В церковь Нина едва не опоздала. Из-за приснившегося в ночи кошмара долго не могла успокоиться, задремала уже перед рассветом. И, конечно, проспала. Торопливо выскочив из дома, ахнула, что позабыла мафорий[1]. Шепотом помянула нечистого, вернулась. Набрасывая шелковое покрывало на голову и расправляя его складки, покачала головой — вот сейчас опозорилась бы, заявившись в храм с непокрытой головой. Хотя от пересудов мафорием все одно не прикрыться.

После ночного ливня вымощенная камнями улица покрылась лужами, отражающими едва выглядывающее из-за облаков робкое осеннее солнце. Пока добралась до церкви, служба уже началась. Склонив голову, Нина перекрестилась и прошмыгнула в приоткрытые двери. Горожанки, стоящие в последних рядах, неодобрительно проводили ее взглядом. Еще бы, церковь вон полна народу. А аптекарша только сподобилась добраться.

Давняя подруга Нины, статная пышная Гликерия, тоже стояла в толпе. Шелковый желтый мафорий у нее на голове сиял в свете огоньков масляных лампад. Она повернулась голову, бросила на опоздавшую подругу укоризненный взгляд.

Уже после службы, поджидая Гликерию, Нина здоровалась со знакомыми. Долгих бесед избегала. В голове крутилось, что сегодня еще надо успеть на базар. Трав надо купить, да масла хорошего, да стеклянных узорчатых флаконов для притираний, что она для василиссы[2] готовит. И посмотреть, что хорошего привезли заморские купцы.

Гликерия степенно подошла к подруге, тоже по пути раскланиваясь с соседями и знакомыми горожанками.

— Нина, я уж думала, случилось что. С чего это ты так припозднилась?

— Да за полночь засиделась вчера. Василисса уж больно большой заказ в этот раз дала. Хочет с франкским послом мои притирания кому-то отправить. — Нина развела руками.

— Говорила я тебе, надобно еще ученицу взять. От Фоки твоего толку, поди, мало, — нахмурилась подруга.

— Надобно, да только когда успеть еще и ее учить? — вздохнула Нина. — А Фока вовсе не плох. Рассеянный, верно.

Гликерия неодобрительно покачала головой:

— Давно ты ко мне не заходила. Пойдем-ка в пекарню, у меня и салеп[3] уже готов. После дождя, что ночью лил, самое-то — правильное питье.

— Не могу сейчас. Мне сперва на базар надобно.

— Зря ты одна по городу ходишь. Хоть бы Фоку с собой брала. — Она оборвала себя, раскланиваясь с одной из богатых клиенток.

— Вот еще! Не патрикия, чай, уж на базар без подмастерья доберусь.

Оглянувшись на стоящих неподалеку горожанок, тоже остановившихся почесать языки после службы, Гликерия понизила голос:

— Не след сейчас женщине по городу одной ходить.

— Если ты про молодых патрикиев вспомнила, что на прошлой седмице вечерами буянили, так их уже наказали. — Нина перекинула на другую руку корзинку. — Ты не сердись, Гликерия. Мне бы на базар успеть. Я сразу после к тебе загляну.

— Как скажешь, — вздохнула подруга.

В пекарне Феодора было шумно. Покупательницы обсуждали соседок и общих знакомых, говорили о приезде франкских послов, о нарядах знатных патрикий. Позвякивали монеты, шуршали передвигаемые по прилавку корзины. Хозяйка пекарни Гликерия успевала и обслужить, и беседу поддержать, и неловкого подмастерья оплеухой наградить. Ее белые пышные руки с закатанными рукавами туники порхали над расставленными на каменном прилавке корзинками с горячими хлебами, ароматными рогаликами, медовыми лукумадесами[14]. Запах свежей выпечки обволакивал, настраивал на неспешную беседу, приглашал надломить хрустящую корочку и насладиться нежной пышностью только что испеченного хлеба.

У Нины от ароматов закружилась голова и заворчало нутро. И правда, с утра ведь и не съела ничего. Пробравшись вдоль стенки мимо болтливых покупательниц, Нина присела на край деревянной скамьи. Поставила корзинку под ноги и приготовилась ждать, пока Гликерия освободится.

Кто-то из покупателей упомянул о грядущих состязания на колесницах через пару седмиц. А это значит, что город снова будет украшен синими и зелеными лентами и флагами, снова начнутся стычки в тавернах и на улицах между прасинами и венетами[15]. Димархи обоих димов будут, как положено, призывать своих сторонников не устраивать безобразных побоищ на улицах и на самом ипподроме. В день состязаний увеличится на улицах количество стражников, а к Нине после состязаний будут прибегать хозяюшки за мазью от ушибов да за похмельным отваром для своих благоверных.

Подмастерье, повинуясь жесту хозяйки, подбежал к Нине, подал миску с лукумадесами и чашу с горячим салепом. Нина вдохнула теплый аромат корицы, сделала осторожный глоток, чувствуя, как сладкий напиток согревает тело и умиротворяет душу. Вскоре и сама Гликерия подошла, убирая выбившийся золотистый локон под платок. Поманила Нину в комнату, скрытую занавеской. Тут суетились помощники, укладывая в корзины хлеба и сдобу для богатых клиентов. К каждой корзине был привязан грубой ниткой кусочек пергамента с именем заказчика. Мальчишки-разносчики поджидали снаружи, болтая и хохоча.

За последние годы пекарня разрослась. Феодор, батюшка Гликерии, был уже стар. Дела все вела Гликерия. Когда она вышла замуж за Иосифа-сикофанта, тот препятствовать семейному делу не стал. Напротив, помогал, чем мог. И двор они расширили, и помощников да подмастерьев набрали. И трапезную пристроили, где в жаркий день можно укрыться от палящего солнца и выпить освежающего настоя на яблоках и фенхеле, запивая им сладкую выпечку. А в день, как сегодня, можно было выпить горячего салепа, что Гликерия умела приготовить, как никто другой в городе.

Проведя Нину вглубь, Гликерия выдохнула:

— Уф, набежало народу сегодня. Вот ведь то густо, то пусто.

— Тебе ли на пусто жаловаться? У вас вон как разрослась пекарня. Уже, поди, первая в городе. И помощников, я смотрю, еще набрали.

— Ты просто давно не заходила. Все во дворце да во дворце. Расскажи хоть, что да как у тебя? А то стыдно сказать — от покупателей только и узнаю, что у моей подруги делается.

— Ну раз узнаешь — так и мне расскажи теперь, — рассмеялась Нина. — А то вдруг я что не знаю, а кумушки уже по всему городу слухи расплескали.

Гликерия пожала пышным плечом:

— Вот еще. Знаешь же этих сплетниц — одна приврала, другая не разобрала, третья по-своему пересказала. — Она помолчала, продолжила, глядя в сторону. — Говорят, с предводителем гильдии вашей вроде как хороводишься. Врут, верно?

Нина отмахнулась, впиваясь зубами в лукумадес. Прожевав, спросила:

— Ты мне лучше вот что скажи — на базаре болтают, будто женщины пропадают в городе. А эпарх не велит их искать. Слыхала об этом?

— Слыхала. Говорят, что предводитель гильдии вашей, — Гликерия бросила взгляд на Нину, покраснела, — служанку свою потерял, да потом с эпархом ругался, что не ищет он ее. Тот, говорят, его даже блудодеем обозвал.

— Неужто красавица Талия пропала? Она ж у него еще и года, поди, не поработала, — расстроилась Нина. — Он и правда к ней был ласков.

К предводителю гильдии, почтенному Агафону Ципрасу, аптекарше частенько приходилось являться. Он в последнее время что-то стал вызывать Нину чуть не каждую седмицу. Спрашивал про снадобья, что она от женских немочей готовит. Даже про те, что плод из нутра изгоняют. Подумав, Нина подняла взгляд на подругу:

— Ну а другие пропавшие, они-то кто?

— Не упомню сейчас. Надо у Клавдии спросить. Она давеча заходила, звон от нее по всей пекарне стоял. Насилу выпроводила. — Гликерия вздохнула. — Только говорят, что пропадают одинокие девицы или вдовы. Из бедных. Где служанка, где прачка.

— А Иосиф-то что думает о том? Он же у тебя сам на службе у эпарха, знает, должно быть, пустые это слухи или нет.

— Иосиф с кражами разбирается, потому девицы пропавшие — не в его ведении. Но он с Никоном твоим говорил…

— С чего это и Никон-то мой, Гликерия?! Ты что такое говоришь?

— Прости, оговорилась. Так вот он с сикофантом Никоном говорил, так тот ему поведал, что эпарх не велел их искать. Мало ли, говорит, с ухажерами сбежали или в лупанарий подались. Или домой вернулись. Ежели семья прошение не подала, значит, нечего и огород городить.

Нина покачала головой:

— Талию я знала. Сирота она, идти ей было некуда. А девица она хорошая, набожная. Лупанарий тоже не по ней. А когда она пропала, не знаешь?

— Уж не собралась ли ты и эту беду решать? — нахмурилась Гликерия. — Знаю я тебя, Нина. Даже не думай! А то мало ли кто за девицами одинокими охотится, не хватало еще, чтобы тебя снова…

— Да что ты такое говоришь?! — перебила ее Нина. — Не собираюсь я никого искать! Будто у меня забот нет других.

Гликерия внимательно смотрела на подругу:

— И то верно. Только ты бы, Нина, и правда побереглась. Не ходи без своего Фоки по улицам. Или, может, тебе нанять кого?

Нина помотала головой. Гликерия не унималась:

— Ну не хочешь нанимать, не надо, только одна не ходи. Страшно же.

— На каждую беду страха не напасешься, — вздохнула Нина.

Подсев ближе к подруге, Гликерия заглянула ей в лицо:

— Как ты справляешься одна, без Лисияра-то?

— Как раньше справлялась, так и сейчас. Уехал и уехал. Что о том говорить-то? — Нина отвернулась, пожав плечами.

— Ой, ты прямо как каменная. Он же выходил тебя после той истории с генуэзцем твоим. И души в тебе не чаял, горевал, уезжая. А ты вон спокойна, как будто и не жил он с тобой столько времени.

Нина опустила взгляд. Где-то в груди шевельнулся ледяной комок, который она прятала и от себя, и от людей. Видать, так изменилось ее лицо, что Гликерия засуетилась:

— Ты салеп-то пей. Ну и правда, уехал и уехал. Какое мне до него дело? Лишь бы ты отогрелась душой, Нина.

Нина запахнула мафорий и поднялась:

— Засиделась я, Гликерия. И у меня забот полна корзинка, и у тебя покупатели в три ряда стоят.

— Нина, ну что ты? Ну прости! Я вот, хочешь, ни слова больше не скажу?! Сядь-ка обратно. Лукумадесы доешь сперва. И чашу дай — я еще тебе налью.

Она выхватила из рук у Нины чашу.

— Садись, садись. Я с тобой про батюшку еще побеседовать хотела!

Нина плюхнулась на скамейку. Вот стыдоба! Про отца Гликерии, Феодора, даже не спросила. А ведь с младых лет его знает, за советом частенько обращалась. Она торопливо пробормотала:

— Прости меня, Гликерия. Что с почтенным Феодором?

— Это ты меня прости. Знаю же, каково тебе пришлось[16]. — Гликерия помолчала. Продолжила со вздохом. — А батюшка… Ходить ему стало тяжело, но он потихоньку, по стеночке. Слуги помогают тоже. Я только стала замечать, что он забывать много стал. Имена новых слуг запомнить никак не может. Давеча на Иосифа глядел долго так. Иосиф ему говорит: ты, почтенный Феодор, спросить меня о чем-то хочешь? А он головой покачал и говорит: всех не спасешь.

Гликерия повернулась к подруге, всхлипнула:

— Он, видать, ума лишился от старости. Нина, может, ему отвар какой приготовишь? Ведь умнее батюшки не было никого на свете. Что ж это делается-то?

— Время не щадит ни умных, ни красивых, ни бедных, ни богатых, — сочувственно вздохнула Нина. — Я для него корень солодки отварю, по чуть-чуть можно старикам пить. Он кровь по жилам разгоняет. Да чабрец с розмарином тебе принесу, будешь сама ему заваривать. Да только почему ты думаешь, что он ума лишился? Может, они с Иосифом обсуждали что-то до того? Вот он и ответил. Я же к вам заходила в прошлом месяце, помнишь. Он разговаривал со мной как обычно. Хочешь, я поговорю с ним?

— Так он еще спит. Теперь ночью спать не может. К утру засыпает только. — Гликерия вытерла глаза краем платка.

— Я ему еще трав для сна добавлю. Может, от того, что спит мало, вот и устает, и забывает.

— Ой, не знаю. Может, и правда. — Гликерия вздохнула. — Спасибо тебе. Ты, может, зайдешь к нам еще на днях? Он тебе будет рад.

— Зайду, Гликерия. Непременно зайду. Я в последнее время и правда все чаще во дворцовой аптеке остаюсь. Патрикии да служанки принялись болеть одна за другой, отвары и настои едва не бочками готовить пришлось. Но теперь возьму себе помощницу, уже попросила разрешения у диэтария[17]. Он пообещал прислать кого-нибудь. Будет полегче.

— Ну расскажи хоть, как там все, во дворце?

— Так про дворец мне и рассказать нечего. Выделили мне в службах гинекея[18] комнатку. Я ж рассказывала уже тебе. Там и готовлю снадобья, притирания да помады.

— Счастливая ты. Саму василиссу лечишь!

— Нет, Гликерия, — махнула рукой Нина. — Я для ее патрикий снадобья делаю. От плохих снов да от волнений. Ну и от недержания или, наоборот, излишней крепости. Для василиссы и ее дочерей — больше притирания и помады готовлю. Для серьезного лечения у императора и императрицы настоящий лекарь есть.

— Хороший, видать, раз во дворце его держат?

— Лекарь-то хороший, знающий. Человек — так себе, — усмехнулась аптекарша. — Все на меня ярится, что я свои снадобья готовлю. Как будто боится, что из-за меня он в немилости окажется.

— А ты?

— А я о том не думаю. Делаю, что надобно, и помалкиваю. Пойду я и правда. Мне еще Фоку надо отправить с заказами.

Нина поднялась, расправила мафорий. Гликерия вздохнула:

— Погоди, я велю кому из подмастерьев постарше тебя проводить.

— Еще чего, — отмахнулась Нина. — День в самом разгаре, улица полна народу. Сама доберусь.

Гликерия сложила руки на пышной груди и открыла уже рот, но Нина ее перебила:

— Хорошо, я с сего дня Фоку с собой брать буду. Видела, как он вырос? Уже выше меня!

— И все такой же неуклюжий. Как ты его еще не выгнала?

— У него дар. А у таких-то людей всегда какой-нибудь изъян бывает. Запахи так чуять, как он, — не каждый может. А для аптечных дел это большая подмога. Да и толковый он, снадобья хорошо запоминает, уже почти все выучил. Скоро мне и делать самой ничего не придется. — Нина усмехнулась.

— Вот-вот, вырастишь на свою голову, а он тебя же и без дела оставит, — с укоризной произнесла Гликерия.

— Ничего, все одно скоро придется мне его из аптеки выставлять. Вырос он уже, тринадцатый год пошел. Непристойно женщине парня в подмастерьях держать. Вот поговорю с мироварами[19], может, возьмут его учиться. Там его дару хорошее применение будет. Он мне помогает масла ароматные смешивать в разных пропорциях да в притирания добавлять. Порой до ночи сидит, подбирает сочетания разные. Смешивает, нюхает, бормочет что-то, руками размахивает — точно блаженный.

— Блаженный и есть, — рассмеялась подруга. — Дай хоть потом понюхать, что он тебе намешал.

Спать Нина улеглась рано. Завтра надо будет проснуться на рассвете, собрать все нужное да спешить во дворец. Но сон не шел. В голове все вертелись разговоры про пропавших женщин. Город, конечно, большой, за всеми эпарху не уследить. Да только не дело, что столько уже пропало, а никто не знает, что с ними сталось. В лупанарии никто никого не заманивал. У них и так отбою нет от продажных девиц, что хотят иметь крышу над головой и кусок лепешки. Если только Ариста, хозяйка самого богатого лупанария, не придумала что-то новое. Эта змея вечно наготове со своими интригами. И самые страшные головорезы в городе ей служат. Так к ней опять же из девиц только что не очередь выстраивается. Говорят, что даже почтенные горожанки к ней тайком приходят не то подработать, не то распущенность свою потешить. Эти мысли навели Нину на скручивающие душу воспоминания. Поняв, что уснуть теперь не удастся, разожгла светильник, достала тунику, что требовала починки. Села с иглой и ниткой поближе к свету.

Широкая суетливая Меза встретила Нину гомоном жителей, спешащих по своим делам, криками торговцев-разносчиков, визгливой руганью хозяек, не поделивших что-то в ближайшей лавочке. Ближе к ипподрому и площади Августеона запахи свежевыпеченных лепешек и дешевого вина, смешанные с крепким духом пота от носильщиков и водоносов, сменились тонкими ароматами амбры и розового масла от богачей, проплывающих в носилках и прогуливающихся вдоль роскошных домов. Лошадь с расчесанной гривой и шелковым седлом степенно пронесла на себе гордого патрикия. Махнув хвостом, оставила за собой пахучий комок. Нина усмехнулась. Тут и амбра не поможет. Торопливый слуга с мешком и лопаткой подбежал, спрятал лошадиный помет в поклажу. Подмигнув Нине, кинулся вслед своему важному господину.

Дойдя до каменной стены ипподрома, Нина направилась к неприметной двери меж кустами акации, постучала. Открыли ей не скоро. За дверью стоял Захар — один из конюхов. Нину он недолюбливал после того случая, как она его вилами огрела за то, что ухватил ее неуважительно. Он дернул углом рта, попытался закрыть дверь перед носом аптекарши. Но из-за его спины донесся голос Галактиона:

— Кто там, Захар? Не Нина, чай?

Захар нехотя отодвинулся, пропуская пришедшую. Нина, не удостоив Захара взглядом, приподняла повыше подол нарядной столы, которую одела специально для дворца, и двинулась за Галактионом. Мелькнула мысль, что зря она в хорошей одеже в конюшни пошла. Но уже как есть, авось обойдется. Да и чисто тут, конюхи на ипподроме усердные. Другие у Стефана и не задерживаются. Золотистая солома шуршала под ногами. Крепкие запахи конюшни все же витали здесь, несмотря на старания служителей.

Галактион подвел Нину к одному из стойл. Взял коня за морду.

— Видишь, что творится? — расстроенно произнес он.

Конь и правда выглядел больным. Парень погладил его по шее, протянул мелкое яблочко. Тот устало фыркнул, отвернул морду. Крепко взявшись за челюсть коня, Галактион заставил задрать его голову повыше, поднял губу. Над крепкими зубами на деснах видны были мелкие язвочки и припухлости. Нина подошла поближе, чтобы разглядеть. Шагнув дальше в глубину стойла, отметила выпавшие из гривы длинные волоски, повисшие на конской шкуре.

— Что здесь такое? Девиц в стойло водишь, парень? — раздался сердитый голос.

Галактион дернулся, пробормотал ругательство. Нина услышала в его бормотании «коновал». Из-за коня она не могла разглядеть мужчину. Видела лишь кожаные кампаги[28]. Тот обошел животное, уставился на нее.

— Гляди-ка, я думал конюх блудливую девицу конями развлекает, а тут целая госпожа.

Нина подняла на него глаза. На заросшем черной густой бородой лице говорившего застыла недобрая усмешка. Взгляд черных глаз словно ожег бесовым огнем. Она нахмурилась, сжала корзинку покрепче. Глянула ему в лоб и произнесла негромко:

— И тебе доброго здравия, уважаемый.

Он перевел взгляд на коня. Лицо его изменилось. Повернувшись к Галактиону, коновал сжал кулаки:

— Что с Халым?

— Не знаю, что с ним, почтенный Демьян. Вот Нину-аптекаршу позвал посоветоваться.

— Значит, вместо того, чтобы мне доложить, ты с бабами на воде гадаешь?! — мужчина повысил голос.

— Так ты его сразу и прирежешь. Не отдам я тебе Халого. — Галактион вскинул голову, встал, загораживая коня. — Нина его вылечит.

— Ты, бестолочь, не понимаешь, что ежели у животины болезнь заразная, то всех лошадей зарубить придется? — Коновал схватил коня за морду, пытаясь рассмотреть десны.

Халый захрипел, беспокойно переступая. Нина прижалась к углу стойла. Коней она побаивалась — животные большие да не слишком умные. Рядом оказался приколоченный к доскам ящик, в котором лежало нетронутое сено. Нина, присмотревшись, склонилась к кормушке.

— Галактион, ты рожь коню приносил? — удивленно спросила Нина, разглядывая кормушку под редкими лучиками света, падающими сквозь толстые щели рядов сидений наверху. Корзинку она поставила на утоптанный земляной пол.

— Рожь? Не приносил. И нет у нас тут ржи-то для коней.

Нина, поковырявшись, достала из ящика зацепившийся в щели колосок ржи, покрытый темным налетом. Среди зерен можно было разглядеть черные кривые палочки. Бородач повернулся к Нине, уставился на колосок. Помолчал, разглядывая. И, обернувшись, закатил оплеуху Галактиону. Халый слабо заржал, затряс головой, оскалился. Парень сжал зубы и, держась за щеку, произнес прерывающимся от злости голосом:

— Я-то чем виноват?

— И правда. — Нина, похолодев, схватила мужчину за рукав. — Ежели у вас коней рожью кормить не заведено, значит, не мог ему Галактион черную рожь[29] дать. Он же, наоборот, и меня позвал, чтобы коня спасти. Нет его вины тут.

— Тебя-то кто спрашивает? — рявкнул бородач. — Откуда же еще этот колос взялся?! Недосмотрел, коня едва не погубил! — повернулся он к Галактиону.

Нина не отступала:

— Да сам подумай. Не мог ли кто намеренно коня травить? Чей конь-то? Может, хозяин кому дорогу перешел, вот коня и травят. А спорыньи много не надо, чтобы до болезни или смерти довести. Может, принес кто-то горсть да и скормил. А один колосок выпал и меж досками зацепился. Другие-то кони здоровы. — Нина говорила торопливо, опасаясь, что тот опять Галактиона приложит. Она и знать не знала, что коновалам такая воля дана — конюхов бить. — Ты не серчай на парня-то. Я Халому вашему корень каменоломки заварю. Можно лошадям каменоломку ведь?

Коновал в ярости повернулся к ней.

— Пришла меня поучать?! Без бабьих советов разберусь! Подбирай свои тряпки и убирайся отсюда, пока тебя не выкинули. Еще не хватало, чтобы меня каждая приблуда на ипподроме поучала! — Он сжал кулаки, навис над ней.

Нина, испугавшись, отступила. Вспомнив, что корзинка осталась на полу, дернулась обратно. Но Демьян шагнул вперед, преграждая ей путь. Лицо его было бледным, черные пряди курчавых волос прилипли ко лбу. В глазах будто огонь полыхал.

Нина, попятилась, открыла было рот, чтобы позвать на помощь главного конюшего Стефана, как, споткнувшись о длинную столу, рухнула во что-то мягкое. Лишь почувствовав вонь, она поняла, что угодила задом в конский навоз. Откуда позади нее взялась низкая тележка с навозом, было непонятно. От отвращения и обиды Нина вскрикнула.

