаясь хлынувшей изо рта и носа алой кровью, опрокинулся навзничь. К тому моменту, как его затылок ударился о палубу, матрос был уже мертв. Семен Иванович не раз говорил, что бить надо с умом. «Голова — она твердая, что твое полено, — бывало, повторял он, — ее попробуй прошиби. Однако же в носу косточка хрупкая, по ней умеючи угоди, и нет человека — треснет косточка, да осколок, гляди, прямо в мозги и воткнется, что твой штык…»

Старый солдат не соврал — именно это, судя по всему, и произошло с рулевым. Падая, он задел штурвал; никелированное колесо, весело поблескивая, лихо закрутилось, и катер, послушно развернувшись, с присущим ему тупым, спокойным упорством устремился прямиком на береговые скалы.

— Ну что, фриц, Гитлер капут? — снова беря капитана на прицел, недобро усмехнулся Павел. — А ну, живо к штурвалу!

В ответ послышалось невнятное, но явно ругательное мычание. Лунихин с клацаньем передернул затвор «маузера».

— До того, как попасть сюда, я командовал торпедным катером, — сообщил он, — так что с этим свиным корытом справлюсь и без тебя. Из чистого человеколюбия я хотел предложить тебе и твоей команде воспользоваться шлюпкой. Но не хочешь — не надо. В конце концов, я не прочь обменять свою жизнь на целый сторожевой катер с полным экипажем. Как думаешь, долго вы протянете в холодной воде после того, как эта посудина протаранит берег?

Такая перспектива явно не прельстила капитана Блоха. Кое-как поднявшись на ноги, он нетвердо шагнул к штурвалу, вцепился в отполированные ладонями рукоятки и выправил курс.

— Пикнешь — пристрелю, — сказал ему Павел. Он попятился и, нашарив за спиной щеколду, запер бронированную дверь. — А потом утоплю эту лохань ко всем чертям вместе с экипажем. И как ты думаешь, кого они станут благодарить перед смертью за то, что с ними случилось?

Он понял, что слишком много говорит, и замолчал. Все было ясно без слов: умирать никому не хотелось, а призывать немца к молчанию было не особенно умно, поскольку поврежденная челюсть не давала ему говорить и без увещеваний со стороны Павла.

Капитан Герхард Блох вел свое судно в открытое море, почти теряя сознание не столько от боли в вывихнутой челюсти, сколько от бессильной злобы. Только теперь для него стало очевидным то, что он должен был заметить и понять с самого начала: грязное, обросшее недельной щетиной, худое, как скелет, чучело с ввалившимися глазами просто не могло быть солдатом вермахта, невзирая на то что оно на себя напялило. Командир торпедного катера — так, кажется, он сказал? Значит, это русский, и тогда удивляться происшедшему не приходится: русские хитры и коварны, как дикие звери, и обращаться с ними надо соответственно. И капитан Блох знал бы, как поступить, если бы беглый русский военнопленный не держал в руках старый добрый солдатский «маузер», на таком расстоянии способный превратить голову Герхарда Блоха в затейливый, но решительно неаппетитный узор из кровавых потеков на стенах рубки. «Маузер» — хорошая винтовка, и работает она безотказно, независимо от того, кто именно нажимает на спусковой крючок…

Говоря грубо и просто, капитан Блох хотел жить — во-первых, затем, чтобы дотянуть до конца войны и вернуться домой, в Росток, а во-вторых, чтобы, улучив момент, расквитаться с этой русской свиньей не только за боль, но и за пережитое унижение. Подумать только, беглый военнопленный, это забитое, заморенное до полусмерти животное в полосатой робе, всерьез (и небезуспешно, доннерветтер!) пытается захватить немецкий сторожевой катер!

Судно знакомо и приятно покачивалось, вспарывая носом спокойную гладь фьорда. В защищенной от пронзительного ветра рубке было тепло и уютно, разбитая рация молчала, и больше всего на свете Лунихину сейчас хотелось сесть на палубу в уголке, закрыть глаза и уснуть. Можно было сколько угодно напоминать себе, что ничего еще не кончилось, — у организма были свои резоны, он устал, хотел отдохнуть, и на доводы рассудка ему было наплевать с высокого дерева.

Павел заставил себя действовать. Первым делом он обезопасил себя от возможных сюрпризов со стороны капитана, вынув из висевшей у него на поясе кобуры длинноносый офицерский «вальтер». Для этого пришлось проделать довольно сложный акробатический трюк, одной рукой держа винтовку, дуло которой было уперто в затылок морского волка, а другой, вытянутой до последнего мыслимого предела, шаря по его фундаментальному, далеко выдающемуся вперед, обтянутому добротным черным сукном животу. Герр капитан оценил старания Павла нечленораздельным, но откровенно неприязненным мычанием.

— Терпи, фриц, — сказал ему Павел, — на войне как на войне.

Он закурил; капитан в это время сделал неопределенное движение, которое явно не имело отношения к управлению катером, и успокоился, вновь сосредоточив внимание на фарватере, когда заглянул в дуло собственного пистолета. Легкий хмель прошел сразу же, как только катер отвалил от причала, остался только неприятный запах алкоголя да неразумное желание еще разочек приложиться к фляжке покойного Эриха Фогеля. Это желание Павел подавил без труда: праздновать пока было нечего, он чувствовал себя не победителем, а так, словно шел над пропастью по тонкой проволоке, рискуя в любую секунду потерять равновесие, оступиться и сорваться вниз.

В узких горизонтальных амбразурах бронированной ходовой рубки медленно, словно нехотя, разворачивалась панорама скалистых берегов. На воде покачивались, провожая сторожевик черными бусинками глаз, нечувствительные к холоду бакланы. Время от времени какой-нибудь из них нырял и надолго пропадал из вида, чтобы затем вынырнуть далеко в стороне и снова заплясать на поднятых катером пологих волнах, как черный поплавок. Капитан с широко разинутым, мучительно и нелепо перекошенным на сторону ртом стоял у штурвала, то и дело бросая на Павла косые злобные взгляды. По подбородку у него текла слюна, и он время от времени осторожно вытирал ее рукавом, всякий раз вздрагивая от боли. Павел между делом подумал, не вправить ли ему челюсть, а потом решил не связываться: медик из него еще тот, только хуже сделаешь. И потом, на что это ему — возиться с фрицевской слюнявой челюстью? Молчит, и ладно, не о чем с ним разговаривать. Своих на подмогу не позовет, и на том спасибо…

Суденышко обогнуло последний скалистый мысок, и впереди, обрамленный иззубренными каменными стенами, открылся выход в море. Капитан снова покосился на Павла.

— Давай-давай, — сказал ему Лунихин, — форвертс. Полный вперед.

Немец дал полный вперед. Впередсмотрящий на носу изумленно обернулся, но тут же вернулся к исполнению своих обязанностей: задавать вопросы капитану тут явно было не принято.

Впрочем, у кого-то — вероятнее всего, у боцмана — все же возникли какие-то сомнения. Трап загудел под тяжелыми шагами, дверь дернули снаружи и, убедившись, что она заперта, принялись стучать — сначала кулаком, потом ногой, а потом, судя по грохоту и лязгу, чем-то железным — рукояткой пистолета, наверное. Стук сопровождался приглушенными толстой дверью воплями; впе-редсмотрящий, единственный из всей команды, кого Павел мог видеть, не подходя вплотную к амбразурам, окончательно наплевав на свои обязанности, теперь стоял спиной к носу катера и пялился на рубку, нерешительно теребя затвор автомата.

Капитан бросил на Павла полный злобного торжества взгляд, как бы спрашивая: ну и что ты теперь станешь делать? За спиной зазвенело разбитое стекло. Павел обернулся и увидел в круглом иллюминаторе двери красную от натуги и злости, свирепую физиономию боцмана. Лунихин выстрелил — физиономия пропала. Послышался протяжный вопль, а затем дробный грохот скатывающегося по крутым ступенькам тела.

— Майн готт! — воскликнул кто-то — судя по варварскому баварскому акценту, второй номер орудийного расчета, крысомордый золотушный Гюнтер.

Снизу по двери ударили из автомата, пули залязгали по металлу. Одна из них влетела в выбитый иллюминатор, щелкнула о потолок; противно взвизгнул рикошет, и под металлический дребезг и тихий звон бьющегося стекла в корпусе мертвой рации возникло круглое черное отверстие.

Катер тем временем миновал отороченные кружевом белой пены угрюмые береговые утесы и вышел в открытое море, где ему уже не грозило столкновение с берегом. Воспользовавшись этим, капитан оставил штурвал и с неожиданным при его комплекции проворством бросился на Павла. Лунихин расчетливо и жестоко ударил его рукояткой пистолета по вывихнутой челюсти, окончательно своротив ее набок. Издав мучительный крик боли, морской волк распластался на палубе, пачкая кровью свою шкиперскую бородку.

Оставшееся без рулевого судно снова, будто одержимое жаждой самоубийства, повернуло к берегу. Об этом возвестили раздавшиеся снизу встревоженные крики. Павел встал к рулю, направил сторожевик в открытое море и закрепил штурвал. Впередсмотрящий, заметив его маячащую в амбразуре физиономию, дал по капитанскому мостику очередь из автомата. Павел присел, спасаясь от пуль за неуязвимой для них броней, а потом выпрямился и выстрелил в смельчака из капитанского «вальтера». Матрос послушно завалился на бок, повиснув на леере, выпавший из мертвой руки автомат глухо лязгнул о палубу.

У моториста хватило ума заглушить судовую машину. Двигатель чихнул напоследок и замолчал. Катер продолжал медленно двигаться вперед по инерции. Топот и крики на палубе прекратились, и Лунихин представил себе, как немногочисленная команда, попрятавшись по щелям, настороженно наблюдает за рубкой, направив на нее стволы автоматов. Его приятели, Клаус и Гюнтер, наверное, тоже сменили скорострельную счетверенную зенитку на ручное оружие: по счастью, конструкция турели не позволяла разворачивать башню куда заблагорассудится, хоть на триста шестьдесят градусов, во избежание случайного попадания в рубку. Впрочем, Павел сомневался, что наводчик отважился бы открыть огонь по собственному судну, даже если бы мог: он не знал, жив ли капитан, а боцмана, который мог бы взять на себя ответственность и отдать приказ, больше не было.

В наступившей тишине было слышно, как хрипит и трудно возится на полу, пытаясь встать, капитан Блох. Павел помог ему, ухватив за шиворот, и толкнул в угол, подальше от прислоненной к переборке винтовки. Капитан застонал. Глаза у него слезились — видимо, изувеченная челюсть причиняла сильную боль, которая окончательно парализовала его волю.

— Стой смирно, и будешь жить, — пообещал ему Павел, беря с крышки железного рундука мятый жестяной рупор. — Ахтунг! — закричал он, выставив раструб рупора в разбитый дверной иллюминатор. — Внимание, прекратить огонь! Всем бросить оружие! Судно захвачено, капитан взят в заложники!

Слушая, как звучит его усиленный рупором голос, Павел невольно вспомнил Шлоссенберга. Тогда бригаденфюрер точно так же кричал в рупор, предлагая экипажу «триста сорок второго» сдаться и обещая сохранить жизнь. Он стоял на мостике медленно движущейся сквозь дым пожара субмарины, а Павел лежал на горячей палубе, сжимая в ладони скользкую от крови рукоятку бесполезного пистолета, слушал коверкающий русские слова чужой металлический голос и готовился подороже продать жизнь. В тот раз бригаденфюрер не захотел торговаться, но нынешние оппоненты Павла Лунихина казались пожиже — во всяком случае, до Хайнриха фон Шлоссенберга им было далеко.

— Повторяю, не стрелять! Всем бросить оружие! Внимание, мы выходим!

Он отступил от иллюминатора и, обернувшись к капитану, сделал повелительный знак стволом пистолета в сторону двери. Немного помедлив, изрядно полинявший за последние несколько минут морской волк на подгибающихся ногах добрел до двери и отодвинул щеколду. Павел укрылся за его широкой спиной, одной рукой прижимая к виску своего пленника ствол пистолета, а в другой держа рупор.

Дверь распахнулась. Кто-то явно непроизвольно, от нервов, нажал на спусковой крючок, выпустив короткую очередь, которая безобидно ушла в пасмурное север-ное небо.

— Не стрелять, болваны! — рявкнул Лунихин и негромко добавил, адресуясь к пленнику: — Ты хотя бы головой тряхни, сволочь, ведь продырявят же!

Это было сказано по-русски, но капитан, которому тоже не улыбалось быть расстрелянным на мостике своего катера своими же матросами, по собственной инициативе отчаянно замотал головой, подтверждая приказ Павла: не стрелять.

— Оружие за борт, шлюпку на воду! — повторил Лунихин. — Шевелитесь, или я пристрелю его прямо у вас на глазах!

Он прекрасно понимал, насколько сложна ситуация. По идее, воинский долг повелевал фрицам открыть огонь из всех имеющихся в наличии стволов, чтобы, принеся в жертву командира, уничтожить врага и спасти судно. Оставалось уповать лишь на растерянность оставшегося без руководства экипажа, который до сих пор, похоже, ни разу не сталкивался с реальным противником, да на въевшуюся в плоть и кровь дисциплинированной немчуры привычку беспрекословно повиноваться каждому, кто достаточно громко и уверенно отдает приказы.

И привычка оказалась сильнее, чем чувство долга и даже здравый смысл: автоматы один за другим полетели за борт, с бульканьем уходя на дно, и безоружные матросы неохотно закопошились внизу, спуская на воду надувную резиновую шлюпку с подвесным мотором. Скалистый берег темной неровной полоской маячил за кормой. До него было всего с четверть мили; катер слегка покачивался на пологой волне, и казалось, что берег то приседает, то привстает на цыпочки, стараясь получше разглядеть, что здесь творится.

Команда покинуть судно была выполнена с готовностью, говорившей о том, что матросы окончательно деморализованы и мечтают только об одном: поскорее отсюда убраться и забыть это происшествие как страшный сон. Или, наоборот, со временем художественно переработать его в лучших традициях военно-морского фольклора, превратив в эпическую балладу о героях-моряках. О том, какими словами они станут описывать сначала своему командиру, а затем и коменданту Шлоссенбергу кровопролитное сражение, которое проиграли одному-единственному беглому заключенному, никто из них пока, конечно же, не думал. Последним в шлюпку спустился чумазый моторист и сразу, наступая товарищам на ноги, полез на корму, к подвесному мотору. Матросов было всего пятеро; один из них, стоя во весь рост, держался рукой за ступеньку спущенного с борта металлического трапа, не давая легкому надувному суденышку отплыть, и с опасливым ожиданием смотрел на мостик.

— Вперед, — сказал Павел капитану, легонько подтолкнув его в ссутуленную спину. — Семь футов под килем. Передавай привет Шлоссенбергу. И не забывай, что ты у меня на мушке.

Капитан неловко спустился сначала на палубу, а потом и в шлюпку. Его бережно приняли на руки, усадили; подвесной мотор затрещал, лодка отвалила от борта и, описав дугу, волоча за собой пенные усы, запрыгала по поверхности моря, постепенно исчезая среди серых волн.

Проводив ее взглядом, Павел поставил пистолет на предохранитель, сунул его в карман шинели и направился в машинное отделение — нужно было посмотреть, что там начудил смекалистый моторист.

Моторист, впрочем, ограничился тем, что просто заглушил движок. Не обнаружив видимых повреждений, Павел вручную запустил мотор и под его солидное, раскатистое тарахтенье выбрался на палубу.

Он сделал всего пару шагов в сторону мостика, когда в размеренный стук судовой машины вплелся какой-то посторонний звук, живо напомнивший Павлу треск вгрызающегося в скалу отбойного молотка. Мысль о поломке двигателя улетучилась, не успев сформироваться до конца: посторонний звук повторился, на этот раз громче и отчетливее, и по броне палубной надстройки со звоном и лязгом забарабанили, высекая из пятнистого железа бледные искры, прилетевшие невесть откуда пули.

Инстинктивно присев, Павел огляделся и досадливо сплюнул: моторка возвращалась, лихо прыгая с волны на волну, и на носу ее торчал, плюясь свинцом, появившийся там будто по щучьему велению пулемет. Лунихину даже подумалось, что это другая шлюпка, но другой шлюпке тут было просто неоткуда взяться, разве что ее послал вдогонку Шлоссенберг. Потом он разглядел маячащую позади пулеметчика окровавленную бороду капитана и понял, что пулемет с самого начала лежал в шлюпке, накрытый брезентом, и, заполучив его, мстительный морской волк решил разом расквитаться за все — и за свою вывихнутую челюсть, и за поруганную честь, и за угнанный катер, и за трех членов команды, которым уже никогда не сойти на берег…

Павел машинально сунул руку в карман шинели, где по соседству с блокнотом убитого часового лежал «валь-тер» капитана, но тут же опомнился: на таком расстоянии в прыгающую по гребням волн верткую моторку из пистолета не попадешь, а отстреливаться из него от карабкающихся на борт немцев — нет уж, слуга покорный, это мы уже проходили…

Винтовка осталась на мостике. Конечно, лежа на мягком дне прыгающей, как блоха, шлюпки, пулеметчик вряд ли сумеет взять точный прицел, но патроны он тратит не жалея, и одна из пуль запросто может настигнуть Павла на трапе.

Значит, остается только одно.

Лунихин вскочил и под градом пуль опрометью бросился к орудийной башне. До него только теперь дошло, что счет времени идет на секунды. Если он замешкается, осваиваясь с незнакомой конструкцией немецкой счетверенной зенитки, и даст фрицам приблизиться к катеру вплотную, все будет кончено: шлюпка войдет в мертвую зону, где из пушки ее уже не достанешь, немцы заберутся на борт и после недолгого сопротивления возьмут незадачливого корсара буквально голыми руками. Таков, несомненно, был план капитана, и Павел поневоле переменил свое отношение к этой карикатуре на морского волка, проникнувшись уважением к человеку, который, как и он сам, сумел найти и использовать единственный имеющийся в его распоряжении шанс исправить безнадежное, казалось бы, положение.

Он плюхнулся на жесткое железное сиденье наводчика и повернул рукоятки. Башня начала плавно поворачиваться вправо, стволы задрались, норовя уставиться в зенит. Стоп, не туда! Павел завертел маховики в другую сторону, и орудие послушно повело пятнистыми, как шкура питона, тонкими стволами, отыскивая на поверхности моря цель.

Никем не управляемый катер с заклиненным штурвалом деловито тарахтел двигателем, уходя все дальше от подернутого туманной дымкой скалистого берега. Он шел полным ходом, но легкая надувная моторка двигалась намного быстрее. Она неумолимо приближалась; пулеметчик бил по катеру короткими злыми очередями, а Павел под лязг и грохот прыгающих по броне пуль бешено вертел рукоятки наводки, ниже и ниже опуская стволы и все время ожидая, что вот сейчас они наконец упрутся в ограничитель станины и остановятся, а невредимая лодка окажется в мертвой зоне, став для него неуязвимой.

В перекрещенном тонкими линиями кружке прицела мелькнул мокрый резиновый нос, над которым бились неровные вспышки дульного пламени. Павел нажал гашетку, орудие с грохотом содрогнулось, снарядная лента, конвульсивно дергаясь, поползла в дымящийся казенник. Море перед шлюпкой разом вскипело, выбросив к небу целый лес пенных фонтанов. Моторка задрала нос, пытаясь развернуться и уйти с линии огня, и исчезла в накрывшем ее шквале вырастающих один за другим дымных водяных столбов. В воздух полетели какие-то клочья и ошметки и, разваливаясь на лету, посыпались в море. Потом взорвался мотор; Павел заставил себя убрать ноющий от напряжения, превратившийся в закостеневший крючок палец с гашетки и, когда водяные столбы опали, а дым рассеялся, увидел на волнующейся, взбаламученной поверхности воды только вяло стреляющее коптящими огненными язычками пятно пролитого бензина да два или три черно-белых мячика — человеческие головы. К тому времени, когда Лунихин поднялся по трапу на мостик и обернулся, они уже исчезли. Павел вошел в рубку и, перешагнув через труп рулевого, положил ладони на рукоятки штурвала. Разрисованный камуфляжными полосами и пятнами сторожевой катер с белым крестом на серо-зеленом борту круто изменил курс и пошел вдоль береговой линии почти строго на север, к полярному кругу.

Командир ТК-342 Павел Лунихин снова вышел в море, и этот простой факт ему самому казался чудом, хотя в чудеса коммунист Лунихин по вполне понятным причинам не верил ни на грош.

Разговор шел обо всем и ни о чем, лениво перескакивая с одного пустякового предмета на другой, не менее пустяковый. Курт Штирер удобно развалился на кожаном диване в кабинете коменданта и, потягивая мозельское из хозяйских запасов, наслаждался теплом и покоем, особенно приятными после длинного, полного хлопот, шума и пыли рабочего дня.

Шлоссенберг сидел за столом — без кителя, спустив подтяжки и в рубашке с расстегнутым воротом. В круге света от настольной лампы перед ним была расстелена подробная карта побережья. Бригаденфюрер курил, и табачный дым, лениво клубясь, стелился над картой, как будто вся огромная территория северных земель была охвачена активными боевыми действиями. Говорил он вяло и невпопад, имея вид человека, охваченного каким-то непонятным, но сильным внутренним нетерпением, сдерживаемым из последних сил. Наконец, устав сопротивляться этому грызущему изнутри червю, он отодвинул бокал, воткнул окурок в переполненную пепельницу, изображавшую Венеру и Тангейзера, и схватился за циркуль.

Штирер поверх края бокала наблюдал, как комендант, посверкивая хромом, что-то вымеряет циркулем на карте.

— В чем дело, Хайнрих? — с дружеским участием спросил он, когда бригаденфюрер раздраженно отшвырнул инструмент и откинулся на спинку кресла. — Что ты там ищешь? Планируешь свою военную кампанию?

— Не представляю, куда он мог подеваться, — сердито и невнятно отозвался Шлоссенберг, закуривая новую сигарету.

— Кто? Этот твой беглый заключенный?

Бригаденфюрер выпустил облако дыма и задумчиво побарабанил кончиками пальцев по карте.

— Для человека, который неотлучно, круглые сутки, находится здесь, служит под моим началом и искренне заинтересован в конечном результате своей работы, ты чертовски мало знаешь о том, что происходит вокруг тебя, дружище, — заметил он, не торопясь с прямым ответом.

— Откуда мне знать, что происходит вокруг, если ты сам все засекретил так, что скоро даже при входе в нужник у меня начнут требовать подписанный лично тобой пропуск? — резонно возразил Штирер. — Кроме того, у меня хватает своих собственных забот. Я строитель, а не шпион. Мне это только кажется или тебя и в самом деле до сих пор беспокоит этот побег?

— И должен беспокоить, пока заключенный не будет доставлен обратно — живым или мертвым, неважно. Кроме того, дружище, это был очень странный побег. Как ты понимаешь, на минном поле не удалось обнаружить ничего, кроме останков этого недотепы надзирателя…

— Значит, русский сумел преодолеть это препятствие, — сказал Штирер. При этом он едва заметно вздохнул, осознав, что приятный застольный разговор перестает быть приятным, неумолимо сворачивая на предметы, к которым он не испытывает ни малейшего интереса. — Что ж, браво. Я говорил, что он большой ловкач, помнишь? Не понимаю, что тебя беспокоит. Взгляни на карту, она прямо перед тобой! Этот побег был не более чем актом отчаяния, у парня просто-напросто нет шансов дойти до своих, это физически невозможно. А тело не нашли просто… да просто потому, что не нашли! Следы смыло дождем, а труп лежит на дне какой-нибудь расселины, или в глубине фьорда, или просто на равнине, среди камней…

— В глубине фьорда, да… — задумчиво повторил Шлоссенберг. — Резонное предположение, дружище. Тем более что следы не смыло. Собаки их нашли — правда, далеко не сразу, но их нельзя за это винить. Видишь ли, след обнаружился совсем не там, где его искали, и вел он не на северо-восток, вглубь материка, а прямиком к нашей протоке — если быть точным, к обрыву над временным пирсом.

— Значит, он заблудился, взял неверное направление, свалился со скалы и утонул, — предположил Штирер и торопливо глотнул из бокала, маскируя готовый вырваться зевок.

— Командир торпедного катера перепутал север с югом, а запад с востоком? И среди бела дня упал с почти стометровой высоты так, что никто этого не заметил?

— Тогда он улетел на крыльях, — сказал инженер. — Не пойму, к чему ты клонишь. Спуститься оттуда без альпинистского снаряжения невозможно, даже имея соответствующие навыки. Я бы, например, не рискнул, хотя, как ты знаешь, в Альпах я не новичок. Поэтому мне проще поверить, что тело, никем не замеченное, застряло в скалах и лежит где-нибудь на середине обрыва… или в то, что часовые проморгали падение, — словом, во что угодно, чем в то, что ему удалось спуститься с этой кручи. На твоем месте я бы приказал аквалангистам обследовать дно протоки. Все равно они сидят без дела, так пусть займутся хотя бы видимостью работы!

Незаметно для себя он распалился, в голосе зазвучало готовое прорваться раздражение человека, которому испортили приятный вечерок, затронув тему, столь же неуместную за столом, как разговор о симптомах дизентерии и прочих кишечных расстройств.

Шлоссенберг слушал его, кивая головой, на губах играла задумчивая улыбка.

— Странный вы народ — специалисты, — сказал он, когда инженер умолк, жадно припав к бокалу. — В своем деле каждый из вас замечательный эксперт, но для того, чтобы вы начали всерьез и здраво рассуждать о простых житейских вещах, вас обязательно нужно или напугать, или разозлить. В противном случае вы не способны отличить черное от белого, оправдывая свою умственную лень тем, что это, видите ли, не входит в круг ваших профессиональных обязанностей и интересов. Твой разум восстал против предположения, кажущегося тебе возмутительно глупым, и, едва включившись в работу, моментально выдал разумное практическое предложение: обследовать протоку.

— И?.. — спросил Штирер, слегка уязвленный не столько словами приятеля, сколько осознанием содержавшейся в них изрядной доли истины.

— В отличие от тебя, я не отбрыкиваюсь от очевидных фактов только потому, что они мне не нравятся, — сказал бригаденфюрер.

— Тем более что они как раз таки лежат в сфере твоих профессиональных обязанностей и интересов, — не упустил случая сократить разрыв в счете задетый за живое инженер.

— Верно. Поэтому, дружище, аквалангисты приступили к обследованию дна протоки уже через полчаса после того, как собаки вывели нас к обрыву. И, представь себе, им удалось-таки обнаружить свежий труп!

— Ну вот видишь, — благодушно попенял ему Штирер.

Он тут же пожалел о сказанном: если бы дело обстояло так просто, этого разговора, конечно, не было бы.

— Беда в том, — подтверждая его опасения, сказал комендант, — что труп оказался не тот. Абсолютно голый, со сломанной гортанью и привязанным к лодыжкам цинковым ящиком с патронами… В нем опознали рядового роты береговой охраны Фогеля, который заступил на пост примерно за полтора часа до того, как был обнаружен побег заключенного. Поскольку твой ученый мозг уже пробудился от спячки, может быть, ты осчастливишь меня еще одним предположением? Не догадываешься, на какой именно пост заступил солдат Фогель незадолго до своей печальной кончины?

Штирер застыл, не донеся до рта бокал.

— Бог мой! — воскликнул он с огромным изумлением. — Ты хочешь сказать, что… пехотинец на корме сторожевого катера, да? Так вот почему тебе вдруг срочно понадобилось связаться с капитаном, ты уже тогда заподозрил, что дело нечисто… Но это все равно невозможно! Ну, хорошо, предположим, что ему удалось спуститься с обрыва, проплыть сколько-то метров в ледяной воде, незамеченным взобраться на борт и голыми руками придушить часового… Это немыслимо, это напоминает какую-то фантастическую сагу из жизни непобедимого героя, но предположим, что именно так все и было. Он прямо у нас на глазах отплыл от причала на сторожевом катере, и… И что, собственно? Что дальше, Хайнрих? Что он предпринял, этот ловкач, — прыгнул за борт и ушел вплавь? Это верная смерть, и ему, военному моряку, это известно куда лучше, чем мне или даже тебе. А что говорит экипаж катера?

Шлоссенберг несколько раз удивленно моргнул.

— Позволь, — сказал он осторожно, — а что, по-твоему, могут говорить люди, которых никто не видел с того самого момента, как катер миновал береговые батареи? Судно не ответило на мой вызов по радио, и с тех пор о его судьбе ничего неизвестно…

— То есть как «неизвестно»? — возмутился инженер. — Вон же он, катер, как ни в чем не бывало стоит у пирса! Я видел его буквально час назад так же отчетливо, как вижу сейчас тебя. Или у меня начались видения?

Теперь настала очередь Хайнриха фон Шлоссенберга сидеть с открытым от изумления ртом.

— Как ты сказал? Стоит у пирса? — переспросил он перехваченным голосом и медленно поднялся из кресла. — Позволь-позволь, как же так?.. А! — неожиданно он рассмеялся и, хлопнув себя по лбу ладонью, упал обратно на сиденье. — Ну, Курт, дружище, спасибо тебе! Меня давно уже никто так не веселил! Стоит у пирса! Ха-ха-ха!!!

— Может быть, ты объяснишь, что в моих словах тебя так насмешило? — прервал это веселье заданный ледяным тоном вопрос Штирера. — Я действительно час назад видел у причала катер, целый и невредимый, и не понимаю, что здесь смешного.

— Не обижайся, дружище, — утирая набежавшую слезу, слабым голосом попросил Шлоссенберг. — Просто я думал, что ты, как инженер, должен уделять больше внимания цифрам. Вся боевая техника, как правило, имеет бортовой номер, наносимый, как следует из названия, непосредственно на борт, обычно белой краской, и хорошо заметный даже с приличного расстояния…

— Ты хочешь сказать, что катер не тот? — растерялся Штирер.

— Ну, разумеется, старина! Ох, ты совсем меня уморил… Разумеется, другой! Их всегда было два, неужели ты даже этого не заметил? В день побега второй катер, к сожалению, сопровождал из ближайшего к нам норвежского порта баржу со строительными материалами. Будь она проклята, эта баржа! Если бы не она, наш приятель ни за что не сумел бы уйти! Клянусь, чем больше я об этом думаю, тем сильнее во мне уверенность, что этот побег ему организовал сам черт. Все сложилось одно к одному: эта трещина в скале, раззява надзиратель, еще один раззява — часовой на катере, Фогель… Отсутствие второго сторожевика и даже то, что единственная находившаяся в бункере субмарина в тот день стояла с разобранным двигателем и снятыми аккумуляторами, — все, буквально все было ему на руку! Такое невозможно спланировать и организовать, это — слепая удача…

Он налил себе вина и выпил залпом. Штирер механически последовал его примеру, не в силах поверить в то, что только что услышал. Он давно выбросил сбежавшего заключенного из головы и если и вспоминал о нем иногда, то исключительно в юмористическом ключе: а здорово этот русский медведь вставил фитиль любимцу фюрера! Погиб, конечно, здешние края плохо приспособлены для выживания даже в разгар короткого лета, да и бежать тут некуда, но перед смертью утер-таки нос господину коменданту!

Теперь все вдруг изменилось. То есть все осталось по-прежнему, в том числе и утертый нос старины Хайнриха, но приобрело иной масштаб, иную окраску. Несмотря на свое инженерное образование, природный скепсис и иронический склад ума, Курт Штирер вдруг ощутил что-то вроде суеверного страха: в самом деле, без вмешательства черта здесь, похоже, не обошлось! Ведь это жизнь, а не приключенческий роман, и человек, о котором идет речь, — не отважный искатель приключений, охотник за сокровищами древних царей и покоритель женских сердец, а обычный военнопленный… Выходит, совсем не обычный!..

Теперь ему начало казаться, что он понимает, в чем кроется причина снедавшего бригаденфюрера беспокойства. Это беспокойство передалось ему, заразив, как чумная бацилла; майор не хотел его испытывать, но оно было и с каждым мгновением усиливалось. «Бедняга Хайнрих, — подумал он. — Я только сейчас начал понимать, что к чему, и мне сразу расхотелось жить, а он носит это в себе уже вторую неделю… Бедняга Хайнрих!»

— Он не мог далеко уйти, — сказал Курт Штирер, стараясь успокоить не столько Шлоссенберга, сколько себя самого. — Даже если на минутку поверить в невозможное и допустить, что ему удалось не только пробраться на борт катера, но и каким-то непостижимым образом расправиться с вооруженной командой… Кстати, сколько их там было?

— Девять человек, считая и капитана, — задумчиво покусывая нижнюю губу, ответил бригаденфюрер.

— Вот видишь, целых девять человек! Повторяю, это невозможно, но, если это каким-то чудом произошло, он все равно не мог уйти далеко. Я строитель, а не механик, но мне кажется, что у этого катера совсем небольшой запас хода…

— Всего триста морских миль, — кивнул Шлоссенберг. — И очень невысокая скорость. Он действительно не мог далеко уйти, но его нигде нет. Понимаешь, он исчез, как в воду канул! Я постарался по возможности избежать преждевременной огласки этой некрасивой истории — к чему выносить сор из избы, как говорят русские. Но позволить ему уйти я тоже не мог и предпринял кое-какие меры… Словом, его искали и авиация, и подводники, и надводные суда… В ходе этих поисков были торпедированы два британских сухогруза и уничтожен еще один советский торпедный катер, но наш сторожевик исчез. Его искали даже за пределами трехсотмильного радиуса, но — тщетно…

— Значит, его утопили русские, — сделал вполне разумное предположение Штирер. — Надеюсь, наш смельчак успел по достоинству оценить иронию судьбы, прежде чем выпущенная кем-то из вчерашних товарищей по оружию торпеда вознесла его на небеса!

— В пекло, — поправил Шлоссенберг. — Все они атеисты, и место им в пекле — как по убеждениям, так и по делам их… Ах, как много я готов отдать за то, чтобы ты оказался прав, дружище! Знаешь, за это стоит выпить — крепко, по-настоящему. Как тогда, в Гейдельберге, помнишь?

— Разве такое забудешь, — усмехнулся Штирер, потирая едва заметный шрам над левой бровью. — Пожалуй, как тогда, в Гейдельберге, — это немного чересчур. Но выпить — это идея!

— Подожди, — сказал бригаденфюрер, поднимаясь из-за стола и направляясь к выходу, — я отпущу адъютанта; ему вовсе незачем видеть, как господин комендант напивается до розовых слонов и горланит студенческие песенки неприличного содержания…

— Так уж и до розовых слонов, — усмехнулся инженер.

Таким Хайнрих ему нравился — было в нем что-то от того, прежнего Хайнриха времен Гейдельберга, заставлявшее поверить, что веселый и бесшабашный друг юности Курта Штирера до сих пор живет, как в тюремной камере, запертый в оболочке лощеного убийцы с Железным крестом на груди.

Шлоссенберг обернулся от самой двери и с улыбкой сказал, отводя в сторону тяжелую портьеру:

— Ты прав, как всегда, старина. Хорош же я буду, если напьюсь до потери самоконтроля и в таком состоянии меня вызовет на связь фюрер! Так что попойку в студенческом духе действительно придется отложить до конца войны. Но солидную, обстоятельную выпивку двух солдат, коротающих часы затишья на передовой, я тебе гарантирую.

Хайнрих вышел в приемную, и стало слышно, как он разговаривает с адъютантом — вполне корректно, но отрывисто и сухо. Это опять был другой человек — без кителя, фуражки, креста и парабеллума, но, как в броню, одетый в сознание своего полного права распоряжаться, приказывать, миловать и карать. Инженер ощутил мгновенный болезненный укол знакомого со студенческой скамьи чувства, подозрительно похожего на черную зависть. Шлоссенберг всегда знал, как себя вести, чтобы неизменно оставаться на высоте положения, и воспитание тут было ни при чем: этим редким даром барон фон Шлоссенберг обладал от рождения, получив его среди прочих даров в наследство от родовитых предков. Чтобы не завидовать ему, нужно было быть мудрецом или не уметь завидовать вообще; Курт Штирер мудрецом не являлся, и ничто человеческое, в том числе и зависть, не было ему чуждо. При этом он отчетливо сознавал, что как в юности, так и теперь поддерживает со Шлоссенбергом дружеские отношения отнюдь не бескорыстно. Презирая себя за это, он фактически являлся лизоблюдом, который с умным и независимым видом подбирает упавшие с чужого стола крохи того, что не принадлежит ему ни по праву рождения, ни по заслугам. Он презирал себя даже за недобрые чувства, которые периодически начинал испытывать к Хайнриху. Будучи далеко не глупым человеком, Штирер отлично понимал: проще ненавидеть того, перед кем заискиваешь, чем себя самого.

После неизбежного «Хайль Гитлер!» и ответного «Хайль…» из приемной донесся негромкий стук закрывшейся двери и деликатный, маслянистый лязг хорошо смазанного запора: дружище Хайнрих принимал меры к тому, чтобы их не беспокоили по пустякам. Вернувшись в кабинет, бригаденфюрер прошел в дальний угол и, весело подмигнув сидящему на диване Штиреру, извлек из вмонтированного в стену и замаскированного дубовой панелью сейфа бутылку хорошего французского коньяка.

— Купил в двух кварталах от Эйфелевой башни, — сообщил он, торжественно водружая бутылку на стол. — Коньяк — одна из очень немногих вещей, которые примиряют меня с существованием этой нации трусливых полужидов-полуцыган. — Он ловко, одним ударом по донышку, выбил пробку, с негромким хлопком извлек ее из узкого горлышка и разлил коричневатую жидкость по рюмкам, которые, словно по волшебству, возникли на столе. — Давай выпьем за то, чтобы эта неприятная история поскорее благополучно кончилась и забылась. Прозит!

— Прозит, — откликнулся Штирер и, смакуя, пригубил коньяк. Напиток и вправду был хорош, даже божественен, невзирая на свое «полужидовско-полуцыганское» происхождение. — На твоем месте, Хайнрих, я выкинул бы русского из головы. Обидно, что ему удалось ускользнуть, но мы же с тобой согласились, что уйти далеко он не мог. А раз катер до сих пор не найден, значит, он лежит на дне…

— Катер, скорее всего, лежит, — согласился Шлоссенберг, грея в ладони рюмку. — А вот насчет русского я, к сожалению, не так уверен. А что, если его все-таки подобрали свои? Взяли на борт и только потом потопили катер… А?

— Ну и что? — пожал плечами Штирер. — О чем он может рассказать? Хотя… — Он, как давеча Шлоссенберг, с силой хлопнул себя по лбу. — Мой бог, карта! Ведь на катере, наверное, была карта!

— Ерунда, — возразил Шлоссенберг. — Карты, которые находятся на наших сторожевых катерах, слепые. Там нет ни одного географического названия — ничего, кроме очертаний береговой линии и указаний глубин. С учетом специфики службы и ограниченной дальности хода большего в данном случае и не требуется. Капитанам строжайше запрещено делать на этих картах какие-либо пометки, так что забудь о карте, Курт. Беспокоиться надо не о ней.

— А о чем же?

Шлоссенберг вздохнул и залпом выпил коньяк.

— Давай отбросим предположения, — предложил он, наливая себе новую порцию. — Как он завладел судном, далеко ли ушел, выжил или погиб, куда подевался катер — всего этого мы, вероятнее всего, никогда не узнаем, все это могло быть так, а могло и как-нибудь по-другому. Попробуем сосредоточиться на том, что мы с тобой видели своими глазами. Вот ты — что ты видел? Рискни, проверь свою наблюдательность, господин инженер!

— Осмелюсь предположить, что видел то же, что и ты, — сказал Штирер, храбро поднимая брошенную приятелем перчатку. — Эта картина и сейчас стоит у меня перед глазами: катер уходит от пирса, на корме плещется флаг, а рядом с ним почему-то торчит пехотинец с винтовкой… Он был здорово небрит, и я, помнится, подумал, что дисциплина…

— К дьяволу дисциплину! — неожиданно взорвался Шлоссенберг. — Давай начнем сначала. Итак: катер…

— Катер, — не понимая, чего от него хотят, повторил инженер. — Солдат на корме… то есть это я тогда решил, что солдат, потому что на нем была униформа… Потом он заметил твой плащ и отсалютовал, а ты ответил на приветствие…

— Верно, — согласился Шлоссенберг. — Все верно, дружище. И все это не лезет ни в какие ворота.

— Почему? — удивился Штирер. Из всего, что рассказал ему сегодня Хайнрих, о чем они успели переговорить, описанная картина казалась наименее заслуживающей внимания. — Он выглядел вполне обыкновенно…

— Вот, — сказал Шлоссенберг. — Вот именно, вполне обыкновенно.

— О, черт, — негромко, но с большим чувством произнес Штирер.

— А, начинаешь прозревать! — бригаденфюрер невесело рассмеялся и подлил ему коньяка. Для этого ему пришлось покинуть кресло и, обойдя стол, присесть на уголок. — Подожди, то ли еще будет! Поверь, дружище, я тоже далеко не сразу это сообразил. А когда сообразил, это подействовало на меня, как удар доской по уху. Давай-давай, шевели мозгами! А чтобы было легче, воспользуйся любимым приемом дядюшки Хайнриха: поставь себя на место этого русского.

Инженер честно попытался внять совету, хотя в общих чертах уже понял, что было не так в картинке уходящего в море сторожевого катера — вернее, в небритом пехотинце, что стоял на его корме.

Неправильно было то, что они со Шлоссенбергом вообще его видели — как, несомненно, и все, кто смотрел в этот момент в нужную сторону. На месте беглеца, даже будучи одетым в чужую униформу, Курт Штирер постарался бы забиться в самую узкую щель в самом дальнем и темном уголке трюма. Но беглец спокойно торчал на виду у всех, в том числе и у команды катера, и даже имел наглость салютовать Шлоссенбергу.

Как, во имя всего святого, это ему удалось?! Ведь он же не знает немецкого, верно? Прикинулся глухонемым? Бред! Капитан катера мог быть идиотом, не говоря уже о его подчиненных, но, майн готт, не до такой же степени!

Значит, немецким этот оборотень все-таки владел, причем владел достаточно хорошо для того, чтобы ввести команду катера в заблуждение. Ведь ему пришлось говорить много и убедительно, когда его обнаружили на борту, и, судя по тому, как он картинно, ни от кого не скрываясь, торчал рядом с флагштоком, ему блестяще удалось обвести капитана вокруг пальца.

На минуту Штирер задумался, не понимая, почему это так взволновало Хайнриха. Ну знает немецкий, и что с того? Хорошо учился в школе и, вполне возможно, углубил свои познания в университете — что в этом страшного?

И вдруг он испытал так удачно описанное Шлоссен-бергом ощущение, действительно напоминавшее оглушительный удар по уху тяжелой мокрой доской. Оно было вызвано воспоминанием о том вечере, когда они вот так же сидели в этом самом кабинете. Правда, на диванчике, где сейчас разместился Курт, тогда сидел доктор Крюгер. Потом доктор ушел, а Хайнриха вдруг повело откровенничать, описывая блистательные планы фюрера, связанные с ролью бункера в новом этапе наступления войск рейха на русский Север. А пленный русский моряк все это время стоял здесь же, у стены, рядом с диваном, с тупым и сонным видом человека, не понимающего ни слова из того, что говорят присутствующие, и просто наслаждающегося теплом и относительным комфортом — ковры, мягкий свет, полное отсутствие необходимости работать…

Теперь этот хитрый мерзавец сбежал. И неважно, выжил он или нет, суждено ли ему добраться до своих и поверит ли русское командование его рассказу. Единственное, что имеет значение, — это то, что он МОЖЕТ добраться и рассказать, а его командиры МОГУТ если не поверить его рассказу, то хотя бы принять полученную информацию к сведению и подвергнуть тщательной проверке. И проверка может дать положительный результат, и это в перспективе — кстати, не столь уж отдаленной — может привести к обнаружению и, вполне возможно, уничтожению объекта «Волчье логово», с которым фюрер связывает такие большие надежды.

И кто в этом виноват? Никто, кроме бригаденфюрера СС Хайнриха фон Шлоссенберга! Именно он с риском для жизни захватил в плен и привез сюда командира русского торпедного катера, и он же без малейшего принуждения с чьей бы то ни было стороны в присутствии военнопленного разболтал доверенную ему секретную информацию. Фюрер вряд ли придет в восторг, узнав, что носитель этой бесценной информации совершил удачный побег из бункера, за безопасность которого отвечает все тот же бригаденфюрер фон Шлоссенберг. И нетрудно догадаться, какая судьба в не столь отдаленном будущем ждет злосчастного бригаденфюрера. И неважно, совсем неважно, чем кончится побег для русского; если станет известно, что русский бежал не с пустыми руками, Хайнриха в любом случае ждет расстрел, а то и печь крематория.

А теперь, господа студенты, еще один, последний на сегодня вопрос: кто, единственный на всем белом свете (не считая, разумеется, самого русского, который вряд ли побежит с докладом к фюреру, а если и побежит, то вряд ли будет к нему допущен), — так вот, давайте повторим, кто этот человек, которому лучше всех известно, в какую лужу с размаху, с плеском и брызгами уселся доблестный Хайнрих фон Шлоссенберг — баловень судьбы, любимец фюрера, и так далее, и тому подобное?..