Коновал сделал еще шаг вперед, она сжалась от страха. Но из соседнего стойла вышел коренастый мужчина с редкой проседью в волосах и аккуратно подстриженной бородой. В руках у него была перепачканная навозом лопата. Увидев Нину в тележке с вонючим содержимым, он помянул нечистого и кинулся к ней на помощь, преграждая путь Демьяну. Помог подняться, прося прощения, что оставил тележку на проходе. Походя отчитал коновала, что пугает почтенных женщин. Демьян молча развернулся и ушел вглубь конюшен.

Нина, глядя на изгвазданную одежду, не смогла сдержать слез. Как она такая во дворец пойдет? Как она вообще где-нибудь покажется, если от нее, поди, за версту навозом разит? Увидев ее слезы, мужчина попытался ее успокоить:

— Ты не плачь, добрая женщина. Это дело поправимое. Я сейчас тебя в баню проведу. Вот мы тут плащ раздобудем, и проведу. Там и отмоешься, и переоденешься. Я при бане работаю, вот навоз забираю, сушу, чтобы потом печь растапливать. Это тут рядом совсем.

Галактион, услышав про баню, кинулся в переходы, вынырнул с тяжелым поношенным плащом в руках.

— Нина, ты не расстраивайся. Это же все отмыть можно. Вот Ерофей-банщик дело говорит. Он и правда при бане тут рядом работает. А я к тебе домой сбегаю за чистой одежей, хочешь?

Нина, всхлипывая, вытерла грязные ладони о безнадежно испорченную столу, кивнула. Говорить что-то боялась. Казалось, лишь откроет рот и заревет в голос. Не хотелось еще больше позориться. И так уже весь базар небось будет обсуждать, как аптекарша в навозе извалялась. Столу и тунику было жалко. Ерофей взял дело в свои руки:

— И то верно. А одежду найдем. В бане как раз женский день сегодня. У банных девушек всегда одежа запасная найдется. Ты иди, парень, что там у тебя с конем-то. А то Демьян сейчас тебе устроит. После сбегаешь.

— Так давай я хоть вас подземным переходом к бане выведу с ипподрома.

— Не надо нам подземных переходов. С тележкой, да с почтенной женщиной по переходам несподручно. Проулками доберемся. Пойдем, уважаемая, — обратился он к Нине. — То ж не беда, а так, огорчение. Сейчас все поправим.

Нина набросила плащ, и, прикрывая лицо мафорием, потерянно двинулась за банщиком, вытирая катящиеся по щекам слезы. Пока шла — мысленно посылала проклятия на голову злобного коновала.

Ерофей провел ее задворками к небольшой городской бане, стоящей в стороне от Мезы. И правда, совсем близко от ипподрома оказалось. Раньше тут был дом богатого патрикия, баня тоже была его. Да после землетрясения, говорят, он так и не отстроился обратно. Землю с уцелевшей баней продал городу. Нина там и не бывала никогда раньше. Ерофей провел ее сбоку через низкую дверцу в помещение, ведущее в подвал, к печам. Сам ушел через узкий проход в банные помещения наверх.

Нина налила из стоящей на дворе бочки на руки воды, оттерла их наконец от навоза. Окинула взглядом комнатку. Корзинки с древесным углем, с высушенными лепешками навоза, бадья с какими-то лопатками, щипцами для очага. Небольшой сундук с витиеватой надписью на арабском языке. Широкая лавка со свернутым теплым плащом, под ней — плетеный короб. В глубине, похоже, был проход к печам — оттуда тянуло жаром. Нина шагнула к теплу. От испачканной влажной одежды ей было зябко.

За гулом воды и потрескиванием углей в печах, до нее донеслись голоса. Видимо, где-то открыта заслонка. Слышно было, как горожанки делятся новостями и сплетнями. Кто-то неласково поминал мать мужа, другая жаловалась, что супруг, видать, к продажным девкам ходит да ее более ласками не балует. Кто-то упомянул эпарха, следом донеслось слово «пропала». Это было не очень хорошо слышно, видать, говорившая сидела дальше от заслонки. Вот если встать на что-нибудь да поближе к заслонке оказаться, можно, верно, расслышать. Ведь опять о пропавших девицах речь, наверное. Оглядевшись, Нина заметила при входе кадушку, прикрытую холстиной. Вот если ее перевернуть, то как раз можно поближе к заслонке оказаться. Послышались шаги, Нина торопливо шагнула к выходу. Нехорошо, коли банщик подумает, что она у него тут шарит. Ерофей протянул ей свернутый кусок ткани.

— Вот, это тебе холстина, чтобы завернуться. Я сказал работницам, что тебя один грубиян в грязь толкнул. Переодевайся и ступай наверх.

Нина в замешательстве глянула на банщика.

— А где же мне переодеться?

— А ты вот тут и переоденься. Одежу свою здесь оставь, тебя с такими ароматами и не пустят. Завернись в полотно да ступай вот этим переходом. Там Агафью увидишь, смотрительницу, пышная такая. — Он смущенно запнулся. — Я с ней договорился. А я сейчас выйду да снаружи подожду. Ты в переход как войдешь крикни мне, что ушла. И будет ладно. А ежели Галактион придет, так одежу твою той же Агафье и принесу.

Нина взяла принесенное, поблагодарила. И вдруг ахнула:

— Я же корзинку на ипподроме оставила! Ой горе! Я ж во дворец должна была ее отнести. — Опять подступили слезы. Как же ей теперь успеть эти все притирания заново приготовить? Коновал, поди, выкинул все от злости.

Ерофей почесал затылок.

— Ты давай на все лавки-то сразу не усаживайся. Ступай в баню. А с корзинкой авось разрешится все. Я вот Галактиону твоему тоже про нее скажу, он и принесет.

— Спасибо тебе, Ерофей. — Нина вздохнула, вытерла глаза. — Ступай, а я, как переоденусь, крикну.

В бане народу было немного. Ступая по мозаичным полам, оглядывая стены, украшенные полуколоннами, аптекарша задумалась о прежних хозяевах. Небольшая, непохожая на просторные, специально возведенные для горожан, баня была тем не менее изящно украшена и грамотно построена. Из внутренних залов раздавались плеск воды и приглушенные голоса беседующих женщин. В этом, первом, зале не было окон, невысокие стены покрывала мозаика с морскими волнами, маяками и подводными чудищами. У стены стояла искусно вырезанная из камня клепсидра. Нина засмотрелась на чудесные часы. Во дворце клепсидры можно было увидеть нередко, но эта от них отличалась. Тонкостенная каменная чаша теряла воду сквозь крохотное отверстие в дне, постепенно поднимаясь на цепях вверх. Противовесами служили бронзовые девы с рыбьими хвостами. А прикрепленная к чаше бронзовая стрела отмеряла часы, размеченные на мраморной колонне. Доходя до верха, чаша, видать, задевала рычаг, открывающий воду, чтобы вновь ее наполнить.

Отвернувшись от часов, Нина увидела дородную красавицу с неприкрытыми гладкими черным волосами. Стало понятно, почему Ерофей запнулся. Туника на ней надета непристойно короткая, едва колени прикрывает, да еще и без рукавов. А смуглое тело упругое и гладкое, как подрумяненная булочка. Нина подошла к ней:

— Спасибо тебе, что пустила меня.

Агафья неласково глянула на Нину, протянула кусок чистой ткани.

— Ступай. Мыльный корень там найдешь, уже разведен. Масла не дам, свое приносить надобно. — Она махнула рукой в сторону резной двери. — Уф, навозным духом несет от тебя. Отмойся хорошенько, прежде чем в бассейн идти.

Смутившись, Нина поспешила в тепидариум[30].

Баню Нина любила. Да и тем, кто в аптеку за помощью приходил с разными хворями, частенько советовала. После мытья, жаркого воздуха и прохладного бассейна и сон крепок, и усталость уходит, и ломота в суставах облегчается. Лишь женщинам, что в тяжести, в калидариуме[31] сидеть не следует, если не хочет потерять дитя. Хотя девицы при лупанариях и для таких недобрых целей использовали бани.

Нина остервенело терла себя жесткой холстиной с отваром мыльного корня. Кожа ее покраснела. Однако вместе с грязью уходили и обида, и стыд, и усталость. Окатив себя теплой водой, Нина выдохнула. Закрутив мокрые волосы жгутом, она обмотала вокруг себя широкое чистое полотно. На выходе Нина задумалась. Вроде нет времени рассиживаться во фригидариуме[32], но хотелось все же заглянуть туда. Может, что новое услышит про пропавших девиц. Авось та женщина, что говорила об эпархе, еще не ушла.

Во дворец Нину не сразу пустили. Стражники начали покрикивать на нее, едва она приблизилась к воротам. Ей пришлось подойти поближе и показать перстень императрицы. Признав в скромно одетой женщине аптекаршу василиссы, открыли встроенную в ворота дверь, ворча, что даже слуги во дворце одеты лучше. Нина возражать не стала. Пропустили, и на том спасибо.

Дверь в комнатушку, которую выделили ей для аптеки, была приоткрыта. Нина насторожилась. Ухватив покрепче корзинку, бесшумно подошла и заглянула внутрь. Крупная фигура в строгой белой тунике стояла посреди комнаты. Лицо человека было скрыто в тени, в руках он держал узорный флакончик с маслянистым содержимым. Масло на вербене и лимоне, признала Нина свое снадобье. Человек открыл пробку и шумно втянул носом аромат. Пробормотал что-то, поставил флакон на полку. Вздохнул, плечи его опустились. Распахнув по-хозяйски дверь, Нина склонила голову перед посетителем.

— Доброго тебе дня, почтенный Панкратий. Видать, срочно какое-то из моих снадобий потребовалось, раз меня не дождался. Ты скажи, я тебе, если сразу не найду, так приготовлю.

Панкратий дрогнул пухлыми гладкими щеками. Глаза его сузились, он презрительно выпятил губы:

— Ни снадобий твоих убогих, ни помощи мне не требуется. Шел мимо, увидел, что дверь открыта, решил проверить, что это за помещение.

— Неправду говоришь, почтенный. Аптеку я, уходя, запирала. Шел ты ко мне, зная, где я притирания готовлю для василиссы. Вон и ключ у тебя на поясе от этой комнаты. Это ж тебе диэтарий дал? У его ключа этот кожаный ярлык.

Глаза Панкратия метнулись в сторону, рука сама потянулась к ключу. Он взъярился, шагнул ей навстречу:

— Как только василисса тебе доверила во дворец приходить да снадобья для нее готовить? Тебе, невежественной городской аптекарше! Неизвестно еще, что ты в эти притирания подмешиваешь!

— Известно, почтенный. Травы, для лица и тела полезные, масла самые лучшие, жир перетопленный да чистую глину. Не к лицу тебе скромную аптекаршу невесть в чем обвинять да с собой равнять. Ты же ученый лекарь, неужто с аптекаршей мериться станешь? — Нина говорила медленно, почтительно. Но в душе у нее бурлила ярость, что отвар на сильном огне.

Известно, что лекарь ее недолюбливает, ревнует, что императрица к ней благоволит да ее снадобьями пользуется. Но чтобы он в ее аптеке хозяйничал, этого Нина не ожидала. Еще подсыпет чего в снадобья, а она потом будет виновата. Придется теперь и с диэтарием ругаться да просить охрану для аптеки.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать? Ты — базарная баба, возомнившая себя аптекаршей! Я пожалуюсь василевсу! Тебя вышвырнут отсюда! — Он наступал на нее.

Почувствовав, что утреннее происшествие повторяется, Нина уперлась кулаками в бока.

— Вот сейчас, почтенный, убирайся из моей аптеки и ступай жаловаться, да поскорее. А то я, как истинная базарная баба, такой крик подниму, что у меня в аптеке вор, что тебе это еще долго поминать будут!

Прежде чем он успел ответить, послышались торопливые шаги и голоса. Кто-то звал почтенного лекаря. Нина сделала шаг в сторону, давая Панкратию пройти. Он сжал кулаки, задрал подбородок и выплыл из аптеки. На его спине по тонкой ткани туники расползалось темное пятно пота. Нина даже пожалела его. И правда почтенный дворцовый лекарь, а так волнуется, что василисса аптекаршу привечает. Несчастный человек.

Звавшие лекаря двое молодых помощников бросили в сторону Нины презрительный взгляд, стали наперебой объяснять, что случилось. Нина поняла из их рассказа, что у декарха[35], которому давеча стопу придавило колесницей, дела плохи совсем. Нога посинела, кожа на ней потрескалась, гниет мясо. А дух стоит такой, что хоть святых выноси. И он с утра, говорят, от боли сильно мучился.

Нина мысленно ахнула. Посмотрела в испуге на лекаря, спасет ли несчастного. Тот направился по посыпанной мелкими камнями дорожке в сторону военных служб. По дороге задавал помощникам краткие быстрые вопросы.

Торопливо заперев дверь, Нина замотала мафорий потуже, подхватила свою корзинку и бросилась вслед. Она никогда не видела, как с такими ранами справляются. Надо бы поглядеть да поучиться.

В небольшом, отдельно стоящем доме позади дворцового храма суетилось еще несколько человек. Нина не посмела сунуться в двери, хотела пристроиться у окна. Стражники разгоняли любопытствующих слуг, но Нина показала перстень, наврала, что лекарь сам велел ей быть поблизости. Продемонстрировала корзинку со снадобьями. Ей жестом указали, что она может войти. Замешкавшись на мгновение, она проскользнула внутрь. Несколько лавок с больными стояли вдоль стен. Между ними сновали усталые молодые служки: одни намывали каменные полы, другие выносили смердящие тряпки. Запах стоял тяжелый, несмотря на старания служащих.

На Нину никто не обратил внимания. Она скользнула в следующий коридор, откуда были слышны мольбы отпустить, перемежаемые грязными проклятиями, и громкие приказы Панкратия. Комнатка была завешена плотной холстиной. Нина прижалась к стене, где оказалась небольшая ниша, чуть отодвинула колючую жесткую ткань.

В комнатке все было приспособлено для иссечений. К высокому каменному столу приделаны бронзовые кольца — через них помощники продевали веревки, которыми плотно привязывали лежащего к столу. Узкое окно давало мало света. Одного из помощников Панкратий отправил зажигать светильники. Нина видела, как у парня тряслись руки — лучина ходуном ходила, не попадая на фитиль. Видать, он впервые помогает в таком деле. В полу комнаты Нина разглядела неглубокий паз, ведущий к углублению в углу.

Не обращая внимания на выкрикивающего ругательства больного, лекарь подвернул рукава, надел через голову покрытую темными пятнами, тонкую кожаную накидку, что прикрывала спереди тунику до самых колен. Открыл стоящий на полу сундук и достал оттуда завернутые в тряпицу позвякивающие инструменты. Развернул их на стоящем рядом узком столе. Железные тонкие ножи, разнообразные крючки, щипчики, палочки блеснули в неровном свете. Повинуясь жесту лекаря, один из парней разжал декарху стиснутые челюсти и вставил ему между зубов обточенную палочку из мягкого дерева, ловко обмотал и затянул веревку вокруг головы. Тот беспомощно дернулся, застонал.

— Он пьян. — Лекарь повернулся к помощникам. — Сколько он выпил?

— Не ведаю, почтенный Панкратий. Но он, говорят, еще с утра едва не кувшин в себя влил.

Лекарь кивнул:

— Плохо. Опий с беленой ему нельзя теперь — помрет.

Молодой евнух пробежал мимо Нины, отодвинул плечом занавеску, неся в руках миску, полную какой-то жидкости. Пахнуло крепким вином.

Лекарь опустил в поднесенную мису руки, вытер чистой тряпицей. Вслед за ним то же сделали его помощники. Тот, что зажигал свечи, был бледен, как молоко, на лбу у него выступила испарина. Принесший мису поставил ее в угол, торопливо покинул комнату.

Свет огонька блеснул на отполированном железе, когда лекарь поднес инструмент к коже несчастного привязанного. С первым же надрезом крики больного усилились. Лекарь удовлетворенно кивнул. Нина перекрестилась, губы ее шевелились, шепча молитву. Вопли были невыносимы. Панкратий сосредоточенно и быстро разрезал слой за слоем, помощники пережимали ткани, чтобы остановить хлещущую кровь. Тот, у которого дрожали руки, внезапно покачнулся и мягким кулем осел на пол. Второй помощник вскрикнул. Панкратий выругался, но глаз не поднял даже.

Нина откинула занавеску, бросилась в комнату, сдернув на ходу мафорий и закатывая рукава. Бросила корзинку и мафорий в угол, торопливо окунула руки в мису с вином и поспешила к столу. Перехватила те щипцы, что уже держал второй помощник, давая тому возможность сделать работу упавшего. Панкратий бросил на нее короткий взгляд, рявкнул во всю мощь:

— Симеон!

Его призыв не был услышан, вероятно, из-за криков больного. Нина вздрогнула, не поднимая глаз, быстро и громко, чтобы перекрыть непрекращающиеся вопли, произнесла:

— Я сделаю, что скажешь, почтенный Панкратий. Лишь помочь хочу несчастному.

Лекарь резко выдохнул, точными движениями отсекая плоть, добираясь до кости. Больной внезапно затих. Нина глянула на его лицо. Глаза несчастного закатились. Панкратий замер, повернул голову к помощнику. Тот торопливо достал полированную пластину, поднес к губам больного. Пробормотал:

— Дышит, в беспамятстве.

Лекарь вернулся к работе. По виску его стекали капли пота.

— Симеон! — рявкнул снова Панкратий. Через минуту в комнату влетел молодой евнух, приносивший мису с вином. Повинуясь приказу лекаря, подошел к Нине, умело взялся за инструменты. Бросил встревоженный взгляд на лежащего в обмороке собрата. Аптекарша отступила назад.

Не поднимая глаз, Панкратий бросил:

— Уходи!

Нина, не обращая внимания на указание, торопливо подобрала свою корзинку, посмотрела на лежащего на полу помощника. Подняла мафорий, смочила его в чаше с вином. Склонилась над упавшим парнем, протерла ему лоб, растерла ладони. Тот открыл глаза, увидев склоненную на ним аптекаршу, попытался не то подняться, не то отползти. Нина помогла ему передвинуться в угол. Отыскала в корзинке кувшинчик с бодрящим настоем, заставила парня сделать глоток. Он прикрыл глаза, откинул голову на каменную стену. Бледность постепенно покидала его лицо. Аптекарша облегченно вздохнула.

Заметив, что Панкратий, взявшись за пилу, кинул на нее разъяренный взгляд, поднялась и поспешила к двери. Не дело это лекаря за работой отвлекать. А помощник оклемается, вон уже слабый румянец на щеках появился.

У самого выхода Нина обернулась на Панкратия. На лице у лекаря было странное выражение. Он как будто оскалился в улыбке, кромсая остро наточенным железом тело страдальца. Тяжелая занавеска опустилась перед лицом аптекарши.

Спала Нина плохо. Проснулась еще до рассвета, лежала в темноте, распахнув глаза. Похищенные девицы не шли из головы. Не легче было и оттого, что в разговорах с ней каждый норовил отметить, что она тоже одинокая и неприкаянная да что ее тоже похитить могут.

От этой мысли было тревожно. Салих, учитель тайной школы воинов-фатимидов в горах, ей когда-то нож подарил, который она теперь носит в скрытых ножнах в плаще. И обучил, как одинокой женщине от врага отбиться. Немало времени Нина провела тогда в горах под его защитой. Сказала Фоке, что отправилась в паломничество, что Салих ее проводит, а сама ушла к учителю в горы. Он не отпустил ее, пока не наловчилась отбиваться от нападающего и с ножом, и без оружия. Да только не верила Нина, что это умение ей когда-нибудь пригодится. Опасностей в городе, конечно, немало. Да только защититься от грабителя или хулигана все одно тяжело. И силу иметь надо, и смелость. Воины вон постоянно учатся да сражаются. А она уж и не помнит ничего, верно.

Нина села на лавке, опустила ступни на холодный каменный пол. Опять зябко сегодня, очаг за ночь прогорел. Она разожгла светильник, торопливо оделась.

Спутавшуюся за ночь черную косу расплела, расчесала деревянным гребнем, помянула нечистого, сломав один из зубцов. После бани-то не смазала кудри маслом, и вот, пожалуйста. Надо что ли железный гребешок кузнецу заказать. Она нанесла на волосы масло из виноградной косточки, настоянное на розмарине. От него волосы становились мягкими, послушными, из-под платка не выбивались. Да и пряный запах розмарина Нина любила.

Наскоро перекусив, она проверила травы, что с вечера подвесил Фока. Осмотрела внимательно сосуды с маслами, выставленные вдоль окна. Тут настаивались масла на разных травах: лаванде, вербене, гамамелисе. Каждая травка маслу свои полезные свойства передавала. Здесь важно, чтобы не перестояли — процедить надо вовремя. Тогда можно и в притирания добавлять.

Вспомнила про ракушки. Достала толстую пластину с частыми насечками. Такими столяры пользуются, чтобы неровности у дерева сглаживать. Вынесла все на двор, разложила на столе. Вот Фоке дело теперь на весь день — наружную часть у ракушек спиливать, жемчужное ложе отделять.

За хлопотами Нина не заметила, что утреннее солнце уже позолотило купола. Улицы постепенно наполнялась розоватым светом, городскими звуками и запахами стряпни. Ароматы жареных лепешек дразнили редких прохожих. Где-то за забором высокий женский голос причитал, распекая благоверного, пришедшего под утро из таверны. Залился тонким плачем ребенок. Это, верно, у соседки, в третьем доме по левой стороне. Она приходила недавно с мальцом за заживляющим маслом и отваром из фенхеля.

Увязав кудри платком, Нина накинула плащ и мафорий. Подхватила кожаную суму с кармашками, перегородками и крепким плетеным ремнем. В этой суме у нее всегда лежали самые необходимые снадобья на случай какого несчастья. Был тут и порошок, что раны чистит, и опия маленький флакон, и мазь от ушибов, и крепкий отвар кровохлебки, и сердечный настой, и прочие снадобья. В плоских кармашках лежали тонкие ножички, щипчики, огниво. Нина с благодарностью вспомнила Лисияра-знахаря. Это он своим скифским мастерам такую знатную суму заказал взамен той, что срезали у Нины когда-то грабители.

Воспоминания о нем согрели душу. А ведь поначалу она от ласковой его заботы отказывалась. Но не тот человек Лисияр, кто бросит раненую душу. Все у него с шуткой, с лаской. Ни о чем не просил, не спрашивал. Просто рядом, бывало, сядет, травами вместе с ней занимается, настои готовит. Порой песни напевал на своем языке. Ночевать уходил к скифским купцам, выделившим ему угол, поутру возвращался. Однажды Нина, возвращаясь в аптеку из дворца, попала под проливной дождь. Дом был уже близко, шерстяной плащ от холодного ливня защитил, но тонкие кожаные сокки[37] и низ столы все же намокли. Едва она закрыла за собой дверь, как Лисияр вошел со двора, стягивая с себя промокшую насквозь рубаху. Увидел Нину, виновато развел руками:

— Я травы прибрать хотел, что во дворе сушились. Да, видишь, поскользнулся, стол перевернул. Прям что твой Фока, — усмехнулся он. — Придется нам за новым сбором в горы отправляться. Прости.

Нина молча шагнула ближе, сбросила плащ, потянула платок с головы. Не говоря ни слова положила ладонь ему на крепкую грудь. Лисияр замер на мгновение. Провел пальцами по ее рассыпавшимся кудрям, обхватил руками, осторожно прижал к себе. С того дня он стал оставаться у нее ночами. Они прожили вместе, почитай, год. В церковь с ним она идти отказалась, он и не настаивал. Понимал, что после пережитого сердце Нины застыло куском льда. Ждал терпеливо.