Ответ очевиден. Этого человека зовут Курт Штирер. Он держит в руках нить судьбы нашего доброго Хайнриха, и только теперь, болван этакий, начал понимать, насколько тонка эта нить и насколько это нездоровое занятие — держать за глотку бригаденфюрера СС фон Шлоссенберга…

— Вижу, ты все понял, — прозвучал откуда-то издалека гулкий, как в бочку, голос Хайнриха. — Выпей, старина, и покончим с этим досадным недоразумением.

Штирер медленно, с огромной неохотой поднял голову и вздрогнул, увидев в каком-нибудь метре от своих глаз черный зрачок никелированного парабеллума.

— Это глупо, — пролепетал он и не узнал собственный голос.

— Кто же спорит? — печально произнес Шлоссенберг. — Глупо, нелепо, гадко, ужасно неудобно, а главное — опасно. Поверь, я по-прежнему люблю тебя всем сердцем, Курт, дружище. Но вопрос поставлен просто: или ты, или я. Вдвоем нам стало тесно на этой маленькой планете, и я предпочитаю, чтобы тем, кто на ней останется, все-таки был не ты. Своя рубашка ближе к телу, как говорят русские. Но поверь, дело не только в этом. Идет большая война, и приходится решать, кто важнее для грядущих побед: талантливый, но все-таки, согласись, ординарный инженер-строитель или генерал СС. Право принимать решения доверено мне, и я сделал выбор, дружище.

— Я…

— Не надо слов. — Шлоссенберг опять выпил коньяк залпом, как спирт, со стуком поставил рюмку на стол и пошевелил пальцами, поудобнее перехватывая рукоять парабеллума. — Я наперед знаю все, что ты можешь сказать. Ты ни в чем не виноват, и ты клянешься унести наш общий секрет в могилу… Но пойми, ты ведь ни разу не видел настоящего допроса хотя бы со стороны! На настоящем допросе люди взахлеб, со всеми подробностями описывают даже то, чего никогда не было. А уж о том, что было, слагают настоящие поэмы! Поэтому я просто вынужден сделать то, что… Ну, словом, ты сам все прекрасно понимаешь.

Курт Штирер действительно все понимал. Впервые в жизни он понял все до конца. Неожиданно он увидел, что Шлоссенберг вдребезги пьян, — видимо, нагрузился загодя, готовя себя к предстоящему разговору. У него все давным-давно было взвешено, оценено, решено и подписано; спорить и умолять не имело смысла: что бы ни говорил Хайнрих, он сейчас просто боролся за жизнь, а в этой борьбе не существует ни друзей, ни правил.

— Ты чудовище, — сказал Штирер.

— Это с какой стороны посмотреть, — ответил барон фон Шлоссенберг и плавно потянул спусковой крючок.

Сухой щелчок пистолетного выстрела запутался в тяжелой бархатной портьере, толкнулся в дверь приемной, проник через нее и окончательно заглох, наткнувшись на ведущую в коридор непроницаемую дверь, которая могла с успехом защитить не только от пуль и осколков любого размера, но и от газовой атаки. Стреляная гильза, дымясь, покатилась по ковру и замерла. В кабинете коменданта царил уютный зеленоватый полумрак, в воздухе пахло табачным дымом, коньячным спиртом, одеколоном, жженым порохом и совсем чуточку — паленой шерстью: горячая гильза пропалила ворс персидского ковра, выжгла себе в нем обугленное продолговатое гнездышко — истинный подарок для знающего криминалиста. Впрочем, кого отродясь не водилось в бункере, так это криминалистов, особенно знающих.

Бригаденфюрер хлебнул еще коньяка и взялся за дело. Времени у него было предостаточно, но и мешкать не стоило: это был не его стиль, он привык действовать решительно и быстро. «Быстрота и натиск», — говорил один из основоположников русской военной науки фельдмаршал Суворов, и барон фон Шлоссенберг, в равной степени почитая других отцов искусства массового истребления себе подобных, от Цезаря и Ганнибала до Бисмарка и Тухачевского, всегда и во всем следовал этому завету.

Первым делом он сходил в приемную и натянул лежавшие в кармане плаща перчатки. Знающих криминалистов в бункере не было, это верно, но их с избытком хватало в Берлине. Вряд ли кого-то из них могли прислать сюда для расследования такого заурядного, в сущности, дела, как пьяная ссора, но Шлоссенберг совершил уже слишком много ошибок, чтобы и дальше полагаться на русское «авось».

Он вздохнул с облегчением, обнаружив, что «вальтер» Курта лежит там, где должен лежать, — в кобуре у него на поясе. Проклятый выскочка, смертельно надоевший барону еще в Гейдельберге, вполне мог оставить личное оружие у себя под подушкой, в сейфе или прямо на рабочем столе. Но «вальтер» был здесь; Шлоссенберг оттянул затвор, вложил пистолет в мертвую руку, просунул уже начавший коченеть палец под предохранительную скобу, утвердил поверх него свой собственный указательный палец и, более или менее прицелившись, потянул спусковой крючок.

Пуля отколола щепку от резной спинки готического кресла коменданта и, изменив направление полета, с тупым стуком вонзилась в дубовую обшивку стены. Вторая отшибла голову бронзовому Тангейзеру, опрокинув его на Венеру и разбросав по всему столу окурки. Заранее кривясь от жалости, бригаденфюрер в третий раз нажал на спуск, и стоявшая на краю стола бутылка с треском разлетелась вдребезги, забросав все вокруг стеклянными осколками и залив коньяком, острый запах которого ударил в ноздри с такой силой, словно в кабинете перевернулась автоцистерна, перевозившая этот ценный продукт.

Подумав секунду, Шлоссенберг вынул палец из-под предохранительной скобы «вальтера»: нужно было соблюдать меру. Картина и так была предельно ясна: выпив лишнего, господин главный инженер на почве личной неприязни открыл огонь по коменданту. Некоторое время комендант, уклоняясь от пуль, пытался его вразумить воплями типа «Опомнись, Курт, что ты делаешь?!», а затем, спасая свою жизнь, был вынужден выстрелить в ответ…

А что до личной неприязни, то всякий, у кого есть глаза, отчетливо видел, что герр Штирер смертельно завидует барону фон Шлоссенбергу и безуспешно пытается это скрыть. А потом лишняя рюмка коньяка сделала свое черное дело, накопившаяся злоба прорвалась наружу, и рука сама собой потянула из кобуры пистолет… Или сказать, что он симпатизировал заключенным, был тайным врагом национал-социализма и совершил покушение на коменданта из идейных соображений?

Стягивая с ладоней перчатки, бригаденфюрер задумчиво смотрел на убитого. Штирер полулежал на диване, запрокинув простреленную голову и тараща мертвые глаза в обшитый дубовыми панелями потолок. Диван был густо испачкан кровью, и Шлоссенберг, кривя рот, подумал, что от него придется избавиться. Это было скверно: диван ему нравился.

Он сунул перчатки в карман галифе, не оборачиваясь, протянул руку назад и снял с рогатого рычага трубку внутреннего телефона: нужно было вызвать дежурного офицера, чтобы дать делу законный ход. Прежде чем сделать вызов, он еще раз взглянул на покойника и негромко произнес:

— Прости, дружище.

Решение было непростым и очень нелегко ему далось, зато теперь, впервые за последние десять дней, бригаденфюрер Хайнрих фон Шлоссенберг снова почувствовал себя в относительной безопасности.

За низким подслеповатым окошком в кромешной тьме бушевала мартовская вьюга — одна из последних в этом сезоне и оттого особенно злая. Ветер выл и скулил, как попало мотая из стороны в сторону полотнища летящего почти параллельно земле снега, громыхал отставшим листом железа на крыше разбомбленного еще прошлым летом пакгауза, с громким шорохом и шуршанием швырял снег в окно и, пробираясь в щели плохо подогнанной рамы, заставлял пугливо вздрагивать и кланяться оранжевый огонек коптилки.

Огонь в жестяной буржуйке почти погас, но стоило только об этом подумать, как в комнату, деликатно стуча сапогами, вошел вестовой Пахоменко с небольшой охапкой дров, присел на корточки перед печкой и начал по одному подкладывать поленья в освещенный красноватым сиянием углей прямоугольный зев топки. В жестяной трубе загудела ожившая тяга, поленья весело затрещали, и потянуло дымком, в котором ощущался запах мебельного лака, из чего следовало, что предприимчивый вестовой опять приволок и пустил на дрова подобранный на каком-нибудь пепелище стул.

Пахоменко извлек из нагрудного кармана свернутую загодя «козью ножку», щепкой выкатил из печки уголек, прихватил его заскорузлыми, нечувствительными к жару пальцами, раскурил, попыхивая махорочным дымком, самокрутку, бросил уголек обратно в печку и без стука прикрыл дверцу. Стоявший на плите закопченный чайник закипел, выпустив из носика султан белого пара. Вестовой встал с корточек и, из деликатности спрятав дымящуюся самокрутку за спину, переставил чайник на стол.

— Спасибо, Макарыч, — сказал капитан первого ранга Щербаков, отодвигая в сторону расстеленную на грубо сколоченном столе карту. — Может, и ты с нами?..

— Спасибо, товарищ капитан первого ранга, — отрицательно качнул стриженой головой Пахоменко. — Чай — не водка, много не выпьешь. А я нынче у земляка на сторожевике гостил, так налился этим чаем, почитай, по самые брови…

— Ишь ты, — энергично продувая папиросу, хмыкнул начальник артиллерийской разведки Никольский, — водки ему подавай! Выпьем, когда фрица побьем.

— Ну-у, это еще когда будет! — напоказ огорчился вестовой. Он был пожилой, рассудительный, немного чересчур хозяйственный и, как большинство вестовых и их сухопутных коллег — ординарцев, никогда не лез за словом в карман. — Эдак, товарищ кавторанг, и вовсе засохнуть можно!

— Думаешь, не побьем? — усмехнулся Никольский.

— Побьем, конечно, как не побить. Но — не завтра и не к Первому мая. Фриц — он, зараза, упорный. Перед войной-то, помню, грозились всех в три дня прямо на границе шапками закидать. И чего вышло? Да и немец хотел за месяц чуть ли не до Урала дойти. И где он нынче? Второй год войны на исходе, и конца ей не видать. Так оно всегда и получается — ни нашим ни вашим…

— Да он у тебя стратег, — сказал начальник артраз-ведки, обращаясь к Щербакову.

— Стратег, — кивнул седеющей головой капитан первого ранга. — Язык бы ему чуток подкоротить — цены б ему не было!

— Ну вот, — притворно обиделся Пахоменко, — уже и подкоротить! Сами спросили, а теперь сами же с ножницами в рот лезете…

— Пораженческие настроения — вот как твоя стратегия называется, Макарыч, — сказал ему Щербаков. — Гляди, доведет тебя твой длинный язык до особого отдела!

— Так я ж при чужих не болтаю, — резонно возразил ординарец. — Я — только при вас.

Никольский фыркнул, поперхнувшись папиросным дымом, а Щербаков укоризненно постучал себя по лбу согнутым указательным пальцем.

— А при мне, значит, можно? Ты это майору Званцеву скажи, он нас обоих упечет, куда Макар телят не гонял.

Из соседнего помещения, где сидели связисты, послышался резкий голос, интересовавшийся, у себя ли командир.

— Помяни черта, а он уж тут как тут, — проворчал Пахоменко, по вполне понятным причинам не жаловавший начальника особого отдела Званцева. — Так я, пожалуй, пойду. Разрешите?..

— Ступай, стратег, — буркнул Щербаков, поправляя наброшенную на плечи меховую безрукавку.

Вестовой вышел. В дверях он почти столкнулся с майором и, посторонившись, козырнул. В исполнении Мака-рыча этот уставной жест больше смахивал на то, как какой-нибудь немолодой крестьянин, возвращаясь из сельпо, прикладывает руку к шапке, приветствуя лузгающих семечки на завалинке бабусь.

Званцев на приветствие не ответил, ограничившись холодным, профессионально цепким и пристальным взглядом, предназначенным специально для нижних чинов и означавшим по замыслу, что товарищ майор видит стоящего перед ним прохвоста насквозь и еще на три метра вглубь у него под ногами.

— Здравия желаю, — поздоровался он, стряхивая с ушанки снег около печки.

Подтаявшие хлопья зашипели, касаясь раскаленной плиты. Званцев надел шапку и протянул к буржуйке замерзшие ладони. У него было бледное худое лицо, производившее немного отталкивающее впечатление из-за блеклых, навыкате глаз и вялого тонкогубого рта с жесткими складками по бокам. Он был одет в черную флотскую шинель, хотя к флоту, по твердому убеждению капитана первого ранга Щербакова, имел примерно такое же отношение, как червяк к яблоку, внутри которого угнездился, выедая его изнутри. Язык не поворачивался по-флотски именовать его капитаном третьего ранга, он так и звался майором и, казалось, не имел ничего против.

— Вечер добрый, Петр Григорьевич, — приветствовал майора Щербаков. Никольский ограничился коротким кивком. — Проходи, присаживайся. Мы тут как раз собрались чайком побаловаться. Присоединишься?

— Чаек — это хорошо, — энергично потирая над плитой костлявые ладони, сказал майор. — Пожалуй, не откажусь. На дворе черт знает что творится, так что чаек, думаю, в самый раз будет. Да и хорош он у вас, чаек-то!

— Пахоменко балует, — усмехнулся каперанг и, не вставая, снял с полки еще одну кружку. — Все лето какие-то травы собирал и сушил. Где он их только находит в здешних краях, ума не приложу.

— Отменный чаек! — повторил Званцев, расстегивая шинель и подсаживаясь к столу.

— А то как же, — глядя мимо него на огонек коптилки и сосредоточенно дымя папиросой, нейтральным тоном произнес начальник артиллерийской разведки. — В гостях и чаек крепче, и сахарок слаще.

Особист бросил на него долгий пристальный взгляд, который Никольский благополучно проигнорировал.

— Вообще-то, Иван Яковлевич, я к вам по делу, — обратился майор к Щербакову. — Нужен ваш совет.

— Ну-ну, — с заинтересованным видом произнес каперанг, подвигая к нему курящуюся горячим пахучим паром жестяную кружку, — излагай свое дело, слушаю тебя внимательно.

Майор снова покосился на Никольского, на этот раз с явным намеком, но начальник разведки проигнорировал этот взгляд так же, как и предыдущий. Он тоже явился сюда не чаи распивать, был старше по званию и не собирался торчать за дверью в компании связиста и вестового, пока майор Званцев будет разводить здесь свои не стоящие выеденного яйца секреты.

— Я слушаю, — повторил Щербаков, тоном давая понять, что и у него есть дела, от которых его оторвало появление обряженного во флотскую шинель майора НКВД Званцева.

— Пришел запрос из фильтрационного лагеря, — сказал майор, беря с блюдечка кусок желтоватого, твердого, как скала, рафинада и ловко раскалывая его пополам спинкой хозяйского финского ножа. — Если я не ошибаюсь, вы должны помнить человека, которого этот запрос касается. Он служил под вашим началом в прошлом году, еще когда вы командовали отрядом торпедных катеров. Лейтенант Лунихин Павел Егорович — не припоминаете?

— Паша Лунихин объявился? — радостно удивился каперанг. — Вот так сюрприз! Ай да молодец! Мы его похоронили, а он, оказывается, живехонек! Железный парень. Прямо как в песне: смелого пуля боится, смелого штык не берет…

— Гм, — с явным сомнением произнес Званцев, посасывая сахар. — Лунихин это или нет, еще надо установить — откуда, собственно, и запрос, с чем я к вам и пожаловал. Да и насчет молодца — не знаю, не знаю… Там разберутся, из какого металла он сделан, этот железный парень, нет ли на нем крупповского заводского клейма…

Он глотнул горячего чая, крякнул, расстегнул полевую сумку, порылся там и достал надорванный конверт с треугольным штампом полевой почты. Адрес был отпечатан на машинке, как и текст извлеченного из конверта письма. В левом верхнем углу виднелась прихваченная канцелярской скрепкой плохонькая черно-белая фотография.

— Взгляните, товарищ капитан первого ранга, — Званцев показал фотографию Ивану Яковлевичу, держа запрос в руках и старательно прикрывая пальцами текст. — Он?

Щербаков взглянул.

— Лунихин, — сказал он уверенно. — Только здорово похудел и обрит наголо. Но он, точно, он. Значит, живой.

— То есть вы официально подтверждаете, что изображенный на фотографии человек — Павел Егорович Лунихин, лейтенант, командир торпедного катера?

Капитан первого ранга поднял на Званцева удивленный взгляд.

— Ты чего хлебнул, майор? Мы что, на допросе?

Особист слегка смешался — как показалось Щербакову и Никольскому, притворно — и сказал, убирая запрос обратно в конверт, а конверт в полевую сумку:

— Виноват, товарищ капитан первого ранга. Но вы поймите, запрос официальный. Значит, и ответ должен быть официальный, по всей форме, не допускающий разночтений. Приходится, знаете ли, соответствовать. Что поделаешь — служба!

— Ну, раз служба, пиши: подтверждаю. Что я, Лунихина не знаю? Геройский парень, — повернувшись к Никольскому, добавил каперанг. — А главное, везучий. Для командира торпедного катера везенье — первейшее дело! Он еще в начале прошлого лета пропал, катер из поиска не вернулся. В таких случаях, сам знаешь, вариантов нет, а он, гляди-ка, живой! Ей-богу, в рубашке родился.

Начальник артиллерийской разведки задумчиво покивал, соглашаясь. Баренцево море — не теплый Каспий, здесь гибель корабля почти в ста процентах случаев автоматически означает и поголовную гибель экипажа. Особенно если речь идет о легком торпедном катере, на котором не то что шлюпки — даже двери деревянной не найдешь, чтобы продержаться на плаву. Да и какой прок от деревяшки, если температура воды даже летом близка к точке замерзания?

Капитан второго ранга Никольский был умный человек и неплохой шахматист, да к тому же опытный, бывалый разведчик. Тот факт, что незнакомый ему лейтенант уцелел, потеряв катер, и объявился в фильтрационном лагере почти через год после своего исчезновения, наводил на неприятные мысли о том, каким именно образом ему удалось выжить и где он провел все эти долгие месяцы. Быстро просчитав дальнейшие перспективы лейтенанта Лу-нихина, Никольский пришел к неутешительному выводу, что тому лучше было бы погибнуть вместе с катером.

Званцев застегнул полевую сумку и завозился, выбираясь из-за стола.

— Погоди, Петр Григорьевич, ты куда это собрался? — удивился Щербаков. — А чаек-то?

— За чаек спасибо, — застегивая шинель, сказал майор, — чаек знатный. Прошу извинить — дела!

— Постой-постой, — запротестовал каперанг, — так не годится! Во-первых, допей, нечего продукт попусту переводить. Что, Пахоменко зря старался? А во-вторых, объясни толком, что там с Павлом. Я его командир и имею право знать. В конце концов, я за него в ответе!

Званцев с сомнением пожевал тонкими губами, опять недовольно покосился на Никольского и вздохнул.

— Если честно, Иван Яковлевич, — сказал он, — я бы вам не советовал брать на себя ответственность за его художества.

— Ты, брат, чином не вышел советы мне давать, — с флотской прямотой отрубил каперанг. — Садись, выкладывай, что это за художества такие, из-за которых я от своего лучшего командира катера отрекаться должен? Садись-садись, майор, выполняй приказание старшего по званию!

Званцев неохотно уселся обратно на табурет, стянул с головы ушанку и сунул ее под стол, на колени.

— Ей-богу, не стоит вам этого знать, — сказал он, приглаживая ладонью жидкие волосы на макушке. — Только зря расстроитесь.

— А у меня и так не жизнь, а сплошное расстройство, — сообщил Щербаков. — Чему радоваться, когда войне конца не видно? Так что валяй, не стесняйся, выкладывай все как есть.

Званцев снова придвинул к себе недопитую кружку, взял в руки, качнул из стороны в сторону, задумчиво глядя, как плещется внутри темная, пахнущая незнакомыми травами жидкость.

— Если коротко, — сказал он, по-прежнему глядя в кружку, — в СМЕРШе подозревают, что он завербован немцами.

— Кто — Лунихин?! Чушь собачья, бред сивой кобылы! Это откуда же у них такие подозрения, на каком таком основании они родились? Его что, поймали в немецкой форме и с автоматом поперек пуза?

— Так точно, — заставив каперанга вздрогнуть и замолчать, с затаенным злорадством подтвердил майор. — Как есть в немецкой форме. Только не с автоматом, а с винтовкой на плече и с «вальтером» в кармане.

Даже Никольский, давно сообразивший, что без немецкого плена тут не обошлось, удивленно приподнял правую бровь, как бы говоря: ну и ну!

— Это какая же была бы у СМЕРШа жизнь, — глядя в низкий потолок, мечтательно произнес он, — если бы все немецкие шпионы вот так же, при полном параде, к нам через линию фронта шли!

— Не жизнь, а малина, — поддакнул оправившийся от изумления Щербаков.

Званцев обиженно поджал губы.

— За что купил, за то и продаю, — сказал он. — И потом, взяли его не при попытке перейти линию фронта, а почти в ста километрах от нее, на финской территории. Наша диверсионная группа возвращалась из дальнего рейда в немецкий тыл. Рейд вышел неудачный, задание они не выполнили, потеряли чуть ли не половину личного состава… А тут такой сюрприз: идет себе по лесу одинокий фриц, будто нарочно приключения на свою голову ищет. Ну, они его и прихватили — с паршивой овцы хоть шерсти клок. Думали, немец, а оказался русский, этот самый ваш Лунихин. Хотели его прямо там на месте в расход пустить, да он им зубы заговорил: из плена, мол, бежал, имею сведения особой важности… В общем, наплел с три короба, чтобы шкуру свою спасти. Ну, командир группы и подумал: а вдруг?.. Дома разберутся, да и не возвращаться же, в самом деле, с пустыми руками!

— А документы какие-нибудь у него при себе были? — на мгновение опередив уже открывшего рот Щербакова, спросил Никольский.

— Солдатская книжка на имя Эриха Фогеля, рядового третьей, что ли, роты какого-то там батальона береговой охраны…

— А взяли его где?

Званцев сердито пожал плечами, но тем не менее придвинул к себе карту, немного поводил над ней указательным пальцем и наконец ткнул им в какую-то точку на финской территории, в глубине материка.

— Где-то здесь, — сказал он. — Ну, естественно, плюс-минус…

— Естественно, — сказал Никольский. — Ладно, допустим, он сдался в плен, перешел на службу к немцам и даже взял себе немецкое имя, чтоб сойти за своего. А что, никому не пришло в голову задаться простым вопросом: что делает солдат береговой охраны в лесу — один, в двух сотнях километров от побережья?

Майор опять пожал плечами.

— Возможно, это часть легенды, — заявил он. — Знаете, от обратного: дескать, ну, полная же чушь, такое нарочно не придумаешь, значит — правда…

— Что чушь, то чушь, — согласился Щербаков. — А что он рассказал?

Внезапно воодушевившись, Званцев энергично махнул рукой.

— Э, это такая история!.. Целый приключенческий роман с лейтенантом Лунихиным в роли главного героя. Жюль Верн отдыхает, честное слово! Представляете, в плен его взяла немецкая подлодка — специально всплыла и дала бой в надводном положении, чтобы захватить такого ценного языка!

— Ну, правильно, — сказал начальник разведки. — Где ж его еще возьмешь? Тем более такого! Командир торпедного катера — он ведь всюду побывал, все видел, все знает…

— И все может рассказать немцам, — подхватил майор. — Он, конечно, клянется, что ни словечка не проронил, да кто же ему поверит! Но дальше — больше. В плену он будто бы строил какой-то особо секретный объект — вроде базу для подлодок в норвежских шхерах. И однажды, пользуясь своим знанием немецкого языка, о котором фрицы будто бы даже и не подозревали, подслушал разговор коменданта с начальником строительства. И комендант якобы сказал, что скоро на базу прибудет целое соединение субмарин новейшего образца. Он, видите ли, прямо во время допроса военнопленного стал расписывать начальнику строительства, как фюрер планирует перекрыть Северный морской путь, а потом атаковать Мурманск из-под воды этими своими новыми подлодками и еще какими-то «биберами»… И тогда наш герой, смекнув, что Родина в опасности, с боем захватил немецкий сторожевик и дал на нем деру…

— Гм, — с сомнением произнес Никольский, а Щербаков только тяжело вздохнул: в изложении особиста история и впрямь звучала неправдоподобно, а уж следователю в фильтрационном лагере она должна была казаться стопроцентным, и притом неумным, враньем.

— Да-да! — воскликнул майор. — Потом, когда кончилось горючее, он будто бы загнал катер в шхеры, открыл что-то там такое… как это…

— Кингстоны, — сквозь зубы подсказал каперанг.

— Вот-вот, кингстоны. В общем, катер он утопил и отправился дальше пешком. Наткнулся на группу норвежского Сопротивления, те помогли ему переправиться в Финляндию, и он в одиночку, с чужими документами пересек ее почти что из конца в конец, не попавшись ни немцам, ни финнам!

— Действительно, чертовски везучий парень, — сказал Никольский.

— А по-моему, предатель, трус и враль, каких поискать, — возразил майор.

Капитан первого ранга Щербаков стукнул ладонью по столу, заставив чай в кружках испуганно подпрыгнуть и заплясать.

— А твоего мнения, майор, никто не спрашивает! Откуда ему у тебя взяться, если ты Лунихина сроду в глаза не видел? Или спрашивают все ж таки? А? Что-то многовато информации ты почерпнул из простого официального запроса!

— Ну, запрос был развернутый, а потом мне еще позвонили…

— Ага, — удовлетворенно кивнул Щербаков. — Следуя твоей же логике, Петр Григорьевич, развернутый запрос требует такого же развернутого ответа. А ты, стало быть, получил от меня подтверждение, что это именно Лунихин, и заторопился к себе — писать сочинение на заданную тему, так? Так, не спорь! Выслужиться решил, утопить хорошего человека? Не позволю!

— Я бы не советовал вмешиваться, товарищ капитан первого ранга, — холодно и твердо глядя Щербакову в лицо своими выпуклыми бесцветными глазами, с оттенком угрозы произнес майор. — С огнем играете, Иван Яковлевич.

— А я не советую давать мне советы! Сам, гляди, не заиграйся. Ты сюда пришел уже после того, как Лунихин пропал. А значит, кляузу свою можешь составить только со ссылкой на его непосредственного начальника, то есть на меня. И не дай тебе бог хоть словечком приврать! Узнаю — мало не покажется. Думаешь, на тебя управы не найдется? Так и пиши: характеристики самые положительные, командование ходатайствует о скорейшем решении дела в пользу лейтенанта Лунихина и его возвращении в строй…

— Я напишу, — почти не разжимая губ, пообещал майор.

— Вот и напиши, — понемногу остывая, буркнул Щербаков.

— Только имейте в виду, что в этом деле решение принимать не мне… и не вам, товарищ капитан первого ранга. Разрешите идти?

— Не задерживаю.

Когда майор ушел, оставив на столе кружку с так и не допитым чаем и чуточку чересчур громко стуча каблуками, капитан второго ранга Никольский продул новую папиросу, прикурил от коптящего огонька сделанной из гильзы зенитного снаряда «катюши», послюнив кончики пальцев, поправил фитиль и, облокотившись о стол, сказал:

— Зря ты с ним так, Иван Яковлевич. Как говорится, не тронь дерьмо…

— Так ведь погубят же парня! — с горечью отозвался Щербаков. — Ни за что ни про что погубят хорошего человека… Нет, я этого так не оставлю! Я, если надо, до командующего флотом дойду!

— Дойди, — окутавшись клубами дыма, кивнул Никольский. — Если в парне уверен, дойди обязательно. Тем более что далеко ходить не надо — прямо скажем, сапоги не стопчешь, не запыхаешься даже. История, конечно… м-да… Но есть в ней один момент, который заставляет задуматься. Крепко задуматься!

— Это какой же? — заинтересовался каперанг.

— Для твоего Лунихина, я бы сказал, обнадеживающий. Видишь ли, я уже не впервые слышу об этих новых подлодках. Пару месяцев назад союзники сообщили, что, по данным их разведки, немцы наладили выпуск субмарин нового образца с существенно улучшенными характеристиками — быстроходных, малошумных, с увеличенным запасом хода и временем пребывания под водой, лучше вооруженных, с повышенной маневренностью и так далее. Первые две подлодки новой серии успешно прошли испытания на Балтике и были передислоцированы в бассейн Тихого океана еще прошлой осенью. В полученном из Германии донесении упоминалось о крупном соединении, которое формируется по мере схода подлодок со стапелей и готовится к отправке — куда, выяснить так и не удалось. Резидент союзников погиб со всей своей группой при попытке совершить диверсию на верфи, и этот канал получения информации пока не восстановлен. Но новые подлодки — не миф. Они существуют, и их уже немало. И, если на обочине Северного морского пути появится хорошо замаскированная база, куда они смогут возвращаться для ремонта и пополнения запасов, союзнические конвои столкнутся с такими трудностями, по сравнению с которыми нынешние нападения «волчьих стай» покажутся просто детскими шалостями.

Он промочил пересохшее горло остывшим чаем и жадно затянулся папиросным дымом.

— Ты еще скажи, что они и впрямь могут попытаться атаковать Мурманск, — недоверчиво хмыкнул Щербаков.

— Так ведь это само напрашивается! Они бы давно это сделали, да кишка тонка. Но, если их северная группировка усилится подлодками, которые могут оказаться невидимыми для нашей акустики, в атаке из-под воды нет ничего невозможного. Сначала перекроют путь союзническим конвоям, потом захватят господство на море, загонят нас в залив, незаметно проберутся следом и разом поднимут на воздух всю мурманскую портовую зону, все базы флота, склады, корабли — словом, все. А потом высадят десант, и Север у них в кармане. То есть это они так мечтают. Но, заметь, не просто мечтают! Ты в курсе, что в последнее время в наших краях заметно активизировалась немецкая агентура? Это установленный факт. СМЕРШ буквально с ног сбивается, так что душу из твоего Лунихина они вытрясут в лучшем виде. Поэтому, когда отправишься на поклон к командующему, прихвати меня с собой. Устроим ему перекрестный обстрел: ты со своей колокольни, я — со своей… Надо убедить командование в необходимости отнестись к рассказу твоего лейтенанта серьезно. Проверить его трудно, но нужно. Потому что речь идет не столько об этом пареньке, сколько о судьбе Мурманска. Сам понимаешь, где Мурманск, там и весь русский Север, а где Север — там, глядишь, и вся война…

— Ну-ну, не увлекайся, — сказал Щербаков. — Мне бы Павла выручить. Войну ведь, как ни крути, не разведданные выигрывают, а люди…

— Это факт, — изрек незаметно появившийся в комнате вестовой Пахоменко, сваливая на пол около буржуйки очередную охапку дров. — Пашка — парень боевой, без него нам фрица не побить. То есть побить-то мы его все одно побьем, но с Пашкой Лунихиным скорее получится. И вообще, человека выручить надо…

— Подслушивал, — констатировал Щербаков. — Вот он где, шпион-то!

Он тяжело поднялся из-за стола, отодвинув кружку.

— Эй, ты куда? — забеспокоился Никольский. — А шахматы?

— А чего с тобой играть, если ты все время выигрываешь? Вон, Макарыча соблазняй, может, хоть он тебя, изверга, одолеет. А я попробую дозвониться до командующего, попрошу принять нас завтра с утра…

— А, Макарыч? — вкрадчивым голосом рыночного зазывалы обратился к вестовому кавторанг. — Может, и вправду расставим партийку?

— Я больше в шашки, — открывая дверцу буржуйки, хмуро откликнулся тот. — Да и то в основном в поддавки.

— Ну, давай в поддавки, — согласился Никольский.

— Ну, давай, коли не шутишь, — сказал Пахоменко. — Сейчас вот только дровишек подкину…

Когда Щербаков вернулся от телефониста, Никольский и Пахоменко азартно резались в поддавки шахматными фигурами. Узнав, что кавторанг проигрывает уже третью партию подряд, Щербаков радостно потер руки. Звонок в штаб получился удачный, командующий дал «добро», и теперь ничто не мешало Ивану Яковлевичу в полной мере насладиться конфузией, которую у него на глазах претерпевал ранее считавшийся непобедимым начальник артиллерийской разведки и его хороший друг Андрей Николаевич Никольский.

Павел Лунихин, одетый в подпоясанный матросским ремнем стеганый ватник, заправленные в яловые сапоги флотские брюки и флотскую же ушанку без кокарды, стоял на правом фланге короткой шеренги, повернутой спиной к линии прибоя, и смотрел, как по берегу, прокладывая непрямой путь через нагромождения камней, к ним приближаются трое. Один из троих был одет в черную флотскую шинель; балансируя одной рукой, чтобы удержать равновесие на норовящих вывернуться из-под ног булыжниках, другой он придерживал на боку полевую сумку. Двое других щеголяли в серых армейских шинелях и заметных издалека, с недавних пор ставших Лунихину ненавистными синих фуражках с малиновым околышем. За плечом у каждого висел дулом вниз новенький ППШ, на плечах свежо зеленели лямки вещмешков, тоже новеньких, еще не знавших непогоды и ночевок в грязи под открытым небом. «Вот и пополнение», — с чувством, весьма далеким от радости, подумал Павел.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что, несмотря на различия в одежде, все трое относятся к одному ведомству. Человек в черной шинели с майорскими звездами на недавно введенных погонах служил в особом отделе и был таким же моряком, как Павел Лунихин — немецким шпионом, выполняющим секретное задание абвера. У него было худое неприятное лицо с выкаченными, как при базедовой болезни, глазами и жестким ртом. Энкавэдэшники, молоденький лейтенант с белесым юношеским пушком на румяных, не знавших бритвы щеках и здоровенный сержант с тупой сытой физиономией, живо напомнившей Павлу блокового надзирателя Хайнца, остановились позади майора. Брать автоматы на изготовку они, слава богу, не стали, но чувствовалось, что их так и подмывает это сделать.

— Экипаж, смирно! — негромко скомандовал Лунихин и, шагнув вперед, приложил ладонь к ушанке: — Товарищ…

— Гражданин, — неприязненным тоном поправил его особист. — Отставить. Станьте в строй.

Павел молча подчинился.

— Вон оно как, — вполголоса произнесли слева от него.

— Сурье-о-езный, щучий сын, — еще тише откликнулся другой голос.

— Разговорчики в строю, — не поворачивая головы, тоже вполголоса сказал Павел.

— Ты-то чего раскомандовался? — ответили ему. — Такой же зэка, как все, а туда же — командир…

Лунихин стиснул зубы и промолчал: для подробной, обстоятельной беседы на затронутую тему здесь было не место и не время.

— Командуйте, лейтенант, — небрежно распорядился особист.

Румяный мальчишка в лейтенантских погонах шагнул вперед, задвинув за спину ППШ, принял строевую стойку и срывающимся петушиным голосом прокричал:

— Экипаж, равняйсь! Смирна-а-а!!!

После чего вернулся на свое место за правым плечом особиста, давая понять, что аудитория приведена в подобающее случаю состояние повышенного внимания.

Майор откашлялся в кулак, поправил на груди ремень полевой сумки, шагнул вперед, набрал полную грудь воздуха и неожиданно завопил, надсаживаясь, как незабвенный фельдфебель Хайнц во время утренней побудки или агитатор на митинге:

— Бойцы! Я не оговорился, с этой минуты вы — бойцы, а не те отбросы общества, которыми были вчера!

«Смердящие отбросы общества», — вспомнилось Павлу. Плен помнился очень живо, а то, что происходило с ним после возвращения к своим, то и дело помимо воли наводило на параллели с тем, что он изо всех сил старался забыть. Правда, в сравнении с бригаденфюрером СС Хайнрихом фон Шлоссенбергом майор НКВД Званцев сильно проигрывал. В эсэсовце чувствовались порода и интеллект, а гражданин майор по этой части отставал от него примерно так же, как шелудивая дворняга от холеного датского дога. Но выражались они примерно одинаково, и Павел подавил печальный вздох: вот они, плоды просвещения! Не знай он немецкого языка, то, даже угодив в плен, не смог бы заметить разительного сходства между эсэсовцем и советским офицером. А может, и смог бы, главное-то не в словах, а в поступках…

— Советская Родина и вождь нашего непобедимого трудового народа товарищ Сталин оказали вам высокое доверие, позволив кровью искупить свою вину! — продолжал надсаживаться майор. — Народ вручил вам грозное оружие, и ваш долг — оправдать это высокое доверие, плечом к плечу с товарищами, со всем трудовым народом загнать фашистскую гадину в ее логово и раздавить в г…

Майор запнулся, вовремя осознав, что едва не ляпнул лишнего. В строю отчетливо хихикнули. Стоявший за спиной особиста лейтенант сердито хмурил жидкие брови, из последних сил борясь с собственной физиономией, так и норовящей расплыться в неуместной мальчишеской улыбке. Сержант, казалось, дремал с открытыми глазами, но Павел нисколько не обольщался на его счет: в отличие от лейтенанта, это был настоящий, прирожденный сторожевой пес, всегда остающийся начеку и всегда опасный.

— В общем, воюйте честно, — отбросив митинговый пафос, в котором явно был не силен, нормальным человеческим голосом закончил свою пламенную речь майор. — Вот новые члены вашего экипажа — лейтенант Захаров, сержант Волосюк. Хочу предупредить: они имеют приказ обеспечивать дисциплину в экипаже и выполнение поставленных командованием боевых задач любыми средствами, вплоть до расстрела на месте.

«Заградительный отряд, — сообразил Павел. — Точь-в-точь как в матушке-пехоте: впереди штрафники с винтовочками, а следом — вертухаи с пулеметами, чтоб назад бежать было страшнее, чем вперед… Ну, на то и штрафбат!»

Идея сколотить из штрафников команду торпедного катера, да не просто сколотить, а на самом деле посадить на катер и отправить в море, с самого начала показалась Павлу, мягко говоря, странной. Несомненно, она была обязана своим рождением бывшему командиру лейтенанта Лунихина, который за это время успел стать капитаном первого ранга, командиром полка береговой артиллерии и был на довольно короткой ноге с командующим флотом.

Командующий, видимо, полностью доверял Ивану Яковлевичу и только по этой причине согласился, что хороший командир торпедного катера, пусть себе и из штрафников, может оказаться полезнее, чем необученный пехотинец. Павел целиком разделял мнение командования, тем более что это мнение касалось его лично. Но ситуации это никоим образом не меняло: она как была до оторопи странной, так странной и осталась.

Вот взять для примера хотя бы этот «заградительный отряд». Расстреливать на месте, говорите? Ладно, к этому нам не привыкать. А только что вы станете делать, если это самое место окажется в открытом море, милях эдак в ста от берега? Что-то сомнительно, чтобы парочка вертухаев сумела без помощи расстрелянной на месте команды привести катер обратно на базу, не говоря уже о том, чтобы самостоятельно выполнить боевую задачу, пусть это даже будет торпедирование лежащей в дрейфе и никем не охраняемой баржи с углем…

«Ты потерпи, Паша, — сказал ему во время короткой встречи сразу после освобождения из фильтрационного лагеря Иван Яковлевич. — Большего для тебя мы сделать не смогли, как ни бились. Окончательно все подозрения с тебя снимут только после того, как подтвердятся доставленные тобой сведения. Найдем бункер — ты герой, не найдем — сам понимаешь… До первой крови, как в штрафбате заведено. И имей в виду, ответственность на тебе лежит большая. Я за тебя поручился, так что, если твои орлы чего-то там вдруг начудят, спрос будет и с меня, и с командующего, а уж от тебя, милок, и вовсе мокрого места не останется. Справишься?» — «Справлюсь», — ответил Павел. А что еще он мог ответить человеку, который фактически спас ему жизнь?

После долгих месяцев скитаний по вражеской территории, изнурительных ночных переходов, бесприютных дневок под открытым небом и неустанной смертельной угрозы грязный, продуваемый ледяными сквозняками барак фильтрационного лагеря показался по-домашнему уютным, почти родным. Вокруг звучала русская речь, и первое время Павел просто наслаждался ее звуками, не особенно вслушиваясь в то, что говорили. А говорили ему в основном довольно неприятные вещи — называли немецким шпионом, грозили расстрелом, требовали выдать явки и рассказать о полученном от немцев задании. Луни-хин воспринимал все это философски: он и не ждал, что ему вот так запросто поверят на слово.

Потом эйфория улетучилась, чему немало способствовали побои, которыми сопровождался каждый допрос, а чувство смертельной угрозы вернулось и стало крепнуть, мало-помалу превращаясь в уверенность: убьют, как пить дать убьют. Устанут возиться, выбивая признание, и пустят в расход. И бежать некуда — куда побежишь от своих?

А потом его отыскал Иван Яковлевич, и Павел, как был, в ветхих обносках немецкой униформы (из-за которой в бараке его трижды пытались придушить на нарах и дважды едва не забили до смерти сапогами и палками), вышел за ворота лагеря. Переоделся он уже в машине Щербакова; во время этого переодевания, пока водитель, дымя папироской, прохаживался в отдалении, и состоялся описанный выше разговор. Потом каперанг уехал, а Павла погрузили в расхлябанный кузов полуторки и под охраной двух автоматчиков повезли к новому месту службы…

— …Неповиновение, — снова ворвался в сознание окрепший голос особиста. — Оно карается расстрелом, и на вашем месте я бы постарался хорошенько это запомнить. Чтобы никаких фокусов! Вопросы есть?

— Так точно, — сказал Павел. — Разрешите уточнить, гражданин майор?

— Слушаю, — неохотно повернулся к нему Званцев. Судя по кислой мине, никаких вопросов он не ожидал: с его точки зрения, все было ясно, как погожий день, и вовсе не нуждалось в каких-то уточнениях.

— Это по поводу субординации, — начал Павел.

— Ого! — негромко, но отчетливо сказали в строю.

— Какая там еще субординация, — как от назойливой мухи, отмахнулся от вопроса майор. — В чем, собственно, дело?

— В порядке подчинения, — настойчиво гнул свое Лунихин. — Если я правильно понял, главный в экипаже — гражданин лейтенант. Следующий за ним по старшинству — сержант Волосюк… Им мы должны подчиняться беспрекословно и в первую очередь, иначе — расстрел на месте. Верно?

— А что, я недостаточно ясно выразился? Что вам непонятно?

— Мне непонятно, кто будет командовать катером в море, — нанес тщательно подготовленный удар Павел. — Во время атаки, в шторм, ночью в шхерах… да при швартовке, в конце-то концов! Кто будет выбирать цель и давать команду на пуск торпед — сержант Волосюк?

Лейтенант, приоткрыв рот, прислушивался к диалогу, и на его румяной мальчишеской физиономии без труда читалась смесь напряженного внимания и легкого испуга. Похоже, он честно попытался представить, как командует идущим в атаку на немецкий крейсер торпедным катером, и явно не пришел в восторг от нарисованной воображением картинки. Зато Волосюку на предмет спора было глубоко наплевать: он больше не дремал с открытыми глазами, а в упор, не отрываясь, смотрел на Павла, и это был полный пренебрежения и чувства собственного превосходства взгляд пулеметчика Ганса, глядящего из амбразуры дота на ползущего по минному полю гефтлинга в полосатой робе.

— Я так понимаю, что вы — командир экипажа? — спросил Званцев.

— Так точно, — сказал Павел. — Вернее, я так думал до этой минуты.

— Перестаньте валять дурака! Ваше дело — управлять катером и топить фрицев, а задача Захарова и Воло-сюка — следить, чтобы вы их именно топили, а не любезничали с бригаденфюрерами!

— А если во время боя возникнут разногласия? — не отставал Павел, пропустив «бригаденфюрера» мимо ушей.

Судя по образовавшейся паузе, гражданин майор не представлял себе, какие разногласия могут возникнуть между штрафником и бойцом НКВД, приставленным к нему в качестве надзирателя. Павлу захотелось спросить, выходил ли он в море хотя бы на рыбалку, но от этого вопроса он почел за благо воздержаться.

— Разберетесь на месте, — отмахнулся Званцев, не придумав более содержательного ответа. — У меня все.

Он отбыл в гордом одиночестве, оставив разношерстную команду штрафников и двоих энкавэдэшников в полной тишине разглядывать друг друга. Павел спокойно ждал, как и все, храня молчание. Когда стало ясно, что пауза чересчур затянулась, лейтенант смущенно переступил с ноги на ногу, поправил на плече ремень автомата, зачем-то оглянулся и негромко сказал, обращаясь к нему:

— Командуйте…

Не удостоив его ответом, Павел повернулся к строю и скомандовал:

— Разойдись!

Расходиться было некуда и незачем, поэтому все просто повернулись лицом к старому рыбацкому причалу, возле которого, слегка покачиваясь на мелкой волне, стоял катер.

— Да-а, — протянул кто-то.

— Грозное оружие, — цитируя майора Званцева, высказался долговязый субъект в матросском бушлате и стеганых ватных штанах, кое-как заправленных в голенища порыжелых кирзовых прохарей.

— Я слышал, тут кто-то собрался в море выходить, — внес в разговор свою лепту разбитной тип с изрытой оспинами улыбчивой физиономией и замашками мелкого уголовника. Он откликался на кличку Свищ и числился в судовой роли мотористом. — А где корабль-то, славяне?

Рядом с гнилым, готовым в любую минуту завалиться и уйти под воду деревянным причалом катер смотрелся вполне уместно — уместно в прямом, изначальном смысле этого слова, ибо тут ему было самое место. Он был старый, чтобы не сказать древний, и выглядел, мягко говоря, основательно потрепанным. От клотика до ватерлинии покрытый ржавыми потеками и оспинами отслоившейся краски, он стоял у причала, нехорошо накренившись на правый борт, и укоризненно смотрел на людей пустыми глазницами торпедных аппаратов, как бы говоря: ну что вам еще от меня надо, дайте ж вы спокойно помереть! Спаренный пулемет, только накануне установленный на ржавой турели, был диссонансной нотой на общем унылом фоне; иссеченная пулями и осколками палубная надстройка смахивала на решето, а краска на носу облупилась до такой степени, что Павел, сколько ни вглядывался, не сумел разобрать, под каким бортовым номером катер числился при жизни.

Павел вздохнул: а чего, собственно, все они ожидали? В особенности он, бывший лейтенант Лунихин, — ну что он хотел тут увидеть, на что рассчитывал? Что ему, до сих пор подозреваемому в предательстве, переходе на сторону противника и шпионаже, торжественно вручат новенькое, с иголочки, судно последней модели? У него такое было, и он его не сберег. Так чем, спрашивается, он недоволен? Торпедный катер — не игрушка и тем более не фрукт, который можно сорвать с соответствующего дерева. Не научились пока юннаты-мичуринцы выращивать такие деревья, и торпедные катера приходится строить по старинке, на судоверфях, вкладывая в них уйму времени, денег и людского труда. Они часто гибнут, их все время не хватает, и кто, будучи в своем уме, доверит исправный, готовый к бою катер компании штрафников — вчерашних заключенных под надзором двух дураков в синих фуражках с малиновыми околышами, уверенных, что любую проблему можно решить с помощью ППШ?

— Нет, братва, я на такое не подписывался, — продолжал тем временам разоряться Свищ. — Это ж корыто! Как мы на нем поплывем, если там даже перил нет?

— Лееров, — машинально поправил Лунихин.

— Чего? — не понял Свищ.

— Леера — это то, что ты называешь перилами, — объяснил Павел. — И запомни: плавает дерьмо, а моряки ходят.

— Бывает, что и плавают, — сказал у него за спиной спокойный глуховатый голос. — Не дай бог, конечно, но — бывает…

— Бывает, — согласился Павел. — Но только в одном случае: когда корабль потонул. Так что действительно не дай бог. Слушай, как тебя…

— Свищ, — сказал Свищ и, чуть ли не по локоть засунув руки в карманы грязных солдатских бриджей, картинно сплюнул сквозь дырку между передними зубами. — Потому что у меня зуб со свистом.

— А человеческого имени у тебя нет? Ладно, черт с тобой, охота тебе с собачьей кличкой жить — живи… Ты мне вот что скажи: в море-то хоть раз выходил?

— А по мне не видно? — хмыкнул Свищ. — Я его, море ваше, только позавчера первый раз увидел. Да и какое это море, если в нем купаться нельзя?

— Почему нельзя? Можно, — опередив Павла, произнес все тот же глуховатый голос. — От трех до пяти минут смело можешь купаться.

— А потом чего?

— А потом ничего. Совсем ничего.

— Смерть от переохлаждения, — пояснил Павел и, повернувшись к обладателю глуховатого голоса, беспомощно развел руками: — Это наш моторист. — И, не удержавшись, добавил: — Так называемый…

Тот, к кому он обращался, был приземистым, кряжистым мужиком лет пятидесяти, с дубленой кожей и сильно побитыми сединой усами. Прокл Федотович Свиридов раньше служил боцманом на эсминце — здесь же, на Северном флоте. Однажды ему случилось разделить литровую емкость медицинского спирта с политруком все того же эсминца. Набрались они, надо полагать, основательно, совершенно потерявший себя политрук наговорил боцману каких-то гадостей об его оставшейся в Архангельске жене, вслух и весьма красноречиво усомнившись в ее супружеской верности, и они подрались. Боцман оказался сильнее, тем более что бился за правое дело; досталось политруку крепко, и, проспавшись, он повел себя не по-мужски, сдав Прокла Федотовича в особый отдел. Словом, биография у боцмана Свиридова была хоть и не такая сложная, как у Павла Лунихина, но и не шибко простая.

Впрочем, в данный момент это не имело никакого значения, главным казалось другое: Прокл Федотович был едва ли не единственным настоящим, бывалым военным моряком во всем набранном с бору по сосенке экипаже.

— Да не беда, — усмехнувшись в усы, сказал он. — Ведь, ежели разобраться, матрос и моторист — не обязательно одно и то же.

— Во-во, — подхватил Свищ. — Чего сразу: так называемый… Да я, если хотите знать, любой мотор с завязанными глазами в пять минут соберу! У меня к этому делу от рождения талант, я в моторе, как в собственной колоде, не глядя, знаю, где чего лежит и зачем оно нужно. Чего там — плавал, не плавал… Мотор — он и в Африке мотор!

— Вот и ладно, — миролюбиво согласился Павел и обернулся на берег, где остались энкавэдэшники.

Сержант сидел на камне над раскрытым «сидором», пристроив автомат между колен, и жрал, попеременно откусывая то от краюхи ржаного, то от зажатого в кулаке кольца колбасы, которая с неправдоподобной скоростью исчезала в его набитой до отказа, размеренно жующей пасти. Несмотря на это приятное занятие, Волосюк сохранял бдительность, и взгляд его оставался пристальным и цепким.

Лейтенант неприкаянно топтался поодаль с видом малыша, которого старшие мальчишки не принимают в игру. Положение у него было сложное: Волосюк в нем явно не нуждался, подконвойные тоже, и он не знал, куда себя девать. «Сопляк», — подумал Павел и снова повернулся к экипажу.

— Вот что, мужики, — сказал он, — давайте сразу кое-что уточним.

— А ты, я гляжу, любитель уточнять, — снова встрял неугомонный Свищ.

— Лучше расставить все по местам тут, на берегу, чем в море под немецкими дулами, — сказал Павел, обращаясь непосредственно к нему. — Свищ прав, на этом, — он кивнул в сторону катера, — воевать нельзя.

— Ну, а я что говорю! — обрадовался моторист.

— Нельзя, — повторил Павел. — Но придется. Кто думает иначе, может сразу проситься обратно в лагерь.

— Это не ко мне, — объявил Свищ. — Чего я там не видел?

— От этой штуки, — Павел снова указал на катер, — скоро будут зависеть наши жизни. Да чего там, уже зависят! Если кто не в курсе, объясню: море — не суша, где можно спрятаться от фрицевского танка в какой-нибудь ямке или драпануть на своих двоих. А в этом море даже уплыть не получится. От трех до пяти минут, это Прокл Федотович правильно объяснил… Тогда, значит, что? Значит, от скорости и маневренности этого корыта целиком и полностью зависит, вернемся мы из похода или нет…

— И еще от фарта, — авторитетно вставил Свищ.

Прокл Федотович положил ему на плечо тяжелую ладонь. Свищ повернулся к нему, открыл было широкий улыбчивый рот, но бывший боцман красноречиво шевельнул усами, и моторист, что-то такое сообразив, промолчал.

— Без фарта в нашем деле никуда, — позволил себе согласиться с приблатненным мотористом Павел. — Но судовая машина все равно важнее. Она должна быть исправна — не наполовину, не более или менее, а полностью! Это я тебе говорю, Свищ.

— Да не парься, начальник! Сделаем в лучшем виде, птичкой полетим! А ежели что, подтолкнем чуток и дальше поедем.

— Шути, шути, — усмехнулся Лунихин. — Я твои шутки послушаю, когда ты у немецкой подлодки прямо под носом заглохнешь и завестись не сможешь. Или когда скорости не хватит, чтобы от «мессера» увернуться… Шути, браток, пока живой!

— Убедительно, — с шутовской серьезностью произнес моторист. — Молчу.

— И еще одно, — сказал Павел, ощупывая взглядом незнакомые и полузнакомые лица. — Машина машиной, а все-таки главное в бою — люди. Я бы вам этого не говорил, вы все успели повоевать и знаете, что к чему, не хуже меня. Но вот гражданин майор, а с ним и кое-кто из присутствующих, — он посмотрел на моториста, — внесли в этот простой вопрос некоторую путаницу. Не спорю, я такой же, как вы, штрафник. Каждый из нас пришел сюда своей дорогой, у каждого свои грехи. Но моя должность по боевому расписанию — командир торпедного катера, а это значит, что на борту мое слово — закон…

— А если кто не послушается, этим пожалуешься? — с подковыркой осведомился Свищ, кивнув подбородком в сторону синих фуражек.

— Выкину к чертям собачьим за борт, и весь разговор, — пообещал Павел. — Тем более что перил нет.

— А я помогу, — негромко, но очень внушительно добавил Прокл Федотович. — Да ежели что, и сам справлюсь.

— Вот ведь насели на человека! — пожаловался куда-то в пространство Свищ. — То в воду нельзя — помрешь, то сами за борт грозятся выкинуть… И-эх-х-х, начальнички! Глянуть-то можно или как? — спросил он, обернувшись к катеру.

— Гляди, — сказал Павел, — принимай хозяйство.

Свищ легкой вихляющей походкой пробежал по причалу, взмахнув руками, ловко перепрыгнул на борт катера, деловито огляделся, ориентируясь на незнакомой местности, и безошибочно отыскал люк, ведущий в машинное отделение. Проржавевший люк открылся со второй попытки. «Все на сбор металлолома!» — задорным пионерским голосом выкрикнул Свищ и исчез в черном провале.

— А паренек смекалистый, — вполголоса заметил Прокл Федотович, протягивая Павлу кисет и газету с неровно оборванными краями.

— Там видно будет, — расплывчато отозвался Павел, отрывая от газеты кусок подходящего размера и деликатно запуская сложенные щепотью пальцы в кисет. — Слушай, Прокл Федотович… Ты ведь вроде в боцманах ходил? Ну так и давай, как говорится, по основной специальности…

— По материальной, стало быть, части, — сказал Свиридов, окинув стоящую у причала ржавую руину критическим взором. — Да, командир, работенки хватит.

Из машинного отделения высунулся Свищ. Его лицо и руки были основательно перемазаны черной смазкой и рыжей ржавчиной. Стоя по пояс в открытом люке, он ошалело поморгал глазами и, отыскав взглядом Лунихина, изрек:

— Мама дорогая!

— Что, моряк, сдрейфил? — спросил Павел с холодком в груди. Он никогда не был экспертом по части моторов, но разбирался в них достаточно хорошо, чтобы знать: некоторые поломки неустранимы.

— Да нет, почему, сделаем… — без особой уверенности в голосе ответил Свищ, а потом, немного подумав, поскреб в затылке испачканной пятерней и повторил: — Мама дорогая…

— Глаза тебе завязать? — заботливо осведомился боцман.

Свищ расплылся в широкой, немного смущенной улыбке.

— Не, Федотыч. Спасибо тебе, конечно, но там и так темно, как у негра в ухе, — ответил он под беззлобное ржание экипажа.

Павел снова оглянулся. Лейтенант Захаров несмело улыбался, явно будучи не прочь присоединиться к общему веселью, но побаиваясь ненароком сверзиться с высот своего исключительного положения. Сержант Волосюк жрал; колбаса у него кончилась, и он намазывал на хлеб американскую тушенку, выковыривая ее из жестяной банки остро отточенным финским ножом. Взгляд его при этом оставался взглядом пулеметчика Ганса, и Павел испытал острое желание как можно скорее привести катер в рабочее состояние и выйти в море — ну хотя бы для того, чтобы, улучив подходящий момент, воспользоваться отсутствием «перил» и тихо и незаметно уронить эту раскормленную гниду за борт.

На старом причале остро пахло недавно наложенной краской. Навеки, казалось бы, пришвартованный к нему списанный торпедный катер преобразился. Борта с наспех заделанными пробоинами и вмятинами маслянисто поблескивали свежей шаровой краской, болезненного крена на борт как не бывало. Из открытого люка машинного отделения доносились гулкие, лязгающие удары металлом о металл и звуки матерной перебранки, вполне, впрочем, беззлобной. На спущенных с борта прочных пеньковых веревках висел одетый в водолазный скафандр без шлема и свинцовых галош рулевой Васильев — орудуя скребком, очищал днище, доводя его до немыслимой зеркальной гладкости. В ледяных водах Заполярья подводная часть корабля почти не обрастает ракушками, не то что в теплых южных морях, где это происходит едва ли не быстрее, чем сержант Волосюк поглощает продукты питания, но командир «штрафного» ТК Лунихин не хотел понапрасну рисковать. Как бы ни старался Свищ (оказавшийся, к слову, действительно очень неплохим мотористом, необразованным, но чувствующим двигатели, по его собственному выражению, нутром), сделать из груды ржавых железок новенькую судовую машину он не мог. А значит, каждый лишний миллиграмм сопротивления на квадратный миллиметр поверхности мог сыграть в судьбе катера решающую и, увы, нехорошую роль.

Прибрежные сопки пестрели темной зеленью хвойных лесов и пятнами не до конца растаявшего снега, в ложбинах между ними все еще лежал холодный студенистый туман. Он был мутно-серый, и небо тоже было сероватое, низкое, не то чтобы пасмурное, но какое-то тусклое, неясное, будто задернутое грязной кисеей. Низко над сопками, стрекоча слабосильным мотором, прошел почтовый У-2; со стороны расположенной неподалеку, за мысом, базы торпедных катеров доносились слабые отголоски транслируемого по радио концерта по заявкам военных моряков.

В машинном отделении перестали браниться и греметь железом. Из люка, как чертик из табакерки, ловко выпрыгнул Свищ, чумазый, вот именно как только что отошедший от котла с недоваренными грешниками молодой черт. Усевшись на краю, он помог выбраться наверх боцману Федотычу, который, за неимением другого занятия и ввиду важности порученного Свищу дела, добровольно вызвался ему помогать. Расположившись на перекур, эти двое затеяли неторопливую беседу, такую мирную, словно это не они минуту назад крыли друг друга на чем свет стоит самыми последними словами. Насколько мог разобрать Павел, боцман объяснял мотористу, по какой такой причине на торпедных катерах не бывает «перил», то бишь лееров, — Свища этот вопрос по-прежнему волновал, поскольку, впечатленный прозвучавшей из уст все того же Федотыча краткой лекцией о рекомендуемой продолжительности купания в здешних водах, он вовсе не горел желанием очутиться за бортом. «Торпеды, — попыхивая самокруткой, терпеливо втолковывал боцман, — торпеды уходят в воду прямо с борта, какие тут могут быть перила? Что же, ты еще и калитку для них прикажешь сделать?» — «Это что же получается, — наполовину в шутку, наполовину всерьез возмущался Свищ, — торпеда, что ли, главнее человека?» — «Это смотря где, — спокойно и рассудительно отвечал Федотыч. — Торпеда, ежели ее правильно нацелить, даже линкор может на дно пустить. А если тобой по этому линкору шмякнуть, ничего, окромя мокрого места, не получится. Даже вмятинки не останется. Хотя, ежели головой… Да, ежели головой, тогда, пожалуй, пробьет. Надо командиру присоветовать, чтоб знал на всякий пожарный случай, кого в торпедный аппарат класть, если весь боезапас выйдет…»

До войны Свищ работал механиком в автоколонне, был уличен в краже двух колесных шпилек и гаечного ключа семнадцать на девятнадцать и получил, по его собственному выражению, «пятеру по носу» — то есть, говоря человеческим языком, пять лет лагерей, где и приобрел свои блатные замашки. Но руки у него были золотые, моторы он любил и понимал и, соскучившись за время отсидки по любимому делу, вкалывал как проклятый с утра до вечера. Как он поведет себя в море, пока оставалось только гадать, но Павел решил не торопить события: сначала надо сделать так, чтобы эта лохань смогла хотя бы отойти от причала.

Он висел за бортом в сооруженной из пары веревок и обрезка доски малярной люльке и не особенно умело, но с большим старанием орудовал кистью, периодически обмакивая ее в неизвестно где добытую бесценным Фе-дотычем банку белой краски. Долговязый субъект в матросском бушлате и ватных штанах, тот самый, что в первый день довольно ядовито прошелся насчет доверенного им Родиной «грозного оружия», лежал животом на палубе и, свесившись за борт, придерживал бумажный трафарет.

Виктор Ильин до войны работал художником в матросском клубе Мурманска, с началом военных действий был в том же качестве мобилизован во флотскую многотиражку и в перерывах между бомбежками, а иногда и во время бомбежек рисовал карикатуры на фрицев. До плена Павел неоднократно видел эти карикатуры и находил их весьма недурными. Художника Ильина подвел не талант карикатуриста, а язык: как-то вечером, сидя с коллегами по многотиражке за флягой, захмелевший карикатурист позволил себе вслух усомниться в мудрости военачальников, подпустивших немцев к самой Москве. Кто на него настучал, осталось неизвестным, но уже наутро Ильина арестовали. Дело попахивало пятьдесят восьмой статьей, но главный редактор газеты, так же как и бывший командир Павла Лунихина каперанг Щербаков, дошел до самого командующего флотом, получил жуткий разнос за плохую воспитательную работу и низкий идейный уровень сотрудников, однако добился-таки своего: вместо вполне реально светивших ему десяти лет без права переписки Ильин получил всего три, и притом с правом искупить свою вину кровью в штрафной роте.

Трафарет вырезал, естественно, он; по идее, ему же следовало бы заняться привычным делом, которое в данный момент вместо него выполнял командир катера. Но, когда дошло до этого самого дела, Ильин, стесняясь, признался, что смертельно боится высоты и, хоть вы его убейте, не может по этой причине лезть в люльку. Павел даже слегка опешил от такого заявления: да какая тут высота? Это ж торпедный катер, а не круизный лайнер «Куин Мэри», ныне превращенный союзниками в плавучий госпиталь! Художник в ответ только виновато потупился и вздохнул, и, поскольку других свободных рабочих рук поблизости не оказалось, Павел полез в люльку сам.

Собственно, это было даже справедливо. Идея принадлежала ему и была не такой безобидной, как казалось на первый взгляд. Затея штрафника Лунихина могла не понравиться начальству, значит, и ответ предстояло держать ему. А раз отвечать все равно придется, лучше сразу же, первым попасть под огонь начальственного гнева, чем подставлять вместо себя впечатлительного художника…

Обведенная белым кантом красная пятиконечная звезда на зализанной, как танковая башня, бронированной рубке свежо поблескивала, подсыхая. Большая белая тройка тоже уже была готова, четко выделяясь на фоне покрытого голубовато-серой шаровой краской борта. Павел закончил забивать краской ножку четверки, кивнул, и Ильин аккуратно, чтобы не смазать цифру, втянул использованный трафарет наверх. Там зашуршало, и в руки Павлу, медленно разворачиваясь, опустился новый лист серой упаковочной бумаги с вырезанной посередине крупной двойкой. Лунихин приложил его к борту, откинулся назад и вместе с Ильиным пристроил более или менее по месту. Риск испортить на две трети завершенное дело был велик; держась одной рукой за веревку, зажав между колен банку с торчащей из нее кисточкой, Павел оглянулся.

На берегу никого не было, кроме лейтенанта Захарова, который сидел на камешке и неумело курил, морщась при каждой затяжке. Волосюк зачем-то ушел на базу, а лейтенант опять маялся, изнывая от безделья и не отваживаясь предложить штрафникам свою помощь.

Вообще-то, парнишка был симпатичный — вернее сказать, был бы, если б не эта его синяя фуражка с малиновым околышем. Хотя, с другой стороны, НКВД — это ведь не только лагерные надзиратели, особисты и следователи! Это пограничники, которые первыми приняли бой на рассвете двадцать второго июня, это смершевцы, насмерть бьющиеся с прошедшей отменную профессиональную выучку в абвер-школах немецкой агентурой, это бойцы отрядов специального назначения, разведчики и диверсанты, уходящие в глубокий тыл противника и далеко не всегда оттуда возвращающиеся…

Правда, лейтенант Захаров командовал не диверсионной группой в глубоком вражеском тылу, а крошечным, всего из двух человек, заградительным отрядом, имеющим приказ расстреливать штрафников на месте при малейшей попытке неповиновения, — то есть был самым обыкновенным вертухаем, ничуть не лучше своего коллеги и подчиненного Волосюка. А если подумать, так еще и хуже, потому что умнее и моложе. В отличие от Волосюка, который в самом лучшем случае дослужится до старшины и так и останется на веки вечные простым надзирателем, этот парнишка не остановится на достигнутом и пойдет дальше — станет старлеем, капитаном, со временем, может быть, дослужится до полковника, а то и до генерала. У него есть время и перспектива, он может достигнуть больших высот, а значит, и народу сумеет погубить больше, чем целая сотня таких вот Волосюков…

К сожалению, выбирать не приходилось, и Павел, преодолев некоторое внутреннее сопротивление, позвал:

— Гражданин начальник, а гражданин начальник!

Мальчишка с готовностью вскочил с нагретого камня и затоптал папиросу — как показалось Павлу, с облегчением.

— Вы меня?..

— Так точно, — стараясь, чтобы это прозвучало не слишком пренебрежительно, ответил Лунихин. — Гляньте-ка, так ровно будет?

Хрустя галькой, лейтенант подошел поближе и начал вглядываться, по-птичьи наклоняя голову то к одному плечу, то к другому и придерживая рукой фуражку, чтоб не свалилась.

— Немного правее и выше, — сказал он.

— Так?

— Т-т… Нет, не так. Левый угол на пару сантиметров выше. Так, еще немного… Нет, это чересчур, опустите… Стоп! Вот так, по-моему, хорошо.

— «По-моему» или хорошо? — не отставал от него Павел.

Лейтенант помедлил с ответом, снова так и этак разглядывая трафарет.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Как тут и было. А что это вы делаете?

«Началось, — подумал Павел. — Правильно говорят: не тронь дерьмо…»

— Наносим бортовой номер, — коротко сказал он, отворачиваясь от лейтенанта, и добавил, обращаясь к Ильину: — Держи, Виктор Иванович. Работаем.

— Держу, — откликнулся художник. Судя по напряженному тону, он отлично понимал, что их «работа» есть не что иное, как предпринятая на свой страх и риск сомнительная авантюра.

— Я вижу, что бортовой номер, — немного обиженно сказал с берега Захаров. — А это можно? Почему триста сорок два?

— Можно все, что не запрещено, — заявил Павел, старательно орудуя кисточкой. — Этот катер давно списан и нигде не числится. Триста сорок второй, на котором я раньше ходил, лежит на дне, его номер никакому другому судну не присвоен, так почему бы и нет? Мы — сами по себе, отдельная боевая единица, и кому какое дело, какой там у нас на борту номер?

— Понимаю, — сказал лейтенант. — Это в память о погибших товарищах, да?

«Что б ты понимал, салага», — с горечью подумал Павел и сказал:

— Что-то в этом роде.

— А звезда?

— Еж твою двадцать, — тихонько, но с огромным чувством произнес над головой у Павла художник Ильин.

Он был прав: затронутая лейтенантом тема была куда более скользкой, чем предыдущая. Между делом Павел отметил, что разговор около машинного отделения прекратился, равно как и шарканье скребка по стальному днищу: экипаж обратился в слух, напряженно дожидаясь продолжения.

И оно, разумеется, последовало.

— По-моему, это не положено, — с сомнением произнес энкавэдэшник. — Вы же… мы… словом, тут штрафное подразделение, а не регулярная часть. У вас ни знаков различия, ни звездочек, ни кокард… Наверное, и звезда на катере вам не полагается.

— А флаг? — продолжая старательно вмазывать краску в прорези трафарета, спросил Павел. — Флаг нам тоже не полагается?

— Не знаю, — растерялся лейтенант. — Надо будет уточнить…

— Одно из двух, — продолжал Павел, — или да, или нет. Если флаг со звездой нам полагается, то и звезда на рубке должна полагаться, верно?

— Верно, — согласился лейтенант. — А если не полагается?

— Ну, если флаг не полагается, то и звезда, наверное, тоже не полагается.

— А вы нарисовали, — уличил его Захаров.

— А мы нарисовали, — не стал отрицать очевидное Лунихин. — И что? Прикажете закрасить? Расстреляете нас на месте?

— Ну, зачем вы так… Вы же понимаете, порядок…

— Порядок должен быть, — согласился Павел. — Орднунг юбер аллее, порядок превыше всего… Вы ведь как раз для порядка к нам и приставлены. И в море с нами пойдете — тоже для порядка. И вот, представьте, командир какой-нибудь нашей «щуки» глядит в перископ и видит: идет себе в советских территориальных водах боевой катер, а на катере — ни флага, ни опознавательных знаков… Дай-ка, думает, я ему торпеду под ватерлинию вкачу — исключительно для порядка. А вдруг фашист?

— Как это «а вдруг»? — растерялся лейтенант. — Что значит «вдруг»? А вдруг не фашист, а свой?

— А своим в своих территориальных водах прятаться не от кого. Свои у себя дома, и все у них на месте — и флаг на корме, и звезда на рубке, и номер на борту. Звезду для чего рисуют — для красоты? Нет, начальник, это — знак, по которому своих от чужих отличают! А ты — не положено… Нам, может, и не положено, а тебе? Думаешь, с дистанции торпедной атаки тебя по красному околышу и синим галифе узнают? Ох, сомневаюсь!

— Во вломил, — с уважением протянул на корме голос Свища.

— Цыц ты, дура, — одернул его Федотыч. — Вломил-то от души, да как бы рикошетом башку не оторвало…

К счастью, опасения боцмана, которые в полной мере разделял и сам Павел, оказались напрасными: «рикошета» не последовало, лейтенант молча отошел, и, когда Лунихин осторожно обернулся, он опять сидел на камешке, дымил папиросой, хмурился и ожесточенно чесал затылок под сдвинутой на лоб фуражкой — не то обдумывал услышанное, не то, как это заведено у русских людей, напрягал задний ум, подыскивая новые аргументы для уже завершившегося не в его пользу спора.

После обеда объявился Волосюк. Уходил он пешком, а вернулся на полуторке, пребывая в каком-то странном возбуждении. Стоя во весь рост в расхлябанном кузове, он немедленно принялся распоряжаться, зовя штрафников на подмогу. Оказавшийся ближе всех боцман принял протянутый Волосюком из кузова деревянный ящик, крякнул и даже слегка присел от неожиданной тяжести.

— Это чего? — спросил он удивленно. — Консервы, что ли?

— Не твое дело, папаша, — ответил Волосюк, забрасывая на плечо ремень неразлучного ППШ. — Ишь ты, консервы! Вас, дармоедов, только консервами и кормить. Это, дед, такие консервы, что вы все ими с первой ложки подавитесь! Да аккуратней ты, гляди не урони! Тебе-то уже все равно, а мне еще пожить охота.

— Гранаты, что ли? — предположил Федотыч.

— Уже теплее… — Сержант опять нагнулся и выпрямился, держа под мышкой деревянную коробку с ручкой, как у автомобильного насоса, — динамо-машину, которой пользуются саперы для дистанционного подрыва тротиловых зарядов. В другой руке у него был моток тонкого провода. — Прими-ка.

Свищ принял из его рук динамо-машину и немедленно принялся вертеть рукоятку.

— Но, не балуй, — как лошади, сказал ему Волосюк и грузно полез через шатающийся, расхлябанный борт.

— Что вы привезли, сержант? — строго спросил у него подоспевший на шум Захаров.

Павел подошел следом, вытирая ветошью испачканные графитовой смазкой руки, — закончив свои художества, он сменил Федотыча в машинном отделении и до самого обеда без перекуров на пару со Свищом творил из хаоса некое подобие порядка.

Волосюк глянул на своего непосредственного начальника с таким выражением, словно хотел послать его куда подальше. Но ему явно не хотелось уже назавтра проснуться в непривычном для себя и крайне нежелательном статусе штрафника, и он ответил:

— Приказ майора Званцева. В случае массового неповиновения или попытки перейти на сторону немцев приказано немедленно задействовать.

— Что задействовать, сержант? Я вас спрашиваю, что в ящике?

— Так тротил же, — сказал явно удивленный непонятливостью начальства сержант. — Устройство этого… самоуничтожения.

— Ни хрена себе расклад! — ахнул Свищ.

Лейтенант Захаров молча хлопал васильковыми глазами, явно не зная, что сказать. Павел тоже промолчал: честно говоря, ему было уже все равно. Он умирал столько раз, что еще одно обличье, в котором явилась к нему смерть, не вызвало никаких эмоций, кроме легкого недоумения: елки-палки, неужели человеческой тупости действительно нет пределов?

Федотыч аккуратно поставил ящик на землю и медленно выпрямился.

— Это, стало быть, чтоб матчасть фрицам не досталась, — сказал он задумчиво. — И чтоб, значит, мы в полон не кинулись. Чтоб, значит, по одному с нами не возиться, а всех одним махом… Умно придумано, ничего не скажешь!

— Да уж поумней твоей головы думали, — хмыкнул Волосюк, вытряхивая из пачки папиросу. — Давай неси на борт.

— Ты погоди, успеется еще, отнесу. Ты мне скажи, гражданин начальник, кто взрывать-то станет?

Сержант презрительно фыркнул:

— Да уж, наверно, не ты!

— Стало быть, ты, — констатировал боцман. — А сам-то ты где будешь в это время?

На несколько секунд сержант, как раз нацелившийся продуть папиросу, застыл с открытым ртом. Павел смотрел на его изумленную сытую физиономию и не верил своим глазам: неужели этот кабан действительно до сих пор ни разу не задумывался о том, почему бомба, заложенная в катере или, скажем, внутри секретного объекта, который ни при каких обстоятельствах не должен достаться врагу, называется устройством САМО-уничтожения?! То-то он явился сюда с этой штуковиной в обнимку, радостный, как именинник!

Волосюк с шумом выпустил набранный в грудь воздух и, передумав курить, спрятал папиросу обратно в пачку.

— Не твоего ума дело. Где надо, там и буду, — грубо ответил он.

— Тогда понятно, — спокойно сказал Федотыч и, подхватив с земли тяжелый ящик, направился к берегу. — Айда, мужики.

Его догнал Свищ, отобрал ящик, взвалил на плечо и поволок, смешно перебирая ногами и приседая от тяжести, к старому причалу, подле которого стоял во всей своей красе почти возвращенный к жизни торпедный катер с номером «триста сорок два» на борту.

— Лунихин, — хмуро сказал Волосюк все еще стоявшему около полуторки Павлу, — давай в машину. Дуй в штаб артиллерии, тебя там начальник артразведки зачем-то видеть хочет. Ну, чего стал? Конвой тебе нужен? Перетолчешься, и без конвоя далеко не убежишь. Шевели задницей, кавторанг ждать не будет.

Вид у него был озабоченный и недовольный. У Павла так и чесался язык посоветовать ему прикинуть, насколько высоко он взлетит, собственными руками взорвав прямо под своим толстым седалищем целый ящик тротила, но он промолчал, потому что знал: сержант и без его советов еще очень долго не сможет думать ни о чем другом.

Начальник артиллерийской разведки кавторанг Никольский оказался высоким, подтянутым человеком с тонким лицом потомственного интеллигента и седыми висками, резко контрастировавшими с его смоляной шевелюрой и обветренной кожей. Помимо него, к радости Лунихина, в помещении обнаружился и каперанг Щербаков. Когда Лунихин вошел, офицеры колдовали над картой, водя по ней кончиками цветных карандашей и сосредоточенно дымя папиросами. Накурили они так, что хоть коромысло вешай, из чего Павел сделал вывод, что это совещание с глазу на глаз началось уже давненько.

Иван Яковлевич, увидев остановившегося в дверях Павла, приветливо улыбнулся и подмигнул. Лунихин сохранил непроницаемое выражение лица: он был рад видеть бывшего командира, но помнил о своем нынешнем статусе штрафника и решил погодить с проявлениями радости, особенно в присутствии посторонних.

— Гражданин капитан первого ранга, — деревянным голосом начал он, — разрешите обратиться к гражданину капитану второго ранга!

Никольский поднял от карты изумленный взгляд, осмотрел Павла с головы до ног, как некую диковинку, и повернулся к Щербакову.

— Это еще что? — спросил он.

— Обращайтесь, — разрешил каперанг, пряча улыбку в уголках глаз.

— Гражданин капитан второго ранга, боец штрафного подразделения Лунихин по вашему…

— А! — воскликнул Никольский с явным облегчением. — Вон это кто! Да хватит, хватит уже! — отмахнулся он от порывавшегося закончить рапорт Лунихина. — Давай без этих лагерных штучек. Он у тебя всегда такой? — спросил он у Щербакова.

— Какой?

Никольский пошевелил пальцами, затрудняясь четко сформулировать вопрос.

— Ну, такой… правильный, что ли.

Щербаков невесело усмехнулся.

— Учителя у него были хорошие. У таких кто угодно правильным станет. Проходи, Павел, располагайся. Разговор к тебе имеется.

Лунихин вошел и остановился на разумной дистанции от стола, где была расстелена испещренная карандашными пометками карта: ему, штрафнику, видеть этот секретный документ вблизи наверняка не полагалось. А вдруг он опять угонит катер, на этот раз у своих, и драпанет к фрицам? Кто его знает, может, он как раз за этим и вернулся…

— Ну, чего стал, как засватанный? — спросил Никольский. — Подходи сюда, не укусим… А! — воскликнул он, что-то сообразив. — Брось, брось, прекрати! И откуда только такой обидчивый взялся… Здесь-то тебя никто в шпионаже не обвиняет! Экие мудрецы, — обратился он к Щербакову. — Человек в плену двух месяцев не пробыл, а у них уже и диагноз готов: шпион, диверсант, выпускник абвер-школы! Да если бы абвер так свою агентуру готовил, мы б ее голыми руками брали и в лукошко складывали безо всякого СМЕРШа.

— А может, меня еще до войны в университете завербовали? — проворчал Павел, подходя к столу. — У нас на факультете немцы часто гостили…

— Они до войны много где погостить успели, — помрачнел Никольский. — А мы их везде за руку водили и показывали дорогим гостям, где у нас что есть и как оно устроено. А они смотрели и запоминали, чтобы потом бомбы куда попало не швырять… Я, собственно, затем тебя и позвал. Ты ведь тоже у них в гостях побывал и, по слухам, многое увидел и запомнил. А?

Лунихин тяжело вздохнул и виновато развел руками.

— Так-то оно так, — сказал он. — План бункера, положим, могу нарисовать с закрытыми глазами. С береговыми укреплениями сложнее, туда мне экскурсий не устраивали, но их расположение я, пусть в общих чертах, тоже представляю. Я, граж…

— Но-но! — прикрикнул кавторанг.

— Я, товарищ капитан второго ранга, главного не знаю: где оно, это осиное гнездо! Сторожевик я у них угнал, это верно, и карта в рубке была, да что толку? Слепая она, без единого географического названия, даже крестика карандашного — вот он, дескать, дом родной, — и того нет!

— Ну, правильно, — вполголоса согласился Щербаков. — Судно небольшое, тихоходное, запас хода ерундовый — миль двести пятьдесят, от силы триста… Годится только для патрулирования небольшого участка побережья да сопровождения грузовых судов на небольшие расстояния. Встретил в море на подходах к базе и повел через шхеры… На что ему карта?

— А если штормом отнесет или еще какая оказия? — возразил Никольский.

— Разрешите? — встрял Лунихин. — Я так понимаю, что на это им плевать с высокого дерева. По ним лучше десяток сторожевых катеров потерять, чем рисковать тем, что карта попадет в чужие руки. Этот их Шлоссенберг — такая сволочь…

— Да, сволочь знаменитая, — задумчиво кивнул Никольский. — Как же, как же, наслышаны. Есть у фюрера такой любимчик с весьма богатым послужным списком. Из-под Москвы еле ноги унес, а теперь, стало быть, к нам пожаловал…

— Ага, — обрадовался Павел, — вот и подтверждение моего рассказа!

— Ну, это, положим, никакое не подтверждение, — остудил его радость кавторанг, — скорее уж наоборот.

— Как это? — не понял Лунихин. — Он же существует! А я что говорил?

— Да мало ли что ты там говорил, — отмахнулся Никольский. — То-то и скверно, что личность широко известная. Про того же Гитлера, например, тоже все знают, что он есть, существует. А кто тебе поверит, если ты скажешь, что он лично тебя допрашивал? Может, тебе нарочно назвали эту фамилию — Шлоссенберг — и отправили сюда, нам с Иваном Яковлевичем мозги керосинить. А Шлоссенберг в это время сидит где-нибудь в Африке или на Украине и в ус не дует… Ну-ну, не хмурься, это не я так думаю, а особый отдел, да и то — гипотетически… Так что насчет бункера, Павел Егорович? Так-таки и не представляешь, где он может находиться? Ты ж моряк, ты оттуда своими руками судно увел, неужто же ни одного ориентира не запомнил?

— Да товарищ кавторанг! — взмолился Павел. — Да поймите же вы, это же шхеры! Лабиринт! Какие там ориентиры, если это не берег, а бахрома, как у беспризорника на штанинах!

— Да, — вздохнул Никольский, разглядывая карту, — что бахрома, то бахрома.

— Ну, положим, ясно, что это в Норвегии, — продолжал Павел, тоже склоняясь над картой, — южнее полярного круга километров на сто — сто пятьдесят. Может быть, двести. То есть примерно вот тут.

Он взял подвернувшийся под руку красный карандаш и нарисовал на карте сильно вытянутый кривоватый овал, охватывающий приличный участок изрезанного фьордами побережья Норвегии.

— Да, — снова вздохнул Никольский, — толку, брат, от твоих разведданных…

— Бункер спрятан в боковой протоке, которая отходит от фьорда почти под прямым углом, — сказал Павел. — Береговые батареи расположены по обоим берегам главного русла, а протока с воздуха незаметна, потому что поперек нее натянута маскировочная сеть. Думаю, зимой ее можно было бы обнаружить. Немцам, наверное, на зиму приходится или убирать сеть, или сбивать с нее снег, чтобы она не оборвалась под его тяжестью…

— Ну и что? — сказал Никольский. — Ну обнаружим мы еще одну протоку… Мало их там, что ли? Да и до зимы мы ждать не можем. Видишь ли, твой рассказ, к сожалению, начинает подтверждаться.

— К сожалению?

— Увы. Неделю назад в Мурманск пришел очередной Пи-Кю — вернее, то, что от него осталось. Какой-то стервец спокойно, как в тире, расстрелял из-под воды четыре транспорта и один эсминец и так же спокойно ушел. При этом акустики с кораблей сопровождения в один голос клянутся, что не слышали шума винтов. А буквально вчера наш самолет-разведчик сфотографировал с воздуха идущую в надводном положении субмарину. Она сразу ушла под воду, даже не попытавшись его сбить. Снимок, естественно, далек от совершенства, но он позволяет с уверенностью утверждать, что очертания корпуса не совпадают с силуэтом какой-либо из известных нам моделей подлодок — немецких, наших или чьих бы то ни было еще. На палубе два каких-то непонятных объекта — один на носу, второй на корме. Они зачехлены, но по размерам смахивают на «биберы»…

— М-да, — глубокомысленно произнес Лунихин.

— А три дня назад в сопках был обнаружен и уничтожен немецкий парашютный десант. Взять живым и допросить никого не удалось, да это и ни к чему: у каждого при себе был аппарат для подводного плавания и утепленный гидрокостюм, так что комментарии, как говорится, излишни. Они пришли сюда разведать проходы в минных заграждениях, и это не первый случай. Остается только надеяться, что не было высадок, которые нам не удалось засечь.

Никольский снова вздохнул, а Иван Яковлевич суеверно поплевал через левое плечо.

— Словом, похоже, что твой рассказ подтверждается полностью, — заключил Никольский. — Для твоей реабилитации этих косвенных подтверждений маловато…

— Да плевал я на реабилитацию, — непочтительно перебил начальство Лунихин. — Катер доверили, и спасибо. Какая разница, лейтенант я или штрафник? Не в названии дело, главное, чтобы торпеды подвезли!

— Да, ты в нем не ошибся, — сказал Никольский Щербакову и снова повернулся к Павлу: — Так район приблизительно этот, ты не путаешь?

— Этот, — твердо ответил Павел. — Но — приблизительно. Плюс-минус сто километров. Эх, туда бы разведку послать! Они нам десант, и мы им десант. Так сказать, алаверды.

— Алаверды, — хмыкнул Никольский. — Соображаешь, даром что штрафник… Ну, раз ты такой сообразительный, пожалуй, открою тебе военную тайну: решение о заброске десанта уже принято.

— Я готов, — быстро сказал Павел.

— Э, нет, брат, — с усмешкой вмешался Щербаков, — так далеко наше доверие к тебе не распространяется.

— Ах да, я же сплю и вижу, как бы мне вернуться к Шлоссенбергу…

— Не в том дело. Просто ни к чему ты не готов, извини. Отощал, ослаб, да и специальность у тебя другая, а времени на подготовку нет.

— Когда? — спросил Павел.

— Самолет будет в воздухе через полтора часа. Тебя вызвали специально, чтобы перед вылетом еще раз уточнить район выброски. Задача у ребят простая: обнаружить объект, отметить на карте его местоположение и вернуться живыми.

— Да уж, проще не бывает, — усомнился Лунихин.

— Зато бывает сложнее, — заверил его снова помрачневший Никольский.

Он остался звонить в разведотдел флота, а Иван Яковлевич вышел проводить Павла.

— Ну, как ты там, штрафник? — спросил он, протягивая открытую пачку папирос. — В море-то скоро выйдешь?

— Если дадут торпеды, буду готов через пару дней, — закуривая, сказал Павел. — А там — как прикажут.

— И торпеды дадут, и приказ получишь, как только будешь готов, — пообещал Щербаков, тоже закуривая. — Что-то фрицы в последнее время зашевелились, отбоя от них нет.

— Так ведь лето, — усмехнулся Лунихин. — Летом даже мухи оживают, не говоря уже о жабах.

— Жабы, да… В такой ситуации, брат, ни одна блоха не плоха. А у тебя не блоха — целый, понимаешь ли, торпедный катер!

Павлу захотелось спросить, видел ли Иван Яковлевич этот катер, но он промолчал. Жаловаться не хотелось — это был, помимо всего прочего, далеко не лучший способ снискать расположение нового командира отряда торпедных катеров. Если бы Щербаков остался на этой должности, все было бы намного проще и понятнее. А с другой стороны, Иван Яковлевич его уважает и ценит не за красивые глаза, а потому, что знает, как умеет воевать командир ТК-342 Лунихин. Он это видел своими глазами, а новый командир отряда еще не успел насладиться этим впечатляющим зрелищем. Вот когда убедится, что под его начало попал не какой-то подозрительный, не до конца проясненный баклан, а настоящий моряк, тогда, может, и разговор у них начнется другой, и не придется ныть и канючить, выпрашивая каждую банку краски и каждый винтик. И воровать, когда прогнали взашей, так ничего и не дав, тоже не придется. И это хорошо, а то Федотыч со Свищом как-то уж очень ладно спелись и, когда в чем-то возникает нужда, уже не обращаются к командиру, а тихо, не спро-сясь, исчезают из расположения и так же тихо возвращаются — то с банкой графитовой смазки, то с какой-нибудь шестеренкой, а то и с кульком гречки… Скорей бы в море, пока эти архаровцы не засыпались!

— О чем думаешь, Паша? — спросил Иван Яковлевич.

— О торпедах, — ответил Лунихин.

…В светлых северных сумерках они сидели на камнях и, неторопливо покуривая, смотрели на залив. Мимо, почти неслышно из-за большого расстояния тарахтя мотором, прошел переоборудованный в сторожевик рыбацкий баркас. На мачте в полном безветрии вяло трепыхался красный флаг, с кормового флагштока свисал бело-голубой военно-морской. Сзади на буксире волочилась шлюпка; в ней кто-то сидел и тоже курил, поплевывая в кильватерную струю.

— Ну, что там в штабе-то слышно? — спросил Прокл Федотович.

— Да вот начальник артиллерийской разведки интересуется, куда третьего дня со склада пять банок шаровой краски подевались, — воспользовавшись уединением, сказал Павел. — Говорит, скоро меня командующий флотом на чай пригласит — посоветоваться, как бы это так сделать, чтоб с других торпедных катеров запчасти не пропадали.

— Другим новые со склада выдадут, а нам — шиш с маслом, — вздохнув, ответил боцман. — Жить-то как-то надо, командир!

— Смотри, Федотыч, попадетесь — огребете новый срок. Да еще вредительство какое-нибудь пришьют, все тогда попляшем.

— Авось не попадемся. А попадемся — знать, судьба такая. Никогда ведь наперед не угадаешь, где она тебя за глотку возьмет.

— Тоже верно, — в свою очередь вздохнул Павел, отчего-то вспомнив привезенный Волосюком нынче в обед ящик. — Слушай, Федотыч, а тротил-то вы куда девали?