А недавно и Лисияру пришлось уехать в родные края. Нина распрощалась с ним без сожаления. Спрятала она свою душу, словно в каменный колодец, зная, что больше не сможет ни довериться, ни полюбить.

У Нины из рук все валилось. Мысли крутились в голове мрачные, страшные. Едва она принялась за притирания, как перед глазами вставало облепленное волосами лицо. И страшный разрез на теле. Как тут что-то делать можно? Не приведи господь, собьешься, меры перепутаешь. Нельзя в таком состоянии снадобья готовить.

Фока снова разбил горшок с отваром. Нина, взглянув в его потерянное лицо, не стала ругать. Отправила проведать матушку. Он понуро кивнул и вышел, притворив за собой дверь. Нина задвинула засов. Ждала сикофанта — сказал, придет поговорить после доклада эпарху.

Нина принялась за простую работу, что обычно поручала подмастерью: разбирала травы, процеживала масла, раскладывала приготовленные снадобья по малым горшочкам. Вспомнила про испачканную кровью одежду, что надо отстирать как-то и отнести в баню обратно. Замочила ее в кадушке с холодной водой, соли насыпала от души.

Солнце уже перевалило за купола, когда раздался громкий стук в дверь. Нина торопливо открыла. Сикофант, не ожидая приглашения, прошел и устало опустился на сундук с подушками, прикрыл глаза. Аптекарша метнулась к полкам, плеснула неразбавленного вина в чашу, молча сунула в ее руку сикофанту. Тот бросил на нее благодарный взгляд, опрокинул в себя багряную жидкость. Нина примостилась на скамью напротив.

— Позволь спросить тебя, почтенный Никон, — осторожно начала она. — Эта убиенная — служанка предводителя нашей гильдии, Талия. Та, что пропала на днях. А остальные пропавшие так и не нашлись?

Никон, глядя в сторону, пробормотал:

— И на Троицу, как выяснилось, то же самое было. Тогда рыбаки сеть вытащили, а там женщина мертвая. С разрезанным животом. Они с перепугу обратно в воду скинули да решили молчать. А как это тело нашли, так ко мне один из этих рыбаков повиниться пришел, что тогда промолчали и никому не доложили о находке.

— Значит, кто-то не только крадет девиц, но и режет?! — Нина прижала ладонь к губам. Помолчав, спросила: — Что эпарх-то сказал на это?

— Эпарх наказал усилить охрану улиц. И повелел объявить, чтобы женщины в одиночку не ходили.

— А искать-то велел того, кто женщин, как скотину какую, потрошит? У нее же нутро все вырезано было! Это что же за чудовище должно быть, чтобы так с живым человеком обойтись? — Нина повысила голос.

— Искать его я буду. — Никон поднял на нее тяжелый взгляд. — Только зря я тебя тогда слухи просил собирать. Страшное это дело, не надобно тебе соваться. Не ровен час докатится до душегуба весть, что аптекарша много вопросов задает.

Нина молча кивнула. Сикофант хмуро смотрел на нее. Не дождавшись иного ответа, произнес:

— И по улицам одна не ходи, слышишь? Не то охрану к тебе приставлю. Чтобы провожали тебя и ко дворцу, и в лавки.

— Спасибо тебе, почтенный. Только не позорь ты меня перед соседями и покупателями — не надобно мне охраны! — заволновалась Нина. — Я лучше с собой всюду Фоку буду брать.

Никон поморщился, но она торопливо произнесла:

— Он справится, рослый уже и крепкий. А то и Галактиона звать буду. Да и я не буду в ночи ходить, научена уже. — Она отвела взгляд, вспомнив некстати историю с нападением[39].

— Сложно с тобой, Нина. Ты же вечно в какие-то бедовые истории попадаешь. Ведь если с тобой что случится… — Он оборвал себя, посмотрел ей в глаза. От такого прямого и жаркого взгляда Нина смутилась. Что ж такое-то? Сколько лет она уже и его знает, и жену. Снадобья да притирания той продает. А он все так же греховно на нее глядит, от чего у Нины одно смятение и беспокойство. Сикофант опустил глаза на узорную чашу в своих руках. Аптекарша тихо сказала, глядя в сторону:

— Хочешь, я на иконе поклянусь, что без твоего разрешения и охраны не буду никуда влезать? Мне, чай, тоже не хочется такую страшную смерть принять. — Нина поежилась. — А в лавочках и на базаре я все же про девиц поспрашиваю да тебе поведаю, что узнаю. Надобно этого зверя изловить, да побыстрее.

Увидев, что он нахмурился и собрался что-то сказать, она торопливо добавила:

— Просто сплетни послушаю, ничего более. Даже спрашивать ни у кого не буду — ты же знаешь, красна улица домами, а кумушка — сплетнями. Сами все расскажут. Одна Клавдия, служанка Цецилии, чего стоит. С ней как повстречаешься, хочешь не хочешь, а все про всех узнаешь. Она вон в бане у ипподрома да на базаре полон короб слухов набирает. Знай только отбирай зерна от плевел.

Помолчав, Никон тихо спросил:

— Я тебя ведь не просто так позвал. Хотел, чтобы ты своим женским взглядом убитую девицу рассмотрела. Не заметила ли чего, что я упустил?

Нина вздохнула. Воспоминания снова скрутили нутро, страх ледяной рукой сжал горло. Помолчав, она ответила:

— Не похоже, чтобы он над ней… снасильничал. — Она запнулась. — Тогда остаются синяки да царапины. Почему-то нутро пусто, как будто ее бальзамировать собирались. Странно это. И видел ли ты ее глаза?

— Что с глазами?

— Черные они. Зеница все око закрыла, тоненькая полоска лишь по кругу. Такое бывает, если опоить человека отваром дурман-травы или беленой. — Нина задумалась. — Ягоды их ядовиты — это всем известно. В малом количестве сон наводит, боль снимает, а в большом — сперва в буйство человека вгоняет, потом убивает. А перво-наперво зеницу расширяет. Человек начинает видеть хуже. Потом жажда и немощь появляются, за ней уже буйство. А после — смерть.

— Значит, он ее отравил сперва, — пробормотал Никон.

— Может, и отравил, а может, количество не рассчитал. Я слыхала, что искусные лекари используют вытяжку белены, когда человеку что-то отрезать надо или кости вправлять. Она вроде боль притупляет. Но тут как с любым ядовитым растением — стоит ошибиться, и отравишь человека до смерти. — Нина развела руками.

— Неужто нет противоядия, раз ее лекари используют?

— Почему же нет. Этот яд небыстрый, если больной или лекарь рано поймут, что происходит, то жизнь можно спасти. Первым делом страждущему молока дают много выпить. И выгоняют яд из нутра да судороги снимают разными травами. Потом древесный уголь толченый остатки яда вобрать может. Спасти можно. Лишь бы вовремя успеть.

Задумавшись, Никон потер шею.

— Не пойму только, зачем он им нутро режет.

— Я подумала тут, может, он их в жертву кому приносит? Мало ли язычников на белом свете. И как будто искусен он в таком страшном деле. Разрезы-то ровные, аккуратные, слоями. И очень тонким, острым ножиком сделаны. Так резать может только тот, у кого рука привычна. Не то мясник, не то лекарь, не то жрец какой сатанинский.

— Лекарь, что при эпархе состоит, то же самое сказал. — Никон потер ладонями лицо, словно стараясь стереть увиденное утром. — Завтра буду с аптекарями да лекарями беседовать. И о дурман-траве, и об умении резать. На днях снова зайду к тебе. А ты, коли что надумаешь или разузнаешь, пошли ко мне Фоку своего.

Выйдя из дворцовых ворот, Нина остановилась в задумчивости. Провожающий стражник озадаченно посмотрел на нее. Она обратилась к нему:

— Почтенный Архип, позволь мне попросить тебя об одолжении? Мне надобно переговорить с Галактионом, конюхом с ипподрома. Можешь ты разыскать его и ко мне привести? Я заплачу щедро.

Стражник презрительно поморщился:

— Еще я на побегушках у тебя не бегал, любовников не звал. Другую сводню себе ищи! Мне велено проводить тебя до дома, вот до дома и поведу.

Нина вздохнула. Перевернула перстень императрицы на пальце, показала охраннику:

— Не любовника прошу позвать. Видишь кольцо? Мне надобно передать этому конюху тайное поручение. Только теперь вот доложу великому паракимомену, что пришлось тебе открыться. А тут уж не знаю, оставят ли тебя при дворце служить или в дальние провинции отправят, раз тебе такие тайны известны.

Стражник покосился на кольцо. Увидев там императорский знак, крякнул, почесал в затылке. Не успел сказать ничего, как Нина, глядя ему в глаза, произнесла:

— Да и меня ты зря обидел, в любострастии обвинил. Не зови никого, пойдем обратно во дворец, я великому паракимомену доложу, что нет надежды на некоторых стражников.

— Да ты это… погоди. Почтенная Нина, я не…

Охранник покраснел:

— Я позову, только тебя мне выпускать из вида не велено. Я с тобой на ипподром пойду, вместе разыщем этого твоего…

Подумав, Нина устало кивнула. И правда, дел-то на нуммий[43], а разговоров уже на номисму[44].

Подойдя к одной из низких дверей, встроенных в сфендон — закругленную стену ипподрома, стражник постучал. Им открыл парнишка из младших конюхов. Архип велел ему привести Галактиона, да тайно. Глянул заговорщицки на Нину. Та едва удержалась, чтобы не помянуть нечистого. Но мальчик лишь кивнул и открыл пошире дверь, пропуская гостей.

Там, куда вошли Архип и Нина, судя по всему, был организован склад. В темноте переходов видны были колеса, какие-то деревянные помосты, составленные друг на друга. Свернутые в рулоны не то ковры, не то лошадиные попоны, топорщились вдоль левой стены.

На самом ипподроме сегодня стоял шум. В ярком полуденном солнце на желтоватом песке гарцевали лошади. Конюхи покрикивали на огромных изящных животных. Кони вскидывали тонкие ноги, мотали головой. Шкуры их лоснились, сияя на солнце.

— Нина?! — Голос Галактиона заставил аптекаршу вздрогнуть. Он выбирался из подземного лаза рядом с ними. — Что стряслось?

Она глянула на Архипа, уставившегося на молодого плечистого конюха. На лице у того появилась снова презрительно-понимающая ухмылка. Видать, снова решил, что Нина все ж за любовником сюда прибежала. Но она даже не стала разуверять его. Велела повернуться к ипподрому, отойти да не подслушивать. Тот насупился, но отошел.

Нина же отступила, наоборот, ближе к стене, присела на свернутый ковер. Галактион уселся на край открытого лаза, выжидающе посмотрел на Нину.

— С тобой Василий разговаривал про Романа? — шепотом спросила она.

— Да, разговаривал. Я ему все рассказал, как было.

— А про зазнобу его тоже рассказал?

Галактион смутился.

— Нет. Отвертелся, что не знаю. Роман же в последнее время чаще с этим Цимисхием противным на попойки ходил. А что?

— Да то, что он меня пытал, что за танцовщица у наследника. А я слово Роману дала, что не расскажу. И теперь я промеж великого паракимомена и наследника престола, что меж пожаром и потопом. Что ни скажу — все плохо.

— А откуда он знает про Анастасо?

— Откуда-то знает, мне не доложил! — повысила голос Нина, взмахнув в отчаянии рукой. — Я и думала у тебя спросить, о чем ты ему поведал.

Галактион пожал плечами:

— Он со мной и не говорил о том. Не пойму, Нина, что ты от меня-то хочешь? Если я не говорил, ты не говорила, а он знает — видать, кто другой рассказал. Тогда это уже не наша забота.

— Да если бы, — вздохнула Нина, поморщившись. — Василий просил меня с танцовщицей той поговорить да предложить откупного.

— А ну как Роман о том прознает?

— Да то-то и оно. Вот не знаю, как быть теперь… — Нина вздохнула.

— Ты с Анастасо, может, и правда поговоришь? Ты все-таки женщина мудрая, да сторонняя. Может, и поймешь, что делать дальше?

— Так я даже…

Договорить она не успела. Из лаза показалась взлохмаченная голова. Темные глаза с яростью воззрились на Нину и молодого конюха.

— Ты совсем обезумела, женщина! — взревел Демьян-коновал. — Мало тебе, что ты коней лечить вздумала, так теперь за молодым телом пришла?! Тебя в дверь, а ты в окно! Стоило аптекаршей работать, коли к лупанарию душа лежит!

Он повернул голову к Галактиону:

— А ну живо иди работать, пока Стефан и тебя не отправил в лупанарий служить!

Нина, увидев ненавистного коновала да услышав такие слова, взвилась:

— Да кто тебе, грязному коновалу, позволил так со мной разговаривать! Кто ты такой на ипподроме, чтобы приказания тут конюхам отдавать! Ишь, криком решил взять! Думал, кроме тебя, тут и поскандалить некому?!

Демьян, пробормотав непотребное под нос, стал подниматься по деревянным скрипучим ступеням из лаза. Нина струхнула, сделала шаг назад. Не отводя от коновала глаз, тонко крикнула:

— Архип!

Охранник, уже подошедший на шум, с любопытством наблюдал за разыгравшимся перед ним представлением. Подошел неспешно, положил ладонь на рукоять короткого меча на поясе:

— Охолонь, почтенный. Императорскую аптекаршу Нину мне поручили проводить. Сиречь, находится она под защитой императорской стражи. — Он повернулся к Нине. — Поручение передала?

Та, все еще полыхая внутренне от злости, кивнула. Архип повернулся к выбравшемуся из лаза коновалу, неожиданно оказавшись едва не на голову его ниже. Отступил на шаг, не убирая руки с меча, почтительно пропустил Нину к двери. Коновал молча сжимал кулаки. Глаза его сузились, но он не проронил ни звука, провожая глазами аптекаршу. А она, кивнув Галактиону, неспешно прошла к двери, ведущей с ипподрома. Лишь очутившись на улице, перевела дух.

— Спасибо, тебе, Архип. Как бы я без тебя с этим грубияном справилась?

Она порылась в корзинке, достала монеты и протянула их стражнику. Тот помялся:

— Ты, почтенная Нина, не говори великому паракимомену, что я тебя на ипподром провожал, да про наследника…

— Подслушал? — ахнула Нина.

— Услышал, что вы наследника поминали, — поправил тот смущенно. — Мне от соправителя и великого паракимомена подальше бы держаться. Слыхал я, как многие знания к глубоким подземельям приводят. Я никому не скажу, что ты на ипподром ходила, ты уж тоже не говори, что я там был. Конюху бы тоже сказать.

Нина взяла его за руку, вложила в ладонь монеты:

— Не скажу. И Галактион не скажет о нашем разговоре никому. А от денег не отказывайся. Сказала же, что заплачу, я слову своему хозяйка.

До Нининого дома добрались молча. Архип вздыхал, но молчал. На подходе к аптеке Нина увидала Фоку и соседскую девчонку. Они стояли на крыльце, заговорщицки склонившись над чем-то. Попросив жестом Архипа остановиться, Нина бесшумно подобралась к ним:

— Что это тут вы делаете?

Фока резко повернулся, глиняный горшок выскользнул из его рук, звонко хлопнулся о каменные ступени и разлетелся осколками, обдав далматику Нины густой темной жидкостью. Она ошарашенно смотрела, как по кремовому шелку сбегают красно-бурые потеки. Девчонка ойкнула и кинулась прочь. В ее руке на бегу трепыхалась полотняная лента, разбрасывая капли краски на мостовую.

От ярости Нина даже сказать ничего не могла. Фока открыл было рот, чтобы просить прощения, но, взглянув в лицо хозяйки, молча кинулся в аптеку. Нина, очнувшись, подобрала подол и двинулась за ним. Схватив так кстати оказавшийся в углу веник, замахнулась на подмастерья. Он привычно забрался под стол, умело уворачиваясь от хозяйкиного оружия. А та тыкала и размахивала связанными прутьями, выпуская на обалдуя-подмастерья всю ярость, накопившуюся за день. От дверей послышалось довольное хмыканье. Нина резко обернулась. В дверях стоял Архип:

— Ты позволь, Нина, я его из-под стола выволоку да подержу. Ты и высечешь его хорошенько.

Аптекарше стало стыдно. Вся красная, небось распатланная, мафорий и платок сбились на сторону. Да еще и на бестолкового Фоку накинулась, будто он во всех ее бедах виноват. Она отбросила веник. Выдохнула длинно.

— Прости, Архип. Не должно мне было такое безобразие при тебе устраивать. Ты ступай, благодарствую, что проводил. Я со своим подмастерьем разберусь.

Тот пожал плечами, бросил взгляд на Фоку:

— Смотри, чтоб до увечья не дошло.

— Да уж не зверь, чай, не изувечу его.

— Да я про тебя. Подмастерье-то твой тебя уж выше почти на голову. Боязно тебя с ним оставлять. У этих парней, знаешь, силы много, а ума — сама видишь.

Фока высунулся из-под стола, под которым уже и правда едва помещался:

— Грех такое говорить. Я почтенную Нину не обижу. Она мою матушку выходила, меня, оболтуса, выучила. — Он выбрался и встал перед Ниной, будто ненароком задвинув ногой под стол веник. — Я виноват, Нина. Прости меня.

От бессилия и обиды за испорченную одежду у Нины в глазах появились злые слезы:

— Уйди с глаз моих долой, пока не оторвала тебе уши.

Он, пятясь, сделал шаг к двери. Архип придержал его за плечо:

— Ты зря его отпускаешь. Крыльцо тебе кто отмывать-то будет? Стража мимо пойдет, а у тебя под дверью будто барана зарезали. Тебе же штраф небось платить придется.

Нина, тяжело дыша, переводила взгляд с Фоки на стражника. Она злилась не то на Архипа, который вздумал ее поучать, как с собственным подмастерьем разбираться, не то на себя, что не подумала об изгвазданном крыльце. Вонзив ногти в ладони, она подняла взгляд на стражника:

— И то верно. Спасибо тебе и за охрану, и за совет. Подмастерье мой сейчас отправится крыльцо чистить.

Фока бросился, обходя Нину по дуге, за холстиной на задний двор. Архип, усмехнувшись, склонил голову и вышел.

Нина плюхнулась на скамью, разглядывая замаранную одежду. Вторая стола уже испорчена. Эту точно отстирать не удастся. Нина едва сдерживала слезы. В чем теперь во дворец ходить? Придется срочно заказывать новую. Да только на такую же у нее денег не хватит — это ж василисса ей подарила.

Фока, прижимая к груди холстину и бормоча: «Я сейчас, я все вычищу!», прошмыгнул к выходу. Вздохнув и перевязав платок, она поднялась, взяла с очага медный горшок с остывшей водой, подошла к двери и плеснула воды на каменные ступени. Брызги полетели на Фоку, размазывающего красно-бурый настой марены холстиной по крыльцу.

— С водой отмывай! Да шевелись! — сердито прикрикнула Нина.

Почувствовав чей-то взгляд, она подняла глаза. На улице стояли три женщины. У одной из них лицо было опухшее, глаза покраснели, видать, от слез. Она держала за руку мальчонку лет семи. Заплаканную Нина узнала — Фекла с соседней улицы. Она там в семье у одного важного скрибы[45] нянькой работает. Прибегала порой то за мазью от ушибов мальчишке, то за притираниями своей хозяйке. Две другие — служанки из соседних домов. Все трое уставились на Нину, на покрытую бурыми разводами одежу да на перепачканное крыльцо.

— Доброго тебе дня, Нина, — высоким голосом поприветствовала одна из них, служившая поварихой при резчике по кости. — Что это у вас тут случилось? Никак опять убили кого?

Глаза ее возбужденно метались от Нины к Фоке, к крыльцу, провожали розоватые потоки, стекающие с камня. Втянув широкими ноздрями воздух, она, будто собака, принюхивалась к аромату будущего ее варева из сплетен, домыслов и слухов.

— Ничего не случилось. Мой криворукий подмастерье краску для помад разлил.

Повариха покачала головой в притворном сочувствии:

— Ой, ой. Это ж какая потрава тебе, Нина. И стола твоя вон вся изгваздана, будто в крови. Как же ты ее теперь отмоешь? Ведь дорогущая небось. Где ты только такую раздобыла?

Не отвечая на вопрос, Нина выпустила свою стрелу:

— А вы никак опять Григория потеряли? Лясы снова точили, а за парнишкой не уследили?

Фекла насупилась:

— Он теперь вздумал в гавань бегать. На дромоне[46], говорит, буду служить. Вот батька ему дромон на заду теперь выпишет!

— Так мужчина растет, чай, скучно ему ваши сплетни слушать целыми днями. — Нина усмехнулась, поймала взгляд мальчика. — Ты, Григорий, как опять в гавань соберешься, так моего Фоку хоть с собой возьми. Может, он тогда меньше горшков в моей аптеке переколотит.

Не обращая более внимания на кумушек, Нина вернулась в дом, бросив на Фоку сердитый взгляд. Он виновато втянул голову в плечи. Потом обернулся на Григория, задумчиво засунувшего в нос палец, и подмигнул. Мальчик расплылся в осторожной улыбке. Фекла дернула парнишку за руку, и сплетницы, перешептываясь, торопливо зашагали вверх по улице. Фока вернулся к работе.

Мраморный зал с порфировыми колоннами и изукрашенным потолком заливал солнечный свет. Высокие окна в резном обрамлении почти достигали фриза. От их скругленных наверший начинался мерцающий мозаичный узор из сплетающихся ветвей, ярких цветов и длиннохвостых птиц.

Императрица гневалась. Выгнала музыкантов, выставила за резную дверь патрикий, оставив при себе лишь Капитолину. Вышколенные слуги неподвижно стояли по бокам от входа в палаты, словно сливаясь со стеной. Василисса Елена ходила по залу, откидывая длинные, расшитые жемчугом рукава. Полные щеки ее подрагивали от сдерживаемой ярости. Обернувшись к зосте патрикии[47], она проронила:

— Где, говоришь, она служит?

Капитолина, с трудом удержавшись, чтобы не втянуть голову в плечи, глядя в пол, произнесла:

— В таверне. Отцу помогает.

— Значит, василевс, солнце ойкумены, избранник Божий, выбрал себе для утех плясунью из таверны? — Елена роняла слова, словно капли расплавленной смолы. — И решил, что на ней можно жениться? А его воспитатель…

Дверь бесшумно приоткрылась. Один из евнухов скользнул к Капитолине, зашептал ей на ухо, что великий параким…

— Да пусть войдет уже! — тряхнула головой василисса. Устыдившись своего неподобающего сану поведения, она медленно выдохнула и прошла к мраморному креслу с шелковыми подушками.

Василий вошел, опустив голову и сложив руки на животе. Перед самым креслом опустился на колени, ткнулся лбом в гладкий мрамор. Елена поморщилась:

— Встань, брат мой. Земные поклоны в храме будешь класть. А мне поведай сейчас не как императрице, а как сестре твоей. Как могло произойти такое, что мой сын так увлекся ничтожной танцовщицей?

Василий поднялся, сел на услужливо подставленную слугами резную скамью. Поднял глаза на сводную сестру, отмечая, как она осунулась за последние дни. Под глазами залегли тени, резче обозначились морщины. Еще когда отец был жив и правил Ромейской империей, Василий пообещал ему, что будет защищать Елену. Она единственная из детей императора Романа I любила бастарда Василия. И единственная была достаточно умна и осторожна. Жена Константина Багрянородного, дочь предыдущего императора, Елена стала наконец императрицей после долгих лет ожидания. И не без помощи Василия. Он не мстил братьям. Он всего лишь восстановил справедливость. Научившись от отца интригам, переняв его мудрость не только в управлении империей, но и в предотвращении заговоров, Василий сумел найти пути влияния и на знать, и на народ, оставаясь при этом в тени. Мятежных сводных братьев его, Стефана и Константина, отправили в монастырь к отцу. А престол заняли законный правитель Константин VII Багрянородный и его жена Елена Лакапина. И многие государственные решения принимались здесь, в стенах гинекея. Елена боготворила своего ученого и красивого, как сам Аполлон, царственного мужа. Она лишь помогала ему в нелегком деле управления огромной империей. Вместе с Василием.

Но сегодня она едва владела собой от гнева. Василий вгляделся в ее пылающее лицо, молча перевел взгляд на Капитолину. Та растерянно глянула на свою повелительницу. Повинуясь едва заметному жесту, поклонилась и проскользнула к выходу.

— Никак не выдать ее замуж, — пробормотала Елена, когда дверь закрылась за зостой патрикией.

— Все же лучше было бы отослать ее, — вздохнул Василий. — Но я знаю, ты не за тем послала за мной.

Елена свела широкие брови, молчала. Василий мягко спросил:

— Кто посмел донести тебе дурные известия раньше меня?

— Капитолина разговаривала с Иоанном Цимисхием. Он ей рассказал, что мой сын потерял сон из-за городской танцовщицы. И сказал, что собирается жениться на ней!

— Цимисхий рассказал ей? Ему не следовало этого делать. — Василий нахмурился.

— Раз ходят слухи среди патрикиев, значит, все зашло слишком далеко. Я не хочу, чтобы об этом узнал мой муж. Ему достаточно разочарований в сыне, не хватало еще, чтобы тот наградил его невесткой-танцовщицей. Роман должен понять, что это невозможно! Закон…

Василий молча покачал головой. Елена осеклась.

— Одному василевсу, как ты знаешь, ничто не помешало ввести в храм продажную девку, — бесстрастно произнес он. — Так что закон тут не поможет.

— И что ты предлагаешь? — Василисса наклонилась к нему, голос ее стал жестким. — Мне не нужна безродная невестка во дворце. Учитывая простое происхождение нашего отца, Роману надо укреплять свои права на трон. Нужна знатная и образованная невеста. Та, которая будет способна помогать ему, а не плясать на потеху толпе. Из дочерей тех патрикиев, на кого его власть будет опираться.

Брат осмелился положить ладонь на ее сжатый в гневе кулак. Лицо Елены смягчилось, она опустила плечи.

Василий негромко произнес:

— Надо просто найти, чем его отвлечь. Молодые люди забывчивы, легко отвлекаются на новые забавы. Надо поговорить с той служанкой, которая развлекала его, как ее зовут? Хлоя? Может, она сможет снова его увлечь.

— Он изрядно к ней охладел. Она уже стара для него. Стоит поискать во дворце девиц помоложе и покрасивее. Ты прав, среди блеска драгоценных камней жемчужинка и потеряется.

— Все же я побеседую с ней, если ты позволишь. Говорят, что отчаявшаяся женщина способна ради любви и море выпить. Она сможет нам помочь. — Василий вздохнул. — Только нельзя выпускать наследника из дворца хотя бы несколько дней.

Императрица подняла голову, взгляд ее загорелся:

— К нам прибыли послы. Мы назначим один за другим пиры и развлечения до поздней ночи на несколько дней. Я попрошу Романа присутствовать там, он не осмелится отказать матери в такой малости. А виночерпии проследят, чтобы после пиров ему было не до гулянок.

Она повернулась к Василию и твердо произнесла:

— Ты должен избавиться от этой плясуньи! Да так, чтобы мой сын никогда не узнал, что это мы этому поспособствовали.

— Твое повеление будет выполнено, императрица. — Василий склонил голову.

Нина переоделась в столу попроще. Фоке велела отстирывать и отмачивать испачканный шелк на заднем дворе. Краска была свежая, может, и не схватится.

Проголодавшись, пошарила на полках. Хлеба нет — видать, остатки подмастерье съел. Ну вот и оказия к Гликерии зайти. Заодно и обещанные снадобья для почтенного Феодора прихватит. Может, Гликерия какие новые сплетни слыхала про убитых девиц. Мелькнула было мысль, что не след сейчас одной по улицам ходить. Да Нина отмахнулась. Она уже в почтенном возрасте, на нее убийца небось не позарится. И, набросив мафорий, аптекарша ступила за порог.

В лавке при пекарне было пусто. Подмастерья сметали с прилавков крошки и муку, собирали и вытряхивали хлебные корзины, складывали покрытые мукой холстины. Гликерия вошла, держа на руках сынишку. Тот с увлечением сосал большой палец. Узнав Нину, малыш потянулся к ней. Она приобняла его и чмокнула в пушистую макушку.

— Как хорошо, что ты зашла! — обрадовалась Гликерия. — Я уж думала, опять пару седмиц только у твоего подмастерья и буду узнавать о твоих делах.

Нина достала мазь и мешочек с травами.

— Вот, для твоего батюшки принесла. — Она протянула снадобья Гликерии.

Та взяла подношение, расспросила, как настаивать да сколько пить. А Нину отправила на двор, где стояли столы под навесом. Там в кресле, закутанный в теплый плащ, сидел хозяин пекарни старец Феодор. В руках у него был вырезанный деревянный конек. Старик полировал игрушку шерстяной тряпицей.

Нина подошла, склонила почтительно голову, пожелала доброго дня. С годами слух у Феодора стал хуже, медник сделал ему воронку, чтобы к уху приставлять. Но сейчас воронки рядом не было. Нина заволновалась, что не поговорить будет, — как же она расспросит его, где и как болит? Но Феодор, поняв ее замешательство, махнул рукой, приглашая садиться. Произнес старческим, чуть скрипучим голосом:

— Ты, Нина, не волнуйся. Гликерия сказала, что уже говорила с тобой. Пугает ее, что я забывать стал много. Стар я, что ж поделать. Да еще мысли в последнее время тяжелые.

— О чем же твои мысли, почтенный Феодор? Ты же всегда другим помогал тяжелые мысли отогнать. Неужто они тебя одолели? Я там трав принесла…

— Спасибо тебе. Ты лучше поведай мне, что тебя тревожит.

Нина смутилась. Она, понятное дело, привыкла со старцем советоваться. Мудр он. Не только ей, но и всем соседям помогал всегда добрым словом да подсказкой какой. Но стоит ли о пропащих девицах упоминать? Стариков расстраивать не след, и так жизнь к ним неласкова. Но он зажмурился, провел рукой по седой, аккуратно подстриженной бороде:

— Мясник-убийца в городе живет, не о том ли поговорить хотела?

— Как ты догадался-то? Меня Никон попросил было помочь ему, слухи собрать, выведать, может, кумушки знают что, чем с ним не поделятся. А как нашли Талию с разрезанным животом, так не велел мне соваться в это дело.

Феодор покивал, произнес тихо, заглянув ей в лицо:

— Правильно. Но ты же его не послушала, пришла ко мне за советом?

Нина смутилась:

— Не хотела я, почтенный, тебя с этим беспокоить. Но твои советы всегда самые верные. А ну как не найдет он никого, а девиц так и будут резать. Может, ты посоветуешь, как этих душегубов найти.

Старец опять прикрыл глаза. Нина сидела, боясь пошевелиться. Наконец он снова заговорил:

— Позволь, Нина, расскажу тебе притчу. В одной деревне уродилось много дынь. Жители собрали их все в одну кучу и решили продать, но сперва разложить в разные телеги. И начали они спорить. Кто-то говорил, что класть надо по размеру, кто-то — по цвету, кто-то уверял, что надо круглые отделить от вытянутых. И так долго они спорили, что в дынях завелись черви и попортили их все. Понимаешь?

— Эта притча к тому, что надо было отделить подпорченные от нетронутых? — подумав, ответила Нина.

— Так тоже. Но главное ты не услышала. Разные есть дороги, но среди них всегда можно найти верную. Пораскладывать в разные телеги, чтобы понять, как лучше. Только поторопиться надо. Он уже, может, следующую караулит.

Нина поежилась. Будто вдруг холодным ветром с гор потянуло.

Поблагодарив за совет, Нина вернулась к Гликерии в пекарню. Та, уже накормив малыша, передала его няньке.

Подруги уселись на лавку, подмастерье по знаку хозяйки принес миску с лукумадесами, кувшин с разведенным горячей водой вином, чаши.

— Ох, хорошо у тебя, Гликерия. Так бы и сидела тут. В пекарне твоей будто ангелы поселились — так тут покойно, и душе тепло, и телу хорошо. А уж аромат твоих лукумадесов медовых… — Нина даже прикрыла глаза.

Гликерия рассмеялась:

— Ты просто давно не заходила, вот и соскучилась. И погоди, у нас сдоба новая — всех сегодня угощаем. Сейчас из печи следующую партию достанем, попробуешь да скажешь, хороша ли.

— Вот насмешила. Будто у вас сдоба плоха бывает! Но все ж лукумадесы мне ничто не заменит, — рассмеялась Нина.

Гликерия разулыбалась, довольная похвалой. Но тут же озабоченно нахмурилась:

— Ты с батюшкой разговаривала, как он тебе показался?

— Со мной разговаривал, как раньше. И притчу рассказал, и совет дал добрый, — пожала плечами Нина. — Но со стариками бывает, день на день не походит. Ты травы ему заваривай, разговаривай с ним. Дела ему какие-нибудь простые поручай. Когда руки заняты, и голова проясняется. Да от людей не прячь, пусть соседи заходят тоже поговорить с ним.

Та вздохнула. Вспомнив что-то, снова повернулась к подруге:

— Ой, Нина, забыла спросить. Соседка принесла, что Никон-сикофант вроде опять к тебе заходил? Что утопленницу в море выловили, а она вся порезана да кровь у нее слита. Что там было?

Нина покачала головой:

— Страшно было. Тебе рассказать, так ты потом спать не будешь. А что еще говорят?

— Да говорят, что это все лупанарии виноваты. Что они девиц воруют.

— А потом режут и в море скидывают? — фыркнула Нина. — Уж сами не знают, что плетут.

— Отчего же? Помнишь, был уже злыдень, что девиц в лупанарии резал?

— Так того злыдня там же и изловили. Не пойму я, зачем лупанариям сторонних девиц искать да резать?

— Да не знаю сама. Ходят, болтают, всю голову мне уже задурили! Особенно эта Клавдия! Вот как она еще у эпарха в соглядатаях не состоит — не пойму! — Гликерия сердито сунула в рот лукумадес и подвинула миску к Нине. Та застыла, задумавшись. Повернулась к подруге:

— Мне бы разузнать про девиц этих пропавших. Кто да как пропал, да с кем беседы вел. Может, мне и правда у Клавдии спросить?

— Даже не думай! Ты у нее спросишь, так она по всему городу разнесет, что аптекарша убийцу ищет. Он за тобой и пожалует, как в тот раз. — Гликерия даже схватила подругу за руку.

Нина поежилась, вспомнив, как ей с городской стены камень на голову сбросить пытались да в вино яд подмешали[48]. Подумав, произнесла:

— Так то ж ежели специально ее искать. А так встретились две кумушки, побеседовали. Ее и спрашивать ни о чем не надобно — только слушай и кивай. Надо лишь разузнать, где она.

— А чего там разузнавать? Вон она, сидит у меня за столом под навесом уже битый час. Как в нее только влезает столько? — раздраженно отряхнула столу Гликерия.

Нина непонимающе уставилась на нее, а хозяйка пекарни продолжила:

— Да все из-за новой выпечки. Там, понимаешь, начинку можно разную делать. А как понять, какая лучше продаваться будет? Так чтобы опробовать, батюшка предложил сегодня выносить по корзинке в пристройку, где клиенты любят посидеть, да бесплатно всех угощать, да спрашивать, какая кому нравится. Видать, до Клавдии донеслась весть. Вот как пришла к полудню, так и сидит!

Нина поднялась, подхватила корзинку.

— Это удача меня нашла! Я тогда туда и пойду. Вроде как тоже сдобу новую зашла попробовать.

— Ты только осторожно с ней, Нина. Она все вытянет, все выспросит, а как потом разнесет, не отмоешься, — вздохнула Гликерия. — А тут, чай, убийца по улицам разгуливает, ну как услышит чего.

Нина лишь кивнула, уже направляясь к двери, что ведет на двор. Гликерия покачала головой, шагнула за ней.

За деревянным столом на скамье с джутовыми подушками сидела Клавдия, оживленно толкующая что-то своей собеседнице — седой полногрудой женщине. Та кивала, соглашалась со сплетницей. Женщины, увидев Нину, замолчали. Аптекарша поздоровалась, прошла в конец стола, опустилась на скамью. Поставила корзинку рядом. Подмастерье подбежал, налил ей в глиняную чашу салепа.

Клавдия подобралась, многозначительно переглянулась с собеседницей. Кивнув сплетнице, пышнотелая горожанка опустила глаза к своей чаше. Клавдия подвинулась к аптекарше поближе. Бросив взгляд на корзинку, завела разговор:

— Нина, ты тут как оказалась? То все во дворце да во дворце, а тут я уж третий раз с тобой вижусь.

— Да так же, как ты, — сдобу пришла новую попробовать. Не могу устоять перед сладостями, что Гликерия печет, — доверительно сообщила Нина.

Хозяйка пекарни подозвала подмастерья, появившегося во дворе с широким блюдом, на котором исходила ароматом свежеиспеченная сдоба. Он водрузил блюдо на стол. Клавдия отвернулась, будто ей и неинтересно.

Взяв еще горячую булочку, Нина откусила пышный бочок, захватив нежную начинку. Закрыв глаза, прожевала. Подняла взгляд на подругу, ожидающую похвалы:

— Будто ангелы на языке поют. Как ты такие волшебные сладости печешь, Гликерия?

— Угощайтесь на здоровье, — сдерживая при посторонних улыбку, вымолвила хозяйка пекарни и, развернувшись, удалилась.

Клавдия, цапнув булочку, впилась в нее зубами. Потом переместилась ближе, сунула любопытный нос в корзинку.

— Что там у тебя в горшочках, Нина? Пахнет из твоей корзинки хорошо. Небось новое притирание для императрицы придумала. — Глаза ее бегали с Нины на корзинку и обратно.

Нина неспешно достала горшочек, сняла промасленную ткань, открывая ароматную, сливочно поблескивающую массу:

— Придумала. Я, прежде чем императрице подавать, на себе пробую. Чтобы кожу не жгло, чтобы намазывалось ровно…

Клавдия уже влезла пальцем в горшочек, подцепила нежное маслянистое притирание, размазала торопливо по обвисшим, покрытым темными пятнышками щекам.

— Вот и правильно, что на себе пробуешь, — торопливо бормотала она. — Будешь себя молодить, глядишь, и женится на тебе какой-нибудь достойный человек. Вон хоть Ерофей-банщик. На все руки мастер: и вывих вправит, и зуб, коли надо, выдернет, и мозоль срежет. И почтителен, меня вон даже вином угощал отменным.

— И часто он горожанок-то вином угощает?

— Не всех, а только кого жалует. Я с ним частенько беседую, советы даю. — Клавдия запнулась, бросила взгляд на Нину. — Он и сам уважаемый мужчина. К нему вон сам димарх прасинов захаживал однажды. Ты присмотрись к Ерофею-то. А я за тебя словечко замолвлю.

— С каких пор ты сводней сделалась?! — покачала головой Нина.

— Почему бы хорошим-то людям не помочь? Просто жаль, что ты одна мыкаешься. А тут еще этот душегуб одиноких женщин отлавливает!

Нина едва сдержалась, чтобы не уйти. Помолчала, будто раздумывая:

— Может, ты и права. Страшно вон одной-то жить. Слыхала про Талию?

Клавдия будто только этого и ждала:

— Ой, страх-то какой! Душегуб, говорят, ее на кусочки разрезал. Неужто с другими то же самое случилось? Не говорил тебе сикофант-то твой?

— Не мой он, — отмахнулась Нина. — Станет мне кто-либо что говорить. Это у тебя, Клавдия, дар — умеешь ты и выслушать, и вопросы задать верные. Вот поэтому все про всех знаешь.

Клавдия покосилась на аптекаршу, потерла нос костлявым пальцем:

— Что-то ты больно ласкова со мной сегодня. Не знала бы тебя, подумала бы, что тебе от меня что-то надобно.

— Да с чего ты взяла? — Нина пожала плечом, а сама мысленно чертыхнулась. И в самом деле перестаралась. Надо как-то выкручиваться.

— Я вот сейчас подумала про Ерофея твоего. — Нина понизила голос, глаза опустила. — Может, и правда присмотреться мне к нему надо.

Сплетница молча уставилась на Нину. Поджав губы, проронила важно:

— И то верно, что же тебе со своим сикофантом все путаться? Ерофей-то хоть замуж позовет.

— Да не путаюсь я с сикофантом! — Нина едва не вспылила. Но сдержалась. — И ежели ты Ерофею про меня лживые сплетни рассказывать не станешь, то, может, и позовет.

На лице старой сплетницы отобразилось праведное негодование. Видать, уже рассказала. Но прищурившись, она сладко протянула:

— А ты-то пойдешь? Свободу свою отдашь?

Нина с деланым смущением пожала плечами:

— Хорошо, думаешь, одной-то все время жить? У меня убитая Талия все из головы не идет. — Она покачала головой. — Ты не знаешь, водила ли она дружбу с другими пропавшими девицами? Кто еще пропал?

Клавдия задумалась. Выставила сухонькую ладонь с растопыренными пальцами:

— До Талии пропала прачка, Ксантипа. Тощая такая, типа тебя. — Она загнула палец.

— Погоди, это с третьего холма? Из швейной эргастерии?

— Да, она. Ты ее знала?

— Да, заходила ко мне как-то, — задумчиво кивнула Нина. — Так они с Талией знакомы не были вроде. И в церкви разные, поди, ходили. Кто до нее еще пропал?

— Не торопи меня, дай вспомнить. — Клавдия закрыла глаза, шевеля губами. — Десма, она приходила к мироварам подрабатывать. Жила далеко, у пятого холма. Сама ничего, а левая рука обожжена была когда-то — страх смотреть.

Нина вспомнила Десму. Она однажды пришла в аптеку. Долго мялась, объясняла что-то про боли в нутре. Пока не догадалась Нина, что за изгоняющим плод снадобьем пришла девица. Но такого средства аптекарша не делала никому. Особенно после того, как одного лекаря выгнали из города за такое зелье, погубившее и мать вместе с нежеланным дитя.

А Клавдия, не давая Нине вставить слово, продолжала:

— Алекса еще до того пропала. Она приходила к мясникам — прилавки мыла, кровь сбирала. Красивая деваха была.

— У Ираклия она же подрабатывала? Я думала, она уехала куда.

— Вот все так и думали раньше. А теперь вон что, — со значением произнесла Клавдия.

Со стороны донесся голос:

— Так ты, получается, всех их знала, Нина?

Нина обернулась. Пока они с Клавдией беседовали, вокруг собралось несколько женщин, внимательно прислушивающихся к разговору. Та, что спросила, подвинулась поближе, вытянув острый носик. Марфа, служанка из таверны Петра.

— Кого-то знала. Ко мне часто женщины приходят. Тебя вот тоже знаю, — пожала Нина плечами. Марфа и правда недавно к ней приходила. Какая-то мысль мелькнула, но тут же спряталась, аптекарша не успела ее поймать.

В наступившей тишине было слышно, как шумит улица за забором. Клавдия бросила взгляд на женщин. Глаза у нее забегали:

— Что-то, Нина, ты меня расспрашиваешь, будто сикофант какой, — скривилась она. — Что у тебя на уме-то?

— Да то же, что и у всех. Как уберечься от душегуба. Вот и пытаюсь понять, как этот Мясник их заманивал, где находил.

Женщины молча стояли вокруг. Клавдия дернула носом, отодвинулась от Нины немного. У Нины холодок тронул затылок. Она неспешно поправила мафорий, взяла корзинку.

— Что ж, спасибо тебе, Клавдия, за добрую беседу. Хорошего дня вам, почтенные. — Она поднялась, склонила голову, прощаясь, и вернулась в пекарню. Голос Гликерии слышался из подсобной комнаты. Хозяйка распекала за что-то мальчишку-разносчика. Нина заглянула к ней, отодвинув холщовую занавеску.

— Пора мне. Спасибо тебе за беседу да угощение.

Гликерия глянула на подругу:

— Во дворец сейчас пойдешь?

— Нет, в аптеку, — коротко бросила Нина, думая уже о том, какие дела на сегодня остались. — Надо бы отправить Фоку еще кое-что отнести в баню, что рядом с ипподромом. Но это уж на завтра оставлю.

Гликерия отвернулась, скрывая улыбку. Щеки у нее порозовели. Нина сердито прищурилась:

— Никак Галактионушка заходил к тебе. Видать, что-то смешное рассказал?!

Гликерия с усилием согнала улыбку с лица:

— Рассказал, что коновал их грубиян и невежа. На почтенных женщин орет.

Нина сложила руки на груди. Кивнула подруге:

— А еще что рассказал?

— Да больше ничего интересного, безмятежно улыбаясь, произнесла Гликерия. — Поведал, что коновал этот ученый, лекарем был когда-то. А когда жена у него родами померла, он помочь не сумел. Горевал, говорят, сильно, да решил, что не лекарь боле. И пошел на ипподром к тогдашнему коновалу в помощники. Тот уж стар был. Через год почти и помер. — Гликерия вздохнула. — Вот и остался Демьян коновалом. Да, видать, все одно недоволен. Вот ведь как бывает: ученый человек, а от горя потерялся.

— Ты никак его жалеешь?!

— Да с чего ты взяла? — Гликерия дернула округлым плечом. — Просто видный мужчина, ему бы жениться заново, а он на женщин, как пес, кидается.

Бросив быстрый взгляд на Нину, она опустила глаза и принялась старательно стряхивать крошки с груди.

Помянув мысленно недобрым словом всех видных мужчин, Нина шагнула на улицу, освещенную уже спешащим к закату солнцем.

Войдя в аптеку, Нина задумалась. Пришедшая на ум мысль о том, почему девицы пропадать могли, беспокоила, стучала в голове, будто пестик, дробящий в ступке семена. А время, словно мелкий песок, сквозь пальцы сочится. И заказов полна шкатулка, и с Анастасо поговорить еще надобно. Нина едва не стукнула себя по лбу. Как же она поговорит? Она даже не спросила у Галактиона, где искать эту девицу. И куда ей теперь бежать?

Нина подняла голову:

— Фока, услужи, сбегай-ка за Галактионом. Может он сегодня зайти ко мне?

— Зачем тебе он? — насупился Фока. — Ежели что помочь — скажи, я сам справлюсь. Бегать еще за ним, как за патрикием каким.

— Ты вряд ли поможешь, — пробормотала Нина. — Хотя погоди. Слыхал ли ты про танцовщицу Анастасо? Не знаешь, где ее найти можно? Вроде как отец ее таверну держит.

Фока отвел взгляд, щеки его порозовели.

— Я видал ее. — С нарочитым безразличием он пожал плечами. — Хорошо танцует.

— Подумайте, какой ценитель нашелся, — удивилась Нина. — Мал ты еще по тавернам-то гулять да танцовщиц оценивать.

— Ничего я не мал! — вскинул голову Фока.

Аптекарша примирительно отмахнулась:

— Так что за таверна? Как найти ее?