Боцман пожал плечами.

— Куда было приказано — в машинное, стало быть, отделение.

— Черт, — сказал Лунихин, — вот не было печали! Взорвет нас этот свиномордый, как пить дать взорвет!

— Этот? — боцман равнодушно сплюнул в воду. — Нет, этот не взорвет. Я, Пал Егорыч, глаза его видел. Это ж вертухай, он сроду пороха не нюхал. Привык, понимаешь, что все кругом с головы до ног в дерьме, а он в шоколаде. А ныне что же получается — и он, как все? Да его чуть кондратий не обнял, когда он сообразил, что помирать-то вместе с нами придется! Нет, даже и не думай, нипочем не взорвет. Лейтенант — тот мог бы, потому что сопляк еще и цены собственной жизни не знает, орленок-комсомолец… А этот — ни за что. Сам не взорвет и лейтенанту не даст. Убьет, а не даст. Но, ежели сильно беспокоишься, — добавил он, помолчав, — можно Свищу сказать.

Он это дело в два счета оформит так, что комар носа не подточит. Тротил утопит или на берегу припрячет, камней в ящик напихает, и вася-кот. А если сержант хватится, с нас и взятки гладки: мы-то почем знаем, как ты ухитрился вместо тротила полный ящик камней с базы притаранить? Может, ты его, тротил свой, по дороге пропил и с нами не поделился…

— Не надо, — подумав, сказал Павел. — И вообще, прекращайте вы со Свищом эти свои дела. Ишь, снюхались старый с малым! Кончайте партизанить, вы не в тылу врага, тут кругом свои.

— Они-то, может, и свои, да только мы вроде чужих получаемся…

— Кончайте, — твердо повторил Павел. — Это приказ.

— Ну, раз приказ, значит, считай, кончили. Да и нужды-то особенной вроде уже нет. Что надо было, все достали. Теперь бы только торпеды да патронов для пулемета…

— Это будет, — пообещал Павел. — Что-что, а торпеды вам со Свищом воровать не придется.

— И слава богу, — сказал боцман. — А то я все думаю: как же мы ее попрем-то, такую махину?

Павел непроизвольно фыркнул, представив, как Федо-тыч и Свищ, спотыкаясь и сдавленно матерясь, волокут на плечах с базы неподъемно тяжелую торпеду. Боцман тоже хмыкнул, довольный тем, что его шутку оценили.

— Ну что, командир, утро вечера мудренее? — спросил он.

— Пожалуй, — сказал Павел и встал.

Где-то высоко-высоко прогудел самолет — судя по басистому звуку, бомбардировщик или транспортник. Павел невольно посмотрел на часы, хотя и так знал, что "самолет не тот: тот, о котором он думал, наверняка был уже очень далеко.

Адмирал Фридрих фон Ризенхофф обладал ярко выраженной, прямо-таки эталонной арийской наружностью — высокий, атлетического сложения блондин с твердыми, правильными чертами лица и серо-стальными глазами, которые при ярком дневном освещении отливали холодной голубизной. Он спустился с борта субмарины по легкому металлическому трапу и после обмена официальными приветствиями пожал бригаденфюреру руку. Его непромокаемый морской реглан отменно гармонировал с кожаным плащом Хайнриха фон Шлоссенберга, а разлапистая морская кокарда своим блеском решительно затмевала грозную эмблему СС, что украшала фуражку бригаденфюрера.

Шлоссенберг испытал легкий укол неприязни, осознав, что отныне так будет всегда. План фюрера начал осуществляться. Ризенхофф был первой ласточкой, означавшей, что скоро причалы подземного бункера перестанут пустовать, а многочисленные жилые помещения наполнятся людским теплом и шумом разговоров, которые ведут между собой вернувшиеся из похода подводники. Фридрих фон Ризенхофф и Хайнрих фон Шлоссенберг были равны по званию и положению, но только номинально. Отныне первую скрипку предстояло играть адмиралу — командиру расквартированного на базе отдельного отряда субмарин нового образца, который должен был стать стальным наконечником разящего копья, нацеленного в самое сердце русского Севера. Замысел подводной атаки на Мурманск принадлежал бригаденфюреру, но осуществит его Ризенхофф. Это он стяжает лавры победителя и благосклонность фюрера, а Хайнрих фон Шлоссенберг свою работу выполнил: бункер построен и готов принять и разместить до двух десятков субмарин с экипажами. Они будут уходить в море и возвращаться с победой, а бригаденфюреру СС Хайнриху фон Шлоссенбергу предстоит играть малопочтенную роль хозяина постоялого двора, в котором расквартирована воинская часть: поддерживать помещения в порядке и следить за тем, чтобы постояльцы ни в чем не знали отказа. Он — комендант, его дело — охрана, снабжение, соблюдение режима секретности, связь… да, и еще предстоит акция по уничтожению заключенных. Последние работы скоро завершатся, и в полосатых рабах полностью отпадет нужда.

Второстепенная роль Шлоссенберга была во многом определена выбором, который сделал фюрер, вверив командование отрядом адмиралу Ризенхоффу. Фридрих фон Ризенхофф начинал служить под командованием адмирала Канариса, когда тот еще не стал шефом абвера, и был достойным учеником прославленного флотоводца. На его счету было уже много побед, он был представлен фюреру, и тот лично вручил ему Железный крест — высший знак воинской доблести. Шлоссенбергу доводилось пересекаться с ним по службе, и он знал: лучшего выбора фюрер сделать не мог. Адмирал Ризенхофф был военным новой школы и сочетал острый ум и талант командира с отчаянной дерзостью, отличавшей его от представителей старшего поколения и весьма ими не одобрявшейся. Кого-то другого Шлоссенберг мог бы подчинить своему влиянию и отодвинуть на второй план, но Ризенхофф сам мог отодвинуть на второй план кого угодно; они друг друга стоили, и оба об этом прекрасно знали, относясь друг к другу с должным уважением, окрашенным легкой ревностью.

Стоя на причале, адмирал бросал по сторонам любопытные, изучающие взгляды, оценивая плоды трудов своего старого знакомого Хайнриха фон Шлоссенберга и покойного начальника строительства майора Штирера. При виде группы заключенных в полосатых робах, разгружавших прибывшую накануне баржу с горючим, его рот брезгливо искривился: ему, военному моряку, вряд ли когда-либо приходилось вплотную сталкиваться с этим аспектом войны, и соседство, пусть и кратковременное, с вшивыми гефтлингами его, разумеется, не радовало.

— Как прошло плаванье, Фридрих? — спросил Шлоссенберг.

Они были на «ты» уже не первый год, старательно поддерживая видимость приятельских отношений.

— Так же, как и всегда — тесно, душно и чертовски опасно, — небрежно ответил адмирал. — Ты ведь тоже прибыл сюда на субмарине, Хайнрих, а значит, понимаешь, о чем я говорю.

— О да! — Шлоссенберг рассмеялся. — Это путешествие я запомню на всю жизнь!

— Ну, мне говорили, что ты проявил себя весьма приличным моряком, — усмехнулся в ответ Ризенхофф. — И даже не просто моряком, а флотоводцем! Ведь это по твоей инициативе был атакован и взят на абордаж русский торпедный катер!

— Пустяк, — скромно улыбнулся Шлоссенберг, в последнее время не любивший вспоминать тот случай и все, что было с ним связано. — А что до тягот подобного путешествия, то мне почему-то казалось, что субмарина нового типа должна отличаться от той, что доставила меня сюда.

— И она отличается, поверь! — сверкнув серо-голубыми, истинно арийскими глазами, с воодушевлением подтвердил адмирал. — Это настоящее вундерваффе — чудо-оружие! Чтобы тебе было понятнее, о чем я говорю, приведу в пример маленькие учебные стрельбы, которые мы провели по дороге. Нам повстречался англо-американский конвой, и мы между делом, почти не отклоняясь от курса, пустили на дно четыре транспорта с оружием, техникой и продовольствием и один русский эсминец сопровождения. А они так и не поняли, откуда пришла смерть! Их гидроакустика оказалась бессильна, они нас просто не слышали!

— Превосходно, — восхитился Шлоссенберг, холодно отметив про себя, что Ризенхофф не преминул лишний раз его унизить, нарочно рассказав об одержанной мимоходом и без потерь солидной победе сразу после упоминания о стоившем жизней нескольким матросам нападении на такую мелкую дичь, как русский катер с пустыми торпедными аппаратами.

— Пустяк, — откровенно передразнивая его, сказал адмирал. — Повторяю, это — волшебное оружие, которое переломит ход военных действий здесь, на Севере, — сначала на море, а потом, если удастся осуществить твой план, то и на суше. Твой замысел просто великолепен, Хайнрих, недаром он так понравился фюреру. И наши субмарины наконец-то сделают его осуществимым. Они прекрасны, но это все-таки военные корабли, а не прогулочные яхты. Комфорта в них не больше, чем в старых моделях, и матросские подштанники пахнут ничуть не приятнее — их, как ты понимаешь, никто не потрудился модернизировать.

— О да! — с улыбкой повторил Шлоссенберг. — Во время того похода мне не раз приходило в голову, что войну можно выиграть, забросав русских этими зловонными тряпками.

— Боюсь, вдохновленные подсказанной тобой идеей, русские ответили бы тем же, — рассмеялся Ризенхофф. — С учетом их количества и истинно славянской нечистоплотности, это была бы катастрофа!

— Потому я и не стал ни с кем делиться этим замыслом, — кивнул Шлоссенберг.

— Кстати, о русских, Хайнрих, — все еще улыбаясь, вернулся к неприятной для хозяина теме адмирал. — Что стало с тем пленным русским моряком, которого ты захватил? Надеюсь, он оправдал твои ожидания?

— Увы, — развел руками бригаденфюрер. — В результате полученной в бою контузии у него случилась ретроградная амнезия, и я так и не успел понять, действительно он ничего не помнит или просто симулирует: этот мерзавец погиб при попытке к бегству.

— Вижу, тебя это огорчает, — с притворным участием сказал Ризенхофф. — Забудь о нем, Хайнрих! Мы вполне можем обойтись без него. Буквально за день до отплытия я говорил с фюрером. Он очень тепло отзывался о тебе. Более того, в разговоре со мной он лично согласился с твоими возражениями против планов бомбардировки акватории Кольского залива глубинными бомбами. Я, к слову, тоже с ними согласен. Вряд ли даже массированная бомбардировка проложит безопасные проходы в минных полях. Зато внимание русских она привлечет наверняка, и наш флот будет встречен всей мощью их оружия. Предложенное тобой нападение из-под воды представляется куда более эффективным. Взгляни!

Он указал на субмарину, с которой только что сошел. У нее были непривычные обводы корпуса и, насколько мог судить Шлоссенберг, более мощное палубное вооружение, чем у любой из старых моделей. Но первым делом внимание к себе привлекали два накрытых мокрым брезентом уродливых горба — один на носу, другой на корме, — которые даже взгляду сухопутного генерала СС представлялись какими-то лишними, инородными.

— Это «биберы», — сказал Ризенхофф. — Фюрер одобрил твою идею использовать их для разведки фарватера, и каждая из субмарин, которые прибудут сюда вслед за мной, будет нести такой же груз. Таким образом, Хайнрих, в нашем распоряжении окажется сорок одноместных субмарин-невидимок, которые проведут нас через минные заграждения, сорок мощных торпед, которые нанесут первый удар по кораблям и береговым укреплениям противника. Затем в дело вступят детеныши моей «Волчицы», — он снова с гордостью указал на стоящую у причала подлодку. — Идущие следом линейные корабли подавят огонь береговых батарей, расчистив дорогу для десанта, и в течение нескольких коротких часов Мурманск падет. Это твой план, Хайнрих, и я склоняю голову перед твоим талантом стратега! Давно пора показать этим старым перечницам из генштаба, как надо воевать! Фюрер по достоинству оценил твои заслуги. Это пока неофициально, но он ясно дал мне понять, что собирается поручить тебе командование наземной десантной операцией. Именно ты, Хайнрих, станешь тем человеком, который поднимет знамя Великого Рейха над руинами Мурманска и бросит русский Север к ногам фюрера!

— Мы сделаем это вместе, Фридрих, — сказал Шлоссенберг. Отдавая должное по-военному бесхитростной дипломатии собеседника, он тем не менее был польщен.

— Ты проделал отличную работу, Хайнрих, — продолжал тешить его самолюбие адмирал. — Этот бункер просто превосходен! Правда, когда сюда придут мои волчата, здесь станет довольно тесно…

Шлоссенберг пожал плечами, заставив кожаный плащ тихонько скрипнуть.

— Разница между этой норой и удобной, просторной гаванью такая же, как между твоей субмариной и прогулочной яхтой, — сказал он. — Зато здесь ты и твои волчата будете неуязвимы для русских, они не достанут вас ни с воздуха, ни с моря. Неуязвимы у причала, невидимы в море… Вместе с уже действующими в этом районе «волчьими стаями» вы полностью перекроете путь англо-американским конвоям, захватите полное господство на море и запрете русский флот в Кольском заливе. Доннерветтер, они сами снимут свои минные заграждения, потому что в акватории станет просто не повернуться! А когда мы ударим с воздуха и из-под воды, залив мгновенно превратится в адский котел!

— Аминь, — сказал Ризенхофф, снова ощупывая взглядом бетонные стены и своды, словно ища и не находя, к чему бы придраться. — Скажи, Хайнрих, а торпеды уже прибыли?

— Я ждал этого вопроса, — вздохнул Шлоссенберг, — и, к моему огромному сожалению, не могу ответить на него положительно. Транспорты с боеприпасами для твоих волчат начнут прибывать в ближайший порт только на будущей неделе, потом их баржами переправят сюда.

— Это огорчительно, но не слишком, — утешил его Ризенхофф. — Флотилия выйдет из порта только после того, как я дам радиограмму, подтверждающую готовность базы. Полагаю, я могу дать ее сразу же, как только размещу свой экипаж. Поход займет примерно столько же времени, сколько понадобится для доставки боеприпасов, и они прибудут практически одновременно. Это сэкономит немного времени, которое в противном случае пришлось бы потратить на транспортировку части торпед в хранилище и обратно на причал. Думаю, если не все, то хотя бы некоторые из субмарин придут сюда с пустыми торпедными отсеками и рапортами о потопленных вражеских кораблях.

— Помещения для экипажей готовы, ты можешь устроить своих людей в том, которое им больше придется по вкусу, — заявил Шлоссенберг. — И, раз уж мы заговорили о людях, у меня к тебе большая просьба, Фридрих. Постарайся свести контакты своих моряков с охраной бункера до необходимого минимума.

— Секретность? — усмехнулся адмирал.

— Увы! Война диктует нам свои законы. Да, Фридрих, секретность, будь она проклята! Я за нее отвечаю, и мне бы очень не хотелось, чтобы информация, которую нижним чинам вовсе незачем знать, свободно циркулировала между солдатскими казармами и матросскими кубриками. Охране ни к чему сведения об устройстве, вооружении и ходовых качествах твоих субмарин, а матросам не нужны лишние подробности, касающиеся планировки, расположения и системы охраны бункера. Русские не дремлют, а до того времени, когда пробьет час нанести основной удар, наше главное оружие — тайна.

— Ты можешь не беспокоиться на этот счет, — серьезно заверил Ризенхофф. — Предвидя твое пожелание и находя его вполне разумным и справедливым, я уже отдал соответствующий приказ. Думаю, взаимная неприязнь, издавна существующая между моряками и сухопутными кры… гм… войсками, будет весьма способствовать выполнению этого приказа и соблюдению столь милой твоему сердцу секретности.

— Надеюсь, в глубине души сам ты не питаешь этой неприязни, — рассмеялся Шлоссенберг.

— Ну что ты, Хайнрих! Подобные предрассудки — удел нижних чинов. Нужно же им чем-то тешить свое самолюбие! Мы с тобой делаем одно большое дело, а скоро плечом к плечу пойдем в бой, который, возможно, в корне изменит весь ход войны. Какая тут может быть неприязнь!

— Что ж, в таком случае мне не придется жалеть о приготовлениях, сделанных к твоему приезду. Твои апартаменты тебя ждут, как и горячая ванна…

— Ванна?! Хайнрих, ты — бог!

— Возможно. Увы, на очень ограниченном пространстве. Но оно в твоем полном распоряжении, Фридрих. Когда будешь готов — скажем, через час, — жду тебя у себя. Я за это время закончу кое-какие мелкие дела…

— Несомненно, секретные?

— Несомненно. Здесь все дела секретные, даже поход в ванную или то, чем мы займемся, когда я освобожусь.

— Звучит интригующе и в некотором роде даже двусмысленно…

— Никаких двусмысленностей, старина! Нас ждет бутылка хорошего французского коньяка. Их было две, но одну расстрелял мой главный инженер и старый друг Курт Штирер.

— До меня доходили отголоски этой грустной истории, — перестав улыбаться, сказал Ризенхофф.

— О, не сомневаюсь! Слава богу, фюрер не придал ей большого значения, удовлетворившись содержавшимися в моем рапорте объяснениями. А скандал мог получиться грандиозный. Еще бы, перестрелка между начальником строительства и комендантом строящегося секретного объекта!

— А причина?..

— Все тот же коньяк, вступивший в чересчур бурную реакцию с мозельским. Ну, и еще романтические бредни юности, от которых он так и не сумел избавиться: свобода, равенство, братство, гуманизм… Он сочувствовал заключенным, и в тот злосчастный вечер мы крепко поспорили на эту тему. Если бы я знал, что он так болезненно все это воспринимает, то не стал бы загонять его в угол. Но я погорячился, и он использовал оружие в качестве последнего аргумента. Знал бы ты, как мне его не хватает! Мы были дружны в юности, да и на строительстве без него как без рук.

— Сочувствую тебе, — сказал адмирал, — но советую поскорее выбросить его из головы. Мягкость, проявляемая к представителям низших рас, не имеет ничего общего с рыцарским отношением к побежденному противнику. Они подлежат истреблению, и количество страданий, которые им придется претерпеть в процессе этого истребления, не имеет значения. Тот, кто с этим не согласен, уже наполовину враг. А тот, кто стал на их сторону с оружием в руках, автоматически переходит в тот же разряд, что и они, и должен быть уничтожен вместе с ними без тени сожаления.

Выслушав эту лекцию, в которой вовсе не нуждался, бригаденфюрер указал Ризенхоффу путь в отведенные ему апартаменты, повторил приглашение и, распрощавшись с адмиралом у подножия ведущей на второй жилой уровень лестницы, быстрым шагом направился куда-то вглубь бункера через лабиринт узких коридоров и проходов, идущих фортификационным зигзагом и защищенных пустующими пока пулеметными гнездами. Охраны внутри бункера было еще меньше, чем прежде: скрыв побег своего пленника, Хайнрих фон Шлоссенберг вовсе о нем не забыл и выставил передовые дозоры на дальних подступах к объекту. Он сделал все, что мог, чтобы превратить бункер не просто в неприступную крепость, а в хитроумную ловушку, готовую захлопнуться при малейших признаках опасности. И теперь настало время посмотреть, что за дичь в нее угодила.

— Береза, я Штрафник. Вышел в заданный район, веду наблюдение.

Рация прохрипела в ответ что-то неразборчивое, но явно утвердительное. Павел снял наушники и махнул рукой Ильину, который, ежась от ветра и холодных брызг, неловко переступал с ноги на ногу на скользких камнях у выхода из грота. Получив сигнал, художник оживился, повернулся к катеру спиной, немного поколебался, выбирая, куда ступить, и неуклюже перепрыгнул на соседний обломок скалы, едва с него не сверзившись. «Не убился бы», — подумал Лунихин.

Перебираясь с камня на камень, Ильин вскарабкался по крутому склону прибрежной осыпи и скрылся из вида. Вскоре он появился опять, на ходу сматывая гибкую проволочную антенну. Павел отвязал конец проволоки от стационарной антенны рации, и доносившееся из висящих на крюке наушников хрюканье помех сменилось ровным шумом — если снаружи прием был скверным, то здесь, в образовавшемся под воздействием веками точивших камень волн крошечном естественном гроте, он и вовсе отсутствовал. Лунихин выключил рацию и осмотрелся.

Команда, пользуясь выдавшейся передышкой, прохлаждалась на берегу. Пригодный для этого приятного занятия участок представлял собой круто спускающийся к воде, усеянный каменными обломками и галькой пятачок чуть побольше обеденного стола, и его почти целиком занимал по-хозяйски рассевшийся на валуне сержант Во-лосюк. Стоянка длилась уже второй час, и мордатый надзиратель успел немного оправиться. Правда, он пока не жрал, но чувствовалось, что еще один час, проведенный на твердой земле, вернет ему аппетит.

— Нет, так-то воевать и дурак сумеет, — во всеуслышание объявил сержант и полез в карман за папиросами. — Спрятались от фрица в этой норе и думают, что им за это звание гвардейского экипажа присвоят. А может, даже и орденами наградят…

— Ну, один-то орден у нас уже есть, — глядя в низкий каменный свод, рассеянным тоном заметил Свищ. — Вон он, по всему машинному отделению расплескан. Оно, конечно, лестно, что гражданин начальник с нами своим пайком поделился, да только воняет — ну, хоть святых выноси! Не мешало бы прибраться, что ли…

— Это ты мне? — искренне изумился Волосюк. — Сам приберешь, рожа уголовная, я к тебе в прислуги не нанимался.

— Это кто тут рожа уголовная? — спросил Свищ, переводя взгляд с потолка на оппонента и делая вид, что собирается встать.

Волосюк красноречиво взялся за ствол стоящего рядом, под рукой, ППШ.

— Отставить, — бросил с мостика Павел. — Боцман, что в машинном отделении?

— Хлев, — не заглядывая в люк, отозвался Прокл Федотович. — Чуть ли не по колено. Гражданин начальник стравил с непривычки, а питается он — дай бог каждому.

— А почему до сих пор не убрано? Выдайте сержанту ведро и ветошь.

— Кому?! — вскинулся сержант. — Бандитами своими командуй…

— Сержант, — перебил его стоявший рядом с Павлом на мостике лейтенант Захаров, — выполняйте.

Волосюк ожег его неприязненным взглядом и нехотя оторвал зад от камня. Боцман уже был тут как тут с мятым жестяным ведром и тряпкой. Сержант забросил за плечо автомат, зачерпнул ведром забортной воды и, ни на кого не глядя, полез в машинное отделение, где всю дорогу от причала просидел на своем драгоценном ящике с тротилом — не то готовясь его взорвать в предусмотренном полученной от особиста инструкцией экстренном случае, не то, наоборот, чтобы предотвратить возможный взрыв. А скорее всего потому, что не нашел для себя более подходящего места — пусть шумного и дымного, но теплого и относительно безопасного.

— Без обид, сержант, — сказал ему Павел. — Морская болезнь с каждым может приключиться. И тут вариантов всего два: либо убирай за собой сам, либо, если тебе это не по нутру, трави за борт.

— Через леер, — внес окончательную ясность одержавший победу в опасном споре Свищ и, резво вскочив на ноги, чтобы пропустить Волосюка в машину, отвесил ему шутовской поклон: — Пожалуйте, гражданин начальник!

Сержант проворчал в ответ что-то крайне неприязненное и многообещающее. У Свища хватило ума промолчать, ограничившись выбитой по звонкому железу палубы лихой чечеточной дробью. Вскоре из открытого люка послышалось дребезжание ведра, плеск воды и сдавленная, сквозь зубы, ругань собирающего свой вырвавшийся на свободу завтрак сержанта.

Убедившись, что инцидент если и не исчерпан до конца, то, по крайней мере, не получит в ближайшее время нежелательного развития, Павел уже в сотый, наверное, раз поднес к глазам бинокль и осмотрел линию горизонта — вернее, тот ее отрезок, который был виден из грота. Обзор ограничивал еще и далеко выдающийся в море скалистый мыс, образующий крохотную бухточку на северной оконечности затерявшегося среди свинцовых волн Баренцева моря голого каменного островка. Здраво рассудив, что теперь, когда удалось, наконец, связаться с базой, на катере его ничто не удерживает, Павел зачехлил бинокль, спустился с мостика и одним прыжком перемахнул на берег.

Лейтенант, как привязанный, потянулся за ним. У выхода из грота Павел остановился и, обернувшись, сказал ему:

— Не бойся, начальник, тут пешком далеко не убежишь.

Захаров смутился, как мальчишка, каковым, собственно, и являлся, с какой стороны на него ни глянь.

— Я не затем, — будто оправдываясь, сказал он. — Мне… ну, понимаете…

— Интересно, что ли? — сообразил Павел. — Ну, если интересно, тогда пошли. А за сержанта своего не боишься? Все-таки один, в машине, и в руках вместо автомата тряпка… Вот высунется из люка, а его как хватят булыжником по башке!

— Зачем? — вполне резонно возразил лейтенант.

— Ни за чем, — сказал Павел, — просто от большой любви. Уж очень он у тебя симпатичный. Но ты прав, новый срок за него огребать вряд ли кому-то захочется. Главное, чтоб он сам без присмотра всю команду из ППШ не покрошил.

— Ему срок тоже не улыбается, — заметил Захаров.

— А кто ж ему срок-то даст? — хмыкнул Лунихин. — На допросе ваше слово будет против моего, и кому, как ты думаешь, Званцев поверит?

— Почему обязательно наше? — удивился лейтенант. — Если что, я ничего не стану сочинять. Все должно быть по закону, по правде…

— Вон как… Ты давно ли служишь, начальник?

— Третий месяц, — смущаясь, признался Захаров. — После призыва получил направление в школу НКВД, писал рапорты — просился в действующую армию. Направили сюда…

«На убой, — мысленно добавил Лунихин. — Или надоел до смерти своими рапортами, или нашли в личном деле какую-то мелкую закавыку — вроде и шлепнуть не за что, и полного доверия недостоин… А тут — почти верняк. Молодцы начальнички! И штрафники под присмотром, и надоеду этого с рук сбыли — раз и, считай, навсегда. На фронт он просился… Сопляк!»

— Ясно, — сказал он вслух, оставив вертевшиеся на кончике языка комментарии при себе. — Ну, пойдем глянем, куда там наш фриц запропастился. А то гражданину сержанту, как я посмотрю, не терпится вступить в смертельную схватку с коварным и жестоким врагом…

Лейтенант в свою очередь почел за благо промолчать, хотя и у него наверняка хватало комментариев по данному вопросу.

До мыса было далековато, а поскольку добрую треть пути туда можно было проделать разве что вплавь, Павел полез наверх. Лейтенант, пыхтя и поминутно задевая о камни прикладом, упорно карабкался следом. Добравшись почти до середины крутого склона, Лунихин утвердился на удобной горизонтальной площадке и стал настраивать бинокль.

— Зря вы так про Волосюка, — устраиваясь рядышком, пропыхтел запыхавшийся лейтенант. — Просто и в самом деле как-то непонятно: вышли на морскую охоту, а сами забрались в эту щель и…

— Отсиживаемся? — разглядывая пустой горизонт, подсказал Павел. — А может, сидим в засаде? Чувствуешь разницу, начальник?

— Меня Николаем зовут, — сказал лейтенант.

— Очень приятно, — не отрываясь от своего занятия, буркнул Лунихин. — Так вот, гражданин Николай, объясняю популярно. В море тоже есть дороги, и вот эта груда булыжников, где мы сейчас обосновались, лежит аккурат на одной из них. Ведет она прямиком в норвежский порт, через который фрицы получают все необходимое — технику, боеприпасы, продовольствие, подкрепления… Теперь смотри, что мы имеем. По данным воздушной разведки, туда направляется крупный транспорт в сопровождении сторожевого фрегата. Их пытались торпедировать с воздуха, но фрегат — это такой орешек, что запросто его не раскусишь. Один наш торпедоносец сбили, другой кое-как, на одном моторе доковылял до аэродрома. Нас, и не нас одних, отправили в поиск. Искать можно по-разному — например, прочесывать квадрат за квадратом в надежде отыскать иголку в стоге сена. Но, во-первых, так можно только попусту спалить горючее, которого на борту не так уж и много, и вернуться на базу ни с чем. А во-вторых, в открытом море очень велика вероятность того, что фрицы заметят нас первыми — у них и оптика посильнее, и сидят они повыше. А уж о дальности боя корабельных орудий я и не говорю. А мы должны подобраться к ним как можно ближе, почти вплотную, чтобы, заметив в воде торпеду, этот гад не успел отвернуть. Соображаешь?

— Кажется, да. А если они пройдут мимо, а мы их не заметим?

— Тогда заметит кто-нибудь другой, — сказал Павел. — Всех фрицев в одиночку не перебьешь, этого добра всем хватит. И надолго…

«Гражданин Николай» вздохнул, соглашаясь, и завозился на камне. Потом Павел ощутил несильный толчок в бок и, скосив глаза, увидел протянутую лейтенантом коробку папирос. С благодарным кивком взяв одну, он заметил, что лейтенант прячет коробку обратно в карман шинели.

— А сам-то что же? Экономишь?

Захаров смущенно улыбнулся.

— Никак не могу привыкнуть, — признался он. — Как-то оно… невкусно, в общем.

— Ну, и не привыкай, — посоветовал Павел. — Курить — здоровью вредить. Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет… На вот, возьми бинокль, веди наблюдение, пока я твоими командирскими побалуюсь.

Он закурил, поудобнее устроился на камне и начал, пуская дым по ветру, прикидывать, не станет ли этот, первый после плена выход в море для него последним. Фрегат — противник серьезный, особенно для старенького ТК, которому с лихвой хватило бы и завалящего корвета. Один удачный залп — да что там залп, один меткий выстрел — и от «триста сорок второго» останется только дымное облако да пригоршня разлетевшихся во все стороны обломков. Впрочем, жаловаться не на что: с торпедными катерами, независимо от возраста, всегда так. ТК как раз и есть та самая пешка, которая слабее всех остальных фигур, но зато может, втихомолку подобравшись к вражескому ферзю, разом снести его с доски. Когда торпеды поразили цель — желательно крупную, чем крупнее, тем лучше, — уже не особенно важно, что станет с маленькой юркой посудиной, которая их к этой цели доставила. Это почти как с немецкими «биберами», одноместными подлодками: подкрался, выпустил единственную торпеду — и можешь начинать мысленно прощаться с родными и близкими, потому что сам ты в своей скорлупке уже никуда не уйдешь, а подберут тебя свои или не подберут, — это очень большой вопрос. Скорее всего, не подберут, потому что, если б могли забраться туда, куда забрался ты верхом на торпеде, сделали бы все сами, а не посылали смертника-одиночку…

«Хрен вам, а не смертник, — неизвестно кому мысленно ответил Павел. — Мы еще повоюем!»

Внизу шумел, разбиваясь о камни, холодный прибой, волны, шипя и пенясь, как шампанское, струями стекали между мокрыми черными клыками скал обратно в море. Море было врагом, гигантским ленивым хищником, терпеливо дожидавшимся добычи. И от добычи требовалось много умения и стойкости, чтобы раз за разом обманывать его ожидания…

— Ух ты! — прервав его размышления, с мальчишеским азартом воскликнул «гражданин Николай». — Идут, ей-богу, идут! Ты гляди, какой здоровенный!

— Дай сюда, — потребовал Павел, бесцеремонно отнимая у него бинокль.

Он подстроил окуляры по глазам, направил бинокль в ту сторону, куда смотрел лейтенант, и увидел их — два подернутых туманной дымкой силуэта: один — высокий и громоздкий, очертаниями напоминающий большой сухогруз, а другой — низкий, стремительный, остроносый, густо ощетинившийся пушками, на таком расстоянии даже сквозь мощную оптику казавшимися тоненькими и безобидными, как иголки новорожденного ежонка.

— Похоже, они, — сказал он, опуская бинокль. — Молодец, лейтенант. Можешь отметить в своем рапорте, что первым обнаружил противника. Надо же, как повезло! Идут прямо сюда, чуть ли не к нам в руки. — Он усмехнулся. — Здоровенный… Интересно, что ты запоешь, когда мы подойдем на дистанцию атаки! Увидишь тогда, какой он на самом деле…

Они торопливо, то и дело оступаясь на скользких, выворачивающихся из-под ноги камнях, вернулись в грот. Здесь все было по-прежнему, разве что Волосюк уже не возился в машинном отделении, устраняя последствия одолевшей его морской болезни, а сидел на камне надутый как индюк и, по-прежнему ни на кого не глядя, курил — не махорочные самокрутки, как весь экипаж, а папиросы из командирского пайка.

Первым на ногах, как и следовало ожидать, оказался Свищ. Солидный, пожилой, а оттого чуточку медлительный в движениях боцман Федотыч отстал от него всего на долю секунды.

— Идут? — спросил он.

— Идут, — ответил Павел, перепрыгивая с камня на борт катера. — По местам стоять!

Свищ снова выбил на палубе лихую чечетку и нырнул в черную пасть люка. Оттуда сейчас же высунулась его чумазая рябая физиономия и уставилась на Павла в ожидании дальнейших распоряжений.

Волосюк не спеша поднялся на ноги, подошел к краю воды и остановился, неторопливо докуривая папиросу. Павел уже открыл рот, чтобы предложить вертухаю подождать их тут, но лейтенант, непонятно когда и как успевший очутиться на мостике, рявкнул неожиданно прорезавшимся командным голосом, и сержант оказался на борту раньше, чем сообразил бросить на Захарова взгляд — не пренебрежительный, как обычно, а исполненный такого искреннего изумления, что Павел, несмотря на серьезность обстановки, едва не рассмеялся. Ему захотелось похвалить лейтенанта, но он сдержался: хвалить собственного надзирателя ему было явно не по чину.

— Заводи, — сказал он Свищу и, все-таки не удержавшись, добавил, обращаясь к сержанту: — Вот ты и дождался, начальник. Сейчас дадим прикурить фашистской гадине!

— Ты ведро где оставил — в машине? — участливо, с самым серьезным видом поинтересовался у Волосюка Свищ. — Это правильно, начальник. Ты сразу на него садись, чтоб потом не бегать. Да штаны снять не забудь, а то мало ли что…

Павел покосился в его сторону, и Свищ молча исчез в люке. Следом, неприязненно бубня и цепляясь прикладом, полез сержант. Вид у него был хмурый и, как показалось Павлу, слегка напуганный — вертухай явно не ждал, что все случится так скоро, а главное — с ним.

Мотор оглушительно взревел в тесном пространстве грота, а потом, сбросив обороты, заработал ровно, уверенно и мощно. «Молодец Свищ», — подумал Павел, жалея, что статус штрафника не позволяет объявить мотористу благодарность — как положено, перед строем, с соблюдением всех формальностей, придающих таким моментам особенную торжественность.

Спустя две минуты Свищ снова высунулся из люка.

— Ну, чего там? — недовольно осведомился он. — То по местам стоять, то ни тпру ни ну… Только горючку зря жжем!

— Сгинь, — послышался откуда-то из трюма голос боцмана, и моторист послушно сгинул, словно его и не было.

— Это я к тому, что скорей бы, — гулко, как в бочку, донеслось из открытого люка. — А то у меня тут гражданин начальник скучают…

— Вот трепло, — пробормотал Павел, до боли в глазах всматриваясь в обрамленный неровной каменной аркой клочок моря.

Наконец корабли появились в поле зрения. Они были уже намного ближе — настолько, что, посмотрев в бинокль, он ясно различил нацистский флаг на корме и белый паучий крест на сером бронированном борту фрегата. Вдоволь налюбовавшись этим зрелищем, он протянул бинокль лейтенанту.

— Ух ты, — повторил тот, заглянув в окуляры, и на этот раз в его голосе вместо прежнего восхищения и азарта звучал обыкновенный испуг — мальчишка разглядел пушки и, кажется, начал осознавать истинные размеры того, что им предстояло.

— Страшно? — спросил Павел.

— Ни капельки, — ответил Захаров, возвращая ему бинокль.

— Врешь, гражданин Николай. Страшно всем. Ничего, привыкнешь. Один разочек всего через свой страх перешагнешь — и будешь ему не по зубам. А в самом первом бою и сдрейфить можно, первый раз не считается…

— А можно мне к пулемету?

Павел усмехнулся.

— Да на что тебе к пулемету, чудак? Ты в кого собрался из пулемета палить — в него? Ему твой пулемет, что слону дробина, только патроны зря переведешь. А потом, не дай бог, «мессер» в открытом море прищучит — чем отбиваться будем?

Корабли с солидной медлительностью прошли мимо и начали скрываться за мысом.

— Ну, с Богом, славяне, — сказал Павел и дал полный вперед.

Из-за мыса «триста сорок второй» вылетел уже на предельной скорости, задрав нос и волоча за собой высокие, расходящиеся веером пенные усы. В такие минуты он, как никогда, напоминал Павлу милые его сердцу глиссеры, стремительно летящие над гладью Москвы-реки навстречу тугому теплому ветру. Правда, здесь ветер был не теплый, а ледяной, режущий; он впивался в кожу тысячами стеклянных осколков, бешеным бритвенным лезвием полосовал щеки и выжимал из глаз слезы. Спохватившись, Лунихин опустил сдвинутые на лоб очки-консервы. Сразу стало легче, и он позволил себе покоситься на лейтенанта, который, вцепившись обеими руками в норовящую упорхнуть за борт фуражку, скорчился под турелью, куда немного меньше задувало. Видно оттуда тоже было хуже — прямо скажем, почти ничего не видно, — но это, наверное, было к лучшему: зрелище уже было не для слабонервных, и это было еще даже не начало, а так, краткая прелюдия.

Катер несся вперед, пожирая расстояние и постепенно делая ненужным бинокль. Мотор ревел, ветер пополам с брызгами бил в лицо, за кормой бешено клокотал пенный бурун, флаг на корме трепетал с характерным звуком, прямой и твердый, как доска. Ненароком глянув в ту сторону, Павел едва сдержал ругательство: за кормой на вытянутом в струну обрезке пенькового шкота бились, конвульсивно трепыхаясь в кильватерной струе, чьи-то брюки. Немедленно вспомнилось, что накануне художник Ильин во всеуслышание сетовал на отсутствие мыла. Очевидно, кто-то — не иначе как всезнающий Федотыч — подсказал ему воспользоваться проверенным матросским способом и прокатить штаны на буксире. Способ был верный, без дураков, Павел сам пользовался им несколько раз и нашел, что кильватерная струя отстирывает ткань лучше любого мыла. Но не на такой же скорости и, черт возьми, не в бою!

Он пообещал себе, что по возвращении на базу спустит шкуру с обоих, и тут их заметили. Орудийные башни фрегата начали плавно и грозно разворачиваться в их сторону, сквозь злобный рев мотора чуть слышно зачастила скорострельная автоматическая пушка, и море справа и слева от катера вздыбилось пенными фонтанами. Забыв о штанах незадачливого карикатуриста и вообще обо всем на свете, Павел сосредоточил все свое внимание на приближающихся целях, которые все еще были слишком далеко для уверенного, безо всяких «но» и «если бы», пуска.

Орудия военного корабля замерли, нащупав цель. Почти физически ощущая у себя на лбу перекрестие прицела, Лунихин круто положил руль на борт, потеряв толику жизненно необходимой скорости. Палубные орудия фрегата раскололи низкое серое небо пополам, ударив дружным залпом, и море в том месте, где секунду назад находился катер, превратилось в окутанное дымом и туманом мельчайших брызг, подвижное, вырастающее до неба и рушащееся вниз скопище чудовищных водяных гейзеров, вулканов и распадающихся на глазах столбов.

Павел уклонился от следующего залпа, потом еще от одного. Потом уклоняться стало уже нельзя — они вышли на цель, подобравшись к ней так близко, что дальнобойные морские орудия корабля сопровождения умолкли из опасения ненароком сделать за морского охотника его работу. По палубе с лязгом простучали, коверкая металл, крупнокалиберные пули; над головой несколько раз опасно вжикнуло, антенну рации срезало, как бритвой. Кто-то вцепился в плечо и, перекрикивая адский шум, срывающимся голосом прокричал в самое ухо:

— Почему?! Этот — почему?! Другой давай, он же стреляет!!!

Лунихин не глядя ударил локтем, угодив во что-то упругое и податливое, и досадная помеха исчезла. Черный борт сухогруза, осевшего по самую ватерлинию, а значит, далеко не пустого, вырастал прямо на глазах. Две торпеды, одна с левого, другая с правого борта, поочередно вырвались из аппаратов, парочкой чудовищных тюленей стремительно нырнули в свинцовые волны и пошли, вспарывая воду и оставляя за собой узкие пенные дорожки, к цели, у которой не было уже ни одного шанса от них уклониться. Павел круто положил руль на левый борт, едва не опрокинув катер и подняв стену воды, заслонившую обреченный корабль. Он больше не смотрел на сухогруз: залп был произведен почти в упор, и глазеть в ту сторону теперь стоило разве что из праздного любопытства.

Двойной взрыв сотряс воздух и всколыхнул море, в небо поднялась, разрастаясь на глазах, стена черного с рыжими прожилками пламени дыма. Павел бешено завертел штурвал, спицы слились в сплошной расплывчатый круг, за левым виражом последовал правый, не менее крутой. В веерах пенных брызг катер обогнул корму переламывающегося пополам, охваченного пламенем, на глазах уходящего под воду сухогруза, укрывшись за ним от прицельного огня корабельных пушек, описал дугу и, вынырнув из стелющегося над водой дыма, дал еще один залп — тоже почти в упор, с дистанции, не дающей никаких гарантий выживания самого катера.

Взрывная волна едва не перевернула легкое суденышко, окатила палубу и захлестнула мостик. Павлу лишь с огромным трудом удалось удержать в онемевших от напряжения ладонях рукоятки штурвала, но катер уже уходил, и дело было сделано: превратившийся в еще один коптящий небо чадный погребальный костер фрегат все заметнее кренился на левый борт, и оттуда уже сыпались в воду черные фигурки людей. Пушки гибнущего корабля продолжали стрелять, пытаясь хотя бы напоследок сократить гигантскую разницу в счете, вокруг один за другим вырастали и рушились обратно в море водопадами тяжелых брызг пенные гейзеры разрывов. Шум стоял адский, но в какой-то момент сквозь грохочущую какофонию уничтожения прорезался нарастающий утробный звук — полу-вой, полусвист — сверлящего тугой дымный воздух, неумолимо и стремительно приближающегося снаряда.

Старый боцман, погибший вместе с лежащим на Дне «триста сорок вторым», утверждал, что звук того самого, СВОЕГО снаряда человек всегда узнает безошибочно даже в оглушительном грохоте мощной артиллерийской подготовки. Только сейчас Павел до конца понял, что имел в виду видавший виды моряк, впервые ступивший на палубу боевого корабля еще до революции. Уверенный, что трепыхается совершенно напрасно, потому что уже нипочем не успеть, он резко застопорил ход и дал полный назад. Катер зарылся носом в воду, присел на корму, и в это время прямо по курсу, буквально в нескольких метрах от форштевня, с грохотом воздвигся показавшийся неправдоподобно огромным, как текущий снизу вверх Ниагарский водопад, столб воды и тротилового дыма.

«Триста сорок второй» встал на дыбы, на бесконечно долгий миг замерев почти вертикально, будто не в силах решить, опуститься ему на киль или опрокинуться кверху днищем. Оглушенный, почти ослепший, уверенный, что теперь-то уж наверняка все, Павел из последних сил цеплялся за штурвал. Потом катер начал опускаться, и он инстинктивно передвинул рукоятку хода, дав полный вперед.

Днище с гулким шлепком ударилось о воду, чудом уцелевшее суденышко снова рванулось вперед. Люк машинного отделения откинулся с неслышным за грохотом пальбы лязгом, и высунувшийся оттуда Свищ, перекрикивая адский шум, бешено проорал Лунихину в спину:

— …делаешь, сука?! Машину гробишь?!

В это время на фрегате взорвался склад боеприпасов. Свищ обернулся, замерев с разинутым ртом. Лицо у него было в крови и машинном масле, и в прорезях этой жуткой варварской маски блестели вытаращенные от изумления и испуга глаза. В воду с шипением и плеском градом сыпались дымящиеся обломки, зато стрельба прекратилась, и в наступившей относительной тишине Свищ заорал, в диком восторге барабаня по стальной палубе чумазыми кулаками:

— А-а-а, сука!!! Получил?! Получил, жаба?! Получи-и-ил!!!

…За кормой, удаляясь и постепенно редея, становясь из черного грязно-серым, повисло над горизонтом дымное облако. Выверив курс на базу, Павел закрепил штурвал и огляделся. К его удивлению, катер пострадал не так сильно, как можно было ожидать, да и команда как будто уцелела. На мостике рядом с ним никого не было — промокший до нитки в своей офицерской шинели тонкого сукна лейтенант, кутаясь в драный промасленный ватник, сидел на палубе около люка в машинное отделение, отогревался и судорожными движениями подносил к губам заботливо свернутую боцманом самокрутку — его «командирские» тоже промокли, превратившись в кашу. Фуражка с синим верхом и малиновым околышем бесследно исчезла, и Павел предположил, что она сейчас качается на волнах вместе с другими обломками двойного кораблекрушения, которое им удалось-таки организовать.