— А тебе зачем? — подмастерье вытаращил глаза. — Думаешь, Анастасо тоже украдет Мясник?!

— Да при чем тут это?! Просто интересно. — Нина сложила стопкой дощечки для трав, поправила бронзовые палочки и лопатки, торчащие из глиняного горшка.

Фока с подозрением смотрел на хозяйку, молчал. Та вздохнула:

— Ну не хочешь, не говори. Ступай тогда на ипподром, скажи Галактиону, чтобы зашел к вечеру. У него и спрошу.

— Таверну эту Кратер держит. — Парень отвел взгляд. — Недалеко от площади Вола, через три дома от лавки Ираклия-мясника.

На следующий день Нина хлопотала в аптеке спозаранку. Приготовила отвары, записала для Фоки, что нужно сделать. Поджидая подмастерья, села за приготовление нового притирания. Взяв сосуд, в который давеча насыпала покрошенное жемчужное ложе, проверила, что все осколки растворились. Жидкость стала чуть желтоватой, с едва заметным отливом. В древних свитках она нашла рецепт, где растворенные в уксусе жемчужины или жемчужное ложе добавлялись к мазям для тела и лица. В том свитке говорилось о волшебном средстве для юности и белизны кожи. Там Нина и узнала, что растворенный в уксусе жемчуг кожу отбеливает. Вот и решила попробовать приготовить новое снадобье.

Сегодня Нине в таверну Кратера зайти надобно. Хотя как с девицей говорить, она никак придумать не могла. Ведь прознает о том Роман — быть беде. А Василия ослушаться и вовсе не пойти — тоже не дело. Мало того, что приказ великого паракимомена нельзя забыть, так еще и обязана Нина ему многим. Без него во дворце и не прознали бы про простую аптекаршу. Варила бы она потихоньку отвары да делала притирания горожанкам, а случись что — и вовсе аптеку у нее отнять могли. Василий же ее под защиту взял. Нина вспомнила, как Василий Ноф появился на пороге ее дома впервые. Она тогда от страха едва не умерла. Чтобы сам великий паракимомен к ней в аптеку пришел да говорил с ней, будто с равной, — о таком ей ранее и помыслить было страшно.

Муж Нины, Анастас, был умелый аптекарь, к нему многие в городе ходили. Выйдя замуж, она училась у него, записывала, как снадобья готовить, как травы собирать да сушить. Но более всего душа у нее лежала к средствам для женской красоты. И мало-помалу стали Нинины притирания для лица да масла для волос известны в городе. Шутка ли, жена Луки Гидисмани, самого известного и богатого аптекаря, покупала у Нины притирания. С тех пор как Анастас умер, Нине пришлось одной аптеку вести. В гильдию ее с трудом взяли — сколько подношений ушло, сколько уговоров.

А когда сам великий паракимомен императрице рассказал про Нинины притирания, то пошли заказы и из дворца. Как узнали о том в гильдии, так сразу стала вдруг Нина-аптекарша уважаемым мастером. Даже сам Лука Гидисмани стал ее привечать да своих покупательниц порой к Нине посылать за средствами для красоты.

Так что ослушаться великого паракимомена она не посмеет. Но голова ныла от дум, как же ей теперь быть, как с этой Анастасо разговаривать, да чтобы Роман про то не прознал.

Прибежавшего Фоку отправила в баню отнести постиранную одежду.

— А если там женский день? — насупился подмастерье. — Увидит кто, на смех поднимут.

— А ты обойди баню да постучи со двора, там Ерофей тебе откроет. Он истопником при бане служит. Вот ему и отдай. Да, вот еще отнеси ему масло на эвкалипте. — Нина поставила в корзину кувшинчик. — Он там с печами да с дровами возится, скажи ему, что такое масло ожоги да царапины хорошо лечит.

Фока спорить не стал, выскочил на улицу, задев плечом косяк так, что охнул. «Хорошо хоть корзинка в другой руке», — подумала Нина, провожая неуклюжего подмастерья взглядом.

Притираний ей заказали в этот раз немало. Солнце уже перевалило за купола, когда Нина наконец отставила приготовленные горшки с маслянистой нежной массой, накрыла их тряпицей. Остынут немного, надо будет ароматные масла добавить, как Фока написал, да перемешать. И разложить в малые горшочки и сосуды.

А еще ведь помады готовить надобно. Едва она достала завернутый в холстину чистый пчелиный воск, как в дверь тихонько постучали. Нина поднялась, открыла. На пороге стояла девица в скромной столе. Из-под короткого мафория выглядывали отливающие темным золотом локоны. Она подняла на аптекаршу огромные глаза и произнесла:

— Позволь мне, почтенная Нина, поговорить с тобой.

Та посторонилась, пропуская девицу, гадая, кто это такая. На улице успела заметить высоченного парня, коренастого и угрюмого. Повернулась к девице:

— Провожатый твой?

— Мой кузен. Он подождет на улице, — кивнула девушка.

Нина, заперев дверь, указала на лавку посетительнице, приглашая сесть. Сама опустилась на сундук напротив. Молчала, разглядывая красавицу. Стройная, как веточка, с высокой грудью, что угадывалась под просторной столой. А глаза такие, что в них, верно, утонуть можно. Девица прижала руки к груди, на глазах ее показались слезы:

— Я не знаю, куда мне еще идти и что теперь делать.

Нина сразу поняла, что случилось. Ну что ж, не первая она приходит к аптекарше плод изгонять. Хорошо, если сразу к ней. Нина хоть отсоветует, отправит в монастырскую лечебницу. Там и родить можно, и ребенка оставить, если самой девице не поднять. А дитя в монастыре вырастят, не обидят.

А то молодые девицы в страхе могут бед наворотить. Нина слыхала разное: и про скачки на лошади часами, чтобы дитя нежеланное «вытряхнуть», и про сидение в калидариуме до беспамятства, и про неумело приготовленные отвары с ядовитой пижмой и анисом, от которых потом в мучениях умирали. Да мало ли страшных средств женщины используют от отчаяния. Аптекарша вздохнула:

— Хорошо, что ты ко мне пришла. Скажи, давно ли понесла?

Девушка в удивлении вытаращилась на Нину. Покраснела, замотала головой:

— Я не с тем к тебе. Мне Роман… — Она замерла, не зная, как продолжать.

Тут пришла очередь Нины уставиться на собеседницу. Она озадаченно спросила, уже предвидя ответ:

— Как звать тебя, красавица?

— Анастасо.

Нина села за стол и, вздохнув, подняла глаза на девицу. Не готова она еще к этому разговору, но деваться уже некуда.

— Поведай, что привело тебя сюда, Анастасо, — произнесла Нина.

Та торопливо принялась объяснять:

— Роман однажды мне поведал, что аптекарша Нина — единственная в городе, кому он верит. Сказал, что ты его от смерти спасла. А я не знаю, что мне делать. — Она сжала в кулачке ткань льняной столы. — Он меня разлюбил…

По нежной щеке скатилась слезинка, девушка понуро опустила голову.

— Что-то не пойму, чем я тебе помочь сумею, — осторожно произнесла Нина.

— Говорят, ты во дворец вхожа. Ты же увидишь его — так скажи, что я всю жизнь свою теперь его любить буду. Даже когда за другого меня отец выдаст, душа моя все равно в руках Романа останется.

— Погоди-ка, красавица. С чего ты взяла, что он тебя разлюбил?

Анастасо прижала кулачки к глазам, завыла тоненько. Нина, вздохнув, потянулась к кувшину с успокаивающим сердце отваром. Мелькнула мысль, что с такими хлопотами велика в нем нужда теперь, надо бы сразу большой кувшин приготовить. Она протянула чашу с отваром девице. Та убрала руки от лица, лишь всхлипывала, вытирая нос и глаза рукавом. Нина разглядывала ее. Молода совсем, только в возраст вошла, когда замуж идти можно. Лицо тонкое, белое, кожа будто светится. Глаза яркие, пронзительные. Невольно сравнила Нина ее с Дарией, признаваясь, что эта не столько краше, сколько нежнее. Красота Дарии что золотая чеканная чаша — яркая, притягательная. А Анастасо вся будто ажурная резьба по кости — легкая, светящаяся. И правда, глаз от нее отвести невозможно.

Девушка отпила из чаши, держа ее тонкими пальчиками, поставила на стол. В каждом движении девицы словно сквозило что-то убаюкивающее, протяжное.

Успокоившись немного, Анастасо принялась рассказывать:

— Я его полюбила сразу, не зная еще, что он наследник и василевс. Он красивый, смелый, силой от него веет.

Нина едва удержалась, чтобы не поднять бровь в удивлении. И верно, любовь другими глазами смотрит. А девица продолжала:

— Отказать ему было страшно, но батюшка мне всегда говорил, что ценят лишь то, что цену имеет. Да не в номисмах та цена измеряется. Батюшка говорит, что мое умение через танец души и сердца волновать — дар, который даже в древности почитался. И распорядиться этим даром надобно правильно. Я всегда отказывала тем, кто предлагал за плату ложе разделить. Грех это! И Роману отказала. Вот если бы взял он меня в жены, я большего счастья и не желала бы. А он… — Анастасо опять прикусила губы, подняла глаза к свисающим с потолка травам, борясь со слезами.

— Осерчал? — спросила Нина.

— Нет. Удивился, посмеялся, сказал, что тоже любит в игры играть. А потом все приходил посмотреть на мои танцы.

Девушка замолчала, снова закрыла лицо руками. Нина сперва рассердилась, вот тоже нашла горе, чтобы слезы лить. А потом вспомнила себя, как сама глупости творила, вызволяя любимого. Пожалев неопытную девицу, принялась за осторожные расспросы.

Выяснилось, что давеча поутру пришел к Кратеру в таверну красивый юноша, который часто с наследником кутил вместе. Иоанном назвался. И сказал, что есть у Романа невеста. Что василевс не позволит сыну жениться на танцовщице. Но у Романа нрав особый — все поперек воле отца хочет делать. Поэтому надо его только немного подтолкнуть. Придумал Иоанн сделать так, чтобы взревновал наследник. Тогда он и наперекор отцу пойдет и женится на Анастасо.

— Погоди-ка, красавица, — остановила ее Нина. — Иоанн Цимисхий хочет, чтобы наследник поперек воли отца пошел. Зачем ему это?

— Сказал, что с Романом дружит с детства, хочет, чтобы тот счастлив был.

— А ты поверила?

— Отчего бы не поверить? Иоанн сказал, что Роман на девиц падок. Попадет назавтра в другую таверну, да найдется там танцовщица, которая не откажет ему. И позабудет он меня. — Она подняла на Нину полные слез глаза. — А я ему самой верной и самой лучшей женой была бы.

Нина вскочила, принялась расхаживать по аптеке. В голове мысли кружились тревожные. Ведь если это Цимисхий, то действует ли он на благо Романа? Какая игра во дворце идет опять вокруг наследника? Или это Василий его попросил так действовать? А какой тогда у великого паракимомена план? И как ей самой меж жерновов василевса-соправителя и великого паракимомена не попасть? И как глупую девчонку спасти?

Повернувшись к Анастасо, она сказала:

— Если ты на план Иоанна согласилась, я-то чем тебе помочь могу?

— Роман больше не приходит, — всхлипнула та. — Второй день уже. Я боюсь, что обидела его сильно. И что делать теперь, не знаю.

Нина помолчала. Вздохнув, пробормотала:

— Прежде всего перестать слезы лить и красоту портить. Тебе бы мужа хорошего найти да уехать из города. От дворца простым людям подальше держаться следует. А то и подземелья глубокие, и плети моченые простаков ждут, кто поперек василевса пошел.

— Меня подземелья не испугают, я без Романа все одно жить не смогу! — Девица вскочила.

— Ты подумай сама, может ли наследник и василевс на танцовщице жениться? — Нина вгляделась в раскрасневшееся лицо девицы. Не блаженная ли, коли подземелий не страшится?

— Иоанн сказал, что женился же великий Юстиниан на простой девице, сделав ее императрицей Феодорой! Батюшка тоже… — Анастасо осеклась, отвернулась.

— Ты не Иоанна слушай, а себя. Сильна ли твоя любовь, чтобы смириться и отпустить наследника, ежели ему придется на другой жениться? Он же василевс — не всегда им дозволено выбирать.

Девушка опустила голову, сказала твердо:

— Ежели так, я хочу, чтобы он сам мне это сказал. Тогда смирюсь и пойду замуж за того, на кого батюшка укажет.

Нина хмыкнула. Ишь, хочет она. Смела больно от василевса объяснений требовать.

— Не станет он жениться на тебе. Василевс-отец ему не позволит. Ты моего совета послушай, девочка, не иди против дворца, не кликай беду. А будешь покладистой, тебе найдут патрикия, дадут денег вдоволь, уедешь с ним госпожой в дом в Никее или еще где.

Анастасо взмахнула руками:

— Да неужто ты думаешь, мне не предлагали богатые купцы или патрикии пойти за них?! Да у меня этих «женихов», — она презрительно скривила губы, — хоть метлой мети. Я тебе о любви толкую, а ты туда же, думаешь, меня стариками да богатствами прельстить можно?!

От гнева она стала лишь красивее. Аптекарша покачала головой, подумав, что с таким-то норовом и смелостью эта девица, глядишь, и правда во дворец проберется.

Нина вздохнула:

— Ступай домой, красавица. Ежели доведется мне увидеть Романа или получить от него весточку, я пошлю к тебе моего подмастерья. Но сильно не надейся — от аптекарши в дворцовых интригах толку так же мало, как и от танцовщицы из таверны.

— Ты ему передай, что он мне солнце затмил, что только его во снах вижу, что…

— Сказала уже. Ступай. — Нина поднялась, выпроваживая гостью.

Она начала сердиться. Роман-то наследник, его приказания она выполнить может. А чтобы девица из таверны ей наказывала, что любовнику передать, это Нина терпеть не собиралась. Феодора Феодорой, а только не позволит василевс Константин Багрянородный своему сыну жениться на танцовщице.

Закрыв дверь за девушкой, Нина вздохнула. Не выполнила она поручение Василия.

Прибежал запыхавшийся Фока:

— Нина, хорошо, что ты еще не ушла. Хотел тебе новость рассказать! На Мезе женщины на носилки Аристы напали, поколотили ее.

— За что же! — ахнула Нина.

— Да за пропавших девиц! Говорят, что это она их крадет да потом за большие деньги отдает на расправу Мяснику.

— Глупости это! Она хоть жива? Много их было?

— Да жива, что ей сделается. Их немного, шестеро баб — куриная армия. Крику больше, чем драки на самом деле. — Фока дернул презрительно плечом. — Да еще городские стражники вовремя вступились, разогнали женщин. Так те к дому эпарха побежали. Тот их насилу успокоил, пообещал, что равдухи его найдут душегуба. И велел поодиночке по улицам не ходить.

— А ты все это от кого узнал? — Нина насторожилась.

— Так я сам все и видел. И до дома эпарха тоже дошел, — хвастливо подбоченился парень. — Больно интересно было, как он с ними справится.

— Значит, вместо того чтобы поручения выполнять, ты куриные бои смотрел?! — Нина нахмурилась.

— Так ты же сама хотела узнать, кто девиц крадет. Вот я и пошел, — пожал плечами Фока.

— А в баню узел с одеждой отнес?

— Отнес. Со двора зашел, отдал Ерофею. За масло он просил тебя благодарить. И сказал, что не должна ты ему бакшиш приносить, ибо не за что.

Пожав плечами, Нина достала завернутый в тряпицу круглый сеидалитис[49], отрезала пару пышных кусков. Велела Фоке принести пахнущего специями вяленого мяса да рассыпчатого сыра из подпола. Отрезала край от хрусткого капустного кочана, посыпала крупной солью. Соленые маслины из глиняного горшочка дополнили незатейливую трапезу.

После Фока отнес оставшуюся снедь в подвал. Нина завернула в тряпицу хлеб, убрала на полку. Сытый подмастерье плюхнулся на сундук, зевнул во весь рот. Нина сидела задумавшись.

Мысли в голове крутились тревожные. Вот уже на лупанарии начали нападать. Как бы до больших возмущений и пожаров не дошло. Подумав, она подозвала подмастерье, протянула ему восковую дощечку:

— Ты вот что, возьми это сейчас и ступай разыщи Никона. Если у эпарха не найдешь, ступай к нему домой. Попроси его сказать имена всех пропавших девиц, о которых он знает. И откуда они. И запиши все. Да только по-тихому спроси, чтобы Евдокия не слыхала. А то понесутся опять крики и сплетни.

Фока, прижав к груди дощечку, кивнул. Глаза у него загорелись. Это тебе не травы толочь да отвары процеживать. Он уже шагнул за порог, как Нина ему крикнула:

— Стило-то возьми! Не пальцем же писать будешь. И вот тебе сума, положи туда. Целее будет. И чище.

Подмастерье смущенно вернулся.

В этот момент на пороге появился коренастый парнишка лет двенадцати в короткой, высоко подпоясанной тунике.

— Аптекарша Нина? Меня из лупанария Аристы послали за тобой. Велели прийти скорее. — Он запнулся. — И сказали, что ты мне милиарисий[50] дашь за то, что провожу.

Фока сердито на него уставился, уперев кулаки в бока:

— Ты, парень, никак головой повредился?! Из лупанария велели! Императорской аптекарше Нине лупанарии всякие еще указывать будут! Нина, ты слышала?! — Он возмущенно повернулся к ней. — Еще и милиарисий ему! Провожальщик нашелся!

Но Нина уже перевязала платок, набросила снова мафорий на голову. Строго глянула на Фоку:

— Ступай к Никону. Сама разберусь.

— Нина, от этой мерзкой Аристы тебе одна беда и хлопоты всегда. Не ходи к ней! — Фока взмахнул руками. Сума с тяжелой дощечкой подлетела, смахнув медную чашу с края стола.

— Сказала уже, — оборвала его аптекарша, провожая задумчивым взглядом звенящую на каменном полу чашу и кинувшегося за ней подмастерья.

— Ступай. А я в лупанарий пойду, вдруг с Дарией что случилось.

— Ага, — фыркнул Фока, разгибаясь. — Аристу побили, а зовут тебя к Дарии.

Он аккуратно поставил чашу на середину стола. Отошел на пару шагов.

Нина, не отвечая, повернулась к парню, мявшемуся на пороге:

— Пойдем, охранник. Про милиарисий забудь. Пару нуммиев дам, не больше.

Тот воодушевленно кивнул, выскочил на улицу. Подмастерье недовольно покрутил головой, шагнул тоже за дверь. Нина заперла аптеку, направилась за провожатым. Фока озабоченно проводил ее взглядом. Что-то, видимо, решив, торопливо зашагал прочь.

Сумерки уже расползлись по улицам, зазывая смелых горожан на ночной разгул. В окнах лупанария зажигались огни, манили дрожащим светом. Веселый дом готовился к приему гостей.

Нина свернула в проулок, чтобы подойти к задней калитке. Постучала. Старая немая Ненила открыла ей. Сунув провожатому обещанную плату и велев ждать, Нина проскользнула в просторный атриум. Старуха трясла головой, словно продолжала какой-то ей одной слышный разговор. Махнула скрюченной рукой в сторону узкого прохода, идущего по периметру двора. В доме Аристы тайные проходы были привычны, лишь этот, вокруг атриума, добавился недавно. Сквозь щели в плетеном заборе перехода виднелись расставленные по двору светильники, кадки с розовыми кустами. Нина разглядела и новинки — небольшие замысловатые фонтаны. Остановилась, приникла глазом к щели. Сидящий на краю невысокого бассейна фавн держался за гротескных размеров причинное место, откуда била вода, попадая во второй бассейн. А там сдобная девица из белого мрамора, непристойно расставив ноги, наставляла на фавна круглые, с дыню величиной, груди. Струи из них ныряли в бассейн к фавну. Подивившись смелости мастера, Нина поспешила ко входу в дом. Худенькая девочка-служанка с копной кудрей на голове проводила аптекаршу на второй этаж в комнату Аристы.

Перед входом Нина зажмурилась, вспомнив, как в прошлый раз оказалась в этой комнате. И через какой позор пройти пришлось благодаря рыжей змее[51]. Ариста потом и дары присылала, и Дарию к ней отправляла, прося не держать зла. Аптекарша зла держать не стала, про позор свой никому не рассказывала, тем более что Ариста, спасибо кристаллу Анастаса, и сама не помнила толком, что было. Но забыть и простить ее Нина не могла. Однако, раз уж пришла, хоть посмотрит на избитую злыдню, душу свою потешит.

В комнате Аристы было полутемно, горел лишь один масляный светильник. От курительницы в углу тянулся пряный запах благовоний. На резной кровати, покрытой расшитым покрывалом, лежала рыжеволосая красавица. Тонкий шелк туники словно стекал с ее тела, обволакивая богатые изгибы хозяйки. Служанка вышла, закрыла за собой дверь, оставив хозяйку наедине с аптекаршей. Нина в очередной раз подивилась, что в лупанарии и убранство богатое, и слуги шустрые, молчаливые, услужливые. Не хуже, чем в знатных домах и дворцах.

Ариста подозвала ее слабым голосом. Нина не сдвинулась с места:

— Говорят, досталось тебе, Ариста?

С кровати донеслось яростное шипение:

— Трухлявые бочки, набитые вонючими помоями! Толпой накинулись на меня! На меня! Ну ничего, я каждую запомнила. Мои молодцы их разыщут, каждую…

— Остынь, Ариста. Женщины напуганы, душегуба боятся. Прости им. Давай-ка я лучше посмотрю, чем тебе помочь можно. Где боль-то сидит? — Аптекарша шагнула ближе к кровати, взялась за ручку светильника, поднесла его поближе к лежащей. Тихо охнула, покачав головой. На белой коже наливался краснотой отек, расползающийся на весь глаз и часть щеки. Злость искажала правильные черты, уродуя красавицу сильнее любого синяка.

— Видишь, что они сделали?! Каждая, клянусь, каждая будет ползать передо мной, моля о прощении. — От ярости Ариста говорила с присвистом, брызгая слюной. — Я у каждой вырву волосы собственными руками, я их выпотрошу и заставлю сожрать собственные кишки.

От последней фразы у Нины ослабли колени. Она вгляделась в лежащую на высоких подушках женщину. Никогда еще Нине не доводилось видеть хозяйку лупанария в таком состоянии. Всегда прекрасная, издевательски бесстрастная, жестокая и изворотливая, сейчас она была похожа на одну из Эриний[52] — с разметавшимися огненными волосами и горящими жаждой мести глазами. Злоба прогнала всю красу с ее лица. Ариста откинулась на подушки, продолжая бессильно ругаться. Перешла на сдавленный шепот. Нина, не слушая ее, достала из сумы горшочек с мазью на арнике, что вытягивает боль и уменьшает отек. Нина уже поднесла мазь к лицу Аристы, собираясь нанести на синяк густую смесь, как в удивлении замерла. Из уголков глаз хозяйки лупанария стекали слезы, хрусталиками пробегая по вискам и прячась в рыжих волосах. Никогда еще Нина не видела эту женщину плачущей. Злой, насмешливой, ласковой, лживой — видела, но слезы Ариста не лила. Даже в давние времена, когда хозяйка лупанария, поскользнувшись на влажном мраморе, упала, вывихнув ногу, она, бледная от боли, лишь искусала губу до крови. Но ни слез, ни причитаний тогда себе не позволила.

— Ты от обиды сейчас плачешь, Ариста? Или болит у тебя что? — спросила растерянно Нина. Жалеть Аристу ей и в голову никогда не пришло бы. Но сейчас ей стало неловко за тихое злорадство, мелькнувшее в душе при виде изуродованного лица красавицы.

Та молчала, стискивала зубы, пытаясь, видать, обуздать свою слабость. Нина присела на резную скамью. Утешать хозяйку лупанария ей не хотелось, но и былая злость на нее уже пропала.

Ариста наконец приподнялась, опираясь на локти:

— Сделай что-нибудь, Нина. Мне надо, чтобы синяк скорее прошел. Только твои притирания и помогут.

— Они, может, и помогут, но чудес не сотворят. До воскресного дня не пройдет. Ты холодную воду с уксусом прикладывала?

— Прикладывала. Видишь же — не помогает.

Нина поднялась, нанесла щедрым слоем снадобье на опухшую кожу. Огляделась.

— Вот так намазывай четыре раза за день, болеть не будет, припухлость сойдет быстрее. — Она огляделась. — Есть у тебя чаша серебряная? Лучше маленькая. Или зеркало? Будешь прикладывать, авось не разойдется синяк твой.

Ариста махнула рукой в сторону узкого стола под окном. Там среди расставленных кувшинчиков, горшочков, разбросанных гребешков и палочек для подведения глаз и бровей поблескивало серебром зеркальце.

Нина не сдвинулась с места, посмотрела на Аристу внимательно. Та поморщилась:

— Прошу тебя, Нина. Подай мне зеркальце, сделай милость. И деньги там возьми за притирание и за то, что сама пришла. А то у меня голова кругом идет, как встаю.

— Тогда вставать тебе еще пару дней не стоит. На спине не спи, лучше на боку, — объясняла Нина, подавая зеркальце. Щедрая оплата звякнула, опускаясь в кожаную суму. — Что еще тебе повредили? Спина не болит, ноги и руки целы?

— Ничего больше, — отмахнулась Ариста. Она прерывисто вздохнула. После короткой паузы чуть повернула голову к аптекарше:

— Ты не слыхала, что за зазноба у наследника появилась?

Так вот почему в лупанарий аптекаршу зазвала — сплетни о дворцовых делах собрать. Ох, змея коварная. Нина безмятежно пожала плечами:

— Где наследник, а где аптекарша? С чего бы мне знать?!

— Ты же во дворец ходишь, императрицу лечишь, с патрикиями разговариваешь. Слыхала я, как Нину-аптекаршу во дворце уважают. Ты небось все знаешь и об императрице, и о наследнике-соправителе. Расскажи мне, Нина. Я в долгу не останусь, ты же знаешь.

— Я-то знаю, — усмехнулась горько Нина. — Только рассказать мне тебе нечего. Смешно даже думать, что императрица или наследник со мной разговоры задушевные вести будут. И патрикии со мной не сплетничают — притирания получили, вот и вся их забота. Ты лучше поведай, зачем тебе это?

Ариста фыркнула. Охнув, приложила ладонь к кровоподтеку:

— Может, ты от слуг что слыхала? Или на базаре?

— Слухи я на базаре не собираю. Сейчас все о пропавших женщинах болтают, до наследника никому и дела нет.

Ариста кивнула, поморщившись от боли. Нина продолжила:

— Может, ты что знаешь? Почему женщины на тебя накинулись? Кто им сказал, что лупанарий виноват?

— Не знаю я ничего! — Ариста, вспомнив, видать, нападение, снова стиснула от злости зубы. — Дуры они базарные, вот и накинулись! Они еще пожалеют.

Нина прервала ее:

— Выходит, ты за мной послала, чтобы про дворец вызнать?

— При чем тут дворец? Я бы и не послала за тобой, если бы не попортили мне лицо эти бестии. Надо, чтобы синяк прошел поскорее.

— Пройдет через седмицу. Да и что за беда с лицом? Ты, поди, к клиентам сама не выходишь, — пожала плечами Нина.

— Не твое дело, аптекарша, — пробормотала сердито Ариста. — Патрикии небось с кровоподтеками на лице не ходят. Ступай уже.

— И то правда. — Нина направилась к двери. — Мне и дела нет, что хозяйка городского лупанария с глузду двинулась, в патрикии себя записала. Притирание я тебе оставила, на пару дней хватит, после еще приготовлю. Пришли за ним кого-нибудь.

Она вышла, сердито закрыв за собой дверь. В коридоре наткнулась на заплаканную Дарию.

— Что случилось? И на тебя эти курицы накинулись? — Нина схватила ее за вышитый рукав.

Дария помотала головой, прошептала:

— Позже приду к тебе, расскажу. — И кинулась вглубь дома. Нина проводила ее взглядом, вздохнула, вышла в атриум.

Кивнув старой Нениле, аптекарша отворила калитку сама, выглянула в проулок. Парня там не обнаружилось. Решив, что он ждет ее у главного входа, Нина вышла на улицу. Провожатого и там не нашлось. Помянув нечистого, поняла, что делать нечего, придется одной добираться до дома. Ну да тут до Мезы недалеко совсем, а там уже и нестрашно.

Улицы уже погрузились во мрак. В небе перемигивались звезды, тонкий месяц робко выглядывал из-за крыш домов. Коренастые носильщики подносили к лупанарию паланкины, выпуская из шелковых недр богачей-посетителей: тучных, как набитые золотыми монетами кошельки, или тощих, закутанных в дорогие шелковые одежды. Подошла ватага хорошо одетых горожан, они шумели и, похоже, уже были навеселе. Ввалились в дверь, толкаясь и хохоча. Из приехавших носилок вышел молодой невысокий парень с капризным лицом, бросил взгляд вдоль улицы, торопливо шагнул под портик веселого дома.

Нина шла по улице, вспоминая слова Аристы. Неужто и правда она женщин ворует? Ариста с разбойниками дружбу водит — это всем известно. Ее головорезы за мзду хоть патрикию выкрадут. А она опять в стороне останется. Потому как покровители у нее в городе такие, что из любой распри она выберется. Взять хоть ту историю с кольцом царя Соломона — и те, что за кольцом охотились, у нее в лупанарии прятались, и Нину она едва не погубила. А смотри-ка, все преподнесла так, что во дворце ей еще и благодарны остались. Нина сжала мафорий у горла, запретив себе вспоминать ту историю. Однако, как эта рыжая змея умудряется между законами изгибаться, все же непонятно. И лупанарий ее все так же процветает, и Ариста, говорят, во дворцовые службы шастает. Уж какие там у нее дела и с кем — Нина и знать не хотела. С лишними-то знаниями можно и в подземелья отправиться.

Мягкие сокки аптекарши едва шуршали по каменной мостовой, когда позади она услыхала шаги. Шел кто-то, будто крадучись. Холод сковал Нине плечи, она ускорила шаг, прислушиваясь. Улица освещалась редкими светильниками у богатых домов, видать ждущих гостей или возвращающихся из таверн хозяев. Темные проулки глядели на Нину узкими ухмылками. Перед глазами встало видение бледного тела с разрезанным нутром. С трудом удерживаясь от крика, аптекарша дрожащей рукой нащупала спрятанный в плаще нож. Шаги за спиной слышались уже ближе. Подхватив повыше подол длинной столы, Нина бросилась по улице бегом, торопясь добраться до Мезы, которая уже близко — рукой подать. Там авось ночная стража ее увидит да защитит. Навстречу ей с главной улицы шагнули две фигуры в плащах. Увидев бегущую женщину, кинулись к ней. В голове у нее с запозданием мелькнула фраза учителя воинской школы: «Бегущий показывает свою слабость, поэтому на него нападет даже трус». Нина, взвизгнув, бросилась к двери ближайшего дома, заколотила в дверь кулаками. Один из нападающих остановился, произнес вопросительно:

— Нина?

Она узнала голос Никона. Едва не разрыдавшись от облегчения, опустилась у двери на каменную ступень. Ноги ее не держали. В этот момент за спиной у нее дверь распахнулась, и аптекарша, нелепо цепляясь за косяк, завалилась внутрь. Коренастый хмурый хозяин смотрел на барахтающуюся на его пороге женщину, пытающуюся одернуть непристойно задравшуюся одежду.

Позже, уже в аптеке, налив себе полную чашу успокоительного отвара, она выслушивала упреки сикофанта. Фока убежал домой, оставив Никона распекать аптекаршу, как неразумное дитя. Тот старался на славу. Нина и сама понимала, что совершила глупость, решив пойти в одиночку по темным улицам. Да только где она взяла бы провожатого у лупанария? Либо засмеяли бы, либо решили, что она так заработать пытается. Вот был бы потом позор на весь город!

Устав ругаться, Никон грузно плюхнулся на сундук. Нина поднялась, достала кувшин с вином, молча подала сикофанту чашу. Он поднял на нее глаза:

— И скажи на милость, что ты неслась по улице как заполошная? Чего кинулась в чужой дом стучать?

— Да я подумала, что вы разбойники. Темно же. И так страшно было. А тут два разбойника на мою голову. — Нина вздохнула. — Вот и не совладала с собой. Как ты-то, почтенный, там оказался?

— Да Фока твой пришел с расспросами. Я его прогнать пробовал, а потом смотрю, суетится он, на небо все поглядывает. «Темно уже», — говорит. — Никон помолчал. — Я и заподозрил неладное, тряхнул его — он и рассказал про побитую Аристу, лупанарий и провожатого ненадежного. Вот я и пошел с ним. У меня же нет других дел, кроме как аптекаршу по темным улицам водить!

— Прости меня, почтенный Никон, — сконфуженно пробормотала Нина. — И Евдокия-то небось разъярится.

Она поднялась, торопливо спустилась в погреб, застучала там кувшинами. Вышла с небольшой корзинкой, поставила ее рядом с сикофантом.

— Тут для Евдокии притирание и масло для волос, тебе отвар для хороших снов да для мальчишек мазь от синяков. Не держи на меня зла, почтенный.

Тот отвернулся, разглядывая потухающие в очаге угольки. Потягивал вино, молчал. Нине стало не по себе. Ночь ведь на дворе, а он будто и не торопится.

— Сколько лет я тебя уже знаю, Нина? — задумчиво спросил Никон, не отводя взгляда от очага.

— Да почитай с той весны, когда сына Аглаи убили. А к чему такой вопрос?

— Верно.

В наступившей тишине лишь потрескивали еле слышно угольки, да за окном гулял ночной ветер.

— Все хотел спросить, чем тебя тот генуэзец взял? Что ты, почтенная вдова, голову потеряв, по горам ради него бегала?[53]

Нина от таких слов повела головой, будто уворачиваясь от удара. Мысленно начала пересчитывать трещины на каменном полу. Ледяной комок в груди напомнил о себе острыми иглами. Никон не смотрел на нее, продолжая:

— А лекарь этот скифский? Чем тебе показался лучше ромейских мужчин? — Он поднял на нее тяжелый взгляд.

При этих словах Нина уже рассвирепела. Доколе каждый проходящий будет к ней в спальню заглядывать да судить. Ежели все слухи на базаре собирать, так она уже и с предводителем гильдии путается, и Гидисмани привечает. Ишь, выискался, корить он ее будет. Сам в подземелья ее давеча отправил, а теперь еще упрекать смеет!

— Ты, почтенный, никак меня поучать вздумал, кого мне в свою кровать пускать надобно? Так то не твоя забота! И разговоры такие я только с отцом Анисимом вести буду. Он и епитимью должную наложит, и грехи отпустит. А твое дело убийц ловить — вот и лови, а то в городе твоем женщин, как свиней, режут, пока ты в постель к аптекарше заглядываешь!

Никон встал. Налился краской, сжал зубы так, что на щеках выступили бугры. Шагнул к ней резко. У Нины мелькнула мысль, что он ее сейчас ударит. Она сузила глаза, но отшатнуться себе не позволила. Напротив, будто подалась вперед.

Никон поднял руку, разжал стиснутый кулак и неожиданно для аптекарши стянул с ее головы платок. Взял ее крепко за затылок, зарывшись пальцами в ее тяжелые черные кудри, наклонился к самому лицу. Глаза его, карие с темными прожилками, расходящимися от расширенного зрачка, казалось, хотели выпить ее душу. Нине стало страшно, она застыла, не зная, что делать дальше. Сердце заколотилось, проваливаясь в самый низ, к лону. Никон выпустил ее, отступил на шаг и, резко повернувшись, вышел. Позабытая корзинка осталась на сундуке.

Сикофант шагал по улице, втягивая прохладный ночной воздух. Ветер трепал его плащ, усмиряя и успокаивая тело и душу. Зря он пошел к аптекарше. Чем дальше, тем труднее ему себя контролировать с ней. Она не давала ему ни покоя, ни забвения. Все чаще он возвращался к тому дню, когда они познакомились. На берегу нашли отравленного мальчишку, недоумок стратиот приволок Нину, хотя было велено привести аптекаря[54]. Она разговаривала с ним смело, как не подобает скромной женщине. С тех пор ее тонкий профиль, ее внимательный взгляд, черный локон, выбивающийся постоянно из-под платка, не отпускали его. В этот раз тело, распростертое на песке, и Нина на фоне сердитых волн напомнили ему тот первый раз, когда он увидел ее. Теперь она императорская аптекарша. Если раньше он еще мог надеяться овладеть ею, то теперь она под защитой самой василиссы.

Никон сжал кулаки. Он надеялся, что Нина сама предложит себя. Ведь живет одна, почему бы ей не обзавестись таким покровителем, как он? Внимание дворца переменчиво, иные императоры не удерживались на троне и года. А он, хоть и не патрикий, все же сможет и защитить ее и поможет договориться с эпархом. Ладно бы хранила верность умершему мужу — так ведь путается с убогими иноземцами. И вечно влезает в какие-то истории, из которых Никону приходится ее выручать. У него покрылся лоб испариной при мысли, что ее мог сегодня отловить Мясник и выпотрошить, как ту девицу.

С тяжелым сердцем Никон дошел до дома. Он запретил себе думать о Нине. Надо искать душегуба. Вот в этом она права. В городе режут женщин, а у него какая-то аптекарша на уме.

Длинно выдохнув, он вошел в свой дом.

Поутру Нина собиралась во дворец. Притирание, приготовленное с растворенным в уксусе жемчужным ложем, стоило того, чтобы предложить василиссе. Получилось оно нежное, легкое, благоуханное. По совету Фоки аптекарша добавила в притирание смесь душистых масел. Пока готовила, все печали позабыла — так аромат обволакивал и уносил, будто в райский сад. Казалось Нине, словно все самое лучшее в нем смешано — и лучи утреннего солнца, и цветущий сад в каплях росы, и сладкая выпечка. Каждый раз, вдыхая этот нежный убаюкивающий запах, Нина почему-то вспоминала Дору, свою нянюшку. Которая, как позже узнала Нина, оказалась матушкой Василия Лакапина — бастарда предыдущего императора, а ныне великого паракимомена.

Дора, родом из северных славян, была когда-то рабыней во дворце. А после того, как ее освободили и из дворца выгнали, отобрав дитя, она нашла приют в доме Калокира, батюшки Нины. Заменив на долгие годы Нине почившую матушку, Дора умерла, когда ее воспитанница вошла в возраст для замужества. Ни Анастас-аптекарь, будущий муж Нины, ни лекари не смогли ее спасти.

Помнилось, как рассказала Дора о нападении варягов на родную деревню и захвате в полон молодых и крепких парней и девиц. Ее тогда звали Добронравой. Она полюбилась старшему из варягов, почтенному уже, с сединой в заплетенной косицами бороде. Тому самому, кто ее батюшку зарубил. Он ей приносил вяленое мясо и рыбу, велел, чтобы никто из других воинов не смел к ней приближаться.

Он говорил ей, что она похожа на богиню Сиф[55]. Что он не отдаст ее никому, привезет в свой дом. Дора молчала. С того дня как ее увезли из сожженной деревни, она не произнесла ни слова.

Варяги продавали полон своим купцам, которые на широких кноррах[56] везли рабов ромеям, латинянам, персам. За Дору плату предлагали самую высокую. Она, с тонкими чертами, с почти белыми густыми волосами, и правда выделялась из всех девиц. Старший воин отказался ее продавать. Купцы спорить не стали. Напоив воинов, они выкрали Дору и отчалили еще до рассвета. Так Дора попала на рынок, где продавали рабов со всех концов света. А оказавшись во дворце, не смогла избежать внимания императора Романа I Лакапина.

Нина вздохнула, подумав снова, как те, кто держит в своих руках власть, распоряжаются жизнями, болью и страданиями простых людей. Как видят в них лишь толпу, которую можно заставить страдать или радоваться по желанию великих. И забывают они, что эта толпа может стать опасной, если подвести ее к самому краю отчаяния.

Нарядившись в шелковую столу и тонкий мафорий, Нина собрала корзинку. Надо дождаться Фоки, чтобы проводил. Вспомнив о подмастерье, Нина окинула аптеку взглядом в поисках сумы с вощеной дощечкой, что вчера давала ему с собой, отправляя к Никону. Едва она успела пробежать глазами имена, как ввалился запыхавшийся Фока. В руках у него топорщился холстиной небольшой узелок. Споткнувшись о порог, подмастерье едва не растянулся, взмахнул поклажей, из которой посыпались свежие смоквы. Нина подскочила, бросив дощечку на стол.

— Да что ж ты за увалень такой?!

— Прости, Нина. Матушка тебе смокв передала. Сейчас, я их только соберу. — Он торопливо поднимал темные, покрытые дымчатым налетом ароматные плоды, складывал их себе в подол туники. Нина в сердцах шагнула к порогу:

— Некогда мне ждать, пока ты соберешь. Проводи меня сейчас, потом уже разбираться будешь.

Фока виновато глянул на нее, шмыгнул к двери.

Запирая аптеку, Нина почувствовала что-то неладное. Обернулась, бросила взгляд вдоль улицы, ведущей к гавани. Таверна Петра, где частенько гуляли мореплаватели и помощники купцов, была закрыта. Часто шумная и разбитная ночью, сейчас улица у таверны Петра казалась заспанной пьянчужкой, продирающей глаза после веселого вечера. Тут ветер бренчал пустым медным горшком, там повисла грязная холстина на заборе. Дверь таверны распахнулась, на улицу кто-то невидимый выплеснул грязную воду на мощенную камнем улицу. Видать, Марфа, служанка таверны, отмывает столы и скамьи после разудалой ночи. Что-то она припозднилась в этот раз.

По улице шагал закутанный в плащ человек. Проходя мимо, он едва бросил взгляд на аптекаршу. Она нахмурилась и торопливо отвернулась, узнав эту мрачную, заросшую бородой физиономию. Этот грубиян-коновал еще и по тавернам до утра шастает.

Ворча себе под нос, Нина заперла дверь и направилась к шумной Мезе. Коновала уже было не видно.

Во дворце Нина провела весь день. Принесенные травы развесила, притирания отнесла для василиссы, передала Хлое. Приготовила заказанные отвары для патрикий да для евнухов гинекея. Пока остывали, отправилась пожаловаться диэтарию, что в аптеку лекарь заходил да ругался с ней. Пригрозила пожаловаться василиссе. Сказала, что боится, как бы он не испортил чего. Диэтарий засуетился, сознавая свою вину, составил прошение примикирию[57], чтобы назначили служанку для помощи в приготовлении императорских притираний и масел. Нина вернулась обратно в дворцовую аптеку, принялась процеживать отвары.

Вскоре на пороге показалась Хлоя. За ней, опустив голову, стояла хрупкая девчушка лет двенадцати. Хлоя, еще недавно хохотушка и красавица, выглядела бледной и осунувшейся. Нина даже испугалась:

— Ты не заболела ли часом? Что с тобой приключилось?

Та, сжав губы, чтобы не дрожали, молчала, боролась со слезами, готовыми покатиться уже по бледным щекам. Нина, схватив за руку, усадила ее на простую скамью, налила свежего отвара для успокоения. Видя, что Хлоя говорить пока не в состоянии, повернулась к девочке:

— Ты тут по какой надобности?

Та вся заалела, потупилась, но прошелестела:

— Тебе помогать велели. Прибирать буду, учиться.

Нина, сложив руки на груди, разглядывала девочку. Худа, руки в мелких порезах, на лбу россыпь мелких прыщиков. Глаза не поднимает, дрожит вся. Били ее, что ли? Может, неуклюжая, как ее Фока. Так ей второго потравителя горшков и стеклянных сосудов не надобно, с одним бы справиться. Нина вздохнула:

— Ладно, обожди пока.

Хлоя тем временем взяла себя в руки, произнесла:

— Ее Софьей звать. Она в кухне работала, горшки от сажи драила. Велели ее отмыть, тебе отдать в обучение. Дальше сама разбирайся. Если выпороть надо, то отведешь ее на конюшню. Там спроси смотрителя порки. — Она помолчала. — Пойду я, Нина. Спасибо за отвар.

— Погоди, Хлоя. Расскажи хоть, что с тобой? Может, я чем помогу? На тебе же лица нет. — Она повернулась к девчушке. — Софья, ступай-ка на кухню, принеси мне воды.

Вручила ей кувшин и выставила из аптеки. Повернулась к понуро сидящей служанке.

Та мялась, вздыхала, лила молчаливые слезы, но все же рассказала Нине про свое горе. Наследник престола уже не первый год Хлою пользовал для утех. Она всегда под рукой, собою хороша, нраву веселого, покорная и услужливая. И василисса о том знала, Хлою диэтарий не строжил, работу давал легкую. Приставили пожилую служанку к ней, вроде смотрительницы. Та следила да подсчитывала, чтобы регулы у красавицы были по времени, говорила, в какие дни наследнику не показываться, чтобы не понести. Императорских бастардов никому было не надобно. К Нине опять же за предупредительными средствами обращались.

А сейчас наследник про нее позабыл, теперь Хлоя у василиссы в немилости, диэтарий ее нагружает грязной работой. Но более всего болит сердце у несчастной покинутой служанки оттого, что Роман ее нынче будто и не замечает. Уж как она старалась на глаза ему попадаться, и в саду, через который он в библиотеку ходит, мафорий сбрасывала, будто ветром сдуло, и в мокрой тунике после дождя его у ворот поджидала, замерзла вся. Он мимо ходит, в ее сторону даже взгляд не бросит.

Нина, слушая, головой качала:

— Тебе бы радоваться, что так все легко обошлось. Забыл он — и ты забудь. Вот если бы ты понесла — тогда совсем беда. Младенца бы отняли, а тебя в монастырь отправили.

— Ты, Нина, не любила, видать, никогда, раз такие глупости говоришь! Как я могу радоваться? Я без него дышать не могу, будто на грудь мне мраморную плиту положили. Ни спать, ни есть, ни жить не хочется.

Хлоя опустила лицо в ладони, разрыдалась отчаянно, безутешно. Нина, видя, что ничем тут не помочь, присела рядом, обняла за плечи девицу. Та вдруг кинулась перед аптекаршей на колени, зашептала:

— Молю тебя, Нина, сделай какое средство приворотное, чтобы Роман меня снова полюбил. Хоть разочек еще глянул бы, к груди прижал.

Нина удивленно смотрела на вцепившуюся в ее столу служанку:

— Да в своем ли ты уме, Хлоя? Ты предлагаешь мне дать тебе средство, чтобы ты наследнику престола его тайно поднесла?! Или того пуще, чтобы я ему такое средство дала? Ты, видать, рехнулась! Не буду я этого делать! И тебе советую такое больше не говорить, если не хочешь, чтобы нас обеих плетьми отходили да в подземелье заперли.

Хлоя опустила руки, продолжая сидеть на полу. Голос ее зазвучал глухо:

— Говорят, он себе нашел другую девицу для развлечений. Она красивая? Ты ее видела?