Обретавшийся тут же и занятый тем же Федотыч неторопливо и обстоятельно объяснял лязгающему зубами от холода и пережитого нервного потрясения лейтенанту, почему Павел первым атаковал именно грузовое судно, а не военный корабль, представлявший наибольшую опасность. Если для сопровождения одного-единственного сухогруза фрицы выделили целый фрегат, говорил он, значит, в трюмах лежало что-то важное, срочное, нужное до зарезу, без чего им никак не обойтись. Сухогруз — главная цель, говорил он, а корабль сопровождения — это так, помеха, вроде часового около склада боеприпасов, который надо взорвать. Ну, не часового, а, скажем, усиленного караула. Сам посуди, что умнее: затеять с караулом перестрелку, которая может кончиться и так и эдак, или плюнуть на караул и постараться во что бы то ни стало взорвать склад, оставив фрицевскую артиллерию без снарядов? А караул потом пускай бегает вокруг и стреляет вдогонку. Может, и попадут, но что с того, раз дело уже сделано?

— Боцман, — окликнул его с мостика Павел, — хватит травить. Ты катер проверил?

— Судно в порядке, командир, — отозвался Федотыч. — Несколько пробоин выше ватерлинии, один торпедный аппарат осколками посекло, но могло быть хуже. А ты, однако, хват, Пал Егорыч…

— Потери? — перебил его Павел.

— Потерь нет, — доложил боцман. — Свищ лоб разбил, но башка у него крепкая, так что до свадьбы, думается, заживет.

— Есть потери, — опроверг его доклад Свищ, выставив из люка обмотанную свежим, но уже перепачканным маслом и графитовой смазкой бинтом голову. Он кивком указал на корму, где стоял в нелепой позе, цепляясь одной рукой за трубу торпедного аппарата и держа в другой привязанный к флагштоку мокрый шкот, отставной художник Ильин. — Наш Кукрыниксы штаны потерял!

Лунихин не заметил, кто засмеялся первым, но через несколько секунд хохотали уже все, даже выбравшийся наконец из машинного отделения Волосюк. Он смеялся как-то странно, по-женски, с тоненьким повизгиванием, совершенно не шедшим к его солидной, монументальной фигуре. Его смех больше всего напоминал запоздалую истерику, и Павел, вспомнив, что весь бой сержант просидел на ящике тротила, перестал улыбаться.

Волоча за собой расходящиеся широким веером пенные усы, «триста сорок второй» возвращался на базу. Оставшийся без запасных штанов палубный матрос Ильин усердно малевал на побитой осколками рубке маленькую красную звездочку, стараясь не смазать вторую, что победно сияла свежей краской по соседству. Командир катера Павел Лунихин, оставив вместо себя рулевого, сидел в тесном кубрике, отогреваясь отдающим березовым веником чаем из жестяной кружки, курил трескучую самокрутку и, забыв о потопленных немецких кораблях, думал об отчаянных ребятах, которые в эту минуту, вполне возможно, уже рассматривали в бинокли железобетонное логово незабвенного бригаденфюрера СС Хайнриха фон Шлоссенберга.

Миновав зону казарменных помещений, где пахло кислой капустой и сушившимися у печек сырыми солдатскими шинелями, бригаденфюрер небрежно отстранил вытянувшегося со вскинутой правой рукой часового, открыл железную дверь и очутился в круглом бетонном колодце с вмурованными в стену скобами. Вверху, на почти десятиметровой высоте, маячил потолок из опостылевшего серого бетона. Оттуда доносилась грустная мелодия, исполняемая на губной гармошке. Шлоссенберг натянул перчатки и, цепляясь за скобы, с ловкостью гимнаста в два счета преодолел подъем. Скучавший у амбразуры пулеметный расчет приветствовал его появление нацистским салютом; второй номер при этом сжимал в кулаке левой руки гармонику.

— Где они? — отрывисто спросил бригаденфюрер, небрежно отсалютовав в ответ.

— Снаружи, бригаденфюрер! — отрапортовал пулеметчик.

— Приведите себя в порядок, — приказал Шлоссенберг и направился к выходу из дота, оставив солдат трясущимися руками застегивать воротники шинелей, затягивать подбородочные ремни касок и устранять прочие мелкие неполадки, возникающие в гардеробе нижних чинов всякий раз, когда они находятся вне поля зрения старшего по званию.

Сразу за дубовой дверью в лицо ударил тугой, пахнущий недалеким морем ветер, над головой, раскинув широкие крылья, с пронзительным скрипучим криком пролетела чайка. Прикрытый сверху маскировочной сетью бетонированный ход сообщения зигзагом уходил в сторону зенитной батареи. Под ногой звякнула, откатившись в сторону, стреляная гильза. Судя по полному отсутствию следов окисления, она была выброшена затвором совсем недавно.

Поодаль на краю траншеи стояла группа солдат, которые что-то оживленно обсуждали между собой. Немного в стороне от них Шлоссенберг увидел обер-лейтенанта Вернера. Тот курил, разглядывая что-то у себя под ногами; голова под фуражкой была наспех перебинтована, а на осунувшемся лице застыло выражение хмурой задумчивости. Больше всего бригаденфюреру не понравилась именно эта задумчивость, и он остро пожалел о том, что не может в приказном порядке запретить подчиненным думать на определенные темы. Доннерветтер, он не в силах даже запретить им обсуждать это между собой, потому что самые умные из них вполне в состоянии правильно расценить такой запрет и сделать из него далеко идущие выводы.

В свободной от сигареты руке обер-лейтенант держал стопку каких-то серых книжечек. Это, без сомнения, были солдатские книжки, и, на глаз оценив солидную толщину стопки, бригаденфюрер скривился: проклятье, когда же эти тыловые крысы научатся, наконец, воевать?!

Увидев приближающегося по ходу сообщения генерала, Вернер затоптал окурок, переложил документы в левую руку и отсалютовал начальству — с должным рвением, но все с тем же хмуро-озабоченным выражением лица. Шила в мешке не утаишь, говорят русские; в походном ранце бригаденфюрера СС Хайнриха фон Шлоссенберга с некоторых пор завелось преизрядных размеров шило, и теперь оно начало медленно, но неумолимо оттуда вылезать.

Обер-лейтенант отдал короткий приказ через плечо; солдаты, что группой серых изваяний замерли поодаль, кинулись к траншее, чтобы помочь бригаденфюреру. Проигнорировав протянутые сверху руки, Шлоссенберг самостоятельно выбрался из траншеи и стал на бруствере, поправляя фуражку.

На некотором удалении уже копошилась группа людей в полосатых робах заключенных под надзором двух автоматчиков. Там мелькали ломы и кирки, ветер доносил с той стороны глухие лязгающие удары железа о камень и скребущие звуки, издаваемые лопатами. Присмотревшись, бригаденфюрер разглядел выложенные в ряд, накрытые брезентом тела. Из-под брезента торчали только ступни в подбитых гвоздями с квадратными шляпками солдатских сапогах. Пересчитывать сапоги Шлоссенберг не стал: и так было видно, что их непозволительно много. Поодаль кучкой лежали свежеизготовленные кресты, которые неизвестно когда и как успели сколотить из обрезков деревянных брусков.

— Вы с ума сошли, обер-лейтенант? — холодно осведомился эсэсовец. — Молчать! Я прекрасно понимаю чувства, которыми вы руководствовались, но надо же хотя бы время от времени давать работу мозгам! Мы на войне, доннерветтер, а вы разыгрываете из себя лютеранского пастора! Может быть, воздвигнем здесь небольшую кирху, чтобы основанное вами кладбище соответствовало вашим представлениям о том, как должны выглядеть такие места?

— Но, бригаденфюрер, я полагал, что убитых необходимо предать земле… — пустился в оправдания Вернер, явно не успевший сообразить, что так рассердило коменданта.

— А я полагаю, что вы завербованы русской разведкой, — перебил тот. — Потому что не вижу другой причины, по которой офицер, обязанный охранять секретный объект стратегической важности, стал бы его намеренно демаскировать, выставляя на всеобщее обозрение частокол увенчанных солдатскими шлемами крестов! Надо вообще не иметь мозгов, чтобы, заметив его с воздуха, не задаться вопросом, откуда посреди этой дикой пустыни взялось целое солдатское кладбище! Убрать кресты немедленно! И потрудитесь сделать так, чтобы весь этот балаган завершился не позднее чем через полчаса.

Вернер бросился отдавать необходимые распоряжения, и через минуту бездельничавшие на краю траншеи солдаты уже суетились наравне с полосатыми гефтлинга-ми, устраняя демаскирующий фактор. При этом бригаденфюрер точно знал, что валит с больной головы на здоровую: по сравнению с тем, что сделал он сам, промашка обер-лейтенанта Вернера выглядела не стоящим упоминания пустяком.

Причина всей этой неприятной суеты, которую бригаденфюрер считал необходимым во что бы то ни стало скрыть от адмирала фон Ризенхоффа, находилась тут же, сразу за бруствером. Их было всего пятеро. Одетые в немецкую униформу и пятнистые десантные комбинезоны с короткими штанинами, они лежали среди травы и камней, служа немым и неопровержимым свидетельством того, что допущенная Хайнрихом фон Шлоссенбергом ошибка не осталась без последствий. Эти пятеро были вылезшим из мешка кончиком шила, и бригаденфюрер против собственной воли подумал: если таков кончик, каков же сам инструмент?!

Один из убитых был ярко выраженный азиат — низкорослый, узкоглазый и раскосый, с буроватого оттенка кожей и иссиня-черными волосами. За немца он не мог бы сойти ни при каких обстоятельствах, наряди его хоть в генеральский мундир; впрочем, миссия, которую выполняла уничтоженная группа, наверняка не предусматривала контактов с охраной бункера.

Их обнаружил один из предусмотрительно выставленных бригаденфюрером передовых дозоров. Шлоссенберг представил себе травянистую кочку или груду поросших седым мохом камней на равнине, незаметную уже с расстояния в несколько шагов щель под ней, а в щели — вооруженные сильным полевым биноклем внимательные глаза, неустанно обшаривающие окрестности и фиксирующие любое движение — полет птицы, рывок настигающего добычу мелкого хищника, порыв ветра, примявший траву…

Бригаденфюрер отправил в передовые дозоры всех четверых имевшихся в его распоряжении подготовленных снайперов. Помимо них, в тщательно замаскированных наблюдательных пунктах, вынесенных далеко за пределы охраняемого периметра, круглосуточно дежурили не менее двух десятков солдат. Но именно один из снайперов обнаружил группу людей в форме немецких десантников, гуськом, след в след, двигавшихся в направлении бункера. Укрытый среди травы и мхов провод временной телефонной линии тянулся от его окопчика к ближайшему доту; сообщение наблюдателя было немедленно передано коменданту, и тот, мгновенно все взвесив и оценив, с нехорошим холодком в груди отдал приказ.

Люди, одетые и вооруженные, как заброшенный в тыл противника немецкий парашютный десант, продолжали скорым шагом двигаться в сторону фьорда. За спиной у одного из них была рация; тщательно прослушиваемый эфир молчал, но эта тишина была временной. Бригаденфюрер знал: как только группа обнаружит в пределах видимости береговые укрепления, в русский штаб полетит радиограмма соответствующего содержания — скорее всего, просто короткий кодовый сигнал, означающий, что задание выполнено, и точные координаты — столько-то градусов широты, столько-то — долготы… А уж какой именно широты и долготы, русские догадаются сами, поскольку знают, надо полагать, куда забросили своих разведчиков. Хуже всего, что они знают, ЗАЧЕМ послали разведгруппу; это им известно наверняка, потому что в противном случае русской разведке в этой каменной пустыне делать нечего.

Группа двигалась вперед, а за ней скрытно, стараясь ничем не выдать своего присутствия и постепенно смыкаясь в редкую цепь, шли дозорные из передовых секретов. Навстречу уже выдвинулся поднятый по тревоге взвод охраны; солдаты, покинув траншеи, гуськом бежали через отмеченные саперами проходы в минном поле, растягивались цепью за его пределами, занимали огневые позиции. Ловушка была готова захлопнуться, оставалось лишь полностью исключить возможность нелепой ошибки — вполне простительной в военное время и с учетом секретности объекта, но все равно недопустимой, ибо при сильном желании ее все-таки можно было бы поставить в вину бригаденфюреру Хайнриху фон Шлоссенбергу.

Получив рапорт о том, что кольцо замкнулось, бригаденфюрер отдал приказ. Над дотом на краю минного поля с хлопком взвилась зеленая ракета. Раньше, чем она догорела, упав на землю слабо дымящимся угольком, перед пятеркой десантников, которые благодаря немецкой униформе пока что условно считались просто посторонними, словно из-под земли, вырос солдат с винтовкой наперевес и, грозно наставив на чужаков дуло, потребовал остановиться и предъявить документы.

Требование, естественно, прозвучало по-немецки, и тот вполне прогнозируемый факт, что ответом на него стала автоматная очередь, развеял последние сомнения. Первая пешка, пожертвованная бригаденфюрером в этой короткой партии с предрешенным исходом, слетела с доски, беспомощно взмахнув руками и выронив «маузер». Залегшие в тылу у русских снайперы, все четверо, имели один и тот же приказ. Четыре винтовки выстрелили практически одновременно; три пули пробили жестяной корпус рации, четвертая, чуточку хуже нацеленная, размозжила голову радиста. Оставшиеся в живых русские заняли круговую оборону среди камней; бой, к удивлению и досаде Шлоссенберга, длился почти целых полчаса и закончился буквально за час до того, как с береговой батареи сообщили о появлении субмарины адмирала фон Ризенхоффа — флагманского судна подводной флотилии, которая должна была в перспективе переломить хребет русской обороны.

С того момента, когда ветер унес отголоски последнего выстрела, прошло уже без малого два часа, а впечатляющая коллекция трупов все еще оставалась на виду, уличая бригаденфюрера в том, что хваленая секретность, которую он будто бы обеспечивает, на деле является фикцией.

— Сколько человек вы потеряли? — отрывисто спросил он у Вернера, топтавшегося за его правым плечом.

— Шестнадцать, бригаденфюрер, — прозвучало в ответ.

— Шестнадцать?! О, дьявол! Да, это не СС! Четыре снайпера, полтора взвода пехотинцев против пятерых залегших на открытой местности русских — и шестнадцать человек потерь только убитыми! Я даже не хочу спрашивать, сколько солдат получили ранения — ответ налицо, он прямо у вас под фуражкой. Удивлюсь, если хоть один из ваших подчиненных ушел отсюда целым и невредимым, обер-лейтенант.

Вернер виновато промолчал.

— Вас следовало бы отправить на фронт, — подумав, добавил бригаденфюрер. — Там, под огнем противника, вы, наконец, научились бы командовать солдатами… или погибли бы вместе с ними. Имейте в виду, обер-лейтенант, я вами недоволен. Да, вы выполнили приказ, но какой ценой! Именно это и принято называть пирровой победой. Единственное смягчающее вашу вину обстоятельство — то, что вы командовали необстрелянным, кое-как обученным сбродом. Береговая охрана! — вымолвил он с неимоверным презрением. — Банда окопавшихся в тылу разжиревших бездельников! Такие объекты, как наш, должны охраняться СС, вы не находите, Вернер?

— Как прикажете, господин бригаденфюрер, — откликнулся обер-лейтенант, и в его голосе Шлоссенбергу послышалось огромное, хотя и тщательно скрываемое облегчение.

Ну, еще бы! Поначалу, перебив диверсантов, он наверняка размечтался украсить свой китель Железным крестом, а затем, сброшенный с небес на землю явным недовольством коменданта, исполнился самых дурных предчувствий. А когда дело ограничилось всего лишь словесной выволочкой, почувствовал себя будто заново родившимся. Теперь он будет ходить по струнке, опасаясь провиниться снова и загреметь-таки в окопы. Заманчивая мысль подсидеть грозного коменданта, написав на него рапорт, даже если и придет в его перебинтованную голову, будет немедленно изгнана. Человека, назначенного самим фюрером, и освободить от занимаемой должности может только фюрер. А пока рапорт какого-то там обер-лейтенанта дойдет до рейхсканцелярии, Шлоссенберг сто раз узнает о нем из сотни независимых друг от друга источников. И, какой бы ни стала реакция Берлина, обер-лейтенант Вернер о ней не узнает, поскольку к этому времени давно уже будет командовать пехотным взводом на передовой…

— Местность прочесали? — спросил он.

— Да, бригаденфюрер. — Вернер наклонился, придерживая на голове фуражку, и сдернул брезент, которым была прикрыта сложенная отдельно амуниция диверсантов — простреленная в трех местах рация, пять скомканных, испачканных землей парашютов, рюкзаки, оружие, подсумки… — Собаки привели нас к месту, где были спрятаны парашюты и запасная рация. Это в пяти километрах отсюда на северо-восток, вглубь материка. Других следов на равнине не обнаружено.

— Значит, их было всего пятеро. Взрывчатка?..

— Ни грамма, бригаденфюрер, не считая гранат. Полагаю, они совершили диверсию где-то в другом месте и вышли на нас случайно, сбившись с маршрута на обратном пути.

«Болван, — подумал Шлоссенберг. — Место высадки в пяти километрах, собаки не нашли никаких следов, кроме того, что ведет оттуда к бункеру, и где, во имя всего святого, где он, этот другой объект, на который русские истратили взрывчатку?! А может быть, он не так глуп, как старается показать, и нарочно выбрал из всех возможных версий хотя и самую идиотскую, но зато такую, которая полностью устроит начальство и отведет от него беду. Вы же видите, бригаденфюрер, я — законченный кретин, я не вижу даже того, что, ничем не прикрытое, лежит прямо перед моим носом, а раз так, то и опасаться меня не стоит… Если это так, парень весьма сообразителен и хитер. Было бы неплохо, если бы он как-нибудь случайно застрелился при чистке оружия или упал в протоку, сорвавшись со скалы. Но не могу же я перебить половину собственного гарнизона, заметая следы, которые пока никто даже не пытается искать!»

Нет, русские не собирались что бы то ни было взрывать, поскольку знали, что принесенным на собственных спинах тротилом такой объект не уничтожишь. Они должны были установить сам факт его существования и выяснить точное месторасположение — то есть, говоря напрямик, без экивоков, подтвердить и уточнить сведения, доставленные сбежавшим командиром русского торпедного катера. Мерзавец оказался не только хитрым и ловким, но и необыкновенно везучим. Ему удалось-таки совершить невозможное, не просто выжив и добравшись до своих, а еще и заставив их прислушаться к своим словам, которые для какого-нибудь фронтового контрразведчика наверняка звучали как провокационный бред. Эти пятеро — первая ласточка, первый привет от проклятого унтерменша, которого Хайнрих фон Шлоссенберг по собственной инициативе, собственными руками сделал частью своей судьбы. Это замызганное, смердящее ничтожество уже попортило ему немало крови, а то ли еще будет! За первой разведгруппой придут новые, в воздухе загудят русские самолеты-разведчики… Позже, когда придет флотилия Ризенхоффа, повышенный интерес русских к этому району можно будет списать на небрежность подводников, позволивших заметить себя и выследить до самого фьорда. А потом, если все сложится удачно, это перестанет иметь значение: Мурманск будет атакован из-под воды раньше, чем русские успеют проверить поступившую к ним информацию…

— Что прикажете делать с русскими, бригаденфюрер? — спросил обер-лейтенант.

Шлоссенберг дал себе время поразмыслить, занявшись прикуриванием сигареты на дующем с моря резком ветру.

— В протоку, — сказал он, благополучно справившись с этой нелегкой, требующей немалой сноровки задачей. — Так, чтобы не осталось ни единого следа. Завернуть в парашюты, сложить туда же оружие и амуницию, добавить камней, надежно упаковать и — на дно. Я не хочу, чтобы это досадное происшествие приобрело хоть сколько-нибудь широкую огласку. Прикажите своим людям молчать, Вернер, и сами воздержитесь от обсуждения данной темы в офицерской столовой. Противник уничтожен, и расквартированным в бункере морякам вовсе не обязательно знать, что он вообще был. Им хватает собственных забот, и лишние волнения, связанные с появлением русских в районе базы, им ни к чему. У них трудная и опасная служба — не чета вашей, да и моей тоже. Их покой надо беречь, ведь минуты отдыха и полной безопасности выпадают этим героическим людям так редко!.. Ну, что вы стоите, обер-лейтенант? Выполняйте!

— Яволь, бригаденфюрер! Осмелюсь доложить, я полностью с вами согласен.

— Превосходно, — дымя сигаретой и глядя мимо него, рассеянно откликнулся комендант. Тогда, полагаю, ничто не препятствует вам приступить, наконец, к выполнению приказа!

Наводчик зенитной установки возвращавшегося с патрулирования береговой линии сторожевого катера заметил стоящих на краю обрывистого берега солдат и от нечего делать помахал им рукой, гадая, что загнало этих сухопутных крыс на самую кручу на изрядном удалении от бункера и ведущих к батареям ходов сообщения. Один или два солдата помахали в ответ. Потом катер неторопливо скрылся из вида за изгибом протоки; солдаты подошли к самому краю обрыва, подняли что-то с земли и, раскачав, бросили вниз. Продолговатый кокон из туго перевитого стропами парашютного шелка, поворачиваясь на лету, беззвучно канул в пропасть. Он вошел в воду почти вертикально, с пушечным гулом, подняв в воздух целую тучу брызг. Сверху уже летел второй, за вторым третий, четвертый…

К тому времени, когда пятый по счету русский парашютист отправился в свой последний полет, бригаденфюрер фон Шлоссенберг уже спустился по отвесной лесенке внутри бетонного колодца и, толкнув стальную дверь, очутился в благоухающем ароматами казармы тепле бункера. Проходя мимо одного из спальных помещений, он через открытую дверь увидел солдата, который, пыхтя от прилагаемых усилий, разламывал на куски и совал в пышущий жаром зев чугунной печки сколоченные из обрезков соснового бруса кресты.

Бригаденфюрер шел сводчатыми бетонными коридорами, направляясь к себе, и мыслями его постепенно овладевали повседневные будничные заботы: заключенные, баржи с горючим и боеприпасами для субмарин Ризен-хоффа, необходимость восполнить убыль личного состава и, в числе всего прочего, снова появившаяся у основания одной из опорных колонн морского портала подозрительная трещина — подарок, оставшийся в наследство от покойного Курта Штирера.

«Юнкерсы» улетели, и наступила тишина, после грохота рвущихся бомб, гула моторов и пальбы зениток показавшаяся оглушительной, как при сильной контузии. Кое-как вытряхнув насыпавшийся за шиворот мусор, Лунихин поправил фитилек «катюши» — коптилки, сделанной из заклепанной снарядной гильзы, — и вернулся к прерванному налетом вражеской авиации занятию. Занятие было важное — командир ТК-342 штопал продранный немецким осколком ватник. Осколок прошел по касательной, пробороздив ватник по диагонали от правой лопатки до поясницы, и, лязгнув напоследок о палубу, рикошетом улетел в море. Он был уже на излете, и, по общему мнению экипажа (да и своему собственному, если уж на то пошло), Павел уцелел только благодаря этому обстоятельству. На палубе осталась неглубокая выщерблина, зато ватник впору было выбросить. Лунихин терпеливо сражался с расползающейся под руками ветхой, опаленной тканью и так и норовящей вылезти наружу серой слежавшейся ватой, борясь с искушением именно так и поступить — отдать чертову тряпку Федотычу на ветошь, а еще лучше просто выкинуть ее за порог и забыть.

Рулевой Васильев, разбуженный бомбежкой, поворочался на скрипучих нарах, пару раз протяжно, заразительно зевнул, невнятно прошелся насчет чертовых фрицев, которые сами не спят и другим не дают, повернулся спиной к свету, натянул на голову полу бушлата и уютно засопел. Свищ сидел на корточках около раскаленной буржуйки и курил в поддувало, время от времени без видимой необходимости, просто от нечего делать подкладывая в огонь какие-то щепки. На противоположном от Павла конце стола шелестел грубой оберточной бумагой и быстро-быстро шуршал карандашом Ильин. Время от времени он поднимал глаза, чтобы бросить короткий пристальный взгляд на озаренного оранжевыми отсветами огня Свища, и снова принимался шуршать и тихонечко скрести карандашом по бумаге, как угнездившаяся под плинтусом мышь.

Исчерпав наконец терпение, Павел скомкал ватник и швырнул его на нары.

— Помогай бог, пустая работа, — вспомнив одну из любимых поговорок своего покойного деда, сказал он.

Свищ выбросил в печку коротенький окурок, прикрыл дверцу и встал, разминая затекшие ноги.

— Давай я попробую, командир, — предложил он и пошевелил растопыренными пальцами. — У меня пальчики, как у пианиста!

— Надо же, — сдержанно восхитился Павел, — ну все при тебе! Прямо-таки все угодья — и грудь колесом, и хвост колом…

— А то! — хвастливо объявил Свищ и, прихватив с нар ватник с болтающейся на конце нитки иголкой, подсел к столу.

Лишившийся натурщика Ильин с негромким вздохом отложил огрызок карандаша.

— Взглянуть можно? — попросил Павел.

Ильин не стал ломаться и, немного смущаясь, протянул через стол неровно обрезанный лист размером со школьную тетрадь. Свищ оторвал от лавки тощий зад и наклонился, чтобы через плечо Лунихина сунуть в рисунок рябой любопытный нос.

— Оба-на! — восхищенно протянул он. — Ну вылитый! Ей-богу, как живой. Лучше, чем в натуре!

Рисунок — вернее сказать, набросок — и вправду был хорош. Освещенный спереди Свищ сидел на корточках перед буржуйкой с зажатой в зубах самокруткой и, щуря от дыма один глаз, что-то подкладывал в топку. Подсвеченный отблесками пламени махорочный дым извилистой струйкой утекал в мерцающее поддувало, и было трудно поверить, что на самом деле перед глазами нет ничего, кроме грубой серой бумаги и некоторого количества графита, настолько точно была передана волшебная игра света и тени.

— Талант! — продолжал шумно восхищаться моторист. — Нет, надо же, какие на свете бывают люди, с кем я на одних нарах кантуюсь! Нет, командир, я считаю, надо его на берег списывать. Нельзя ему с нами в поиск ходить.

— Это еще почему? — спросил Павел, не понимая, говорит Свищ серьезно или это одна из его не всегда безобидных, с неизменной подковыркой шуточек. Вообще-то, серьезным моториста видели редко, но сейчас Павлу почему-то казалось, что это как раз такой случай.

— Так ведь по краю ходим, командир, — сказал Свищ. — А если убьют? Жалко ведь, такой талант пропадет! Силища! После войны ему цены не будет!

— Вы неправы, Алексей, — ответил вместо Павла Ильин. Он ко всем без исключения обращался на «вы» и, единственный из всего экипажа, не только помнил, как зовут Свища, но и неизменно называл его по имени. — Талант у каждого свой. Вот вы, например, моторист от Бога, можете починить любой двигатель. Павел Егорович — лингвист, переводчик, педагог, Саша Васильев, — он кивнул в сторону нар, откуда доносилось сонное дыхание рулевого, — великолепный рассказчик, ему бы стать писателем или журналистом… Кто же будет воевать, если мы все станем беречь себя для мирного времени?

— Так-то оно так, — с сомнением протянул Свищ, — но как-то… Не знаю! — Он шибко почесал в затылке. — Моторы — дело нехитрое, его любой освоит. Тем более байки травить… А тут другое. Вроде карандаш, бумага, а огонь как живой — даже пригревает как будто, честное слово…

— Нравится? — спросил Ильин.

— А то!

— Дарю. Берите, берите. Это на память.

— Ну, Кукры… Ну, Виктор Иваныч, спасибо! Вот уважил так уважил, век не забуду!

Сбросив на земляной пол забытый ватник, Свищ кинулся к нарам и стал возиться с вещевым мешком, стараясь понадежнее упрятать нежданно обретенное сокровище.

— Остальные посмотреть можно? — спросил с улыбкой наблюдавший за этой сценой Павел.

— Пожалуйста, если хотите. Можете выбрать что-нибудь и для себя, там есть ваш портрет — по-моему, довольно удачный… А вы заметили, что Алексей первым делом обратил внимание не на портретное сходство, а на передачу светотени? И ведь никто его этому не учил! Из него мог бы со временем получиться неплохой художник. Или, на худой конец, искусствовед, критик.

— Ну, критиковать-то мы все умеем, — усмехнулся Лунихин, принимая из его рук папку с набросками. — А насчет художника, Виктор Иванович, это вы, по-моему, хватили через край.

— Не скажите! — возразил Ильин. — Техника рисунка, как и умение разбираться в двигателях внутреннего сгорания, — дело наживное, зависящее в основном от усердия. А вот чутье, верный глаз — с этим надо родиться. И мне кажется, у него это есть.

— Не знаю, — рассеянно отозвался Павел, рассматривая рисунки, — вам виднее, вы специалист…

Рисунков было много, и все они были, на взгляд Лунихина, хороши, один другого лучше. Тут были портреты всех членов экипажа, запечатленных в разных местах и за разными занятиями, в том числе, как и говорил Ильин, и портрет Павла с чересчур, на взгляд самого Лунихина, героическим выражением лица. Тут был и «триста сорок второй», тоже в разных ракурсах и ситуациях — у причала, в море и даже в атаке, летящий, задрав нос, сквозь лес разрывов. Здесь же обнаружился и сделанный по памяти набросок идущего ко дну немецкого фрегата.

Пушек на палубе было многовато, и с очертаниями палубной надстройки художник наврал, но огонь, по меткому выражению Свища, был как живой, и про захлестывающие накренившуюся палубу волны хотелось сказать то же самое.

— Здорово, — искренне похвалил Павел. — Вы настоящий художник. Это надо сохранить — как вы говорите, для мирного времени. Пусть смотрят, пусть помнят… А вот это, — он выдернул из стопки один рисунок, — я бы на вашем месте спрятал подальше. А еще лучше — сжег.

— Чего там, а? — немедленно заинтересовался копошившийся на нарах Свищ.

— Не твоего ума дело, — отрезал Павел. — Ты ватник обещал починить, вот и действуй… пианист. Уберите это с глаз, Виктор Иванович. Особист найдет — худо вам будет.

Рисунок, о котором шла речь, представлял собой карикатуру на Волосюка — гротескную, как все карикатуры, но имеющую несомненное портретное сходство с оригиналом. Мордатый сержант сидел в одном сапоге и, зажмурившись, целился в собственную босую ступню из большого пистолета, одновременно откусывая от огромного кольца колбасы, зажатого в другой руке.

Карикатура, между прочим, запечатлела реальное событие, имевшее место быть недели три с небольшим назад. После первого боя, которого он, строго говоря, даже не видел, Волосюк впал в задумчивость, загрустил и, несмотря на то что аппетит у него не ухудшился, заметно спал с лица — надо полагать, от переживаний. Перед вторым выходом в море он попытался сказаться больным, ссылаясь на острую резь в животе и полуобморочное состояние. Лейтенант Захаров вылечил его в два счета, пообещав составить рапорт соответствующего содержания, а то и просто расстрелять симулянта на месте как труса и дезертира, по законам военного времени.

А накануне очередной, третьей по счету морской охоты Волосюка застали в том самом положении, которое запечатлел на бумаге Ильин, — ну, разве что без колбасы, которую сержант, очевидно, намеревался схарчить под теплым одеялом на чистой койке, в тишине и безопасности тылового госпиталя.

Захаров, как и обещал, составил подробный рапорт о происшествии, дал Волосюку его прочесть, после чего спрятал исторический документ в полевую сумку, клятвенно заверив, что лично отнесет его майору Званцеву, как только ему покажется, что сержант снова пытается уклониться от исполнения священного воинского долга.

Таких попыток, естественно, не последовало, но во взглядах, которые Волосюк порой исподтишка бросал на своего непосредственного начальника, Павел теперь без труда читал затаенную, ждущую только своего часа жажду убийства. По мнению Павла, этот тупой злобный боров представлял для катера куда большую опасность, чем стоящий в машинном отделении ящик с тротиловыми шашками, но что мог поделать штрафник Лунихин, коль скоро речь шла о сержанте НКВД, приставленном к нему для надзора?

К тому же в случае с карикатурой дело было не в сержанте, не в колбасе и даже не в талантливо изображенной попытке сделать себе так называемый «самострел», а в видневшейся на левом рукаве Волосюка эмблеме НКВД, узнаваемой так же легко, как и его наглая сытая физиономия. В данном контексте эмблема стала бы сущим подарком для особиста, и Павел с легкой досадой подумал, что Ильина, как муху на мед, так и тянет под пятьдесят восьмую статью.

Художник молча встал, взял из рук Павла карикатуру и, как давеча Свищ, присев на корточки перед буржуйкой, сунул свернутый лист в дверцу топки. Пламя загудело, с аппетитом пожирая бумагу, и вскоре от попахивающего новым «политическим» сроком рисунка не осталось ничего, кроме шевелящегося, норовящего улететь в жестяную трубу пепла.

— Вы правы, — сказал Ильин, возвращаясь на место у стола. — Но вы же понимаете, это так, баловство…

— Я-то понимаю… — начал Павел, но его непочтительно перебил Свищ.

— Баловство — штука серьезная, — заявил он, сноровисто орудуя иголкой. — Я, к примеру, когда домой с работы уходил, забыл карманы проверить. Три ржавые железки завалялись. И где я теперь? Вот он я, сижу на нарах, как король на именинах… Ты, Иваныч, балуй-балуй, а меру знай!

— Воке попули, — обращаясь к Ильину, вскользь заметил Павел.

— Да, глас народа — глас Божий, — вздохнув, перевел известную латинскую поговорку художник. — Жалко, что рупор, как правило, искажает его до неузнаваемости.

— Ты, Иваныч, говори, да не заговаривайся, — опять встрял в чужую беседу Свищ, вряд ли способный понять, но каким-то чутьем угадавший, что имел в виду Ильин. — Я тебя уважаю, художник ты знатный и мужик мировой, но на советскую власть хвост не задирай, я за нее глотку порвать могу…

— Свою побереги, — посоветовал Павел. — Рот хотя бы изредка закрывай, а то, гляди, гланды застудишь. Тоже мне, нашел врага народа! Может, Волосюку на него настучишь? А заодно и на меня — за недоносительство…

Свищ с крайне оскорбленным видом опустил рукоделье, но тут наверху стукнула дверь, и в подвал спустился боцман Федотыч — какой-то непривычно сгорбленный, мрачный, осунувшийся.

— Триста тридцать седьмой из поиска вернулся, — ни к кому конкретно не обращаясь, сообщил он и тяжело опустился на лавку. — Подобрали двоих с «Решительного». Две торпеды под ватерлинию, и вася-кот…

Павел вздохнул: «Решительным» назывался эсминец, на котором Прокл Федотович служил до того, как повздорил с политруком.

— Хоть кто-то выжил, — сказал Свищ.

— Держи карман шире — выжил, — мрачно проворчал Свиридов. — Отошли ребята, десяти миль до берега не дотянули — отошли, сперва Женька Малахов, потом Агеев Мишка… Там, в море, их и схоронили — по нашему, стало быть, морскому обычаю… А главное, обидно! — воскликнул он вдруг, грохнув по столу пудовым кулачищем. — Не лохань с дровами — эскадренный миноносец, его затем и строили, чтоб подлодки топить. А этот гад подкрался без единого звука, у акустиков в наушниках даже не пискнуло, и влепил две штуки одну за другой. Торпеды с мостика заметили, когда уж не отвернуть было…

Павел подобрался, ладони сами собой сжались в кулаки. На языке вертелась сотня вопросов, но он промолчал: в уточнениях не было нужды. Он и так знал, что дело тут не в поломке аппаратуры или невнимательности акустиков; это снова дала о себе знать одна из тех новых немецких подлодок, которые так нахваливал Шлоссенберг.

Это опять напомнило ему о разведгруппе, отправленной в немецкий тыл на поиски бункера. При встрече начальник артразведки Никольский мрачно сообщил Павлу, что группа вышла на связь всего один раз. Разведчики передали, что высадка прошла благополучно, после чего их рация замолчала. С тех пор прошел почти месяц, связь так и не возобновилась, и с каждым днем шансы на то, что группа уцелела, по какому-то фантастическому стечению обстоятельств потеряв обе рации, таяли с каждым днем. Строго говоря, их вообще не осталось, и Лунихин винил в гибели разведчиков себя — в основном за тот дурацкий салют, отданный бригаденфюреру с кормы уходящего в море сторожевого катера. Когда посудина бесследно пропала, Шлоссенберг, конечно, смекнул, кто обменялся с ним прощальным приветствием. После этого только идиот не догадался бы, что без глубокого знания немецкого языка такой фокус попросту невозможен; бригаденфюрер идиотом не был и понял, конечно же, какую совершил ошибку, распустив при пленном язык. После этого он стал ждать гостей, сделав все для того, чтобы их визит не прошел незамеченным. И вот — дождался…

Павла мало беспокоило, что такие же мысли могли прийти в голову Никольскому, каперангу Щербакову или, того хуже, особисту майору Званцеву. Собственная судьба перестала заботить его уже давно, каждый бой он вел, как последний, после которого не будет уже ничего. Жаль было только умирать, не поквитавшись напоследок со Шлоссенбергом. Если разобраться, бригаденфюрер не сделал Павлу Лунихину ничего такого, чего не хотел бы сделать любой из его соратников. Да что там! Большинство стремилось превзойти бригаденфюрера и стереть Павла в порошок вместе с катером; об этом, несомненно, горячо и искренне мечтал каждый, кто смотрел с палубы обреченного корабля на атакующий «триста сорок второй». Но почему-то именно Шлоссенберг, этот грамотный, просвещенный, выхоленный убийца с лицом античного бога, удостоился сомнительной чести стать личным врагом Павла Лунихина, воплотившим в себе все зло, творимое Третьим рейхом.

Звучало это чуточку высокопарно, но так оно все и было на самом деле. Кроме того, Павел скорее откусил бы себе язык, чем произнес нечто подобное вслух: такие речи — удел и прямая обязанность политработников, а из уст штрафника они прозвучали бы, мягко говоря, неубедительно.

— Ты не убивайся, Федотыч, — тем временем увещевал сникшего боцмана Свищ. — На то она и война. Ничего, мы им тоже вкатим! Уже вкатили, и еще вкатим, дай только срок. Найдем этого гада и пустим на дно, это дело как раз для нашего «Заговоренного»…

Павел невесело усмехнулся: да уж, «Заговоренный»… Вообще-то, торпедным катерам не принято давать собственные имена, но «триста сорок второй» изначально был исключением из общего правила. Сначала его по вполне понятным причинам называли «Штрафником», а потом, буквально после третьего удачного выхода на одиночную охоту, это обидное прозвище как-то незаметно уступило место другому — «Заговоренный». Терять экипажу было нечего, и они дрались так, как дерется намертво зажатый между немецкими окопами и пулеметами заградительного отряда штрафбат — не на жизнь, а на смерть, так, что после каждого боя грозного сержанта Волосюка в полубессознательном состоянии приходилось чуть ли не на руках вытаскивать из машинного отделения. Выводя катер на цель, Павел полагался на холодную дерзость и трезвый расчет, а Свищ, когда речь заходила о том, почему их до сих пор не разнесло в клочья, упирал на фарт — то бишь везенье. Без сомнения, красочные подробности очередной атаки становились известны всей базе именно из его уст; художественным рассказам Свища, как и сухим рапортам Лунихина, верили с большой неохотой, но все-таки верили, поскольку и то и другое неизменно подтверждалось докладами лейтенанта Захарова и данными разведки. Постепенно на базе сложилось общее мнение, что «триста сорок второй» и впрямь заговорен от снарядов и пуль; колдуном единогласно признали Федотыча, как самого старшего члена экипажа, и кое-кто уже почти всерьез рассказывал, будто собственными глазами видел, как от рубки «Заговоренного», не причинив катеру ни малейшего вреда, отскочил снаряд, выпущенный из орудия главного корабельного калибра.

— Помянуть бы ребят, да жалко, нечем, — вздохнул Свищ.

— Почему нечем? — возразил боцман, извлекая из-за пазухи бутылку с залитым красным сургучом горлышком, и Павел только теперь заметил, что он уже слегка на взводе. — Помянем по русскому обычаю… Ты как, командир, не возражаешь?

— Святое дело, — сказал Павел. — Только, чур, не увлекаться, завтра в море.

— Чем увлекаться-то — поминками? — с горечью спросил Федотыч.

— И то верно. Прости, не подумавши брякнул…

— Бывает, — сдержанно кивнул Свиридов, отковыривая сургуч.

Свищ привстал, склонившись над спящим рулевым.

— Саня, слышь, Саня!

— Оставь его, пусть спит, — остановил его боцман.

— А помянуть?

— Всех не помянешь, — вздохнул Федотыч. — Лучше кружки подай, поминальщик.

— Помянем, — с несвойственной ему твердостью в голосе неожиданно для всех произнес молчаливый Ильин. — После победы помянем всех.

— Так это ж никакой водки не хватит, — выставляя на стол кружки, заметил Свищ.

— Сядь, — сказал боцман, — и молчи, если Бог ума не дал.

Капитан Альфред Майзель стоял на мостике, положив руку в кожаной перчатке на железные перила ограждения. Где-то в небе на недосягаемой высоте прогудел моторами самолет — возможно, свой, но, скорее всего, вражеский. Майзель поднял голову, ничего не увидел и, пожав плечами: чему быть, того не миновать, — взялся за перила обеими руками. Перила были мокрые, капли конденсированной влаги, собираясь на их нижней поверхности, постепенно набухали, тяжелели и беззвучно срывались в пустоту, а на их месте сразу же начинали собираться новые. Вокруг плотной серой стеной стоял непроницаемо густой туман, сквозь который едва проступали очертания ближайших предметов — орудийной площадки с зенитной пушкой, подле которой неподвижно замер нахохлившийся наводчик, флагштока с поникшим мокрым флагом… Нос субмарины с уродливым горбом закутанного в мокрый брезент «бибера» был почти не виден, а окружающего мира словно и вовсе не существовало — от него осталась только узенькая полоска плещущейся у бортов черной как смоль воды, над которой ползли лениво извивающиеся седые космы тумана.

Туман опустился на море после свирепого шторма, разбросавшего в разные стороны субмарины шедшей через кишащие русскими кораблями опасные воды флотилии адмирала фон Ризенхоффа. Флотилия вышла из Балтики не в полном составе. Покинуть порт смогли только пятнадцать из девятнадцати готовых к дальнему походу субмарин. У остальных перед самым выходом в море неожиданно обнаружились какие-то неполадки в цепях питания электродвигателей, и им пришлось остаться на верфи для выяснения причин и устранения неполадок. Кое-кто поговаривал о диверсии, но капитан Майзель придерживался на этот счет собственного мнения, которым предпочитал ни с кем не делиться. В последнее время в Германии стали возлагать слишком много надежд на вундерваффе — чудо-оружие, способное одним ударом переломить ход войны, которое вот-вот должны были вручить вермахту гениальные ученые Третьего рейха. Капитан Альфред Майзель был далек от того, чтобы сомневаться в их способностях, но полагал, что ученым, пусть даже гениальным, работается много лучше, когда их не тычут в спину заряженным пистолетом, подгоняя: скорей, скорей! Под угрозой концлагеря или расстрела кто угодно начнет выдавать желаемое за действительное, запуская в массовое производство то, чему еще рано покидать лабораторный стенд. Так произошло с «Длинной Бертой», так было с реактивными ускорителями, которые навешивали на винтомоторные «мессерш-миты», и то же самое, судя по некоторым признакам, происходило теперь с новыми субмаринами — такими же, как та, на мостике которой в данный момент стоял капитан Майзель.

До недавнего времени он был уверен, что ему чертовски повезло. Везение началось с секретной миссии, заключавшейся в доставке к новому месту службы любимца фюрера, генерала СС Хайнриха фон Шлоссенберга. Миссия была трудная, опасная и не особенно приятная, но она являлась знаком доверия, питаемого к капитану Майзелю командованием, и это было хорошо.

Везение не изменило ему и по дороге домой, когда уже в Балтийском море его субмарина подверглась атаке глубинными бомбами и едва не затонула. Она с трудом, но все-таки доковыляла до причала, и тут Майзелю повезло вновь: его со всей командой перевели на только что сошедшую со стапелей субмарину новейшего образца. Он был в восторге от этого корабля — до тех пор, по крайней мере, пока не выяснилось, что у четырех из девятнадцати субмарин практически одновременно случились аналогичные поломки. Это было очень неприятное происшествие, и всю дорогу капитан настороженно прислушивался к ровному гулу электродвигателей, ожидая внезапного наступления полной тишины, с большой степенью вероятности означавшей медленную, мучительную смерть от удушья. Единственной альтернативой такой смерти являлась продувка цистерн и аварийное всплытие — возможно, прямо под дулами русского линейного корабля или береговых батарей.

Но до сих пор все было нормально, а после вчерашнего торпедирования вражеского эсминца капитан Майзель вновь преисполнился благоговейного восторга перед вверенным ему чудом техники. Он подкрался к русским почти вплотную, прежде чем поднять перископ и выпустить торпеды, а они его так и не услышали! Да, с таким оружием и впрямь можно переломить ход войны — если не на суше, то хотя бы на море.

Нынешнее всплытие не было аварийным — просто подошло время зарядить аккумуляторы. Шторм прекратился, и лежавший на море непроницаемый туман тоже можно было считать огромной удачей, поскольку он служил отличным прикрытием от вражеских судов и авиации. Идущая в надводном положении субмарина почти беззащитна: ее палубное вооружение, предназначенное для отражения атак с воздуха, не поможет отбиться от эсминца, не говоря уже о крейсере или линкоре, а для эффективного использования торпед не хватит скорости и маневренности.

Зато под водой капитан Майзель чувствовал себя правой рукой всемогущего Бога — особенно теперь, когда командовал своей смертоносной невидимкой. Главный враг моряка-подводника — укрывшийся за толстой броней миноносца гидроакустик, чьи приборы чутко улавливают шум винтов и гул моторов крадущейся через вечный сумрак холодных глубин субмарины. Эта лодка двигалась под водой практически бесшумно, и если вражеские акустики и могли ее засечь, то лишь тогда, когда становилось уже безнадежно, смертельно поздно…

Из тумана, что скрывал нос субмарины, медленно вышли две неясные, расплывчатые фигуры. С мостика они выглядели просто парочкой серых теней, но уже издалека ударившая в ноздри вонь дешевого трубочного табака безошибочно указала бы капитану на личность одного из них, даже если бы он и без того не знал, кто это.

Гулявшие по палубе приблизились, и до капитана донеслись обрывки их беседы — такой же неторопливой и бесцельной, как сама прогулка.

— Ты скверный тактик, Вилли, — говорил прокуренный голос доктора Вайсмюллера, — и еще худший стратег, и в этом кроется причина преследующих тебя поражений. На твоем месте, дружище, прежде чем снова сесть за доску, я бы прочел хотя бы пару завалящих книжонок по теории шахмат.

— Суха теория, мой друг, — цитируя Гёте, отшучивался штурман Вилли Штольц. — А я учусь на собственных ошибках.

— Повторяя их снова и снова, — иронически добавил судовой врач.

— Повторение — мать учения, — заявил штурман.

Около артиллерийской площадки они развернулись и так же неторопливо двинулись обратно, в сторону носа. Вскоре их голоса слились в невнятное бормотание и затихли. Капитан Майзель вытряхнул из пачки сигарету и закурил. «Маньяки», — подумал он о своих подчиненных. В большей степени это относилось к штурману, но доктор Вайсмюллер тоже был хорош — видимо, заразился шахматным безумием от делившего с ним каюту Штольца.

Субмарина уверенно шла сквозь постепенно редеющий туман, держа курс на устье одного из бесчисленных норвежских фьордов, где располагался хорошо знакомый капитану Майзелю бункер. Пока база находилась в процессе строительства, капитан наведывался туда лишь время от времени. Теперь ей предстояло стать постоянным местом службы Альфреда Майзеля, его вторым домом, и этот дом был уже недалеко. Перспектива новой встречи с брига-денфюрером Шлоссенбергом не особенно радовала — этот берлинский гусь Майзелю определенно не нравился. Утешало лишь то, что комендант будет где-то в стороне, на заднем плане, занятый своими делами, не имеющими никакого отношения к боевым действиям и внутреннему распорядку субмарины. Он не будет, как во время того похода, мозолить экипажу глаза и распоряжаться, так что его присутствие вряд ли окажется столь же тягостным, как в прошлый раз. Зато служить под командованием адмирала фон Ризенхоффа — большая честь. Про него поговаривают, что он склонен к безрассудным авантюрам и что служить под его началом крайне рискованно, но что с того? На войне безопасность — иллюзия, и тот, кто пытается спрятаться от вражеских бомб в бетонном подземелье, рискует оказаться заживо погребенным под руинами своего убежища. Авантюры… Видит Бог, война с Россией с самого начала была авантюрой. Теперь это наконец стало очевидным, и настало время, когда спасти Германию от поражения может только новая авантюра — вернее, ряд авантюр, причем не каких попало, а вот именно рискованных и, главное, удачных. О том, что затевать войну с русскими не следует, предупреждал еще великий канцлер Бисмарк, но кто из правителей станет прислушиваться к словам покойника, особенно если эти слова идут вразрез с их планами?

Вайсмюллер и Штольц возвращались. Они по-прежнему спорили, но, судя по долетавшим до капитана обрывкам фраз, предмет спора был уже другой.

— История ничему не учит, — говорил штурман, — она только наказывает за незнание своих уроков. Между прочим, это сказал русский историк. Только не спрашивай, как его звали, я вечно забываю эти странные русские фамилии…

— Это неважно, — откликнулся доктор. — В данный момент мне хочется спросить о другом: какие именно уроки истории ты имеешь в виду и кто, по-твоему, будет наказан за недостаточно прилежное их изучение?

— Я думаю, ты сам все отлично понимаешь, — сказал Штольц.

— Думаю, да, — согласился врач. С мостика было видно, что его губы сложены в ироническую куриную гузку, а руки привычными неторопливыми движениями набивают трубку, и капитан про себя отметил, что видимость заметно улучшилась — туман рассеивался буквально на глазах, и это было скверно, потому что до полной зарядки аккумуляторов оставалось еще не меньше полутора часов. — И еще мне кажется, Вилли, что, если тебя слышит и понимает кто-нибудь помимо меня, урок будет преподан тебе.

Капитан Майзель отступил на шаг от перил и повернулся к беседующим спиной за мгновение до того, как те, одинаковым движением подняв головы, посмотрели на мостик. Он подумал, что всего лишь год назад его подчиненным и в голову бы не пришло вести подобные разговоры. Да и ему самому вряд ли вспомнилось бы именно это высказывание Бисмарка — ну разве что в качестве крамольной шуточки, которой не поделишься ни с кем. И даже не потому, что это опасно, а потому, что она кажется глупой и неуместной даже тебе самому. Да, за год многое переменилось, но это не оправдывает пораженческих настроений, особенно среди офицеров.

Капитан решил, что сразу же по прибытии на базу, где полно укромных уголков с отличной звукоизоляцией, устроит капитальную выволочку Штольцу и серьезно поговорит с доктором. Есть темы, при обсуждении которых его ирония, мягко говоря, неуместна. И именно с таких вот разговоров и обменов двусмысленными шуточками во время прогулки или за игрой в шахматы начинается разложение…

Майзель подавил вздох. Беспокойных мыслей было бы куда меньше, если бы из-за шторма субмарина не отбилась от флотилии. Ему было не привыкать действовать в одиночку, без оглядки на соседа и надежды на помощь, и все-таки увидеть сейчас справа и слева от себя уверенно рассекающие угрюмые северные воды черные корпуса субмарин было бы весьма приятно и утешительно. Увы, их не было, и оставалось только гадать, всем ли удалось пережить бурю и разминуться с русской глубинной бомбой: до прибытия на базу был отдан приказ хранить полное радиомолчание, чтобы избежать обнаружения флотилии противником.

Когда капитан вернулся к перилам, доктор уже был один. Задрав голову, он стоял у леера с правого борта и, попыхивая трубочкой, смотрел в небо. Капитан машинально последовал его примеру и увидел, что сквозь поредевшую дымку тумана уже начала проступать неяркая утренняя голубизна. Денек обещал быть ясным и погожим, и, посмотрев на часы, Майзель испытал давно ставшее привычным беспокойство: надежда на то, что переход в надводном положении на этот раз от начала и до конца окажется гарантированно безопасным, таяла на глазах вместе с туманом.

— Наводчик, не спать, — негромко сказал он, поглядев вниз.

Артиллерист вздрогнул, поднял голову, которая до этого подозрительно низко склонилась к груди, выпрямился и начал с подчеркнутым вниманием осматривать небо, с которого в любую минуту могла нагрянуть смерть. Доктор Вайсмюллер обернулся, шутливо взял под козырек, приветствуя командира, выбил трубку о стойку леера и, сунув руки в карманы шинели, в одиночестве возобновил свою прогулку по палубе. «Струсил», — подумал Майзель о тихо испарившемся штурмане. Доктор тоже наверняка струхнул, осознав, что их небезобидный разговор достиг ушей капитана, но, по крайней мере, сумел это скрыть.

Субмарина шла курсом зюйд-зюйд-ост, рассекая заостренным носом воду, которая уже не казалась черной, буквально на глазах приобретая чистый аквамариновый цвет. Редеющий туман больше не стоял сплошной стеной; он клубился, расступаясь перед стальным грибом ходовой рубки, завивался спиралями, косыми белесыми столбами тянулся куда-то над спокойной водой, вызывая из глубин памяти отголоски суеверного страха перед призраками погибших моряков. Дизель уверенно рокотал, стеля по волнам синеватый дымок, из отверстий в корпусе, курясь паром, били струи отработанной горячей воды. Все люки субмарины были распахнуты настежь для проветривания, и было слышно, как внутри орет и сыплет забористыми эпитетами опять уличивший кого-то в разгильдяйстве боцман Дейбель.

Капитан стрельнул окурком за борт и, подумав, закурил еще одну сигарету: под водой уже не покуришь, а очередное всплытие произойдет, только когда субмарина окажется в относительной безопасности под защитой отвесных каменных берегов фьорда. Доктор Вайсмюллер торчал на баке, напоминая вырезанную неумелым столяром деревянную фигуру на носу старинного парусника. Подернутое дымкой рассеивающегося тумана солнце сияло впереди слева по борту, золотя ворс его шинели и натянутый на фуражку непромокаемый чехол, явная неуместность которого в такую погоду придавала судовому врачу еще более нелепый вид, чем обычно. Хлястик болтался на одной пуговице; вторая отсутствовала, это было видно даже с такого расстояния, и капитан подумал, что бригаденфюрер фон Шлоссенберг во многом был прав, когда во всеуслышание утверждал, что более расхлябанных и неопрятных в одежде офицеров, чем подводники, днем с огнем не найдешь ни в одной армии мира. А уж о судовых врачах и говорить нечего; Майзель не знал, в действительности ли все они одинаковы хотя бы в этом, но доктор Вайсмюллер, имея чин обер-лейтенанта, упорно и едва ли не демонстративно, всеми доступными ему способами давал понять, что он — человек сугубо гражданский и носит военную форму без малейшего удовольствия. Поначалу это сильно раздражало капитана, но постепенно он привык, тем более что врачом Вайсмюллер был знающим, а главное, опытным.

Ему показалось, что звук двигателя как-то изменился, приобрел новые, посторонние нотки и как будто начал временами раздваиваться. В голову опять пришла мысль о странных неполадках, из-за которых четыре субмарины флотилии остались у портового причала; капитан прислушался, и вдруг его словно окатило ледяной забортной водой: звук вовсе не раздваивался, просто где-то неподалеку работал еще один мотор, и он быстро приближался — пожалуй, слишком быстро для того, чтобы тешить себя приятными фантазиями об одной из потерявшихся во время шторма субмарин.

— Тревога! — мгновенно приняв решение, закричал капитан Майзель. Ему вспомнился самолет, пролетевший над головой около часа назад. Возможно, летчик заметил субмарину, несмотря на туман. С такой высоты было невозможно понять, своя она или чужая, и он, конечно же, сообщил о ней по радио на землю. А оттуда сообщение, если оно действительно поступило, могли передать на один из находящихся в этом районе русских кораблей, и тогда… Даже если на мачте приближающегося судна реет флаг со свастикой, будет намного разумнее убедиться в этом, находясь под водой. — Тревога! Срочное погружение! Наводчик, приготовиться вести огонь по надводной цели! Цель справа по борту!

Артиллерист бешено завертел рукоятки, разворачивая зенитку. Внутри стального корпуса захлебывались тревожными звонками колокола громкого боя, звучали отрывистые команды и дробно топотали башмаки занимающих места по боевому расписанию матросов. Доктор Вайсмюллер неуклюже бежал к рубке, и полы шинели трепетали за его спиной, как крылья полумертвой от недоедания и сильно потраченной молью летучей мыши. На полпути он поскользнулся на мокром железе, но как-то ухитрился устоять на ногах, потеряв при этом фуражку. Она покатилась по палубе; доктор обернулся и потянулся за ней с явным намерением пуститься вдогонку. Капитан открыл рот, но Вайсмюллер уже сообразил, что жизнь дороже фуражки, начал разгибаться и вдруг замер, вглядываясь во что-то справа по борту.

Нос лодки уже начал опускаться, зарываясь в воду, но доктор больше никуда не спешил: как и капитан Майзель, он понял, что все равно не успеет.

Из поредевшего тумана, разрывая в клочья его тающие остатки, показался русский торпедный катер. Он двигался неторопливо, как будто тоже знал, что спешить некуда — добыче не уйти. Наводчик наконец развернул орудие, но тут катер, бешено взревев мотором, резко увеличил скорость, задирая нос, и он, бросив зенитку на произвол судьбы, юркнул в люк у основания рубки.

Лодка уходила под воду, которая, бурля и пенясь, заливала палубу. Волна хлестнула доктора Вайсмюллера по ногам, он покачнулся, но устоял, продолжая смотреть на приближающийся катер, с борта которого вдруг сорвалась торпеда. Она упала в воду плашмя, взметнув продолговатый фонтан брызг, и устремилась к субмарине. За ней тянулся длинный пенистый след, по которому торпеду можно легко обнаружить в море. Если она выпущена с большого расстояния, своевременное ее обнаружение может спасти корабль, который просто изменит курс, пропуская ее мимо. Но тут ни о чем подобном просто не приходилось говорить — дистанция была чересчур мала, чтобы уповать на что-либо, помимо чуда.

Катер заложил крутой вираж, отворачивая в сторону, — таран явно не входил в планы его командира. Торпеда была уже близко. Клокочущая вода затопила доктора Вайсмюллера по пояс, полы шинели всплыли, шевелясь, как живые; опомнившись, судовой врач бросился к рубке, но вода сбила его с ног и потащила за собой. Капитан Майзель этого не видел: он смотрел на катер. Теперь тот был повернут к субмарине левым бортом, словно нарочно позволяя капитану напоследок рассмотреть выписанный четкими белыми цифрами порядковый номер — триста сорок два.

У капитана была хорошая память, да и недавняя мысль о призраках, восставших из темных ледяных глубин, верно, настроила его на нужный лад, и он мгновенно, без тени неуверенности и сомнения вспомнил, что точно такой же номер белел на борту катера, атакованного и захваченного прошлым летом его субмариной по настоянию высокопоставленного пассажира.

Вода подобралась к основанию рубки и хлынула на артиллерийскую площадку, закручиваясь водоворотом вокруг поворотной станины зенитки. Она оторвала пальцы доктора Вайсмюллера от нижней ступеньки ведущего на мостик трапа; в пенной кильватерной струе в последний раз мелькнули растопыренные, хватающие воздух руки и бледное пятно лица с чудом удержавшимися на месте очками. Капитан Майзе ль поднес к глазам бинокль: он знал, что через мгновение умрет, но хотел перед смертью убедиться в том, что убил его не призрак.

Увы, даже этому скромному желанию не суждено было осуществиться. Это напоминало галлюцинацию: человек, что стоял на мостике уходящего катера и, повернув голову, смотрел, казалось, прямо в глаза капитану, был тот самый, которого сняли с борта захваченного катера. Катер в упор расстреляли из пушки и пустили на дно, а его командир остался в бункере Шлоссенберга, чтобы рассказать все, что знает, и умереть — что, несомненно, и произошло уже давным-давно, еще до наступления нового года. Мертвые не возвращаются, и тем не менее оба и человек, и катер — были здесь. Они вернулись, чтобы отомстить, а значит, удивляться внезапному появлению торпедного катера в районе, где его заведомо не могло быть, вряд ли стоило: те, кто возвращается с того света, не знают преград, не страшатся любых расстояний и ничего не делают напрасно — в том числе не расходуют попусту боезапас, приберегая его для той единственной цели, которая их интересует.

— О майн Готт! — помертвевшими губами прошептал капитан Майзель, а в следующее мгновение русская торпеда ударила в основание рубки.

Двигатель замолчал, и в наступившей тишине стало слышно, как плещется, ударяясь о стальные борта, подернутая радужной нефтяной пленкой вода. В ней плавал, покачиваясь на успокаивающейся ряби, мелкий мусор, выброшенный взрывом из металлической утробы только что потопленной субмарины. Последние клочки тающего тумана тянулись над водой похожими на папиросный дым прядями, поднимались вверх и исчезали, сливаясь где-то над головой в белесое марево, которому тоже суждено было вскоре растаять.

— А лодка-то, похоже, была как раз из этих, новых, про которые ты толковал, — сказал рулевой Васильев, обращаясь к Павлу. — Сроду такой не видал. Ох и страшилище! Однако уделали мы ее в наилучшем виде — раз, и в дамки!

— Уделали, Саня, уделали, — согласился Павел. — Только, если б не туман, еще очень большой вопрос, кто бы кого уделал. Зенитки видел?

— Видел, — сказал рулевой. — И где они теперь? На дне креветок стращают. Нет, Свищ, хоть и трепло, правильно говорит: фартовый ты, Пал Егорыч!

Павел рассеянно усмехнулся, сворачивая козью ножку. Фартовый… То есть, говоря по-русски, удачливый. Спаси, Боже, от такой удачи! Если удача заключается в том, чтобы постоянно попадать в безвыходные положения, а потом ценой неимоверных усилий кое-как из них выскребаться, то таки да, Павла Лунихина можно назвать удачливым человеком. Конечно, это хорошо, когда команда верит, что за своим командиром она как за каменной стеной. Но посмотрим, что они запоют, когда поймут, куда их занесло!

Передумав курить, Павел ссыпал махорку обратно в непромокаемый кисет, затолкал туда же уже свернутую козью ножку и, порывшись в рундуке, достал секстан: шутки шутками, а выяснить, куда их в самом деле занесло, не мешало бы.

Пока он производил измерения и подсчеты, лейтенант Захаров (стараниями своих подконвойных уже успевший стать старшим лейтенантом и, по наблюдениям Павла, сильно этого стеснявшийся) привязался к рулевому с расспросами: откуда он знает, что подлодка была из новой серии, что это за серия такая и чем, между прочим, занят командир?

Васильев с охотой пустился в объяснения. Как и говорил Ильин, рассказчиком он был отменным и, как всякий по-настоящему хороший рассказчик, обожал уснащать повествование яркими художественными деталями, так что даже самая скучная история о будничном походе в санчасть за порошком от кашля в его изложении превращалась в захватывающую приключенческую повесть. На этот раз ему было где развернуться; для разминки начав с секстана, он подробно и довольно точно описал назначение этого известного на протяжении нескольких столетий и по сей день остающегося незаменимым прибора. По ходу дела он ясно дал понять, что ночной шторм мог отнеси их куда угодно и что, вполне возможно, через час-другой они увидят на горизонте сверкающую под солнцем белоснежную стену вечных арктических льдов.

Заворожив своего единственного, но зато благодарного слушателя этой жутковатой перспективой, Васильев перешел к немецким субмаринам. Здесь его познания не отличались ни обширностью, ни глубиной, но его это не смутило, и он пустился в красноречивые и многословные рассуждения, смело сравнивая то, о чем имел самое поверхностное представление, с тем, чего вообще не знал.

Краем уха прислушиваясь к его соловьиным трелям и доносившимся с палубы комментариям («Во дает! Жги, Сашок, наворачивай круче!» — это Свист; «Я же вам говорил, Алексей, ему бы романы писать» — Ильин; «Вот ведь трепло, прости господи, одно слово — язык без костей» — беззлобное ворчание боцмана), Павел трижды проверил и перепроверил свои расчеты, а потом сверился с картой, хотя и без нее уже понял, где они находятся. Понял он и кое-что еще — можно сказать, все, кроме одного: что теперь делать.

Винить в случившемся метеослужбу, которая, как это часто бывает, позорно проворонила приближение циклона, вряд ли имело смысл. Когда они уходили с базы, море было спокойным; правда, Прокл Федотович то и дело косился в сторону подернутого дымкой горизонта и озабоченно покряхтывал, теребя ус, но дальше этого дело не пошло. Небо начало хмуриться всерьез, когда «триста сорок второй» был уже далеко от берега. Потом пошел дождик — слабенький, редкий, но постепенно набирающий силу. Волнение тоже усилилось, волны буквально на глазах становились все круче и злее, ветер засвистел и завыл в растяжках, а потом затянувшая небо черная штормовая туча разразилась ливнем, по силе не уступавшим тропическому и отличавшимся от него разве что температурой воды, которую трудно было назвать высокой. Шторм случился знатный, Павел в такие до сих пор не попадал, наблюдая за буйством стихии с берега и сочувствуя тем, кто в этот момент сражался с волнами и ураганным ветром.

Буря бушевала почти сутки, здорово потрепав катер и совершенно измотав экипаж. Хуже всего было то, что их с самого начала с огромной скоростью сносило к юго-западу, и Павел ничего не мог с этим поделать: на то, чтобы добраться до базы, идя против такого ветра, у них просто не хватило бы горючего. Он экономил каждую каплю, расходуя содержимое баков только на то, чтобы удерживать катер носом к волне, не давая ей ударить в борт и опрокинуть легкое суденышко. При этом он отлично понимал, что подобная тактика хороша для мирного времени, когда главное — сохранить судно и экипаж и дождаться конца шторма. Потом, когда буря утихнет, можно отправляться куда угодно, а если сделать это своим ходом не получается, послать сигнал SOS и спокойно дрейфовать, дожидаясь корабля, который тебя подберет.

Но сейчас была война, и, судя по направлению ветра, их сносило в такие места, где не приходилось ожидать ничего хорошего. Ближайший порт, до которого они сумеют дойти, наверняка окажется вражеским, а о том, чтобы позвать на помощь, нечего и думать: твой SOS примет радист немецкого сторожевика или подлодки, и судно, которое первым подоспеет в указанную тобой точку, вместо спасательных шлюпок отправит тебе парочку фугасных снарядов.

К сожалению, выбора не было, и теперь, когда волнение улеглось, а туман рассеялся, Павел, определив точные координаты, понял, что действительность превзошла худшие ожидания: их отнесло на добрую тысячу километров к юго-западу от полуострова Рыбачий, и море, что лениво плескалось у бортов, было уже не Баренцево, а Норвежское. Нужно было сообщить об этом экипажу, а потом решать, как быть дальше. Принимать такие решения — обязанность командира, и Павел почти физически ощутил, как давит на плечи груз ответственности.

Его отвлек от неприятных раздумий возглас Свища:

— Эй, глядите, фриц!

Захаров, о котором Павел в последнее время все чаще начал попросту забывать — под ногами не путается, и ладно, — подскочил, с лязгом передернув затвор автомата.

— Где?!

— Да успокойся, начальник, он же дохлый! — фыркнул Свищ. — Не бойся, не укусит! В здешних водах, — авторитетно добавил он, довольно удачно копируя манеру речи боцмана Свиридова, — купаться можно от трех до пяти минут, а он уже почти четверть часа полощется.

Посмотрев туда, куда указывал моторист, Павел увидел в нескольких метрах от катера медленно дрейфующее наравне с прочим мусором тело в черной флотской шинели без знаков различия, под которой виднелся серый свитер грубой вязки с высоким растянутым воротом. Тело лежало на спине; шинель сзади вздулась пузырем, образовав что-то вроде воздушного колокола, который наряду с оставшимся в легких воздухом худо-бедно поддерживал его на плаву. Павел хотел равнодушно отвернуться — мало ли что там плавает, — но его что-то остановило. В чертах лица мертвого немецкого подводника — видимо, того самого, что не успел укрыться внутри, когда субмарина начала экстренное погружение, и был смыт в море, — чудилось что-то смутно знакомое. Этого просто не могло быть, но все же…

— Боцман, багор! — скомандовал Павел.

— Фу, — с показным отвращением сказал Свищ.

Прокл Федотович молча взял багор и, дождавшись, пока тело подплывет немного ближе, зацепил его крюком за разбухший от холодной воды воротник шинели. Ильин и Свищ помогли ему втащить мертвеца на борт. Сержант Волосюк стоял в сторонке, наблюдая за их возней с надменно-брезгливым выражением лица. Неразлучный ППШ висел у него дулом вниз за правым плечом, шинель топорщилась на широкой, как у ломового битюга, корме, а нижняя челюсть совершала размеренные жевательные движения — сержант, по обыкновению, что-то жрал.

— Зачем он вам? — спросил Захаров.

— При нем могут быть какие-нибудь бумаги, — сказал Павел. — Подлодка новая, секретная, мы об этой модели почти ничего не знаем, а это офицер…

Он замолчал и стал спускаться с мостика.

— А, — сказал ему в спину Захаров, — понимаю, ценные сведения.

Железный трап зазвенел под его сапогами, сигнализируя о том, что «гражданин Николай» решил принять личное участие в процессе добывания из утопленника ценных сведений.

Немец лежал на палубе, запрокинув худое лицо с прилипшей ко лбу прядью мокрых рыжеватых с проседью волос. Натекшая с него вода, весело поблескивая на солнце, потихонечку стекала за борт, расстегнутая шинель распахнулась, позволяя видеть торчащий из нагрудного кармашка френча стетоскоп.

— Гутен таг, герр доктор, — сказал ему Павел и добавил по-русски: — А мир-то, оказывается, тесен.

— Знакомый, что ли? — нехорошо прищурив глаз, невнятно, поскольку говорил с набитым ртом, осведомился Волосюк.

— Свищ, обыщи его, — распорядился Павел, не удостоив сержанта ответом.

— Охота была с мертвяком возиться, — счел своим долгом огрызнуться моторист и, присев на корточки, начал брезгливо выворачивать мокрые карманы.

На палубу лег стетоскоп; за ним последовала полупустая пачка размокшего в кашу табака, зажигалка (которую немедленно присвоил Волосюк) и бумажник, в котором, помимо нескольких банкнот, обнаружилась фотография тощей немолодой фрау и промокшая серая книжица с нацистским орлом на обложке — офицерская книжка, из которой следовало, что лежащий на палубе человек при жизни звался Отто Вайсмюллером, имел чин обер-лейтенанта и служил судовым врачом. Все это Павел знал и без документов. Он уже начал жалеть, что приказал выловить труп из воды: ну какие, в самом деле, секретные бумаги мог иметь при себе доктор Вайсмюллер, отправляясь погулять по палубе?

Неожиданно немец закашлялся и издал слабый стон. Шаривший у него за пазухой Свищ отдернул руку, шарахнулся и сел на палубу, а Волосюк, перестав жевать, резво отскочил на целый метр и взял на изготовку автомат.

— Вот гад! — слегка дрожащим голосом пожаловался Свищ. — Это ж надо, до чего живучий! Напугал до смерти, с-с-скотина!

Доктор Вайсмюллер что-то быстро и невнятно забормотал по-немецки, хрипя бронхами и мотая мокрой головой, а потом, содрогнувшись всем телом, замер и замолчал.

— Отошел, — лишенным интонации голосом констатировал боцман.

— Как есть перекинулся, — авторитетно подтвердил Свищ.

— Что он говорил? — спросил Захаров, который умел, когда надо, быть чертовски въедливым.

— Беседовал с приятелем, — сказал Павел. — Советовал ему оставить шахматы и попробовать свои силы в картах или игре в крестики-нолики… В общем, бредил.

— Это точно? — зачем-то спросил Захаров.

— Да врет все, морда штрафная, — лениво процедил Волосюк. — Гляди-ка, посреди моря знакомого встретил! В особом отделе разберутся, что это за встреча такая, случайная она или, может, не совсем…

— Да, — сказал Павел и медленно разогнулся, глядя в глаза лейтенанту. — Все правильно. Я — немецкий шпион, в этом районе у меня была назначена встреча с хозяевами. Я устроил шторм, потому что без него нам сюда было не добраться, для отвода глаз атаковал подлодку, нечаянно ее утопил, а этот фриц продержался четверть часа на плаву в ледяной воде только для того, чтобы передать мне новые инструкции, пароли и явки. — Он повернулся к Волосюку: — Для тебя приятная новость, сержант. Ты можешь прямо сейчас отправляться в трюм и включать свою машинку. Валяй, инструкция позволяет!

Слегка опешивший от этой неожиданной атаки сержант с трудом глотнул, освобождая ротовую полость от наполовину пережеванной пищи.

— Чокнулся, что ли? — обращаясь к Захарову, изумленно произнес Волосюк. — Ты чего это, а? — добавил он агрессивно, адресуясь к Павлу.

— В чем дело, объясните, — в свою очередь, потребовал старший лейтенант.

Павел повернулся к ним спиной и отыскал взглядом моториста:

— Что у нас с топливом, Свищ?

Рябая физиономия Свища сморщилась и перекосилась в красноречивой гримасе возмущенного недоумения, как бы говорящей: да вы что, ошалели, какое топливо?!

— Сарай поджечь хватит, — сказал он. — Может, даже два сарая. Короче, где-то на полета миль.

— Пятьдесят миль? — беспомощно переспросил Захаров.

— Сто километров, — все тем же бесцветным, лишенным интонации голосом перевел сообщение моториста на сухопутный язык Прокл Федотович. — Или около того.

Он, разумеется, понял все давным-давно; Саня Васильев, рулевой, тоже наверняка был в курсе, но, в отличие от боцмана, предпочитал не думать о плохом, уповая на то, что командир вывезет их всех отсюда на своем пресловутом фарте.

— И чего? — с тупой бычьей агрессией спросил Волосюк.

Павел покосился на Захарова. Судя по остановившемуся взгляду и застывшим чертам лица, старлей, в отличие от своего жвачного коллеги, уже начал кое-что понимать. Чтобы окончательно прояснить ситуацию, Павел сказал:

— Шторм продолжался чуть больше суток, и все это время нас сносило к юго-западу со скоростью около двадцати узлов.

— Ого, — сказал с мостика рулевой.

— Двадцать узлов? — опять переспросил Захаров.

— Почти сорок километров в час. Простое умножение дает непростой итог: около тысячи километров, пятьсот миль, из которых своим ходом мы можем пройти только пятьдесят.

— Вредительство! — ахнул Волосюк, снова схватившись за автомат.

— Мама дорогая, — упавшим голосом произнес Свищ.

— И где мы теперь? — спросил Захаров. — Дайте карту! Хотя нет, у меня же своя…

Он расстегнул полевую сумку и вынул сложенную карту. Павел заметил, что руки у него предательски дрожат. Несмотря на возраст, синюю фуражку и все такое прочее, паренек был неглуп и в общих чертах уже сообразил, как они влипли — и все скопом, и он, старший лейтенант НКВД Захаров, персонально. Нелепый «штрафной» статус «триста сорок второго» теперь обернулся против него, старлея Захарова: именно он отвечал за то, чтобы не пользующийся полным доверием командования экипаж ни при каких обстоятельствах не сдался в плен, а из тупика, в который они угодили, существовал только один выход — как раз туда, в лагерь для военнопленных. Ну, или на дно, что ни один нормальный, здоровый, полный жизненных сил человек не может рассматривать в качестве приемлемого выхода до тех пор, пока сохраняется хотя бы тень надежды.

— Где мы? — повторил он вопрос, протягивая карту Павлу.

Лунихин ткнул пальцем в точку неподалеку от изрезанного фьордами побережья Норвегии:

— Норвежское море, фрицевская вотчина. Они тут как дома, а мы — незваные гости. По прямой до берега миль сорок, но нам на этом берегу делать нечего, там немцы.

— Нечего, это факт, — заявил Свищ, которого никто ни о чем не спрашивал. — Айда домой, командир! Снимем с граждан начальников штаны…

— Чего-о? — с угрозой переспросил Волосюк.

— А чего? — невинно тараща глаза, сказал Свищ, нисколько не напуганный повернувшимся в его сторону дулом ППШ. — Я ж к тому, что на вас, сухопутных, галифе, а у них парусность — о-го-го! Сержантские шкерты на мачту — они побольше, это будет грот, а лейтенантские на носу заместо кливера присобачим… И айда!

Павел усмехнулся, между делом отметив про себя, что морская жизнь, похоже, пришлась мотористу по вкусу — настолько, что он даже усвоил кое-какие сведения, касающиеся парусного вооружения старинных судов. Все, что было известно об этом самому Лунихину, он почерпнул в детстве из морских романов Фенимора Купера, Свища же, вероятнее всего, просветил боцман.

— Вы хотите сказать, что выхода нет? — без необходимости уточнил Захаров, отреагировав на шутку моториста бледным подобием улыбки.

— Выходов сколько угодно, — заверил Павел, возвращая ему карту, — и все один другого хуже. Можно взять курс на Рыбачий, спалить все горючее, а потом дрейфовать в открытом море, дожидаясь фрица, который не поленится мимоходом пустить нас на дно… или голодной смерти. Ясно, вместо фрица нам может повстречаться советская «щука», но вряд ли командир станет с нами возиться — у него есть дела поважнее спасения утопающих. А если даже и станет, катер все равно придется утопить — не оставлять же его фрицам!

— Это было бы неплохо, — заметил слегка приободрившийся старлей.

— Это было бы чудо, — спустил его с небес на землю Павел. — Все равно что заблудиться в тайге и нечаянно встретить там друга детства. Можно, конечно, послать в эфир SOS, но как ты думаешь, чей корабль подоспеет первым?

— Какие еще есть варианты? — напряженным тоном спросил Захаров, проигнорировав вопрос.

— Можно сдаться в плен, — сказал Павел, — можно атаковать первую подвернувшуюся немецкую посудину и геройски погибнуть. Можно попытаться высадиться на берег и добраться до линии фронта по суше. Однажды я уже предпринял такую прогулку и очень сомневаюсь, что мне снова повезет, потому что это тебе не по Ленинским горам с барышней под ручку пройтись. А можно честно выполнить приказ гражданина майора Званцева и прямо сейчас взорвать катер к чертовой матери вместе с собой.

— С-час, — сказал Свищ, красноречиво похлопывая себя по ладони неизвестно откуда взявшимся увесистым гаечным ключом. — Только галоши надену, а то за бортом мокро.

Судя по тому, что сержант Волосюк проигнорировал вызывающее поведение подконвойного моториста, последний из предложенных Павлом вариантов ему ничуть не улыбался. Федотыч был прав: геройская гибель не входила в планы сержанта Волосюка, и Павел подозревал, что знает, кто в случае чего первым побежит сдаваться в плен.

— Выбирай, старлей, — сказал он Захарову. — Случай как раз по твоей части, так что и командовать тебе.

Старший лейтенант надолго задумался. Волосюк смотрел на него не отрываясь; он даже не жевал, видимо тоже прикидывая в уме, как станет действовать, если решение Захарова его не устроит. Павел посмотрел на боцмана. Прокл Федотович ответил ему спокойным, ничего не выражающим взглядом; он стоял справа и немного позади Волосюка, а рядом с ним как-то незаметно очутился Свищ, в руках у которого по-прежнему вихлялся тяжелый гаечный ключ. На мгновение Павел испытал малодушное желание проснуться: ситуация, и без того невеселая, еще более обострялась из-за присутствия на борту наделенного властью и к тому же хорошо вооруженного злобного кретина, которого вдобавок ко всему надлежало оберегать как зеницу ока — его гибель, независимо от обстоятельств, означала бы для всего экипажа новое заседание военного трибунала. И было совсем нетрудно догадаться, каким станет в этом случае приговор…

Впрочем, теперь угроза военного трибунала была, пожалуй, последним, о чем стоило беспокоиться.

— Командуйте, Павел Егорович, — сказал наконец Захаров.

Волосюк недобро усмехнулся, и в выражении его сытой физиономии теперь явственно читалось: сдрейфил, салага! Павел был далек от того, чтобы разделить это мнение: старлею, который в последнее время заметно повзрослел, потребовалось немало мужества, чтобы переступить через собственное самолюбие и принять единственно верное решение. В отличие от Волосюка, он понимал, что здесь, в море, они оба просто балласт и самая большая польза, которую они могут принести, — это не путаться у экипажа под ногами.

— Боцман, раздайте экипажу оружие, — сказал Павел, глядя при этом на Захарова.

— Есть, — сказал Прокл Федотович, не двигаясь с места. Он тоже смотрел на старшего лейтенанта.

Немного помедлив, тот расстегнул верхнюю пуговицу шинели и, стащив через голову с шеи, протянул боцману болтающийся на шнурке ключ. Даже у майора Званцева не хватило ума отправлять экипаж в бой с пустыми руками, но он все-таки принял меры к тому, чтобы неблагонадежные штрафники не могли распоряжаться личным стрелковым оружием по своему усмотрению. Оно хранилось в железном ящике, который загромождал и без того тесный кубрик. Ключ от ящика находился у Захарова, и Павел не раз гадал, отважится ли тот когда-нибудь расстаться с этим символом власти и залогом собственной безопасности.

Ключ лег в широкую мозолистую ладонь боцмана, и тот молча скрылся в люке, ведущем в кубрик.

— Очистить палубу, — приказал Павел.

После секундной заминки его приказ выполнил Волосюк — просто уперся в бок лежащего на мокром железе мертвого судового врача с потопленной субмарины сапогом и без лишних церемоний спихнул его за борт. Захаров отвернулся; Свищ шумно шмыгнул носом и утерся рукавом, а наблюдавший за этой процедурой с мостика рулевой неопределенно крякнул. Павел промолчал. Покойник при жизни был врагом и, разумеется, не заслуживал прощального салюта, но все-таки то, как обошелся с ним сержант, оставило в душе неприятный осадок.

Он поднялся на мостик, приказал рулевому держать на ост и, не совладав с собой, снова посмотрел на карту. Все было верно: точка с рассчитанными им координатами, в которой сейчас находился катер, располагалась чуть ли не внутри кривого карандашного овала, нарисованного им когда-то на штабной карте начальника артиллерийской разведки Никольского. Павел был атеистом, но после встречи с доктором Вайсмюллером — первым человеком, которого он увидел, очнувшись в плену, — не поверить в судьбу было трудно.

На мостик поднялся боцман, держа в каждой руке по автомату. Павел забросил ППШ за спину, пристегнул к поясу кобуру с пистолетом и дал малый вперед. Внизу, на палубе, очень недовольный жизнью сержант Волосюк показывал палубному матросу Ильину, как обращаться с автоматом. Ильин слушал внимательно, сопровождая энергичным кивком каждое слово сержанта, но, кажется, мало что понимал. Пальцы у него были испачканы свежей краской: похоже, пока решалась судьба катера, Виктор Иванович занимался привычным ему делом, украшая рубку обреченного судна еще одной маленькой красной звездочкой.

— Стоп машина, — приказал Павел, разглядывая в бинокль две виднеющиеся на поверхности моря почти прямо по курсу темные точки. Даже с такого расстояния было заметно, что одна из них больше другой.

Мотор замолчал, катер опустил нос, продолжая по инерции скользить вперед. Старший лейтенант Захаров, месяц назад где-то раздобывший собственный бинокль и редко расстававшийся с ним даже на берегу, последовал примеру Лунихина.

— Немцы? — спросил он.

— Нашим тут взяться неоткуда, — сказал Павел. — Самоходная баржа и бронированный катер сопровождения. Саня, спусти-ка флаг, — обратился он к рулевому и, перегнувшись через ограждение мостика, позвал: — Ильин! Виктор Иванович, возьми брезент и прикрой свое художество. Я имею в виду звезду на рубке, — добавил он в ответ на послышавшуюся снизу не вполне внятную, но явно удивленную реплику.

— Вы что, в плен собрались сдаваться? — насторожился Захаров, уже успевший слегка пообвыкнуть на флоте и усвоить кое-какие здешние правила — в частности, то, согласно которому спущенный флаг на мачте означает капитуляцию.

— А ты что предлагаешь? — спросил Павел. — Я что приказал? — добавил он, обращаясь к рулевому, который колебался, не решаясь опустить флаг.

Васильев вздрогнул и засуетился; побитый штормами, полинявший красный флаг рывками пополз вниз по флагштоку и лег ему на руки складками жесткой, просоленной насквозь ткани.

— Странный вопрос, — сказал Захаров. — Как это — что я предлагаю? У нас есть еще одна торпеда, у нас есть спаренный пулемет, прямо по курсу наблюдается цель — какие тут могут быть предложения?

— К штурвалу, — приказал рулевому Павел и дал малый вперед. — Держи прямо на них. Значит, атаковать, — продолжал он, обращаясь к лейтенанту. Митинговать на мостике — последнее дело, но время в запасе еще было, и Лунихин решил потратить часть его на объяснения. Сейчас на счету была каждая пара рук и каждый ствол, и он предпочитал превратить потенциальную помеху, которую являл собой Захаров, в еще одного помощника. — А в каком порядке прикажешь атаковать, старлей?

Захаров снова поднес к глазам бинокль и, будто для проверки, еще раз осмотрел приближающиеся цели.

— Сначала грузовое судно, потом корабль сопровождения, — сказал он. — Это ваша любимая тактика, и я не вижу причин ее менять.

— Значит, ты все-таки за геройскую гибель, — констатировал Павел. — Утопим баржу и останемся один на один, буквально нос к носу со сторожевиком. А на нем, помимо брони и пулеметов, установлена еще и скорострельная счетверенная зенитка, способная одним удачным залпом разнести нас на куски.

— Это уже неважно…

— Так ли? Скажу больше: если на этот раз поступить наоборот и потратить торпеду на сторожевик, баржу мы возьмем голыми руками. На барже полно горючего — заправимся, возьмем про запас и пойдем домой…

— Но это же превосходно! Верно про вас говорят, что вы везучий…

— Да перестань ты выкать! Везучий… — Павел передвинул рукоятку хода на самый малый. — Пятьсот миль вдоль норвежского побережья с пустыми торпедными аппаратами — такого везения врагу не пожелаешь. Один раз мне так уже повезло, и ты не хуже моего знаешь, чем тогда кончилось дело. Думаешь, на этот раз пронесет? Сомневаюсь! Кроме того… — Он немного поколебался, в задумчивости кусая нижнюю губу. — Кроме того, Николай, есть шанс потратить последнюю торпеду с гораздо большей пользой для дела.

— Не понимаю, — признался старлей.

— Конечно, не понимаешь. Айда на бак, потолкуем.

Они ушли, прихватив с собой карту. Рулевой Васильев держал курс на медленно приближающиеся вражеские суда и наблюдал, как командир, стоя на баке, горячо втолковывает что-то Захарову, тыча пальцем в карту. Встречный ветерок трепал края карты и полы лейтенантской шинели. Мальчишеская физиономия Захарова, перечеркнутая тонкой полоской подбородочного ремня, который не давал свалиться синей фуражке с малиновым околышем, постепенно приобретала все более озабоченное выражение. Рулевого это не беспокоило; даже когда Лунихин, переговорив на корме с боцманом, поднялся на мостик и подробно проинструктировал его самого, Васильев не впал в уныние. Замысел командира представлялся ему не более рискованным, чем обычно; до сих пор удача оставалась на стороне Пал Егорыча, а если на этот раз она ему изменит — ну, на то и война…

Энкавэдэшник вернулся на мостик вместе с Лунихи-ным и сразу же, ни на что больше не отвлекаясь, забрался в турель и стал готовить к бою спаренный пулемет — стащил со стволов мокрые брезентовые чехлы, аккуратно заправил в казенник ленту и пару раз лихо провернул турель на триста шестьдесят градусов. Турель вращалась легко, без малейшего скрипа, и было трудно поверить, что в самом начале, чтобы стронуть ее с места, пришлось зубилом отбивать напластования ржавчины.

Цели приближались, их уже можно было рассмотреть невооруженным глазом — пятнистый, как жаба, бронированный катер береговой охраны и тяжелогруженую, осевшую в воду почти по самые борта самоходную баржу. На сторожевике замигал сигнальный прожектор — немцы запрашивали пароль, а может, требовали остановиться и лечь в дрейф. Меньше всего на свете они ожидали встретить в этих водах советский торпедный катер — чтобы дойти сюда, морскому охотнику нужно было дозаправиться хотя бы один раз, а русским базам, где он мог бы это сделать, на побережье Норвегии просто неоткуда было взяться.

— Давай, Саня, — перехватывая штурвал, сказал Лунихин, — выдай ему какую-нибудь абракадабру.

Рулевой взялся за рукоятку и защелкал железными шторками сигнального прожектора, посылая фрицам ответную серию длинных и коротких вспышек. Лунихин краем уха вслушивался в чередование сухих металлических щелчков, машинально складывая сигналы световой азбуки Морзе в слова: «3-д-р-а-в-с-т-в-у-й-м-о-я-м-у-р-к-а»…

— Кончай хулиганить, — сказал он, и рулевой молча вернулся к штурвалу.

Слегка обескураженный непонятным посланием рулевого, немец снова замигал прожектором. Павел пару раз моргнул ему в ответ, как это делают, приветствуя друг друга на дороге, водители грузовиков, и немного увеличил скорость. Одновременно он включил рацию и начал плавно вращать кремальеру, гоня стрелку вдоль круглой шкалы настройки. Наконец в наушниках послышался встревоженный голос, кричавший что-то по-немецки.

— …Себя! Повторяю, неизвестное судно, немедленно назовите себя, в противном случае буду вынужден открыть огонь! — взывал он.

Павел поднес к губам микрофон. «Только бы Волосюк не вылез», — подумал он, придавливая тугую клавишу тангенты.

— Сторожевой катер береговой охраны, база острова Рингвассёй, — представился он по-немецки, затылком чувствуя подозрительный взгляд старлея Захарова. — Терплю бедствие, прошу оказать помощь.