— Даже говорить об этом не буду. Доведешь ты нас обеих до подземелья своими вопросами. Забудь о наследнике и его новой утехе. Ни ты, ни она ему не пара. — Нина встала. — Я для тебя отвар сделаю, чтобы спала лучше и дышала легче. Более ничем помочь не могу, кроме как советом — забудь его.

Бледная девица поднялась. Лицо ее исказилось, она шагнула к выходу. Пробормотав что-то неласковое в адрес бессердечной аптекарши, Хлоя распахнула дверь и выбежала за порог.

Софья с тяжелым кувшином осторожно заглянула в аптеку. Нина устало глянула на нее:

— Подслушала?

Та молчала, потом еле заметно кивнула. Нина вздохнула:

— Вот забудь все, что подслушала. В аптеке главное умение, знаешь, какое?

Девочка все так же молча помотала головой.

— Надо уметь язык держать на привязи. К болтливым лекарям да аптекарям никто ходить не будет. А нам с тобой за лишние знания и разговоры можно языка вместе с головой лишиться.

Вышла Нина из дворца уже к вечеру. В сопровождении Архипа отправилась к аптеке. Улицы были еще полны прохожих, хотя торговцы уже закрывали лавочки, разносчики отдавали остывшие и подсохшие лепешки за гроши. Усталые водоносы с пустыми кувшинами за плечами собирались у городских фонтанов, обсуждая события дня. Проходя мимо одной из таких групп, Нина кивнула знакомым. Но те торопливо отвели глаза. Знакомый зеленщик с тележкой, заметив аптекаршу, перебежал на другую сторону улицы. Тележка его, скрипя и раскачиваясь, подпрыгивала на камнях мостовой. Две кумушки, которых Нина часто встречала в церкви, оживленно болтали на углу. Увидев Нину, замолчали, долго провожали ее взглядом. Нине стало неуютно. Уж не случилось ли что с аптекой? Или Фока в беду попал?

Архип, тоже заметивший странное поведение горожан, пошел рядом с Ниной. Вполголоса произнес:

— Неладно что-то, почтенная Нина. Не к добру все это. Ты ко мне поближе держись, мало ли что.

Добравшись торопливо до аптеки, Нина кинулась к двери едва не бегом. На ее стук отворил заспанный Фока. Нина выдохнула:

— Что случилось?

Подмастерье вытаращился на нее, перевел взгляд на охранника:

— Да я задремал нечаянно. А кувшин, что ты во дворе сушила, не я разбил. Клянусь, это кот соседский прыгнул и опрокинул. — Он покраснел. — Ты же знаешь, я бы признался, если сам.

Архип повернулся к Нине:

— Ты, если хочешь что взять с собой да во дворец вернуться, я подожду.

— Благодарствуй, да только видишь же — все хорошо. А то, что смотрели на меня горожане, — так, видать, новую сплетню кумушки распустили. Ты ступай, спасибо тебе. — Она протянула ему монеты.

Он, не глядя, подставил ладонь. Помялся, потом пожал плечами:

— Ну как знаешь. Ежели что — присылай парня за мной. — Он мотнул головой на Фоку, расправил плечи и шагнул в надвигающиеся сумерки.

Нина заперла дверь, велела подмастерью поставить на растопленный очаг греться воду. Пока он суетился с горшками, спросила:

— Никто не приходил?

— Как же не приходили? Дочь мясника приходила. Долговязая эта. Притирание, сказала, нужно. А какое — не ответила. Я ей сам предложил то, что с ведьминым орехом. У нее ж лицо, будто на нем черти плясали. Но она фыркнула, сказала, что с аптекаршей будет разговаривать, а не со мной, недоумком. Мало того, что некрасива, так еще и характером хуже злой собаки. Не возьмут ее замуж, будет одна куковать, — злорадно провозгласил подмастерье. Вспомнив что-то, смутился, покраснел до ушей. — Дария, что из лупанария, прибегала. Пытала меня, где ты, да когда вернешься, да что ты мне рассказывала. А мне и сказать нечего.

Он помолчал немного:

— Я вот подумал, Нина, может, уже ты мне какую серьезную работу будешь поручать? Что я у тебя все на подхвате, как малец какой.

Нина задумалась. И правда, грамотный ведь парень да толковый. Надо уже на него переложить все записи о покупателях, а простые отвары да настои он уже сам готовить может.

Ценные и сложные снадобья и притирания Нина его не учила готовить. Да тетрадь свою аптекарскую ему не показывала. Еще муж ее, покойный Анастас, не хотел подмастерьев брать. Говаривал, что так вот выучишь помощника всему, а он, глядишь, свою аптеку откроет.

Самые важные списки Анастас записывать ей не разрешал, учить заставлял. Говорил, что записи да книги украсть могут, или в огне они сгорят. А память — всегда с тобой. Мудрый он был, Нину всему научил, чтобы она без него могла аптеку вести. Сам он частенько в дальние края отправлялся за новыми травами да тайными списками. Однажды на пути домой его корабль попал в шторм. Едва живого Анастаса довезли до города подобравшие его в море генуэзские купцы. Умер он у Нины на руках. Горевала Нина по любимому мужу страшно. Мало-помалу да благодаря Гликерии от горя Нина оправилась. А подмастерья все же взяла, правда, больше из жалости к неуклюжему сыну горшечника. А он, смотри-ка, старательным оказался и даровитым. Хотя все такой же несклепистый.

Она глянула на Фоку:

— И правда, надо тебе уже учет трав поручить вести самому да заказы расписывать. Скажи-ка, ты корни лопуха собрал с улицы? А то уже почти темно, отсыреют они там.

Фока кинулся на двор.

С улицы послышался шум, в дверь постучали сильно, требовательно. «Из дворца, что ли, послали?» — подумалось Нине. Она кинулась открывать:

На крыльце под портиком стояли несколько женщин. Нина узнала соседок, что на днях проходили мимо с отловленным Григорием. Стефания — немолодая служанка из соседней таверны, той же, где Марфа служит. Еще несколько женщин, с которыми Нина была незнакома. Женщины молча смотрели на аптекаршу, переминались, обменивались взглядами. Улица была пуста, сумерки сгустились, со стороны таверны доносились громкие голоса мореходов и грузчиков, закончивших работу.

Нина почувствовала, как нутро будто холодной рукой схватило. Посмотрела на Феклу, спросила негромко:

— Вы, почтенные, ко мне по какой надобности?

Повариха, крупная, разгоряченная, с выбившимися из-под платка прядями оглянулась на товарок. Потом неожиданно толкнула Нину в плечо:

— Где Марфа?!

Нина пошатнулась, сделала шаг назад. Женщины, словно ожидая знака, загомонили все хором и ворвались в аптеку. Поднялся крик. Неслись слова «зелья», «дворец», «нашу кровь». Нина таращилась на них, не могла сперва понять, что происходит. Стефания вдруг кинулась на нее, вцепилась в ее платок с криком:

— Говори, дрянь, где ты Марфу прячешь? Уже и ее разрезала? Василиссе кровавые притирания готовишь?

Нина сжала зубы, попыталась схватиться за руку, выдирающую ей волосы. Но к Стефании, как по команде, присоединились ее товарки, каждая норовила ударить или пнуть растерянную аптекаршу. Нина, оказавшись спиной к стене, пыталась спрятаться, отбиться, перед глазами мелькали перекошенные физиономии, скрюченные пальцы. Ей стало страшно. Она закричала, когда по щеке, сдирая кожу прошлись чьи-то ногти. Поперхнулась криком, получив удар в живот, упала на колени, пытаясь схватить разинутым от боли ртом воздух. Внезапно раздался дикий визг, Нина почувствовала на руке горячие капли. Женщины кинулись в сторону. Аптекарша уперлась руками в пол, стараясь отдышаться. Болело колено — видать, ударилась о каменный пол неудачно. Мелькнула мысль, что надо бы подняться. Если на нее накинутся снова, то лежащую ногами забьют до смерти. На громкий, срывающийся голос Фоки она подняла глаза. Парень стоял посреди аптеки, держа в руках рогатый ухват на длинной палке, успев, видать, уже кое-кого им огреть. На полу покачивался пустой медный горшок, который он давеча поставил на огонь. Каменный пол был весь залит водой, от которой поднимался пар.

— Убирайтесь отсюда! — кричал Фока. — Вы осмелились напасть на императорскую аптекаршу. Да вас за это в быка посадят!

Он замахнулся ухватом. Несколько женщин уже выбежали на улицу, причитали и подвывали там. В самой аптеке остались лишь повариха и Стефания.

— Пусть она скажет сперва, куда Марфу подевала! — визгливо крикнула служанка. — Она вчера в бане ей угрожала. А сегодня Марфа пропала! Сколько еще девиц эта колдунья погубит, чтобы для дворца зелья варить.

Нина, опираясь о стену, поднялась, разогнулась, тяжело дыша:

— Марфа пропала, так ты решила, что я в том виновата? — От боли и обиды слезы подбирались к глазам, голос срывался, но разрыдаться себе она не позволила. Фока бросил в ее сторону беспокойный взгляд, шагнул ближе к хозяйке, наставляя рогатину на распатланных, вспотевших женщин.

— А то, что я вам отвары готовила, что Марфе коросту вылечить помогла, что тебе, Стефания, узлы на заду лечила — об этом вы позабыли?! — Нина едва стояла на ногах, но теперь злость придала ей сил.

Вой и ругань на улице неожиданно стихли. Брякнуло оружие, на пороге появился городской стражник. Он молча оглядел разгромленную аптеку, черепки разбитых кувшинов, красных, растрепанных женщин, бледного парня, поспешно опустившего рогатину. Негромко проронил:

— Нам донесли, что здесь на аптекаршу напали.

Нина сжала зубы, подняла подбородок. Губы ее дрожали. Фока ответил за нее:

— Напали, как есть. Увечья нанесли, потраву тоже — сам видишь. Нина — аптекарша самой василиссы. — Парня уже самого трясло от ярости, голос его окреп. — Их надо посадить в подземелья за посягательство на императорское имущество.

— Остановись, Фока, что ты несешь? — устало произнесла Нина. Обратилась к стражнику:

— Спасибо тебе, почтенный, что оградил нас от неразумных баб. Они от страха весь ум растеряли, вот и накинулись на меня.

Она перевела взгляд на сжавшихся и побледневших женщин, оставшихся вдвоем перед стражей. Судя по тишине на улице, их товарки уже разбежались.

Повариха засунула под перекосившийся платок сальные пряди, попыталась принять достойный вид. Обратилась к стражнику:

— Сам посуди, почтенный. Всех женщин, что пропали, она знала. — Толстый палец ткнул в сторону Нины. — Давеча я сама видела, как она кровь с крыльца отмывала. А Марфе аптекарша так и заявила, что ей тоже несдобровать.

— Да не кровь это была! — подскочил Фока. — Это марену я разлил. Мы… — Он покраснел. — Ленту хотели покрасить в марене. Чтобы алая была. А я на крыльце горшок уронил. И Нину облил. Случайно.

Он едва не плакал. Опять он виноват в том, что хозяйке достанется.

Стражник, устав от болтовни, сгреб Фоку за плечо:

— Ты тоже к эпарху пойдешь. Там будете свои истории рассказывать и про Марфу какую-то, и про кровь. Ночь вас в подземелье подержим, наутро все и расскажете. — Он выглянул к своим товарищам, ожидавшим на улице. — Этих двоих забирайте.

Свободной рукой он вытолкал в дверь перепуганных женщин. Те немедленно подняли вой, причитая и заливаясь слезами.

Нина торопливо вышла за стражником, сцепив зубы. Болела голова, все тело ломило от ударов. Она встала перед мужчиной:

— Погоди, почтенный, не надо в подземелья. Оставь моего подмастерья — он если в чем и виноват, так лишь в неуклюжести своей. Он и правда настой марены разлил, а она красного цвета. Не было никакой крови. Отпусти его. — Она оглянулась на аптеку, собираясь предложить стражнику денег.

— А кто тебе сказал, что ты меня просить о чем-то можешь? Тебя тоже в службы эпарха отведем. Ему и будешь всю историю про кровь рассказывать. — Он перевел взгляд с ошарашенной Нины на распахнутую дверь аптеки. — Дом-то запрешь? Или так пойдем?

Нина бросилась к аптеке, схватила лежащие на сундуке у двери суму да мафорий, заперла замок на двери.

Процессия из ревущих подруг, растерянного подмастерья и прихрамывающей Нины, окруженных стражниками, двинулась по Мезе. Ночь уже укутала улицы тьмой. Доносились звуки разгула из таверны, плач ребенка из соседнего дома. Сняв с одного из домов торчащий в каменном уступе факел, стражник разжег его.

Как бы невзначай приблизившись к Фоке, Нина шепнула ему на славянском языке:

— Как только я упаду, беги к Никону на поклон.

Тот, не поворачивая головы, едва заметно кивнул. Когда они проходили мимо узкого проулка, Нина вдруг вскрикнула, начала заваливаться на того стражника, что держал за тунику подмастерья. Свалившись на землю, аптекарша схватилась за ногу, громко ругаясь и проклиная неровную мостовую, что городские службы никак починить не могут. Фока тем временем резко присел, крутанувшись, вырвался из руки стражника и кинулся в темноту проулка. Женщины, визжа, тоже кинулись врассыпную. На темной улице осталась одна Нина, окруженная тремя стражами. Ее дернули, поднимая, поставили на ноги. До служб эпарха и прилегающих к ним городской тюрьмы дошли, крепко держа избитую аптекаршу за плечо.

Пока ждала Никона, пока он разговаривал со стражей, пока сторож гремел ключами, отпирая решетку сырой и вонючей комнаты, Нина стояла, прислонившись к каменной стене. Успела мазью от синяков намазаться, да царапину на щеке кое-как присыпать порошком, что раны чистит. Присесть боялась. По полу рассыпался шорох крохотных лап, в кромешной темноте крыс было не видно, но пару раз что-то прошуршало по тонким кожаным соккам Нины, заставив ее взвизгнуть и метнуться в сторону. Мышей Нина не боялась, а вот крысы ей казались посланниками ада.

Никон сам проводил ее до дома. Шли молча. На пороге аптеки сикофант произнес, повернувшись к аптекарше:

— Пересиди во дворце хоть седмицу, Нина. Недобро сейчас в городе, а я могу и не успеть в иной раз. — Он хотел что-то еще добавить, но отвернулся. — Завтра к полудню пришлю равдухов, чтобы тебя проводить до дворца. Раньше не получится. Побожись, что дождешься их.

Нина устало кивнула, пробормотав:

— Дождусь. Спасибо тебе, почтенный Никон. Прости, что опять пришлось из-за меня в ночи дом покинуть. Позволь заплатить тебе за хлопоты…

Он, не дослушав, отступил в ночь. Нина ввалилась в аптеку, заперла за собой засов, проверила дверь, что на двор ведет.

Сон не шел. Нина ворочалась на набитом конским волосом тюфяке. Марфа ей показалась при встрече в пекарне бледной, не то напуганной, не то расстроенной чем-то. Когда к ней приходила Марфа по весне, спрашивала о средстве, что девицы в лупанариях используют, чтобы не понести. Нина ей средство приготовила, но наказала лучше не грешить, а ступать к отцу Анисиму, чтобы обвенчал. Да предупредила, что снадобья для выкидывания плода у нее нет. Да и никто из аптекарей ей такого не приготовит — побоится. Служанка таверны лишь хихикала, ее личико с острыми чертами и подвижным, что у лисицы, носиком, сияло. «Видать, влюбилась девка», — подумала тогда Нина. И вот Марфа пропала. Что же делать? Как ее искать и где? Вся надежа на Никона. С ней-то теперь в городе никто и разговаривать не будет — когда еще уймутся слухи, что аптекарша из девичьей крови притирания для дворца готовит. Мысль о том, что Марфу могут тоже найти так, как Талию, больно кольнула сердце. Ей стало не по себе от мысли, что и правда всех пропавших девиц, получается, она знала. Как же она раньше об этом не подумала, ведь все имена на восковой дощечке были ей знакомы? Все этот нескладный Фока — сбил ее тогда с мысли. Догадайся она об этом раньше да поговори с Марфой, может, удалось бы хоть ее уберечь?

Вздохнув, Нина села, сунула ноги в мягкие пантофли, закуталась в старый теплый плащ, под которым обычно спала. Разожгла свечу и прошла в темную аптеку. Из окон тянуло холодом. Нина плеснула в чашу немного сонного отвара, что приготовила для Феодора. Опустилась на колени перед иконой, моля Богородицу защитить несчастную Марфу и вразумить ее, Нину, наперед.

Подумала, что надо будет рассказать о своих догадках Никону. Он, верно, зол на нее сперва за ту прогулку от лупанария в темноте, теперь за тюрьму. Да и видеться с ним неловко, он ее своими взглядами да разговорами в смущение вводит. За вызволение из тюрьмы она хотела ему деньгами отплатить, хотя опасалась, что он иную плату потребует. Но он так на нее глянул, будто она ему отравленное вино поднесла. Вот как к нему теперь пойти? Разве что через подмастерья опять передать?

Фока пришел ранним утром. Пробрался через калитку заднего двора, настороженно прислушался. Нина, видать, еще спала.

Вчера он, вырвавшись от охранника, добежал проулками до дома сикофанта. Хорошо, что Лисияр выучил его славянскому. Немного, но достаточно, чтобы и со скифскими купцами на базаре парой слов перекинуться и цену снизить, чтобы перед матушкой и отцом похвастаться да чтобы тайное какое поручение от Нины получить. Хозяйка по-славянски понимала и говорила сносно, рассказала, что ее нянюшка научила еще в детстве. Потому и настояла, чтобы Фока у Лисияра выучился. Говорит, что в младости чужой язык легко дается, в деле всегда пригодится, а вот в почтенном возрасте уже и учить-то некогда. Вот и пригодилось, чтобы понять Нинино приказание.

У самого дома Никона Фока стал думать, как бы его вызвать, чтобы не отказал, чтобы выручил его горемычную хозяйку. Собрался с духом, постучал. Открыла служанка, выслушала, что ее хозяина к эпарху зовут, кивнула. Фока заходить отказался, не хотелось нарваться на склочную Евдокию — жену Никона. Если та его увидит, сразу поймет, что Нина послала. Тогда крику не оберешься. Да и Никон не обрадуется.

Еще неизвестно, станет ли он выручать Нину. Сердечная тяга его к аптекарше была Фоке известна. Хоть он и не жаловал мрачного сикофанта за то, что когда-то Никон в Халку[58] аптекаршу посадил, но больше бежать не к кому. От дворца его погонят, понятное дело. Да и долго разбираться будут. Кому нужна какая-то аптекарша? Пока прошение до императрицы дойдет — уже небось и Брумалии[59] грянут.

Никон вышел, как всегда, недовольный. Разглядев в темноте Фоку, остановился. Тот торопливым шепотом принялся объяснять, что случилось. Пока шли до городской тюрьмы, рассказал сикофанту, что горожанки напали на аптекаршу, обвиняя ее в убийстве пропавших женщин. Что Марфа тоже пропала. Что он сам был на дворе, когда услышал крики в аптеке. А вбежав, не сразу понял, что происходит. И лишь услышав крик хозяйки, схватил рогатиной горшок с горячей водой да, как сумел, плеснул его широко на беснующихся баб. Они хоть Нину отпустили. А там и стражники подошли. А вот кто их позвал — неизвестно.

Никон слушал молча, в ночной темноте не видно было выражения его лица. Шли быстро, грузный сикофант дышал тяжело, Фока замедлил шаг, чтобы невзначай не обогнать его.

У тюрьмы Никон велел Фоке отправляться домой и, сердито нахмурившись, вошел в тяжелую, обитую медными полосами, дверь.

Фока не послушался. На всякий случай остался неподалеку. В одной тунике было прохладно, ночной ветерок пробирался под грубую ткань. Подмастерье присел, прислонившись к забору, сжался, обхватив руками колени. Ждал, не спуская глаз с поглотившей сикофанта двери.

Наконец оттуда вышли две фигуры. Одна высокая, грузная, в плаще, вторая — маленькая, худая, ежилась от холода. Тайно проводив хозяйку и сикофанта до аптеки, Фока с беспокойством приблизился, все еще невидимый в темноте. Интересно, возьмет ли Никон плату за такую услугу. И если возьмет, то чем? Если Нина ему по сердцу, так может… А она вдруг откажет. Строптивая она, его хозяйка. Плохо это. Одинокой женщине гордой быть нельзя. И сикофанта обижать отказом не след. Но увидев, что Никон удаляется в ночную тишину, Фока задумался. Почему же тот не настоял, не взял с аптекарши платы ни деньгами, ни телом? Странно. Не к добру это. Вот и прибежал Фока поутру проулками, опасаясь, как бы не передумал сикофант, не послал бы за аптекаршей стражу, чтобы отвести обратно в тюрьму.

Дверь со двора была заперта. Фока осторожно постучал. И еще. Вскоре дверь приоткрылась. Поцарапанное лицо Нины белело в полумраке узкого входа. Она кивнула Фоке, ушла в комнатку переодеться. Он молча проскользнул в дом.

Сменив одежду, Нина расчесала волосы, шипя от боли. Изрядно ее вчера эти злыдни за волосы оттаскали. Увязала кудри в платок. Достала серебряное зеркальце, подаренное василиссой, чтобы рассмотреть следы побоев. Голова болела, саднила царапина на щеке. Намазав синяки и царапину, аптекарша помянула недобрым словом разъяренных баб, коим Бог ума не дал. Про Марфу она вчера сикофанту поведала, да только ничего тот отвечать ей не стал. Ищут ли сикофанты девиц или опять дела какие поважнее нашлись, так она и не поняла. От самой Нины в том тоже никакой пользы не оказалось. Крутилась в голове какая-то мысль, ускользая. Нине бы сесть за работу, травы разложить, семена разные в ступе растолочь, терпкими запахами надышаться. Глядишь, мысли бы и упорядочились, построились бы ровнехонько, авось и ниточка нашлась бы. Да вот когда теперь удастся без суеты поработать да подумать? Одна надежда на Никона.

Выйдя в аптеку, она увидела подмастерья, растерянно разглядывающего вмятину на боку медного горшка. Нина села на скамью, оглядывая погром. Ну не так все плохо. Подумаешь, несколько горшков да кувшинов разбили, и те, видать, случайно. Вот когда воры в ее аптеку пробрались однажды, тогда перебили все, что увидели. И то тогда она справилась. И сейчас справится. Она подошла к Фоке, взяла у него из рук горшок:

— Спасибо тебе, что отогнал вчера этих скаженных.

Он дернул плечом:

— Да я и сам напугался. Сперва не знал, что и делать — они и правда как белены объелись. Теперь к тебе они приползут, чтобы ты их лечила. Обварил я их, вода то уже горяча была. — Он виновато улыбнулся.

— Не приползут. — Она усмехнулась. — Неси веник да холстину для пола, будем прибирать. А потом заказы отнесешь. Никон сказал, пошлет равдухов к полудню, чтобы проводить меня до дворца. Я ему пообещала, что седмицу там побуду, пока тут не поутихнет все. Мне как раз помощницу там дали — буду ее обучать.

Фока поднял голову, ревниво протянул:

— Помощницу? Так я теперь тебе и не нужен буду? Почему ты меня во дворец не хочешь взять?

— Говорила тебе уже, что не пускают в службы при гинекее мужчин. Лишь евнухов да женщин.