Названный им остров располагался почти на полпути между Рыбачьим и тем местом, куда их занесла нелегкая. Павел не знал, есть ли на острове немецкая база, и очень надеялся, что командир сторожевика тоже этого не знает, — прямо скажем, не такая большая он шишка, чтобы все знать. После недавнего шторма сообщению Лунихина было нетрудно поверить, а удаленность названной им базы должна была объяснить фрицу, почему в ответ на свой запрос он вместо условного светового сигнала получил какую-то белиберду: здесь свои пароли, на острове Рингвассёй — свои, и это нормально. Как ни крути, а куда легче поверить в то, что разразившийся шторм пригнал в эти воды вспомогательное судно с острова, до которого от силы двести миль, чем предположить, что у ветра и волн хватило сил зашвырнуть русский торпедный катер за тысячу километров от базы на полуострове Рыбачий…

Дважды повторив свое сообщение, он перешел на прием.

— Приказываю лечь в дрейф, — потребовал немец. — Повторяю: застопорить ход, лечь в дрейф. При попытке приблизиться открываю огонь. Ваши координаты зафиксированы, помощь придет, ожидайте.

— Не понял вас, повторите, — сказал Павел, выключил рацию и дал полный вперед, безрассудно сжигая последние капли плескавшегося на дне баков горючего.

Мотор взревел, нос катера задрался, вдоль бортов выросли, поднимаясь все выше, пенные усы. Цели начали стремительно приближаться, вырастая на глазах, и уже можно было разглядеть стоящие на корме баржи железные бочки — несомненно, с тем самым горючим, в котором так отчаянно нуждался «триста сорок второй».

Сторожевик дал предупредительный залп, прямо по курсу море проросло пенными фонтанами разрывов. Павел отчаянно замигал сигнальным прожектором, а Захаров, следуя полученной инструкции, энергично замахал над головой извлеченными из собственного вещмешка бязевыми офицерскими кальсонами. Кальсоны были не совсем белые, но было нетрудно догадаться, что они означают белый флаг.

Еще один залп вздыбил море за кормой. Артиллеристы сторожевика брали катер в вилку. Немцы по-прежнему ничего не понимали, но у них был приказ охранять баржу, и они намеревались выполнить его с чисто немецкой пунктуальностью. Павел понял, что снаряды следующего залпа накроют их, в два счета пустив на дно, но дистанция уже позволяла вести прицельный огонь, и он кивнул рулевому.

Васильев круто положил руль вправо, и, как только катер выровнялся, оставив за кормой лес опадающих водяных колонн, старший лейтенант, давно рвавшийся продемонстрировать свои навыки владения пулеметом, открыл огонь — как и было условлено, не по сторожевику, а по барже.

Стрелком он оказался действительно неплохим. Рубка баржи взорвалась осколками выбитого стекла, две из стоявших на корме бочек загорелись. В дыму засуетились черные фигурки, и горящие бочки одна за другой кувыркнулись за борт. Захаров дал еще одну короткую очередь, и одна из этих фигурок, растопырив кривые сучки конечностей, последовала за бочками.

Катер счастливо уклонился от еще одного залпа и, описав дугу, взял прямой курс на баржу. Командир немецкого сторожевика, только что имевший отличный случай рассмотреть повстречавшееся ему неизвестное судно в профиль и безошибочно определить его тип, наверняка пришел к выводу, который ему старательно навязывал Павел: невесть откуда взявшийся русский морской охотник не безоружен и намерен, рискуя жизнью, во что бы то ни стало торпедировать баржу с ценным грузом. Этот незнакомый Павлу немец оказался отчаянным парнем и попытался до конца сохранить верность долгу: не прекращая палить из всех имевшихся на борту стволов, сторожевик поспешно выдвинулся вперед, на линию торпедной атаки, загородив собой баржу.

Павел отдал должное мужеству противника. Застигнутый врасплох и поставленный перед нелегким выбором немец смело принял вызов и пошел ва-банк — пан или пропал, или грудь в крестах, или голова в кустах. Это было именно то, что от него требовалось, и Павел, выжимая из старенького мотора все, на что тот был способен, удовлетворенно кивнул: поглядим, чья монетка упадет орлом кверху!

Новая цепочка разрывов выросла в опасной близости от правого борта. Рулевой заложил крутой вираж, не давая немецкому наводчику скорректировать прицел и одним махом кончить дело; Захаров, мертвой хваткой вцепившийся в рукоятки пулемета, с разворота дал длинную очередь. По размалеванной камуфляжными разводами броне сторожевика запрыгали искорки рикошетов, в рубке посыпались стекла, и немецкое судно неудержимо повело вправо, прямиком на баржу.

— Голову оторву! — свирепо прокричал Павел. — Рубку не трогать, убью!

Захаров откликнулся новой очередью. Вид у него был до предела лихой, и, несмотря на остроту ситуации, Павлу пришло в голову, что мальчишка сейчас наверняка воображает себя пулеметчиком легендарной буденновской тачанки: и с налета, с поворота…

Сторожевик выправил курс — кто-то перехватил штурвал, сменив убитого рулевого. На борту что-то загорелось, палубу начало затягивать густыми клубами черного дыма. Четко проинструктированный Васильев, во многом перенявший от своего бесшабашного командира манеру управления судном, проскочил под носом немецкого катера, где «триста сорок второй» уже не могла достать скорострельная зенитная счетверенка; по турели простучала пулеметная очередь, в воздух, вертясь, взлетело ребристое яйцо брошенной боцманом «лимонки», против света казавшееся черным, и взорвалось, окатив палубу вражеского судна шквалом осколков. Старлей дал еще одну очередь, и пулемет, бивший с верхней палубы сторожевика, замолчал.

«Заговоренный» вошел в неширокий просвет между немецким катером и баржей. Лунихин застопорил ход, отработал немного назад, гася инерцию, и подхватил автомат. По палубному настилу баржи бежал человек в матросском бушлате и стальной каске, держа поперек живота МГ с одетым в толстый дырчатый кожух стволом и коробчатым магазином. ППШ в руках Павла зло задергался, плюясь горячими гильзами, и немец упал на бегу, выронив за борт пулемет.

Теперь счетверенная зенитная установка была не страшна «триста сорок второму»: даже если бы он не находился в мертвой зоне, немец все равно не рискнул бы стрелять по нему из опасения попасть в баржу, которую так самоотверженно охранял. Старлей Захаров поставил точку в этом вопросе, ударив из пулемета по развернутой к катеру незащищенным тылом орудийной башенке. Павел видел, как, сломавшись в коленях, упал наводчик, а второй номер расчета сполз на палубу по броневому щиту, оставляя на нем широкую, влажно поблескивающую красную полосу. Хвалить энкавэдэшника за меткую стрельбу было некогда: Свищ уже ловко, как обезьяна, вскарабкался на борт сторожевика и, припав на колено, послал очередь из ППШ куда-то вверх. Оттуда трескуче откликнулся немецкий МП; Прокл Федотович, прижавшись щекой к прикладу и сощурив левый глаз, выстрелил одиночным, и убитый наповал немецкий матрос кувыркнулся через перила мостика.

Павел совершил рискованный прыжок через разделявшую катера полосу воды и повис, вцепившись обеими руками в ступеньку свисающего с высокого борта сторожевика трапа. У него за спиной снова часто и зло затарахтел спаренный «максим» Захарова, со звоном посыпалось стекло, и кто-то протяжно закричал. «Убью», — снова мысленно пообещал лихому пулеметчику Павел и взобрался на борт.

Ни на что не отвлекаясь, он устремился к трапу, ведущему на капитанский мостик. Краем глаза он заметил Свища, крадущегося с автоматом наперевес вдоль палубной надстройки. У него за спиной беззвучно распахнулась дверь, и высунувшийся оттуда немец поднял ствол автомата с явным и недвусмысленным намерением срезать моториста очередью от живота. Руки у Лунихина были заняты; понимая, что уже слишком поздно, он открыл рот, но крикнуть не успел: выскочивший откуда-то Ильин ударил длинной, на добрую половину диска, очередью, и испуганно обернувшийся на звук Свищ увидел только, как падает изрешеченное тело в торчащей кровавыми клочьями шинели. Ильин опустил автомат и пошатнулся; у него было лицо человека, которого вот-вот со страшной силой стошнит прямо на палубу. «Войско», — с оттенком горечи подумал Павел, отметив про себя, что сержанта Волосюка нигде не видно. Впрочем, ничего иного он от вертухая и не ожидал.

Дверь рубки оказалась заперта изнутри. Павел ударил по ней прикладом; в ответ протрещала очередь, стекло иллюминатора с силой вылетело наружу веером сверкающих брызг. Не тратя времени на переговоры, Лунихин просунул под ручку гранату, выдернул чеку и отскочил за угол. Сторожевик вздрогнул от нового взрыва, послышались частые шлепки сыплющихся в воду осколков, и покореженная, сорванная с петель дверь с грохотом поехала вниз по ступенькам железного трапа.

Пригнувшись, держа автомат наперевес, он нырнул в клубящийся тротиловый дым. Навстречу сверкнула бледная вспышка пистолетного выстрела, над ухом опасно свистнуло. Павел почти наугад ударил прикладом, и человек в капитанской фуражке со стоном упал на колени, выронив парабеллум и прижав ладони в перчатках к окровавленному лицу. В углу завозились; Лунихин, развернувшись всем корпусом, дал очередь от живота, послышался еще один стон, лязг ударившегося о стальную палубу автомата, и возня прекратилась.

— Хенде хох, сука! — не своим голосом закричал он, и владелец капитанской фуражки, по-прежнему стоя на коленях, послушно поднял руки в испачканных кровью перчатках. На рукаве блеснул шитый серебром капитанский шеврон; Павел выглянул в разбитый иллюминатор, но команда неплохо справлялась и без него.

Незаменимый Федотыч уже сидел в залитом кровью кресле наводчика и без лишней спешки, но и не мешкая разворачивал орудие вслед улепетывающей на всех парах барже. Скорострельная зенитка дала короткий залп, четыре ствола по очереди дернулись, плюнув косматым рыжим пламенем, и четыре разрыва дымными гейзерами взметнулись перед черным округлым носом тихоходной посудины. Баржа застопорила ход, и показавшийся на мостике человек замахал какой-то белой тряпкой.

— Культурная нация, — послышался откуда-то снизу слегка запыхавшийся голос Свища. — Нашему начальнику пришлось подштанниками махать, а у этих, гляди, чистое полотенце наготове! Будто наперед знали, ей-богу…

Павел дал малый вперед и свободной от автомата рукой завертел штурвал, направляя взятый на абордаж сторожевик к барже. Рация на консоли хрипела и улюлюкала; потом сквозь треск и завывания помех пробился далекий голос радиста.

— Кашалот, я Валькирия! Валькирия вызывает Кашалота! — по-немецки взывал он. — Что у вас происходит?

Павел сказал капитану сторожевика несколько слов, сопроводив их красноречивым движением автоматного ствола. Тот тяжело завозился, вставая с колен, на нетвердых ногах приблизился к рации, размазал перчаткой струящуюся из разбитого носа кровь, взял в трясущуюся руку микрофон и, перебросив тумблер, дрожащим голосом заговорил:

— Валькирия, я Кашалот. Атакован русским торпедным катером…

Дав ему договорить, Павел коротким движением ствола отправил пленного в дальний угол рубки и, высунувшись в иллюминатор, приказал команде тушить пожар на борту и готовиться к швартовке.

На обоих причалах подземной базы было людно, как на Александерплац во время большого праздника. Последняя из прибывших субмарин флотилии адмирала фон Ризенхоффа уже заканчивала швартовку; построенная в колонну по два команда предыдущей, слитно топоча грубыми матросскими башмаками, покидала пирс, направляясь в отведенный ей кубрик. Обтекаемые корпуса субмарин тускло поблескивали в свете сильных ламп, подвешенных на стальных решетчатых фермах, которыми был укреплен свод пещеры. Электрические огни дробились в черной воде каналов; украшенные изображением распростершего крылья орла черные боевые рубки радовали глаз военного человека полным единообразием. Субмарины стояли плотно, борт к борту и нос к корме, и при взгляде на это компактное скопище ощетинившегося стволами зенитных орудий смертоносного железа особенно остро чувствовалось, какая это сила.

На грузовом причале полным ходом шла разгрузка баржи, доставившей на базу боеприпасы. Там завывали электромоторы, звенели звонки, лязгало железо. Подвижная тележка кран-балки, похожая на ткущего сеть гигантского стального паука, с рокотом двигалась взад-вперед по направляющим; замасленные тросы, поблескивая, разматывались и снова наматывались на барабаны, извлекая из кажущегося бездонным трюма и перетаскивая на причал длинные черные тела торпед. Звучали тревожные отрывистые окрики, руки в испачканных черной смазкой рукавицах осторожно укладывали торпеды на вагонетки, и те по узким блестящим рельсам укатывались в подземное хранилище. На разгрузке трудились солдаты рабочей команды — негодный к несению строевой службы сброд, вид которого, хотя и в достаточной мере предосудительный, все же резал глаз не так сильно, как полосатые робы заключенных. Последних на объекте не осталось ни души: после завершения строительства их погрузили на старую баржу, вывели ее в море, и адмирал Ризенхофф любезно выполнил просьбу коменданта, приказав капитану флагманской субмарины торпедировать ржавое корыто с отработанным человеческим материалом из-под воды.

— Здесь действительно тесно, — перекрикивая шум, сказал адмирал бригаденфюреру фон Шлоссенбергу. — И мне очень не нравится спешка, с которой эти увальни разгружают баржу.

— Русские говорят: в тесноте, да не в обиде! — прокричал в ответ бригаденфюрер. Из-за шума говорить приходилось на весьма повышенных тонах, и, чтобы разговор не так сильно напоминал ссору, он сопроводил свои слова дружеской улыбкой. — Когда с причала уберутся все лишние, разгрузка закончится и останутся только часовые, здесь снова воцарится тишина и порядок! А что до спешки, то она вынужденная, Фридрих. На подходе еще одна баржа, и мне не хочется, чтобы она торчала снаружи как приманка для русских бомбардировщиков.

— Еще одна? — слегка удивился адмирал. — Судя по интенсивности поставок, Берлин ждет от нас настоящего чуда! Таким количеством торпед можно пустить на дно половину Кольского полуострова, не говоря уже о неприятельском флоте!

— Большие дела требуют основательной подготовки! — предпочел отделаться общей фразой бригаденфюрер. — Пойдем отсюда, Фридрих, здесь слишком шумно!

Адмирал кивнул, и они рука об руку покинули причальный ангар, поднявшись по металлической лесенке к двери, ведущей в жилые помещения бункера. Часовой, как обычно, приветствовал их нацистским салютом; Шлос-сенбрег лениво поднял ладонь на уровень плеча, а Ризенхофф ограничился вялым движением, похожим на то, каким отгоняют муху. Стальная дверь с лязгом закрылась за ними, разом отрезав посторонние звуки. Стали слышны доносящиеся из-за закрытых дверей по обе стороны коридора звонки телефонов, писк морзянки и похожий на пулеметные очереди треск пишущей машинки.

— Готовишь победные рапорты, Хайнрих? — с улыбкой спросил адмирал, внимание которого привлек последний звук.

— Поверь, я предпочел бы сейчас командовать танковой колонной дивизии «Мертвая голова», — почти не кривя душой, сказал Шлоссенберг. — Должность коменданта не по мне. Вся эта бесконечная переписка со штабными крысами, грызня с интендантами, бесчисленные бумаги, каждая из которых требует непременного и притом весьма срочного ответа в трех экземплярах! Я просто физически ощущаю, как обрастаю жирком, превращаясь в бюрократа в погонах.

— Это пройдет, как только будет назначен день десантной операции, — утешил его адмирал.

— Кстати, об операции, — сказал Шлоссенберг. — Мне показалось, что твои субмарины прибыли в количестве меньшем, чем ожидалось.

Ризенхофф поморщился.

— Тебе не показалось. Четыре до сих пор торчат на верфи из-за обнаружившихся буквально накануне отплытия неполадок, а еще две пропали во время недавнего шторма, который застиг их в открытом море по пути сюда. Об одной известно, что она погибла, столкнувшись с дрейфующей миной. Капитан в нарушение полученного приказа успел передать сигнал SOS, и шедшей неподалеку субмарине удалось взять на борт нескольких чудом уцелевших членов экипажа. О второй пока нет никаких известий, и я очень надеюсь, что она прибудет сюда в течение ближайших суток. Мне не нравится, что их всего тринадцать.

— Чертова дюжина? — иронически заломил бровь бригаденфюрер. — Я не знал, что ты так же подвержен суевериям, как и прочие моряки! Успокойся, Фридрих, ведь с твоим флагманом их не тринадцать, а целых четырнадцать!

— Всего четырнадцать, — поправил адмирал. Они поднимались по лестнице, ведущей на верхний жилой уровень, где по соседству располагались занимаемые ими помещения — роскошные апартаменты коменданта и такие же просторные, хотя и более скромно обставленные комнаты Ризенхоффа. — Всего четырнадцать, Хайнрих! Дело тут не в суевериях, а в том, что недостающие шесть субмарин — это сила, которой нам может не хватить в решающий момент.

— Ну, пока что по-настоящему потеряна только одна, — заметил фон Шлоссенберг. — Обидно, что она погибла в результате нелепой случайности, но такова суровая действительность войны. Шальная пуля, прилетевший невесть откуда вражеский снаряд или, как в данном случае, сорвавшаяся с якоря и дрейфующая по воле ветра и волн мина — от этого не убережешься, это — судьба… К тому же четырнадцать таких субмарин, как эти, да еще под твоим командованием — это грозная мощь, Фридрих! И я уверен, что русские будут выбиты со своих позиций раньше, чем найдут способ от нее защититься.

— Надеюсь, — пробормотал Ризенхофф.

Несмотря на то что был не меньше адмирала заинтересован в успехе общего дела, которое они выполняли плечом к плечу, бригаденфюрер фон Шлоссенберг испытал легкое злорадство при виде его хмурого, озабоченного лица.

В приемной навстречу им, щелкнув каблуками и склонив прилизанную голову, поднялся адъютант, до того лощенный, словно дежурил в приемной самого фюрера.

— Поступила радиограмма со сторожевого судна, сопровождающего баржу с торпедами, бригаденфюрер, — доложил он.

— Вот как? — рассеянно переспросил Шлоссенберг, нахлобучивая фуражку на один из растопыренных деревянных рогов торчащей в углу у входа вешалки. — И что же они сообщают?

— В радиограмме говорится, что конвой подвергся нападению русского торпедного катера, бригаденфюрер.

— Что?! — Шлоссенберг замер, придерживая на плече наполовину снятый плащ и не веря собственным ушам. — Русский торпедный катер в этих водах?! Они что, поголовно перепились?

— Шторм, Хайнрих, — вполголоса напомнил Ризенхофф. — Шторм был поистине дьявольский. Видимо, русского отнесло от его базы на расстояние, исключающее все шансы на возвращение. Несмотря на приличную скорость, у этих проклятых катеров очень небольшой запас хода, и это нападение — не более чем жест отчаяния, просто красивое коллективное самоубийство… Чем оно закончилось? — спросил он у адъютанта.

— Полагаю, этот болван, капитан сторожевого катера, сообщает, что русский был расстрелян в упор после того, как утопил баржу с торпедами, — сквозь зубы предположил бригаденфюрер. — Дьявол, до чего досадно!

— Осмелюсь возразить, бригаденфюрер, — снова наклонив прилизанную голову, предельно корректным тоном произнес адъютант. — Торпедной атаки не последовало, русские пытались захватить наше сторожевое судно, но не рассчитали своих сил и были частично перебиты. Остальные сдались в плен, торпедный катер взят в качестве трофея.

— Им повезло так же, как когда-то тебе, Хайнрих, — заметил адмирал. — Если бы у русского катера остались торпеды, наш бравый капитан сейчас делился бы впечатлениями с сельдями и крабами на глубине ста метров.

— Пожалуй, — задумчиво согласился Шлоссенберг. — Пленные — это очень кстати. Как будто сама судьба посылает их мне взамен того мерзавца, что погиб, пытаясь бежать. И как раз в преддверии операции, когда сведения об обороне русских нужны буквально как воздух!

— Представляю, как это было, — почти мечтательно произнес Ризенхофф. — Этот русский капитан — отчаянный парень! Нападение было предпринято с единственной целью — добыть горючее на обратную дорогу. Захватить наше судно, погрузить на него столько бочек, сколько поместится, взять свой катер на буксир, расстрелять баржу и спокойно идти на север вдоль побережья под флагом рейха… По своей отчаянной смелости этот замысел напоминает мне то, как действовал адмирал Канарис, когда еще выходил в море!

— И как действуешь сегодня ты, его достойный ученик, — польстил ему бригаденфюрер. — Пленные уже начали говорить? Впрочем, о чем я, это же русские…

— Один из наших матросов немного говорит по-русски, — доложил адъютант. — Пленных допросили. Их показания полностью совпадают с предположениями господина адмирала…

— Ну, еще бы, — слегка надменно усмехнулся Ри-зенхофф.

— Еще они сообщили, что за несколько часов до нападения на наш грузовой конвой подстерегли в тумане и торпедировали субмарину незнакомой, новой для них конструкции, шедшую в надводном положении под нашим флагом. Ее бортовой номер…

Он наклонился, шурша листками блокнота у себя на столе.

— Не трудитесь, — резко перебил его снова помрачневший адмирал, — этот номер мне отлично известен. Бедняга Майзель! Пройти такой путь и погибнуть в двух шагах от базы, наскочив в тумане на торпеду заблудившегося русского! Какая несправедливость!

— Майзель? — наморщив высокий лоб, переспросил фон Шлоссенберг. — Что-то знакомое. Майзель, Майзель… — Он едва заметно вздрогнул, нахмурился и отрывисто спросил у адъютанта: — Это все?

— Почти, бригаденфюрер. Капитан сообщил, что рация повреждена, а на борту пожар, после чего связь оборвалась — видимо, вследствие поломки аппаратуры.

— Этот русский смельчак основательно их потрепал, — вставил Ризенхофф и вздохнул: — Ах, Альфред, Альфред! Надеюсь, морские черти станут для тебя лучшими учителями, чем я. Позволить утопить себя грязному русскому корыту с единственной торпедой на борту! Доннерветтер!

— Но они хотя бы передали свои координаты? — спросил Шлоссенберг.

— Да, бригаденфюрер. Они примерно в одном часе хода отсюда, практически рядом.

— Проклятье, — пробормотал Хайнрих фон Шлоссенберг. — Баржа за это время не успеет разгрузиться!

— Ничего страшного, Хайнрих, — сказал Ризенхофф. — Они подождут у внешнего причала, под защитой маскировочной сети. Не торчать же им у входа во фьорд! Откуда нам знать, что русский катер был один?

Шлоссенберг суеверно поплевал через левое плечо. Даже один русский катер, появившийся в окрестностях бункера, — это было чересчур много. Кроме того, ему не нравилось, что капитан Альфред Майзель, командир той самой субмарины, что доставила его сюда, погиб именно при таких обстоятельствах: снова русский торпедный катер, снова надводное столкновение, только итог на этот раз получился иным — у русского в запасе, как туз в рукаве, оказалась неиспользованная торпеда, которая и решила дело. Это напоминало удачную попытку взять реванш; в действительности ничего подобного просто не могло быть, но отделаться от навязчивой мысли о том, что в этой истории слишком много совпадений, оказалось нелегко.

Он наконец снял и отдал адъютанту плащ. Лейтенант пристроил его на вешалку и помог раздеться адмиралу, после чего, получив приказ подать кофе, принялся возиться у сейфа, доставая оттуда и расставляя на столе все необходимое для сложного процесса приготовления упомянутого напитка — проволочную подставку, спиртовку, медную турку, фарфоровую банку с молотыми зернами, сахарницу. Кофе был подан в сверкающем серебряном кофейнике, на серебряном же подносе и сервирован по наивысшему разряду. Правда, на столе не оказалось сливок; бригаденфюрер извинился, посетовав на тяготы военного времени; адмирал его успокоил, заявив, что предпочитает употреблять кофе без сахара и сливок. Несмотря на уютную обстановку и чарующий, мирный аромат, исходивший от курящихся горячим паром изящных фарфоровых чашек, застольная беседа не клеилась: каждый думал о своем, и мысли у обоих были не особенно веселые.

Адмирал Ризенхофф сожалел о потерянных субмаринах — как тех двух, что погибли по пути на базу, так и тех, что остались на верфи. Четыре субмарины, восемь «биберов» — целое подразделение, которое не вступит в бой из-за каких-то там неполадок в цепях питания. Неполадки! В военное время тех, кто повинен в подобных происшествиях, надо публично вешать, чтобы другим было неповадно работать спустя рукава. А что, если те же самые неполадки возникнут и у остальных субмарин — в открытом море, на глубине семидесяти метров, а то и в бою?! Судьба капитана Альфреда Майзеля и его наскочившего на дрейфующую мину коллеги тоже наводила на невеселые раздумья, служа неопровержимым свидетельством того, что улучшенные технические характеристики вовсе не делают субмарины такими неуязвимыми, как хотелось бы думать их создателям. Шальная мина, которую сорвало с якоря где-то у черта на рогах, русский торпедный катер, по невероятному стечению обстоятельств оказавшийся там, где его просто не могло быть, — всего две из великого множества чреватых смертельной угрозой случайностей, подстерегающих субмарину в открытом море, и обе произошли в первом же походе! И, что бы там ни говорил Хайнрих, на базу из Германии пришло именно тринадцать субмарин — чертова дюжина. Как тут не думать о дурном предзнаменовании?

Бригаденфюрера Хайнриха фон Шлоссенберга, в свою очередь, терзали предчувствия — неясные, но при этом самого дурного свойства. Разумеется, когда идет война, о покое и безопасности лучше всего забыть. И чем выше твое положение, чем важнее доверенное тебе дело, тем сильнее беспокойство и тяжелее груз ответственности. Но здесь, вдали от линии фронта, где от бригаденфюрера и его подчиненных, казалось бы, не требовалось ничего, кроме четкого выполнения своих обязанностей, то и дело повторяющиеся случаи частичной потери контроля над ситуацией вызывали не только досаду, но и тревогу. Все это были единичные мелочи, разделенные большими временными интервалами, но, если взглянуть на ситуацию ретроспективно, они так и норовили выстроиться в цепочку, каждое звено которой было неразрывно связано с предыдущим. Начало ей было положено в тот день, когда бригаденфюрер приказал командиру субмарины капитану Майзелю всплыть и атаковать в надводном положении случайно встреченный в море русский катер. Это была ошибка, последствия которой преследовали его по сей день, на протяжении уже целого года. Он уговаривал себя, что это не последствия — они остались в прошлом, похороненные на каменистом плато вместе с останками несчастного Курта Штирера и убитых в перестрелке с русским десантом солдат береговой охраны, — а всего лишь призраки, рожденные нечистой совестью. В самом деле, это же обыкновенная паранойя! Капитан Майзель атаковал и взял на абордаж русский торпедный катер, а по прошествии целого года сам был атакован и пущен на дно таким же катером — ну и что из этого следует, кроме того, что идет война, а русские широко и, надо признать, весьма успешно используют в боевых действиях на море торпедные катера? Если повсюду искать странные совпадения и мистические знаки, можно поверить во что угодно — например, в то, что трещины в бетоне опорной колонны главного портала образуются не в результате ошибок проектировщиков и строителей, а по воле мстительного призрака невинно убиенного майора Штирера. Это скользкая дорожка, и она может завести далеко, в места, откуда редко возвращаются…

Несмотря на доводы рассудка, беспокойство не унималось, и бригаденфюрер испытал облегчение, когда адмирал, допив кофе, засобирался к себе, ссылаясь при этом на необходимость провести совещание с командирами прибывших на базу субмарин. У Хайнриха фон Шлоссенберга тоже хватало неотложных дел, но он позволил себе небольшую отсрочку, во время которой неторопливо выкурил сигарету, рассеянно думая о разных пустяках — например, о том, как использовать трофейный русский катер в предстоящей операции в Кольском заливе. Если пленные начали говорить, это добрый знак: теперь они не остановятся, пока не выложат все, что знают. Вооружившись этими знаниями, на катере можно будет провести глубокую разведку, а потом, во время атаки, использовать его в качестве брандера — начинить взрывчаткой и направить в самую гущу вражеского флота, как это неоднократно делалось на протяжении многовековой истории морских войн…

Идея была пустяковая, чересчур мелкая в сравнении с впечатляющими масштабами предстоящей операции, но какое-то время бригаденфюрер просто для развлечения так и этак вертел ее перед мысленным взором, как новую игрушку, не подозревая, что мысль об использовании брандера пришла в голову не ему одному.

Большегрузная самоходная баржа с неторопливой уверенностью, свойственной всем без исключения судам с большим водоизмещением и тихим ходом, резала тронутым ржавчиной округлым носом спокойную, синюю, как аквамарин, воду фьорда. Она была доверху загружена торпедами. Когда это обнаружилось, неясный, фантастический план Павла Лунихина, возникший после допроса капитана немецкого сторожевика, начал обретать более или менее четкие очертания. Затея по-прежнему смахивала на самоубийство, но теперь в ней появился смысл, а главное, она больше не выглядела неосуществимой.

У штурвала баржи стоял преисполненный осознания важности возложенной на него миссии Свищ. Его кое-как отмытая от машинного масла рябая физиономия была затенена лаковым козырьком грязной фуражки с немецкой военно-морской кокардой, черный бушлат с чужого плеча болтался, как на вешалке, зато шитые серебром нарукавные шевроны бросались в глаза даже издалека. На носу баржи, на самом видном месте, были рядком выложены накрытые брезентом трупы, изрешеченная пулями ходовая рубка скалила кривые стеклянные клыки разбитых иллюминаторов, на кормовом флагштоке вяло трепыхалось красно-черно-белое полотнище нацистского флага.

Отправляя моториста на этот пост, представлявшийся ему самому наиболее опасным, Павел мучился не столько сомнениями, сколько угрызениями совести. Впрочем, кто-то все равно должен был провести баржу через извилистый фарватер, а Свищ вызвался на это рискованное дело сам, причем с видимым удовольствием. Он напоминал мальчишку, которому наконец-то представился случай порулить «эмкой», а что до риска, то его Свищ просто не принимал в расчет: живы будем — не помрем — вот и весь ответ, который Павел получил на свое предложение в последний раз хорошенько подумать. Кажется, моторист и сам поверил в им же сочиненную байку о каком-то заговоре, будто бы хранящем «триста сорок второй» от любой беды, и воспринимал происходящее как очередное захватывающее приключение, о котором потом можно будет месяцами рассказывать на базе. Лунихин подозревал, что это бравада, но такие детали уже не имели значения: главное, что парень не трусил.

Пятнистый бронированный катер береговой охраны следовал за баржей. Павел вел его, дисциплинированно соблюдая дистанцию, предписываемую правилами судоходства. Стальной немецкий шлем давил на голову, от прошитой пулями окровавленной шинели разило сырым сукном и чужим потом. За разбитыми иллюминаторами проплывали изгибы скалистых берегов, и было трудно поверить, что это происходит наяву. Он давно хотел сюда вернуться, но не особенно верил, что это произойдет. И уж конечно, не рассчитывал, что все случится вот так — с бухты-барахты, без авиации, кораблей, десанта, в одиночку и с единственной торпедой на борту. «“Бибер”, — подумал он с невеселой усмешкой, — как есть “бибер”!»

На борту субмарины, которую они утопили утром, «би-беров» было целых два. Здесь, на огромном расстоянии от линии фронта и ближайшей советской базы, этим оснащенным ядовитым жалом одноместным малюткам было совершенно нечего делать. Самостоятельно добраться до театра военных действий они не могли, а значит, безумная затея, о которой Шлоссенберг рассказывал инженеру Штиреру, не отменилась: немцы действительно собирали силы для тайного проникновения вглубь Кольского залива и атаки на Мурманск.

На носу катера стоял Ильин. Отставной карикатурист выглядел так, словно решил сменить род занятий, подавшись из художников в драматические артисты. Он красовался в полном обмундировании немецкого матроса; на голове тускло отсвечивал такой же, как у Павла, стальной шлем, ноги были широко расставлены, а локти сжимающих висящий поперек живота немецкий автомат рук оттопырены — ни дать ни взять несущий караульную службу фриц, так бы и врезал по нему длинной очередью. В отличие от бесшабашного Свища, Виктор Иванович заметно дрейфил, но изо всех сил старался скрыть это от окружающих. Во время захвата сторожевика он показал себя неплохо — по крайней мере, не прятался за чужие спины, спас жизнь мотористу и открыл персональный счет убитым фрицам, — но сейчас все было совершенно иначе, и Павел не знал, может ли положиться на него до конца. Впрочем, в этом спектакле Ильину была отведена роль статиста, с которой он пока что справлялся.

В наспех отмытой от крови башенке счетверенной зенитной установки с виду тоже было все в порядке. В кресле наводчика сидел боцман Свиридов, чья обветренная седоусая физиономия в сочетании с немецкой каской смотрелась довольно комично. Зато сержант Волосюк, вызвавшийся изображать второй номер орудийного расчета (поскольку это было куда безопаснее, чем, как Ильин, торчать на виду у всех, напрашиваясь на пулю), обрядившись в немецкую униформу, стал еще больше, чем обычно, напоминать Павлу блокового надзирателя Хайнца. Лунихин едва не сказал этого вслух, обнаружив, что единственная трофейная шинель, в которую с грехом пополам удалось втиснуться дородному сержанту, украшена унтер-офицерскими нашивками. Он промолчал — не из страха, естественно, а только потому, что не хотел лишний раз трепать нервы Волосюку, который и без того напоминал гранату с разболтавшейся чекой.

Бой за немецкий сторожевик, как и все прочие боевые действия, в которых доводилось принимать участие «Заговоренному», сержант пропустил, по обыкновению отсиживаясь в относительной безопасности машинного отделения на своем ящике с тротиловыми шашками, в обнимку с динамо-машиной. Выбравшись наружу после того, как прекратилась стрельба, и убедившись в том, что и на этот раз все кончилось благополучно, Волосюк было воспрянул духом. Он, как, впрочем, и весь экипаж, за исключением разве что старлея Захарова, не сомневался в том, что, наполнив баки и взяв про запас столько горючего, сколько удастся погрузить на катер, Лунихин поведет «триста сорок второй» на северо-северо-восток, домой. Павел был вынужден его огорчить — опять же, как и весь экипаж.

Ильин молча подчинился приказу — он был человеком штатским, мягким, ничего не смыслящим ни в стратегии, ни в тактике, но при этом дисциплинированным и сознательным — в том смысле, что он хорошо знал и свое место на войне, и свою цену как боевой единицы и предпочитал поэтому подчиняться приказам людей, которые могли распорядиться его умениями и жизнью лучше его самого.

Васильев только крякнул, но возражать не стал. В отличие от Ильина, он был настоящим матросом, призванным на срочную службу за полгода до начала войны, и не имел дурной привычки митинговать на палубе, тем более что в военное время наградой красноречивому оратору вместо оваций аудитории может стать пуля. С ним проблем не ожидалось — так, по крайней мере, казалось Павлу.

Свищ, разумеется, промолчать не мог. Выслушав командира, он ударил шапкой о палубу и выдал коронный номер, отстучав по гулкому железу лихую чечеточную дробь стоптанными каблуками своих кирзовых сапог. «Ай да Егорыч! — воскликнул он. — Вот это партия!»

«А много ли на кону?» — хмуро крутя седой ус, поинтересовался боцман. «Много, — ответил Павел. — Выиграешь — не унесешь». — «Вот этого-то я и опасаюсь — не унесу», — честно признался Прокл Федотович и этим многозначительным замечанием ограничил свое участие в дискуссии.

Зато Волосюк, слегка ошалев перед лицом столь единодушного стремления ценой нечеловеческих усилий покончить с собой, толкнул целую речь, смысл которой сводился к тому, что все это чистой воды провокация, затеянная с целью перебежать на сторону немцев, и что он этого безобразия не допустит, воспрепятствовав ему всеми имеющимися в его, сержанта Волосюка, распоряжении средствами. Как к последней инстанции он воззвал к старшему лейтенанту, своему коллеге и непосредственному начальнику, и тот огорошил его, выразив свое полное согласие с командиром катера. «Мы на войне, — напомнил он сержанту. — Нам представился уникальный случай нанести противнику тяжелый урон, и, если мы не воспользуемся выпавшим шансом, это будет измена». Он нацелился привести ряд примеров героизма советских людей, о которых прочел во флотской многотиражке, но Павел, своевременно угадав это намерение, красноречиво постучал пальцем по циферблату часов, и старлей благоразумно отложил политзанятие до более подходящего момента. «Выполняйте приказ, сержант! — рявкнул он, поведя дулом автомата. — Иначе — по законам военного времени». Волосюк подчинился, пригрозив составить рапорт на имя майора Званцева, что и было ему охотно позволено — очевидно, Захаров, как и Павел, сильно сомневался, что у сержанта когда-либо появится такая возможность. Теперь он, переодетый в немецкую форму, пугливо озираясь по сторонам, притаился за броневым щитом зенитной установки. Надежды на него не было никакой, и Павел хотел только одного: чтобы он, как и прежде, не путался под ногами. Проще всего было бы оставить его на привычном месте, в машинном отделении «триста сорок второго», но Волосюк впервые за все время их знакомства предпочел оказаться в гуще событий — затем, надо полагать, чтобы проследить за подконвойными, воспрепятствовав им сдаться в плен первыми и указать на него как на сотрудника НКВД.

«Заговоренный» шел за сторожевиком на буксире. Баки его были залиты под пробку, бочки с горючим загромождали каждый свободный квадратный сантиметр кубрика и машинного отделения, но машина по вполне понятным причинам не работала. Рулевой Васильев в немецкой каске и немецком же бушлате стоял у штурвала, попыхивая немецкой сигаретой и часто сплевывая за борт прилипшие к языку табачные крошки. Укрытый брезентом старлей Захаров притаился в пулеметной турели, и Павел молил Бога, чтобы этот сопляк, в последнее время все чаще напоминавший ему Свища своим стремлением доказать, что он не хуже других, не провалил все дело, раньше времени выскочив из укрытия и резанув по фрицам из так полюбившегося ему спаренного пулемета.

Панорама отвесных скалистых берегов разворачивалась перед ними с величественной неторопливостью. Со своего места Павел видел, как стоящий у штурвала баржи Свищ восхищенно вертит головой. Места здесь и впрямь были красивые, но Лунихин очень сомневался в том, что после победы когда-нибудь захочет снова вернуться сюда, — уж очень дорого далось ему первое знакомство со здешними пейзажами, да и нынешний визит в эти края мало напоминал увеселительную прогулку.

Среди камней замигали ослепительно яркие даже при дневном свете вспышки — береговая батарея запрашивала опознавательный сигнал. Павел покосился на капитана сторожевика; немец помедлил, а потом все же положил ладонь в испачканной подсохшей кровью перчатке на рукоятку сигнального прожектора. Металлические шторки ритмично защелкали, послав ответную серию вспышек. Момент был острым; на месте немца старлей Захаров, да и сам Павел, наверняка дал бы неверный сигнал, вызвав огонь на себя. На этот случай Саша Васильев имел приказ запускать мотор, торпедировать баржу и уходить — если получится, конечно. Павел понимал, что этот приказ невыполним и что успех затеянной им авантюры сейчас целиком и полностью зависит от стоящего рядом с ним на мостике фрица, но ничего не мог с этим поделать.

Прожектор береговой батареи утвердительно мигнул один раз и выключился, оставив напоминанием о себе тающее зеленоватое пятно на сетчатке глаз. Залпа не последовало; украдкой переводя дух, Лунихин покосился на немца. Тот наверняка на что-то рассчитывал, вынашивал какой-то план спасения. Смерть под перекрестным огнем береговых батарей в этот план, разумеется, не входила, но ухо следовало держать востро, не упуская пленника из вида. Умнее всего было бы его пристрелить прямо сейчас; немец вдруг испуганно оглянулся на Павла, и по его глазам Лунихин понял, что и ему такая мера кажется наиболее разумной и вероятной, хотя и наименее желательной. Да, в интересах дела фрица следовало пристрелить, а еще лучше — тихо зарезать, да вот беда: рука не поднималась.

Павел оглянулся. «Триста сорок второй» по-прежнему тащился за сторожевиком на буксире, слегка рыская носом в кильватерной струе. Спущенный флаг печально поник, рубка со звездой и пулеметная турель были испещрены пробоинами и вмятинами от попаданий, на мостике торчал некто в черном бушлате и стальной каске. Васильев помахал Лунихину рукой и дурашливо отдал честь. Это неуместное веселье Павлу не понравилось, поскольку было признаком нервозности.

Прокл Федотович курил, с удобством расположившись на ковшеобразном железном сиденье наводчика. Курил он, по обыкновению, могучую козью ножку, и Павел уже не впервые пообещал себе, если все обойдется, устроить ему выволочку, поинтересовавшись, где он видел немца с газетной самокруткой.

Волосюк скорчился за щитом, обеими руками прижимая к груди немецкий автомат и втянув голову в плечи, так что сверху казалось, что головы на самом деле нет и что рядом с Федотычем сидит чучело, муляж, состряпанный из набитой чем попало унтер-офицерской шинели и нахлобученной сверху каски. Не ко времени и не к месту вспомнилось, как Свищ, напутствуя сержанта перед предстоящим боем, говорил: «Чего ты переживаешь, чудак-человек? Тебе радоваться надо, Бога за командира молить! Ведь нам, ежели дело выгорит, ничего, кроме отправки в нормальные войска, не светит, да и то если фриц удачно покалечит. А тебе с лейтенантом и почет, и слава, и орден на грудь — все, как полагается, чин-чинарем. Может, даже Героя присвоят… Неужто неохота перед девками звездой на груди покрасоваться?»

Как ни странно, именно эта нарисованная шутливым, с подковыркой тоном перспектива отчасти примирила сержанта с происходящим. Конечно, несмотря на тон, она не содержала ни словечка неправды, но нужно было быть полным идиотом, чтобы всерьез рассчитывать вырваться живым из этой западни. Неужели Волосюк до сих пор сохранил по-детски наивную веру в свою исключительность, благодаря которой все самое плохое может случиться с кем угодно, но только не с ним?

Павел поймал себя на том, что не знает, как зовут сержанта, и выкинул эту чепуху из головы: назови тупого хряка хоть Ботвинником, все равно чемпионат мира по шахматам ему не выиграть…

Справа по борту открылось узкое устье затянутой маскировочной сетью протоки. Свищ высунулся в открытую дверь ходовой рубки, и Павел махнул ему рукой через разбитый иллюминатор: поворачивай! Баржа начала неторопливо заносить влево широкую корму — увы, слишком рано для того, чтобы этот выполненный неопытным рулевым маневр остался безнаказанным. Павел открыл и тут же закрыл рот, с трудом поборов искушение закрыть заодно и глаза: кричать бесполезно, Свищ все равно не услышит, а если услышит, то предпринятая им попытка выправить курс лишь усугубит ситуацию.

— О майн либер Готт! — чуть слышно ахнул немец, деливший с Павлом мостик.

Стальной борт с грохотом задел каменный бок отвесной скалы. Баржа продолжала с прежней неторопливой, тупой уверенностью забравшегося в посудную лавку бегемота двигаться вперед, со страшным скрежетом скребя правым бортом по камню. На палубу градом сыпались обломки; огромный валун, способный пробить палубный настил и рухнуть в набитый торпедами трюм, с оглушительным всплеском упал в воду за кормой, подняв целую тучу брызг. Павлу показалось, что сквозь гул моторов и адский шум столкновения пробивается прочувствованный мат горе-рулевого. Впрочем, штурвал Свищ не бросил; ему даже удалось разминуться с противоположным берегом протоки, и Павел с облегчением перевел дух: пронесло.

Свищ завертел штурвал, и вскоре на палубу, накрыв стоящего на носу Ильина, легла пятнистая тень маскиро-войной сети. Слева по борту показался прилепившийся к скале хорошо знакомый дот. На колючей проволоке сохло серое солдатское белье, над плоской крышей поднимался, путаясь в маскировочной сети, легкий белесый дымок, и, как обычно, слышалось сводящее с ума, ненавистное пиликанье губной гармошки. При виде процессии, которую замыкал плененный русский катер, из дота высыпали немцы — замахали руками, радостно, как дети, прыгая на вырубленных в скале крутых ступеньках и что-то неразборчиво вопя. Ильин, а вслед за ним и стоявший на мостике «трофейного» катера Васильев помахали им в ответ. Павел оглянулся. Прокл Федотович пристально смотрел на дот, рука его лежала на рукоятке маховика наводки, но беспокоиться не стоило: нервы у боцмана были крепкие и здравым смыслом Бог и родители его не обделили.

Баржа скрылась за изгибом протоки — на этот раз, к счастью, без происшествий. Павел немного беспокоился о Свище, поскольку точно знал, какая картина открылась ему там, за поворотом. Огибая выступ скалы, он снова обернулся. Васильева на мостике уже не было — он скрылся в машинном отделении, готовый по сигналу Захарова запустить мотор.

Наконец сторожевик вслед за баржей миновал изгиб русла, и Павел увидел впереди, прямо по курсу, одетую в серый бетон разверстую черную пасть — главный морской портал бункера. Пулеметные гнезда по обоим берегам протоки никуда не делись, зато памятного железного пирса как не бывало — его заменил достроенный заключенными постоянный каменный причал на левом берегу. На причале стояли бочки с горючим и штабелем громоздились накрытые брезентом зеленые ящики, подозрительно похожие на зарядные. На причале, в пулеметных гнездах, на площадках по обеим сторонам портала было полно орущих и размахивающих руками немцев. На мгновение Павлу показалось, что все они просто-напросто сошли с ума, иначе с чего бы им так радостно приветствовать обычную грузовую баржу?

Потом он понял и досадливо закусил губу. Это была вовсе не радость, немцы кричали и размахивали руками, не приветствуя баржу, а пытаясь ее остановить. Судя по всему, причал внутри бункера был занят, и Свищу предлагалось застопорить ход и дождаться своей очереди на разгрузку снаружи — так сказать, на внешнем рейде.

Такое внимание было явно излишним, но выбирать не приходилось. Павел прибавил обороты и подвел сторожевик ближе к барже, чтобы дать рябому мотористу шанс перескочить на борт с кормы обреченного брандера. Одновременно он забирал влево, освобождая Васильеву место для единственной торпедной атаки, ради которой они и забрались в эту западню. Он повернулся, глядя на корму, но боцман не нуждался в его командах — он уже чуть ли не пинками выталкивал из-под броневого орудийного щита Волосюка, который по уговору должен был отцепить буксир, вернув «Заговоренному» свободу маневра.

Сержант с огромной неохотой покинул укрытие, осмотрелся, стоя в нелепой позе, сделал пару неуверенных шагов в сторону кормового кнехта, на котором была захлестнута петля буксирного каната, и вдруг, далеко отшвырнув автомат, высоко поднял руки над головой.

— Нихт шиссен! — перекрывая стоящий вокруг гам, во всю свою луженую глотку заорал сержант НКВД Волосюк, поворачиваясь всем корпусом из стороны в сторону, чтобы немцам на берегу было лучше видно, что он безоружен. — Не стреляйте! Плен! Плен! Их бин сдаваться дойче плен, нихт шиссен!

— Ах ты сука! — ахнул Павел.

Никакого смысла в действиях Волосюка он не видел, да его там и не было: у мордатого вертухая просто сдали нервы. Зато он очень четко видел, как пулеметчик в ближайшем гнезде, закаменев лицом, потянулся к своему МГ. Второй номер толкнул его в бок и что-то сказал; пулеметчик на мгновение задумался, потом черты его лица разгладились, он хлопнул себя по лбу и рассмеялся. Через минуту добрая половина находившихся снаружи часовых и солдат рабочей команды умирала со смеху, тыча пальцами в Волосюка, который с поднятыми руками стоял на корме и озирался с диким выражением лица, явно не в силах понять, что так развеселило фрицев.

Павел, в отличие от него, мигом разобрался в обстановке. Введенные в заблуждение формой, немцы приняли сержанта за одного из своих, решив, что, празднуя победу, он перебрал шнапса и теперь веселит публику, изображая сдающегося в плен русского моряка. Боцман, видимо, тоже это понял; Павел увидел, как он покинул кресло наводчика и, приветственно делая ручкой веселящимся фрицам, вразвалочку направился к кормовому кнехту. Баржа продолжала медленно, но верно двигаться к порталу, и немцы, не принимавшие участия в веселье, по-прежнему тщетно пытались привлечь к себе внимание рулевого, вопя и размахивая руками.

— Давай, Федотыч, давай, родной! — прошептал Павел, и в это время капитан сторожевика, о котором он, грешным делом, совершенно забыл, набросился на него, обхватил медвежьей хваткой, рванул вбок и со страшной силой ударил головой о радиоконсоль. Обливаясь кровью, оглушенный, наполовину лишившийся сознания Лунихин отлетел в угол. Немец, у которого, похоже, все было продумано загодя, в два счета завладел не только автоматом, но и жестяным рупором, после чего высунулся в разбитый иллюминатор и дал длинную очередь в воздух, привлекая к себе внимание.

— Аларм! — закричал он, и его усиленный рупором голос мгновенно погасил царящее на берегу веселье. — Тревога! Русские! Судно захвачено русскими! Огонь! О…

Преждевременно сброшенный им со счетов Павел выпростал из-под себя правую руку, расстегнул кобуру и большим пальцем взвел курок пистолета, подумав при этом, что если его здесь не прикончат, то слабоумным сделают наверняка: сколько же можно лупить человека по голове?! Сухо щелкнул выстрел, и немец упал, свесившись наружу из иллюминатора.

Лучшего подтверждения правдивости его слов было просто невозможно придумать. Пауза длилась секунду, от силы полторы, а потом по сторожевику густо, кучно и прицельно ударили с обоих берегов. Остатки стекол градом посыпались на пол, по рубке с визгом запрыгали рикошеты. Павел услышал, как знакомо взревел мотор «триста сорок второго», а в следующий миг на корме ожила, хлопотливо поливая берега огнем, скорострельная счетверенная зенитка боцмана. Вторя ей, длинно и зло загремела пулеметная спарка Захарова; одними губами прошептав короткую непечатную молитву, Павел собрался с духом, вскочил и, пригибаясь, бросился к выходу, перед этим не забыв изо всех сил завертеть рогатое колесо штурвала в сторону левого борта.

Он сейчас же убедился, что это было сделано чересчур энергично. Сторожевик развернуло почти поперек протоки, так что его бронированный корпус встал стеной между торпедным аппаратом «Заговоренного» и готовой скрыться в устье морского портала баржей. По ней несколько раз выстрелили, но потом у кого-то хватило ума сообразить, что торпеды этого, мягко говоря, не любят, и баржу оставили в покое.

Взгляд Лунихина метался из стороны в сторону, мгновенно замечая и фиксируя все, что происходило вокруг. Он видел, как черная унтер-офицерская шинель на спине Волосюка брызнула во все стороны рваными кровавыми клочьями и тот упал, прошитый очередью из пулемета, лицом вниз, вытянув перед собой руки, как бьющий истовые земные поклоны богомолец. Как погиб Ильин, он не заметил, увидев лишь лежащее на баке в луже крови тело, рука которого все еще цеплялась за рукоятку автомата. Потом в глаза ему бросился немецкий солдат, который, пригибаясь, спускался по крутому склону, держа наперевес длинную, увенчанную грушевидным набалдашником ракетного снаряда трубу фаустпатрона. Захаров развернул турель, каменистый склон вокруг немца словно вскипел облаками пыли и фонтанчиками каменных брызг, и он покатился вниз, выронив фаустпатрон и оставляя на камнях красные пятна. Одна из замаскированных потайных дверей распахнулась, изрыгнув добрый десяток автоматчиков; они умерли, не успев сориентироваться в обстановке, накрытые очередью из скорострельной зенитки.

Баржа уходила. Ее нос уже накрыло густой тенью бетонного козырька, а Васильев все еще не мог послать ей вслед торпеду. Уже начиная понимать, что ничего не выйдет, Павел вдруг увидел Свища.

Моторист сидел на мостике, привалившись лопатками к стене рубки. Лицо у него было в крови, по железному настилу мостика расплывалась темно-красная лужа, но губы улыбались. Между ног у Свища стоял небольшой деревянный ящик с ручкой наверху, как у автомобильного насоса, — динамо-машинка, с которой не расставался покойный Волосюк. Павел ясно, словно при вспышке молнии, увидел тонкий шнур, который, змеясь, убегал от нее вниз и в сторону, в обход палубной надстройки — прямиком в грузовой трюм. Ему подумалось, что, останься Волосюк в живых, он бы долго гадал, куда подевался из машинного отделения ящик с тротиловыми шашками — сомнительный дар особиста майора Званцева.

— Что ж ты делаешь-то, паря? — пробормотал Павел, а потом, надсаживаясь, прокричал вслед уходящей барже: — Куда, дурак! Назад! За борт прыгай, убью!

В переборку над головой Свища ударила шальная очередь. Моторист вздрогнул и зажмурился, но сейчас же снова открыл глаза, улыбнулся шире прежнего, сверкнув зубами на испачканном лице, и слабо помахал Павлу рукой. Вторая рука лежала на рычаге динамо-машины; потом баржа целиком ушла в черное жерло портала, и Павел перестал его видеть, лишь смутно белела в темноте стена палубной надстройки.

Протока, еще минуту назад являвшая собой вполне мирную картину живущего повседневной, будничной жизнью тылового военного объекта, в два счета превратилась в настоящее пекло. На причале горели бочки с горючим, густой дым заволакивал протоку, заполняя собой все пространство узкого каменного ущелья. В сложенных там же, на причале, ящиках начали рваться боеприпасы; потом они рванули все разом, вокруг завизжали, заныли осколки, из дыма, бешено вращаясь, разваливаясь на лету, полетели горящие обломки. Пылающая бочка с бензином тяжело рухнула на палубу сторожевика и покатилась, разбрасывая лужи чадного пламени и оставляя за собой дорожку огня. Сквозь клубящийся дым мигали частые вспышки выстрелов и тусклые молнии разрывов. В воду градом сыпались камни и осколки; и те и другие шипели, окутываясь паром, когда касались поверхности. Прокл Федотович продолжал бешено палить во все стороны из зенитки, превращая береговые укрепления в гремящий, дымный, ежесекундно взрывающийся ад. Потом кто-то все-таки выстрелил из фаустпатрона, наугад, и попал: ракетный снаряд ударил в основание орудийной башенки, и зенитка замолчала, нелепо перекосившись набок и бессмысленно уставив в затянутое гарью небо пустые дымящиеся зрачки мертвых стволов.

— Федотыч! — крикнул Павел, и в это мгновение еще один фаустпатрон поразил цель.

Рубка сторожевика за спиной у Лунихина с грохотом превратилась в стремительно расширяющийся клуб дыма с прожилками рыжего пламени, и он понял, что произошло, только очутившись в ледяной воде.

Борт «триста сорок второго» был рядом, Павел достиг его в три гребка и заскреб коченеющими пальцами по неровному, покрытому вмятинами и напластованиями краски железу. Чья-то сильная рука ухватила Павла за шиворот и втащила, обдирая кожу, на борт катера. Горячая палуба ходила ходуном, легкое суденышко плясало на поднятых взрывами волнах, и было непонятно, почему оно до сих пор цело и каким чудом установленный в командирской турели спаренный пулемет все еще продолжает строчить.

Рулевой помог ему подняться на ноги и упал сам, убитый наповал пулей, которая угодила ему в лоб над правым глазом. На сторожевике с глухим кашляющим звуком взорвалась бензиновая бочка, мигом превратив палубу в озеро огня. В ленте разбитой зенитки один за другим рвались снаряды, потом взорвался полупустой зарядный ящик, по палубе вокруг Лунихина забарабанили осколки, и стало ясно, что боцман уже не придет и ждать больше некого.

Поднимаясь по трапу на мостик, он почувствовал тупой, почти безболезненный удар в бедро. По ноге, пропитывая штанину, потекло что-то горячее, и Павел мимоходом удивился: и всего-то? Дымный воздух вокруг был буквально нашпигован летящим отовсюду, свистящим, воющим смертоносным металлом, и казалось невероятным, что все это железо до сих пор пролетало и продолжает пролетать мимо.

Он встал к штурвалу и положил ладонь на рукоятку хода. Охваченный пламенем сторожевик по-прежнему закрывал от него портал, и это было скверно: самоубийственную храбрость Свища могла сделать бесполезной одна шальная пуля, и тогда получится, что все они погибли напрасно. Для верности следовало бы послать вдогонку барже последнюю торпеду, но сделать это все еще не представлялось возможным.

Палуба под ногами была покрыта сплошным слоем стреляных гильз, и Лунихин понял, что их время на исходе: у Захарова вот-вот кончатся патроны, и в самом лучшем случае им останется одно — улепетывать несолоно хлебавши прямиком под дула давно приведенных в полную боевую готовность береговых батарей в главном русле фьорда.

Со стороны почти невидимого за стеной огня и дыма причала по воде расползалась пленка горящего бензина. Старлей Захаров с застывшим в жуткой гримасе, покрытым копотью лицом, в котором уже не было ничего мальчишеского, вращал турель. Его синяя фуражка уже в который раз потерялась, растрепавшиеся волосы торчали как попало, отдача спаренного пулемета крупной дрожью сотрясала тело. Лунихин стиснул зубы, готовясь к последнему броску через узкую щель между кормой сторожевика и отвесным каменным берегом — туда, к порталу, а может быть, и дальше, в бункер, чтобы, раз уж все равно пропадать, ударить наверняка. Там, под водой у правого берега протоки, могли до сих пор торчать стальные сваи демонтированного временного пирса. Если так, катеру конец, и Шлоссенберг, верно, будет рад, опознав в одном из выловленных из протоки трупов старого знакомого…

…Свищ уже не сидел, а лежал на решетчатом стальном настиле капитанского мостика, глядя на медленно удаляющийся полукруг затянутого густым дымом, тусклого дневного света. Там все еще продолжали стрелять, что-то взрывалось, горящие обломки сыпались в воду, которая тоже горела. Звуки пальбы гулким эхом отдавались под каменными сводами; над головой пятнами режущего света сияли подвешенные на стальных решетчатых фермах сильные лампы. Сразу за порталом спрятанный в каменном теле горы канал раздвоился, и, повернув голову, Свищ увидел еще одну баржу, с которой выгружали торпеды. Одна из них висела на талях кран-балки, тихонько покачиваясь над открытым трюмом; какие-то люди, размахивая руками, бежали наперерез подплывающей барже по причалу, лавируя среди ящиков и бочек, спотыкаясь и даже падая. Кто-то выстрелил, и пуля лязгнула о железо у него над головой. Дышать было трудно — мешала рана в боку, отзывавшаяся острой болью на каждый вдох. Кровь пропитала немецкую шинель, и черное сукно разбухло, сделавшись толстым и тяжелым, как мокрое верблюжье одеяло. Пальцы тоже были в крови и так и норовили соскользнуть с эбонитовой рукоятки динамо-машины. Больше всего Свищ боялся раньше времени потерять сознание и пустить прахом замысел командира; никаких других эмоций, помимо этого беспокойства и легкого любопытства, он не испытывал. Жизнь шла себе и шла, и он шагал по ней, сунув руки в брюки, пританцовывая и ни о чем надолго не задумываясь, пока незаметно для себя не переступил черту, из-за которой не возвращаются. Было ясно, что тут, за чертой, он пробудет недолго, так почему бы, собственно, не осмотреться, пока есть время?

Раньше он относился к скупым рассказам Лунихина о секретном бункере фашистов со сдержанным скепсисом: может, и не врет, не такой Пал Егорыч человек, чтоб заливать от скуки, но и поверить трудно — бункеры какие-то, новейшие подлодки, эсэсовцы в генеральских погонах… Теперь оказалось, что все это правда, и удивление Свища перед этим простым фактом на какое-то время заслонило даже страх смерти, которой, как он точно знал, ему было не миновать.

Он с трудом повернулся на здоровый бок и, опершись на локоть, выглянул из-за угла рубки, чтобы посмотреть, что там, впереди.

Они стояли плотной массой, почти прижимаясь друг к другу черными, матово поблескивающими корпусами. Их было много, и все они были точными копиями той, что сейчас лежала на дне моря в полусотне миль отсюда. На крутых бронированных лбах ходовых рубок одинаково белели орлы и свастики; Свищ заметил торопливо спускающихся по трапам и разбегающихся в разные стороны людей в матросских робах, а потом баржа с грохотом, скрежетом и лязгом прибыла на конечную станцию.

Покидая мостик, Свищ по совету командира заклинил штурвал, и никем не управляемая баржа двигалась по прямой, почти точно по оси канала. Ее округлый нос вклинился между носами двух стоящих бортом к борту субмарин, растолкал их в стороны и намертво прижал к железобетонным берегам канала. Движение, и до того неторопливое, замедлилось еще больше и продолжало замедляться по мере того, как сцепившиеся в одну сплошную массу суда напрягали стальные ребра шпангоутов, преодолевая силу гребных винтов грузовой посудины. Доносившийся снаружи грохот боя утонул в оглушительном скрежете металла и похожих на выстрелы хлестких щелчках рвущихся швартовов. Свищ ощутил последний толчок, после которого баржа окончательно стала, бессильно пеня черную воду за кормой лопастями винтов.

— Приехали, Пал Егорыч, — прохрипел Свищ. — По этому случаю полагается салют…

Где-то поблизости снова послышался хлесткий щелчок, и Свищ успел удивиться: вроде стоим, чего ж канаты-то до сих пор рвутся? Потом его горячо и сильно ударило правее и выше левого соска, мир начал стремительно распадаться на части и проваливаться в темноту, и, падая лицом вниз на окровавленный настил мостика, мертвый моторист навалился простреленной грудью на ручку динамо-машины.

Когда счетверенная зенитка сторожевого катера наконец смолкла, подбитая скорее случайно, чем благодаря меткости кого-то из солдат береговой охраны, бригаденфюрер СС барон фон Шлоссенберг протер запорошенные глаза, стряхнул пыль с фуражки и выпрямился, чтобы поверх изгрызенного осколками бруствера окинуть взглядом зажатый между отвесными каменными берегами протоки грохочущий, дымный ад.

Сложенные на внешнем причале бочки с горючим и снарядные ящики горели и рвались, в небо густыми клубами валил жирный черный дым. Развернутый почти поперек протоки сторожевик с покосившейся орудийной платформой тоже горел, и что-то тлело тут и там по всему дымящемуся, затянутому пеленой медленно оседающей пыли склону — в развороченных пулеметных гнездах, в обвалившихся ходах сообщения, в мелких воронках, оставленных зенитными снарядами. Везде валялись трупы в серо-зеленой униформе пехотинцев береговой охраны, слышались стоны раненых, и кто-то истошно кричал, взывая о помощи. Это действительно напоминало ад, и бригаденфюрер никак не мог поверить, что такое чертово пекло сумел устроить один-единственный торпедный катер — тот самый, что качался на поднятых взрывами беспорядочных волнах посреди протоки, поливая позиции береговой охраны огнем из спаренного пулемета безнадежно устаревшей, помнившей еще Первую мировую конструкции. Он до сих пор был цел и практически невредим, один посреди устроенной им самим вакханалии смерти и разрушения, как будто его хранила какая-то темная, мстительная сила. Бригаденфюрер хорошо различал белевший на его борту порядковый номер и не хуже покойного капитана Майзеля помнил, где видел эти цифры в последний раз. Но, в отличие от капитана, Хайнрих фон Шлоссенберг не позволил суеверному страху угнездиться и прорасти в душе. Русские просто присвоили освободившийся номер другому судну, вот и все. Это просто совпадение — еще одно в длинной цепи нелепых и странных совпадений, преследующих его с того самого дня, когда он впервые увидел эти проклятые, несчастливые цифры. Просто совпадение. Ха!

Груженная торпедами для субмарин Ризенхоффа самоходная баржа уже вошла в подземный канал бункера. Картина происходящего была ясна, как погожий летний денек. Русским посчастливилось взять сторожевик на абордаж и разговорить капитана, который, чтоб ему сгореть, выдал им расположение базы и даже провел мимо береговых батарей. Рассчитывая на свое знаменитое авось, эти сумасшедшие явились сюда, чтобы попытаться уничтожить детище бригаденфюрера, использовав захваченную баржу с боеприпасами в качестве брандера. Во времена парусного флота в стан противника посылали доверху набитый горючими материалами и бочонками с порохом шлюп с малочисленной командой отчаянных головорезов. Те намертво пришвартовывали свое суденышко к вражескому флагману абордажными крючьями, поджигали фитили и прыгали за борт, оставляя позади набирающий силу погребальный костер. Но сейчас не семнадцатый век, и прыгать за борт в здешних водах бесполезно — проще пустить себе пулю в висок или взорваться вместе с брандером. Да и фитиль вряд ли поможет сделать дело, коль скоро речь идет не о пороховых бочонках. Разумеется, русские рассчитывали использовать вместо него торпеду, но их план рухнул: стоящий поперек протоки сторожевик лишил их единственной возможности торпедировать баржу.

Дело не выгорело, затея провалилась, и теперь оставалось лишь примерно наказать затейников. Было бы недурно взять их живьем, допросить с пристрастием, а потом повесить, но это вряд ли было возможно, да и желания с ними возиться бригаденфюрер не испытывал. Мистика мистикой, а, если не кривить душой, хотелось ему прямо противоположного: чтобы эти мерзавцы умерли раньше, чем кто-нибудь из них успеет открыть рот.

Еще один фаустпатрон, прочертив в воздухе дымную дугу, ударил в рубку сторожевика, превратив ее в огненный шар. Фигура в черном бушлате немецкого матроса и немецком стальном шлеме, сброшенная с трапа ударной волной, отлетела далеко за корму и погрузилась в воду. Сорванная с головы каска упала в протоку мгновением позже, пару раз качнулась на волнах, а потом, зачерпнув воды, ушла на дно, как торпедированный корабль. Через мгновение человек вынырнул, в три энергичных гребка достиг русского катера и вцепился в скользкий железный борт, пытаясь выбраться из ледяной купели. Видно было плохо; бригаденфюрер осмотрелся и увидел в метре от себя труп обер-лейтенанта Вернера. Тот был густо и ровно припорошен желтовато-серой пылью, из-за чего тело напоминало надгробное изваяние — павший воин, сжимающий в каменной руке каменный полевой бинокль.

Шлоссенберг потянулся за биноклем, но передумал, увидев лежащую немного в стороне винтовку с оптическим прицелом. Ее владелец еще одним уродливым серым изваянием скорчился в углу хода сообщения недалеко от разбитого прямым попаданием пулемета. Бригаденфюрер поднял «маузер», протер серой от пыли перчаткой линзы и заглянул в прицел.

Рулевой русского катера, тоже в немецком бушлате, втащил товарища на борт и помог ему подняться. Пулеметчик в офицерской шинели с синими петлицами продолжал вести огонь, прижимая к земле изрядно поредевшую роту береговой охраны и вооруженный чем попало сброд из рабочей команды. Перекрестие прицела на мгновение задержалось на его непокрытой светловолосой макушке, но Шлоссенберг передумал: несколько убитых увальней из береговой охраны не имеют значения на фоне уже понесенных потерь, главное — не дать уйти катеру.

Прицелившись, он выстрелил, и русский рулевой упал, пачкая палубу кровью из простреленной головы. Бригаденфюрер передернул затвор, и тот негромко клацнул, дослав в ствол патрон. Человек в мокром бушлате, с которого стекали струйки воды, был уже на трапе, ведущем на мостик. Шлоссенберг снова выстрелил и, можно сказать, промахнулся: вместо того чтобы вонзиться между лопаток, пуля ударила русского в бедро.

Помянув в сердцах черта, бригаденфюрер передернул затвор. Турель торпедного катера развернулась в его сторону, по брустверу, разбрызгивая пыль и колючую каменную крошку, прошлась пулеметная очередь. С генерала сорвало фуражку. Скорчившись за бруствером, он посмотрел на часы и подумал, что со всем этим пора кончать. Бой длился меньше пяти минут, а казалось, что прошла целая вечность, до отказа наполненная грохотом пальбы, удушливой гарью пожарища и свистом пуль.

Выпрямившись, он снова припал к прицелу. Тот человек, что выбрался из воды, уже стоял у штурвала торпедного катера, нацеливая его в узкий просвет между берегом и кормой сторожевика. Сторожевик горел, уткнувшись носом в пылающий причал, и вода вокруг тоже горела, затянутая пленкой разлившегося топлива. Жирный дым застилал все вокруг, сверху, как черный снег, сыпались невесомые хлопья копоти; целиться было трудно, но бригаденфюрер вдруг осознал, что не имеет права на промах: дальнейшая судьба бункера теперь целиком и полностью зависела только от него. Если русскому удастся прорваться к порталу и послать вдогонку барже торпеду, последствия обещают стать катастрофическими. Там, внутри, стоит флотилия Ризенхоффа, там разгружается еще одна баржа с боеприпасами, и тележки с торпедами длинной цепочкой протянулись от причала к подземному хранилищу. Если катер со знакомым номером, наводящим на мысль об успешном побеге из ада, вопреки всему выйдет на линию атаки, взрыв получится такой, какого никому из присутствующих, включая бригаденфюрера, видеть еще не доводилось. И подумать только, что в эту минуту один-единственный выстрел решает судьбу не только бункера и бригаденфюрера Хайнриха фон Шлоссенберга, но и одобренных самим фюрером планов нового наступления на Севере!

Он навел паутинное перекрестие прицела на голову стоящего у штурвала русского и мгновенно забыл обо всем — и о нависшей над бункером угрозе, и о планах фюрера, и даже о собственной карьере, которая сейчас повисла на тончайшем волоске. Вот почему, доннерветтер, в голову ему пришла эта странная мысль о побеге из ада! Да, побег был, и он действительно оказался успешным. Но у беглеца не хватило ума этим удовлетвориться; он вернулся, чтобы свести счеты, и Хайнрих фон Шлоссенберг всем сердцем стремился ему в этом помочь. О, разумеется, барон фон Шлоссенберг выше соперничества с полуграмотным русским лейтенантом, но, если тот настаивает, почему мимоходом не дать ему то, чего он так давно и упорно добивается?

— Возвращайся в ад, — напутствовал старого знакомого бригаденфюрер и задержал дыхание.

Перекрестие оптического прицела замерло на переносице Павла Лунихина, и в это мгновение в недрах горы раздался гулкий, сотрясший, казалось, всю Вселенную громовой удар. За ним сразу же последовал второй, во сто крат сильнее; гора не просто вздрогнула — она взбрыкнула, как необъезженная лошадь, норовящая сбросить седока. В воздух поднялись новые тучи пыли и дыма, и в этой клубящейся пелене мелькали летящие обломки скал и сброшенные с обрыва человеческие тела — непонятно, мертвые или живые.

Из главного портала с силой выбило целую стену пламени, впереди которой, вертясь, как пропеллеры, неслись пылающие обломки. Горящая вода протоки вздыбилась высокой волной; она ударила гибнущий сторожевик в правый борт, опрокинула и развернула вдоль фарватера, забросив его корму на охваченный пламенем причал. Внутри бункера, сливаясь в могучую какофонию тотального уничтожения, продолжали греметь мощные взрывы, каменное тело горы тряслось и корчилось, словно в предсмертной агонии, покрываясь глубокими трещинами, скалы рушились в воду, поднимая стены брызг. Потом волна цепной детонации докатилась до минно-торпедного арсенала; послышался долгий глухой гром, похожий на гул мощного подземного землетрясения, гора приподнялась, будто привстав на цыпочки, изо всех запасных выходов и вентиляционных отверстий бункера выплеснулось дымное пламя, и скала начала оседать, проваливаясь внутрь себя, в тучах пыли и грохоте чудовищного обвала.

Оглушенный, наполовину ослепший бригаденфюрер, хрипя и кашляя, с трудом выбрался из-под груды насыпавшихся сверху каменных обломков и, шатаясь, встал во весь рост. Его лицо и одежда были серыми от пыли, пыльные волосы стояли дыбом, кровь из рассеченной брови заливала правый глаз, промывая в грязи извилистую дорожку и капая на грудь. Винтовка куда-то пропала, но это уже не имело значения: он только что потерял все, и что ему теперь до какой-то винтовки?

Неспокойная вода протоки тоже была покрыта сплошным слоем пыли, среди которой все еще плясали языки умирающего огня. Портал бункера перекосился, треснувшая опорная колонна, на которую покойный Курт и его преемники извели целую гору бетона, превратилась в бесформенную груду обломков, кое-как скрепленных между собой стальными прутьями арматуры. Но портал выстоял, и Шлоссенберг, не веря собственным глазам, вдруг увидел, как из его потерявшего форму черного устья медленно и неотвратимо выдвигается, расталкивая в стороны качающийся на волнах мусор, испещренный вмятинами, опаленный нос чудом уцелевшей субмарины. Стальной корпус дымился, на нем тоже плясали, то вспыхивая, то угасая, слабые язычки пламени, и, глядя на него, бригаденфюрер рассмеялся хриплым смехом безумца, которого отныне не интересует ничего, кроме возмездия. «Ризенхофф, — подумал он. — Это Ризенхофф, на такое не способен никто, кроме него. Вперед, Фридрих, дай этим свиньям понюхать, как смердит их горелое мясо!»

Русский торпедный катер все еще был здесь, в протоке. Дикая радость скорого и неминуемого отмщения вдруг сменилась тревогой, и сейчас же, словно приведенная в действие силой мысли Хайнриха фон Шлоссенберга, с борта катера сорвалась торпеда. Прочертив в мутной воде короткую пенную дорожку, она стремительно скользнула к субмарине и прошла в каком-нибудь полуметре от ее носа. Ликующий вопль не успел сорваться с губ Шлоссенберга: в следующее мгновение торпеда ударила в основание полуразрушенной опорной колонны, и та разлетелась широким веером крупных, угловатых, ощетиненных ржавой арматурой бетонных обломков. Иссеченная глубокими трещинами скала издала странный звук, похожий на последний выдох умирающего, послышался протяжный, оглушительный треск и частый плеск сыплющихся в воду камней. Земля снова дрогнула, и усиленный сталью и бетоном, казавшийся несокрушимым каменный свод портала рухнул, закупорив устье гигантского грота и похоронив под своей тысячетонной массой так и не успевшую вырваться из смертельной ловушки субмарину.

Мотор русского катера победно взревел, покрытое вмятинами, рябое от пробоин суденышко развернулось, описав крутую дугу. Его пулемет молчал; пулеметчик в грязной офицерской шинели стоял, вцепившись черными от крови и копоти ладонями в турель, и медленно, с трудом мотал поникшей, как у мертвецки пьяного, головой. Рулевой прибавил оборотов, вода за кормой катера забурлила, вдоль бортов выросли пенные усы, катер задрал нос и через секунду скрылся за поворотом протоки. Там, за поворотом, коротко и бесполезно простучал пулемет дота, а через несколько показавшихся бесконечно долгими минут вдали гулко зарокотали орудия береговых батарей. Потом смолкли и они; бригаденфюрер не знал, поразил ли хоть один из снарядов юркую мишень, и его это нисколько не интересовало.

Он огляделся. Среди дымящихся руин береговых укреплений, на осыпях изменивших очертания скал редким неровным частоколом замерли такие же, как он сам, растерзанные, припорошенные пылью фигуры. Некоторые сжимали в руках бесполезное оружие, многие, как и Шлоссенберг, были безоружны. Окинув свое разбитое войско прощальным взглядом, бригаденфюрер побрел по обвалившемуся, заваленному камнями ходу сообщения. Его шатало, грудь раздирал кашель. Он перешагнул через лежащего поперек дороги унтер-офицера, который стонал, зажимая ладонями разорванный осколком живот, и, пьяно шатаясь, метя стенки траншеи полами серого от пыли кожаного плаща, побрел дальше.

Покореженная, сорванная с петель железная дверь запасного выхода косо торчала поперек хода сообщения, и через нее пришлось перелезать, как через забор. Из темного дверного проема валил серый дым пополам с цементной пылью. На этом участке идти пришлось по трупам, но Шлоссенберг этого почти не заметил. Там, под ногами, была просто мертвая материя; откровенно говоря, эти люди не были достаточно живыми даже при жизни, иначе не умерли бы так глупо и бесполезно.

Бетонный свод коридора местами обрушился. Свет не горел; Шлоссенберг вяло возмутился, но почти сразу вернулся к действительности из мира полуобморочных грез и нащупал в кармане плаща электрический фонарик. Фонарик, по счастью, не пострадал, и бригаденфюрер двинулся дальше, светя себе под ноги, но все равно то и дело спотыкаясь то об обломки бетона, то об обугленные, еще дымящиеся трупы своих подчиненных.

Луч фонарика замер, наткнувшись на глядящее снизу мертвое лицо. Шлоссенберг повел им по груде камней и изломанного бетона, из-под которой на него широко открытыми, запорошенными пылью глазами смотрел его адъютант. Завал был большой, и сверху все еще что-то сыпалось. Издалека доносились неприятные скрипы, треск и шорох продолжающей оседать в подземные пустоты породы. Бригаденфюрер подумал, что идти дальше незачем, но что-то упорно гнало его вперед, и он, взяв фонарик в зубы, принялся карабкаться по осыпающемуся склону завала.

Пустой коридор верхнего жилого уровня почти не пострадал, но здесь было трудно дышать из-за застоявшегося густого дыма и не успевшей осесть пыли. Это неподвижное облако рассеивало луч фонаря, делая его бесполезным. Бригаденфюрер ощупью нашел дверь своего кабинета и, повозившись с замком, ввалился в приемную.

Дыма здесь не было — его задержала дверь, способная выдержать газовую атаку. Хрустя обломками штукатурки и битым стеклом, с грохотом спотыкаясь о деревянные панели обшивки, обвалившиеся со стен и потолка, Шлоссенберг пересек приемную и вошел в кабинет. Он положил фонарик на стол рефлектором кверху и, не снимая пыльного плаща, медленно, тяжело опустился в свое любимое кресло с резной готической спинкой. В разжиженном слабым электрическим светом полумраке таинственно поблескивал бронзовый бюст фюрера. Он лежал на ковре, сброшенный с постамента одним из подземных толчков; его следовало бы поднять и поставить на место, но у Шлоссен-берга уже не осталось на это ни сил, ни желания.

— Хайль Гитлер, — обращаясь к нему, пробормотал бригаденфюрер и опять рассмеялся хриплым, каркающим смехом безумца.

Пепельница с Венерой и безголовым Тангейзером была перевернута, стол усеяли пепел и окурки, часть которых плавала в луже вытекших из опрокинутой чернильницы чернил. Потянувшись через стол, бригаденфюрер обеими руками придвинул к себе лакированный ящик патефона, поднял крышку, покрутил рукоятку и осторожно опустил иглу на вращающийся диск пластинки. Кабинет заполнили мощные звуки вступительных аккордов: то был «Полет валькирии» Вагнера. С минуту бригаденфюрер наслаждался любимым произведением, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза, а затем, не меняя позы и не открывая глаз, привычным движением сдвинул в сторону правую полу плаща.

Извлеченный из пыльной кобуры подарок рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера серебристо блеснул никелевым покрытием. Бригаденфюрер с трудом оттянул затвор и медленно, как немощный старик, вставил в рот блестящее тонкое дуло. Палец в пыльной перчатке спокойно нажал на спуск, послышался сухой щелчок осечки.

— Доннерветтер, — устало пробормотал бригаденфюрер и снова оттянул затвор, выбросив негодный патрон.

На этот раз парабеллум не подвел. Приглушенный хлопок выстрела слился с мелодией; музыка продолжала звучать, пока не кончилась звуковая дорожка. В наступившей после этого тишине был слышен лишь шорох скребущей по пластинке иглы да приглушенный герметичной дверью шум далеких обвалов. Фонарик на столе по-прежнему горел, и в конусе отбрасываемого им света, лениво извиваясь и тая, плавали жидкие струйки порохового дыма. Это выглядело довольно красиво, но бригаденфюрер Хайнрих фон Шлоссенберг не мог насладиться зрелищем: он был уже не здесь. Возможно, возносясь в стратосферу, его астральное тело сделало прощальный круг над выходящим в открытое море торпедным катером, но было ли так на самом деле, никому не известно.

— Я думал, он топливную трубку ищет, — раздался за спиной заставивший Павла непроизвольно вздрогнуть хрипловатый басок, — а он, глянь-ка ты, прохлаждается. Перекур решил устроить, Егорыч? Или уж сразу выходной, чтоб не мелочиться?

Павел молча подвинулся, освобождая нагретое местечко на стылом железе, но капитан «Бойкого» Петр Степанович не стал садиться, а лишь опустился рядом с ним на корточки.

— Закурить есть? — спросил он.

Павел так же молча протянул ему надорванную пачку «Севера», чиркнул спичкой, и они дружно задымили, глядя на раскинувшуюся перед ними унылую панораму корабельного кладбища. По ржавым покосившимся палубам бродили чайки, деловито выискивая что-то в бурых залежах мертвых водорослей и прибитого волнами мусора. Радист в радиорубке сменил пластинку, и теперь вместо «Валенок» в исполнении Лидии Руслановой со стороны пристани доносилось берущее за душу: «А волны и стонут, и плачут, и бьются о борт корабля…»

— Моторист ты грамотный, — сказал Петр Степанович. Он немного напоминал Прокла Федотовича, но только самую малость.

— Учитель был хороший, — сказал Павел, хотя мог бы и промолчать.

— Ты чего тут? — участливо спросил капитан. — Устал или, может, ногу прихватило? Я ж вижу, хромаешь… Фронтовое?

— Фронтовое, — кивнул Лунихин, сквозь клубы табачного дыма глядя на низкое красноватое солнце.

— Так шел бы домой, отдохнул. Машина до завтра никуда не денется, все равно корпус латать надо.

— Да все в порядке, — сказал Павел. — Просто знакомого встретил.

Капитан проследил за направлением его взгляда.

— Это который? — спросил он, имея в виду сварщиков, которые, закончив перекур, разжигали барахлящую ацетиленовую горелку на палубе ржавого торпедного катера. — Гришка одноногий, что ли? Так подошел бы, он не кусается!

Павел молча качнул головой в знак отрицания. Капитан открыл было рот, но ничего не сказал. Взгляд его вдруг стал пристальным и сосредоточился не на людях, а на судне, по палубе которого они ходили, поплевывая и обмениваясь беззлобными матерными репликами.

— Вон чего, — медленно произнес он. — Вот, стало быть, что это за знакомый. Понятно, понятно… — Он прищурился, вглядываясь в облупившиеся белые цифры на ржавом, шелушащемся борту. — Триста сорок второй? Постой-постой… Да быть того не может! Это «Заговоренный», что ли?

— Он, — кивнул Павел.

— Знаменитая посудина. А я и не знал, что он тут, у нас, прямо под боком ржавеет… Наслышан, наслышан.

— Да и я о твоем «Бойком» слыхал, — вернул комплимент Лунихин. — Еще тогда, в сорок втором.

— Ну, — капитан полыценно крутанул седой ус, — а чего с ними церемониться? Но эта посудина, — он кивнул на изувеченный катер, — совсем другое дело! Геройская посудина, по-другому не скажешь. А ты, стало быть, на ней хаживал?

— От и до.

— Да ну?! В машинном?

— На мостике.

— Заливаешь, Пал Егорыч. Хотя… Ты ж Лунихин? Ах ты, еж твою двадцать! Да как же это?.. А я, старый дурак, думал, однофамилец… Я слыхал, тебе Героя дали…

— Дали, — усмехнулся Павел. — В апреле сорок пятого, когда подтвердились кое-какие данные, представили, в августе дали, а в октябре отняли. И — на Колыму, золотишко мыть. Да ты, должно быть, в курсе, начальник наверняка ведь предупредил: приглядывай, мол, а то кто его, морду лагерную, знает…

— Пустого не говори, — сурово произнес капитан. — И начальник человек, его тоже понять можно, и у меня, слышь-ка, своя голова на плечах имеется. А что до катера и всего прочего… И-эххх!..

— Вот именно, — сказал Павел, не дождавшись продолжения. — Отработал свое — и на кладбище, и не о чем тут больше говорить. Одно обидно: немцы об него все зубы обломали, а теперь свои же, русские, калека одноногий с сопливым пацаном на пару, его, как ливерную колбасу, на куски режут.

На какое-то время воцарилось молчание. В тишине слышались лишь привычные, не привлекающие ничьего внимания и оттого как бы несуществующие звуки — тихий плеск воды, скрипучие крики пролетающих над головой чаек, отдаленное пение репродуктора и доносящееся со стороны залива тарахтенье старенькой судовой машины еще одного траулера, возвращающегося с лова. Работяги на борту «Заговоренного» наладили наконец свою горелку, та зажглась с характерным хлопком, и острый треугольный язычок синеватого пламени начал с шипением вгрызаться в металл ржавой пулеметной турели, оставляя в нем неровную узкую щель, края которой постепенно меняли цвет, становясь из пшенично-желтых оранжевыми, затем красными, вишневыми и, наконец, черными с синевато-радужной поволокой окалины.

— Ты, Пал Егорыч, на жизнь-то шибко не серчай, — сказал наконец капитан.

— Да я и не серчаю, — отозвался Павел.

«Тебе-то что за дело?» — хотелось ему спросить, но он сдержался: капитан, судя по всему, был мужик неплохой, с понятием, и разговор с ним затеял исключительно из простого человеческого участия, а не в каких-то своих, секретных целях. За восемь лет лагерей Павел Лунихин научился видеть сексотов за версту и готов был спорить на что угодно, хоть и на только что обретенную свободу, что Петр Степанович скорее сам отправится на нары, чем на кого-нибудь настучит. Он вовсе не пытался влезть к Павлу в душу и что-то выведать, да и выведывать-то, по сути дела, было нечего: в жизнеописании бывшего капитан-лейтенанта Лунихина не было ничего, чего не знали бы представители так называемых «компетентных органов». Он закончил войну в Норвегии, имея четыре звездочки на погонах и целый иконостас на груди. После того как в указанном им месте были обнаружены и частично раскопаны руины бункера, их с Захаровым представили к званию Героя Советского Союза. «Гражданин Николай» получил это высокое звание посмертно — его, майора СМЕРШа, убили летом сорок четвертого в Белоруссии во время перестрелки с группой немецких диверсантов. Бывший начальник артиллерийской разведки Никольский погиб во время штурма Сапун-горы при освобождении Севастополя, а ка-перанг Щербаков, ставший к тому времени контр-адмиралом, скончался от сердечного приступа седьмого мая сорок пятого, за день до подписания немцами акта о безоговорочной капитуляции. В сентябре того же сорок пятого года кто-то, желая выслужиться, поднял дело Лунихина и дал ему повторный ход; на этом, собственно, биография Павла как таковая закончилась, осталось только дело в пухлой картонной папке да перипетии лагерного житья-бытья, о которых ему не хотелось вспоминать.

Он не кривил душой, говоря, что не обижается на жизнь. В его теперешнем понимании то, что покойный Свищ называл «фартом», напоминало качели: качнувшись в одну сторону, они непременно качнутся в другую, за подъемом обязательно последует спуск, и наоборот, и так до тех пор, пока качели, исчерпав запас энергии, не замрут в нижней точке траектории. Их движение подчинено простым физическим законам, а кто же обижается на законы физики?

— Катер, конечно, жалко, — после очередной паузы опять заговорил капитан. — Ему, по делам его, на постаменте бы стоять посреди площади — как есть, со всеми дырками, чтоб правнуки не забывали, какой ценой их счастливая жизнь прадедам досталась. А только всякого, кто в море да в окопах фрицам хребет ломал, на постамент не поставишь. Да и кому это надо — на постаменте торчать, когда жизнь своим чередом дальше идет? Мы, Пал Егорыч, свое дело сделали — и ты, и я, и твой «Заговоренный». Это сейчас он на кладбище, а после переплавки, глядишь, снова в море выйдет — крейсером или, скажем, сухогрузом… И удача его при нем останется. Не сгнил ведь в этом затоне и на дно не лег, как иные-прочие, опять в работу пошел! Как, к слову, и мы с тобой. Это ли не удача, как ты считаешь?

— Да ты, Петр Степанович, оказывается, краснобай, — усмехнулся Лунихин и, выбросив окурок, легко поднялся на ноги. — Вылитый политрук!

Он смотрел на катер. Выражение его лица не понравилось капитану, и тот, тяжело поднявшись с корточек, на всякий случай придержал его за запястье руки, сжимавшей в обмотанном грязным бинтом кулаке тяжелый разводной ключ.

— Не надо, Пал Егорыч, — попросил он. — Они-то чем виноваты?

Лунихин повернул к нему удивленное лицо.

— Ты это о чем, Петр Степаныч? — сказал он. — Чего заладил-то, как адвокат: виноваты, не виноваты? Мне трубка нужна, топливную магистраль залатать. Хочу на катере посмотреть — а вдруг мне с ним опять пофартит?

— Другое дело, — одобрил капитан. — Пособить?

— Сам управлюсь, — отмахнулся Лунихин. — Была бы трубка, а снять — пара пустяков, это ж не блок цилиндров все-таки. Ну, бывай, шкипер.

— Ну, бывай, — откликнулся Петр Степанович, осторожно пожимая забинтованную ладонь.

Лунихин ловко спустился по наклоненной под немыслимым углом палубе, спрыгнул, игнорируя сходню, на берег и пошел, хрустя галькой и помахивая ключом, туда, где одноногий сварщик Григорий и его малолетний напарник резали на металлолом отслуживший свое старый торпедный катер с бортовым номером «триста сорок два». «…Но радостно встретит героев Рыбачий, родимая наша земля», — задушевно выводил приколоченный к столбу на причале жестяной репродуктор. Седоусый капитан сплюнул за борт, утерся рукавом и вслед за своим новым мотористом осторожно, по-стариковски, спустился на берег: время было уже позднее, а завтра предстоял долгий, хлопотливый день.