Парень опустил голову. Нина примирительно взъерошила ему волосы:

— То же не беда, а напротив, удача тебе. Хозяйничать в моей аптеке будешь сам, заказы принимать, снадобья готовить. Если справишься да не переколотишь оставшиеся кувшины, то сделаю тебя старшим подмастерьем, найму тебе в помощники смышленого мальца.

На лице Фоки расплылась недоверчивая улыбка. Поняв, что Нина не шутит, он хмыкнул, сделал серьезное лицо:

— Да где их, смышленых, сейчас найдешь-то. Одни оболтусы. Сам пока справлюсь.

Пока подмастерье собирал черепки да отмывал пол от разлитых отваров и настоев, Нина принялась собирать все, что во дворце может понадобиться. Получался немалый сундук, куда уместились кувшинчики с настоянными на лаванде и вербене маслами, горшочки с пахучими кореньями, свертки трав, от которых струились горьковатые ароматы. Заказы, что Фока должен был отнести сегодня богатым горожанкам, Нина сложила в высокую корзинку, проложив соломой и слоями холстины. Обычно она старалась дорогие притирания в хрупких глиняных или стеклянных сосудах сама разносить или просила слуг за ними присылать, но тут Фоке придется довериться, авось не переколотит. Уже почти все было собрано, как в дверь постучали. Нина удивленно подняла голову — неужто уже за ней пришли? До полудня вроде еще далеко.

Подмастерье выглянул в окошко на двери, торопливо вытер ладони о штаны, одернул тунику, прошелся пятерней по растрепанным волосам. После чего отворил дверь, сияя, что начищенный милиарисий.

Вошла Дария. Ласково поздоровавшись с подмастерьем, она оглядела аптеку, втянула тонкими ноздрями знакомые горьковатые запахи трав. Перевела взгляд на Нину. Глаза ее расширились при виде царапины на щеке аптекарши. Красавица замялась, бросила быстрый взгляд на Фоку, не решаясь, видать, при нем начать беседу. Аптекарша, понимая, что Дария пришла с тайными разговорами, вручила подмастерью корзинку, ключ от задней двери дома и выставила его. Он вышел, расправив плечи, лишь у порога бросил взгляд на красавицу Дарию, сдержанно кивнул на прощание, как взрослый. Та опустила голову, скрывая улыбку.

Заперев за подмастерьем дверь, Нина обернулась к Дарии. Девушка выпалила:

— Что с тобой случилось, Нина?

— Да вот Аристу не добили, на меня перекинулись. Решили, что это я девиц краду да на их крови зелья готовлю. Что с безмозглых взять? Спасибо, Фока пришел мне на помощь. А то и не знаю, чем бы дело закончилось.

— Больно тебе? — Дария, явно не зная, что сказать, приложила тонкие пальцы к щеке.

— Было больно, сейчас больше обидно. Лечила я этих девиц, помогала им, а меня же в их погибели обвиняют. Да что тут говорить? — Она расстроенно отмахнулась. — Рассказывай лучше, что там у вас творится. Как Ариста?

Та дернула плечом:

— Да что этой змее сделается? Ярится, конечно. Из-за кровоподтека выглядит как уличная торговка. С таким лицом ни во дворец, ни в Большой храм не пойдешь.

— С каких это пор хозяйка лупанария во дворец шастает? Да и в собор простой люд только по большим праздникам пускают. Какую интригу опять Ариста задумала?

— Ох, Нина, — покачала головой Дария. — Так все быстро и не расскажешь. Мне хоть из города беги.

В глазах у девушки показались слезы. Нина сложила руки на груди:

— Нечего впустую слезы лить. Расскажи-ка лучше все по порядку, авось и придумаем, что делать.

Дария, изредка всхлипывая, поведала про то, что Ариста и правда замуж за какого-то старого патрикия собралась. И в собор ходит не на службу, а вроде как встречается там с кем. Может, с женихом своим престарелым, а может, с кем из дворца. Поговаривают, что вроде приказали тому патрикию на ней жениться. А кто приказал — неведомо. Вроде уже и о венчании договорились. Приходила она из храма довольная, будто не то сама меда наелась, не то кого-то горькой полынью накормила.

— Так что же неладно? Раз Ариста довольная, значит, и тебе с того польза, — настороженно произнесла Нина. — Может, она лупанарий на тебя оставит? Не зря ведь тебя обучала всему.

— Как же, оставит она! Она давеча на меня взъярилась, сказала, что если я не завлеку наследника, то отдаст меня тем, которые о моей шкуре заботиться не станут. А как я могу, если он там стоял?! — Дария закрыла рукавами лицо, разрыдалась отчаянно, безутешно.

Нина уже поняла, о ком речь. Вот ведь некоторые девицы лицом и статью хороши, а умом не вышли. Если бы еще несколько лет назад она согласилась выйти замуж за Галактиона, не рыдала бы у Нины в аптеке. Ведь сколько времени уж прошло, а все они друг про друга забыть не могут. И тот жену себе искать отказывается, и эта вечно в слезах.

Нина в сердцах поднялась, загремела сердито кувшинами, проверяя, не осталось ли настоя на травах, что душу успокаивает. Слова уже все ею были сказаны, и не раз. Однажды Дария помогла ей от Аристы спастись. Если бы не она, неизвестно, осталась бы тогда несчастная аптекарша в живых или нет. Нина потом хотела девочку выкупить из лупанария, оставить в своей аптеке помощницей. Но хитрая хозяйка тогда перед юной красавицей шелка раскинула, жемчуга подарила, отговорила ее идти к аптекарше в услужение, пообещала красивую и легкую жизнь да взяла себе в воспитанницы. Вот Дария и осталась в лупанарии. К богатой жизни привыкла. Ариста ее обучала и языкам разным, и философии, и арифметике — готовила в любовницы наследнику престола. А тут — такая незадача. Мало того, что Дария в беспамятстве упала, Галактиона рядом с наследником увидав, так еще и Роман в какую-то танцовщицу влюбился. Есть от чего яриться Аристе.

— Не нужна ты наследнику, у него своя зазноба есть, — рассеянно произнесла Нина, протягивая Дарии глиняную чашу с темной жидкостью. От чаши исходил нежный аромат мяты, корицы и матрикарии. Мысль о том, что Ариста все же не мытьем так катанием пробирается во дворец, не давала аптекарше покоя. Что там за дела опять крутит хитрая змея?

Дария вскинула голову:

— Я о том тоже слыхала. А не знаешь кто?

— Не знаю. И тебе знать не советую. Подальше от дворцовых дел держаться нам надо, чтобы с плетьми не познакомиться. Так что ступай пока домой. Аристе на вот, отнеси притирание. Надобно теперь, чтобы синяк разошелся да побледнел побыстрее, скажи, что это поможет. А про Галактиона забудь уже. Сколько лет — все одно и то же.

Дария потерянно вздохнула. Покрутила в руках расписную глиняную чашу. Подняла залитое слезами лицо на Нину. Та снова поразилась, как эта девица плакать может, а краса ее от того лишь ярче становится. И глаза ее блестят, и мокрые ресницы стрелами их обрамляют, и кожа будто светится. Дария жарко зашептала:

— Не могу я его забыть, Нина. Уж думала, что все. А как увидала его там, так сердце и зашлось. Вдохнуть не могла. Ариста сказывала, что, когда я в беспамятстве упала, он было ко мне кинулся, да она его отогнала. Сказав, что не про него сказочка. Он теперь и знать меня не захочет, верно. — Она схватила аптекаршу за руку. — Дай мне какое средство, чтобы позабыла я его. Не справиться мне самой с сердцем своим глупым…

В аптеку уверенно постучали. Девушка вздрогнула. Нина торопливо подошла к двери, отодвинула створку на окошке, обернувшись, бросила растерянный взгляд на Дарию. С улицы раздался голос Галактиона:

— Нина, открой. Я все равно не уйду.

Аптекарша чуть приоткрыла дверь:

— Некогда мне, Галактион. За мной стражники сейчас придут, во дворец проводят. Ты ступай, я потом на ипподром зайду сама.

Он удивленно уставился на нее:

— Что ты меня на пороге-то держишь? Мне поведали, что на тебя напали, так я от самого ипподрома бежал. Дай хоть воды напиться да расскажи, что случилось!

Глаза его задержались на поцарапанной щеке аптекарши, он сощурился. Нина, пожав плечами, распахнула дверь, пропуская его. Галактион, войдя с яркого света улицы, не сразу разглядел в глубине аптеки тонкую фигуру девушки. А увидев, замер, опустив руки. Она смотрела на него молча, не то с вызовом, не то с испугом на нежном лице. Шелковый мафорий соскользнул ей на плечи, открывая блестящие струящиеся локоны. Дария опустила взгляд.

Казалось, что за окном смолкли все уличные звуки.

Галактион с трудом отвел от Дарии глаза, посмотрел растерянно на Нину. Та молча отвернулась, боясь спугнуть, разбить сгустившийся воздух, что тягучими волнами колыхался между влюбленными. Парень поднял голову, усмехнулся мрачно:

— Через лупанарий не вышло, так решила через аптекаршу до наследника добраться. Да только все одно — не нужна ты ему.

Дария подняла глаза, полыхнувшие синими молниями:

— Не нужен мне твой наследник! Сам с ним развлекайся!

— Видал я, как тебе он не нужен. Разыграли с Аристой целое представление, думала, он тебя спасать кинется?

Девушка разъяренно втянула воздух, язвительно бросила:

— Ты же кинулся? Значит, не так плохо представление было!

Галактион презрительно скривил губы, на щеках его появились багряные пятна:

— Хуже некуда. И не кидался я вовсе, больно надо.

Дария распахнула в гневе глаза. Замахнувшись, запустила в него глиняной чашей, что все еще держала в руках. Он, не ожидая такого подвоха, едва увернулся. Плошка попала ровнехонько в полку, на которой стояли уцелевшие со вчерашнего дня кувшинчики. Залитые настоями осколки застучали по столу и каменному полу. Нина подскочила, ахнув, схватила холстину, коей еще недавно Фока пол оттирал. Но влюбленные даже не обернулись на нее, будто позабыли, где находятся. Оба уперли руки в бока, подняли плечи, точно петухи перед боем. Галактион зашипел:

— Ты посмела поднять руку на императорского конюха?!

— Да какой из тебя конюх? — рявкнула в ответ Дария. — Пьяница и нянька наследнику. Конюхи делом занимаются, а не по тавернам да лупанариям гуляют.

— Да ты… — Он шагнул к ней, глаза его шарили по ее раскрасневшемуся лицу.

Неожиданно в аптеку громко, требовательно бухнули. Звяканье железа за дверью подсказало, что пришли наконец посланные Никоном стражники. Обменявшись быстрым взглядом с аптекаршей, Галактион бросился к Дарии, обхватил ее за талию и уволок за собой на задний двор. Дверь, скрипнув, захлопнулась за ними. Уже в закрывающейся щели Нина увидела, как тонкие руки девушки, звякнув браслетами, обвили плечи молодого конюха.

Бросив сердитый взгляд на осколки и растекающиеся под ними ароматные лужицы, Нина в сердцах швырнула на них холстину, проворчав:

— Ладно, я с тебя, Дарьюшка, взыщу потом. Не отвертишься!

Открыв страже дверь, аптекарша потребовала нанять носилки, чтобы доставить собранный сундук до дворца. Один из стражников, что помоложе, заворчал, но, когда, вкрадчиво звякнув, монеты скрылись в его ладони, сам водрузил на носилки поклажу да предложил, чтобы аптекарша тоже туда уселась. Нина отказалась. Хоть и тоща она, да с сундуком не уместиться будет.

Нина задумалась перед выходом. Одного ведь подмастерья оставляет. А ну как на него тоже накинутся напуганные бабы? Она достала гладкую восковую табличку, оставила для Фоки послание, чтобы пока дверь держал запертой, никого не пускал. Да по улице ходил осторожно, пока не успокоится все немного. В душе стало муторно. И аптеку без присмотра оставить жалко, и за парня страшно. Но, решив, что не маленький уже, сам разберется, она положила табличку с посланием на середину стола.

Запирая дверь, подумала про Дарию с Галактионом. Вроде и рада она была за них, а все же что-то мучило, ворочаясь в глубине души. Нина махнула мысленно рукой, авось без ее советов справятся. Как закрыть дом с заднего двора, Галактион знает. Может, и осколки додумаются убрать. Подумав про разбитые кувшины, аптекарша помянула Дарию недобрым словом и шагнула вслед за стражниками.

Из проулка наискосок от аптеки высунулся с головой закутанный в неприметный плащ человек. Бросив быстрый взгляд вслед заворачивающей на Мезу аптекарше, он торопливо перешел через улицу и скользнул в узкий проход, ведущий к заднему двору аптеки. Долго стоял под окном, прислушивался, прислонившись к стене. Когда наконец брякнула засовом задняя дверь и двое влюбленных шагнули во внутренний двор, прощаясь, наблюдатель, покачав головой, перекрестился и исчез в тесных проулках между домами.

Во дворцовой аптеке Нина разложила принесенные травы да снадобья, отправила прибежавшую Софью на кухню намыть горшки и флаконы. Под руки попался мешочек с порошком для чистоты ран. Она вспомнила про декарха, которому лекарь отнял ногу давеча. Как он там? Жив ли? Подумав, сунула в суму мешочек, туда же поставила крохотный кувшинчик масла, настоянного на эвкалипте, да отвары для промывания ран. Вышла из аптеки, заперев дверь, торопливо направилась к лечебнице на дальнем дворе. Войдя, поморщилась от тяжелого духа запертых в небольшом помещении больных людей. Остановив одного из слуг, спросила про декарха. Тот сказал, что одноногий выжил, его в сонном состоянии держали, чтобы давал хоть повязки менять. Но как опия давать стали меньше, он немедля устроил свару с почтенным Панкратием. Лекарь его и выгнал из лечебницы. Так его вчера перенесли в жилище, что при службах охраны.

Пройдя скрытыми дорожками мимо церкви Святых Апостолов, Нина свернула к служебным постройкам. Здесь стоял шум. Стражники, одетые в легкие латы, сражались друг с другом на небольшом отгороженном участке вытоптанной земли. Пыль поднималась, покрывая белесым слоем их кожаные кампаги, оседая на стоящих вокруг зрителях. Обойдя площадку по широкому кругу, аптекарша наткнулась на совсем еще молодого воина, спешившего к ристалищу с охапкой тонких копий.

— Ты, уважаемый, будь добр, укажи мне путь к жилищу декарха, которого давеча из лекарской принесли. — В ответ на удивленный взгляд парня, пояснила: — Аптекарша я. Несу ему снадобья для заживления.

Тот махнул рукой влево за собой, буркнул:

— Третий проход, там спросишь. — И, перехватив поудобнее копья, направился к сражающимся. Обернувшись, кинул на Нину озадаченный взгляд.

Когда Нина добралась до третьего прохода между каменными постройками, ей и спрашивать не пришлось. Она шла на стоны, доносившиеся из одной из дверей.

Вошла в полутемную комнатушку, подождала, чтобы глаза привыкли к темноте после солнечной улицы. На деревянной скамье лежал несчастный декарх. Услышав шаги, он приподнял голову. Уставился на Нину опухшими глазами.

Аптекарша повела носом, поморщилась от вони. Шагнув к лежащему на скамье мужчине, протянула руку, чтобы проверить, нет ли жара. Тот зарычал, оттолкнул ее ладонь. Сил у него не было совсем, рука плетью упала. Когда-то, видать, крепкий и рослый мужчина сейчас был слаб и беспомощен. Нина заговорила с ним негромко, ласково, как умела разговаривать со страдающими от боли или тяжелого недуга.

— Тебе сейчас тяжко, знаю, почтенный. Вот я затем и пришла, чтобы боль твою облегчить. У меня и отвары есть заживляющие, сил придающие. И опий найдется, чтобы сон пришел.

Воин закрыл глаза, издал мучительный стон. Забормотал что-то, она наклонилась к нему, пытаясь расслышать. Он говорил, будто выталкивая слова:

— Дай мне твой отвар, чтобы никогда боле не проснуться. Не могу я так мучиться. Все равно умирать.

— Да помилуй тебя Господь, ты что говоришь-то? Боль уйдет, легче станет. Уж поверь мне, я-то сразу вижу, ежели человек не жилец более. А ты через седмицу-другую на поправку пойдешь.

Она засуетилась, доставая принесенные снадобья. Говорила, успокаивая, меж тем расставляя кувшинчики на узком грубом столе в углу. Накапала опия в чашу с отваром матрикарии, поднесла к губам несчастного, проследила, чтобы выпил до дна. Дожидаясь, когда опий хоть немного уймет боль, Нина выглянула из каморки, остановила бегущего мимо молодого парня.

— Что это у вас тут раненый без присмотра и помощи лежит? Разыщи-ка, уважаемый, какого слугу.

Молодец почесал затылок, буркнул:

— Так он давеча всех своих воинов разогнал, велел на глаза не появляться. Вот те и ушли от греха подальше. Уж больно он ругался всю ночь. Никому покоя не было.

— Ругаться он больше не станет. Сделай милость, приведи кого-нибудь, чтобы помогли ему. Негоже декарху императорской гвардии одному в грязи лежать. И пусть принесут кипяченой воды, чистых холстин и масла для светильника. Да одежу ему чистую прихвати.

Парень нахмурился, но кивнул.

Нина вернулась в каморку. Чтобы не сидеть без дела, принялась прибирать. Вынесла за порог грязные тряпки, вымела промокшую вонючую солому. Сходила за свежей водой да попросила на кухне для больного лепешек и сыра.

Наконец лежащий поднял голову. Взгляд его был чуть затуманенный, но дышал он легче, видать, боль притупилась.

— Тебя как звать? — голос его звучал хрипло.

— Нина-аптекарша я. Снадобья готовлю, притирания для патрикий и императрицы. Хотела вот тебя проведать, а в лечебнице тебя не нашла. Ты, видать, сильно лекаря обидел, что он тебя оттуда выгнал. — Нина присела на узкую скамью у стола.

— Слыхал я про тебя, Нина-аптекарша. Да только говорили, что толку от тебя никакого, один гусиный жир с розовым маслом и можешь для патрикий готовить.

Нина вздохнула. От грязных площадей до самого дворца люди не меняются, лишь одеяния побогаче становятся. А ежели в сердце гниль, то ее и за шелками и золотом не спрячешь.

— Мало ли кто обо что язык чешет. Кто-то вон сказания и поэмы сочиняет, а кто-то пустые поклепы на людей наводит. Это уж кому что дается. А есть от меня толк или нет — не тебе сейчас рассуждать. Никого толковее рядом с тобой я что-то не вижу, — усмехнулась она. — Лекарь Панкратий и тот тебя вышвырнул. Что за скандал ты там устроил?

— Это не лекарь — это зверь кровожадный. — Декарх приподнял голову, лицо его исказила горькая гримаса. — Чуть что — сразу за нож хватается. Видела бы ты его рожу, когда он ко мне подходил.

— Да ты так орал и буянил — когда ж ты его рожу разглядеть успел?! — усмехнулась Нина.

— Успел. Мясник он, а не лекарь. Для него человеку отрезать что-нибудь — как иному чихнуть. Наслаждается он своей властью над хворыми. Если бы я не был тогда пьян, ни за что не дался бы ему. Видишь, в кого он меня превратил. Кому я теперь нужен?! Как я служить буду?! — Он зажмурил глаза, слеза сбежала по его виску.

Аптекарша подошла, положила руку мужчине на лоб.

— Погоди печалиться. Ты же на императорской службе пострадал. Небось пенсию теперь тебе назначат. Купишь себе домик в тихом городе, такому статному красавцу и с одной ногой девицы покоя не дадут. Женишься еще.

— Не надобно мне жены никакой. Да и кто ж к одноногому в дом пойдет?

— Отчего же не надобно? Я слыхала, не ногой жену-то привечают, — прищурилась Нина. — Тебе же лекарь больше ничего не отрезал, я точно знаю.

Декарх скривился в смущенной усмешке:

— Знает она, поглядите. Ладно, может, и найдется какая убогая вдовушка, что меня не испугается.

— Вот видишь, значит, хорошо, что лекарь тебе жизнь спас да потом столько дней выхаживал. Зря ты с хорошим человеком поругался.

— Ничего в нем хорошего нет. Мучитель он. Смотрит на людские мучения и наслаждается. — Лицо декарха скривилось. — Он еще, говорят, в лечебницу при женском монастыре ходит. Монахинь лекарскому делу учит якобы да врачует там девиц. Да только все знают, что он и там с ножами и крючками своими не расстается. Вот и ходит туда, чтобы резать всех, как скотину безмолвную.

Нина поежилась. Страшно такое даже представить, чтобы лекарь, уважаемый человек, от людских страданий удовольствие получал. На порог упала тень. Слуга принес все, что аптекарша просила, передал в дверях, не заходя в каморку.

Нина достала суму, закатала рукава, потерла руки крепким вином, настоянным на шалфее с лимоном. Повернулась к лежащему:

— Как тебя звать, почтенный?

— Прохор. — Приподнявшись на локтях, он с беспокойством смотрел на ее приготовления. Со лба его сбежала крупная капля пота, оставив дорожку на щеке, нырнула в ворот несвежей туники.

— Я тебе сейчас промою и перевяжу рану. Надо это сделать, пока еще опиум действует. Больно все же будет, врать тебе, воину, не хочу. Коли совсем невмоготу, кричи. Только ногой не двигай. А то мне придется привязать ее к скамье. — Она говорила негромко, но уверенно, смотрела в глаза декарха. У того зрачок, казалось, заполнил все око. — Но это не та боль, что ранее была, когда ногу резали. Эту ты вытерпишь, ты же воин, значит, и духом силен.

Она сняла тряпицу с окровавленной культи. Взялась промывать отваром из салвии и ахиллеуса. Несчастный стонал, шумно втягивал воздух сквозь стиснутые зубы, бормотал под нос проклятия, но ни крикнуть, ни дернуть ногой себе не позволил. Нина старалась сделать все быстро. Промыв, обмотала льняной тканью, пропитанной настоем, снимающим боль и красноту. Молча подошла к столу, налила в чашу отвара, отметив, как у нее самой дрожат от волнения руки. Всегда тяжко, когда приходится ради спасения страдающего человека через муки проводить.

Она поднесла Прохору отвара, тот жадно выпил. Лицо декарха было бледным, туника насквозь промокла от пота. Нина помогла ему снять одежду, невзирая на смущение и отнекивания. Обтерла его водой, помогла одеться.

В скором времени пришел молодой вихрастый воин, сказав, что гекатонтарх[60] велел всем воинам из десятка Прохора по очереди сменять друг друга и ухаживать за своим декархом. Нина одобрительно кивнула. Оставила отвар для больного да велела послать за ней, если у него жар поднимется. Велела вина не давать ему ни в коем случае. Пообещала к вечеру прийти и дать несчастному еще опия, чтобы ночь спал.

Вернувшись в дворцовую аптеку, когда солнце уже спряталось за купола, Нина обнаружила выставленные в ряд горшки и кувшинчики, заботливо прикрытые чистой холстиной. Сунув нос в посуду, Нина одобрительно покивала. Отмыла новая помощница старательно, ни прилипших травинок, ни масляных потеков на посуде не было. Куда только сама делась?

Задумавшись, Нина услышала мерное дыхание из угла за сундуком. Подойдя поближе, обнаружила там скрюченную фигурку на полу. Девочка завернулась в ее плащ и спала, прислонившись к стене. Нина будить не стала. Мысли бы собрать да заняться обустройством. Обучать девчонку сейчас не хотелось.

Едва аптекарша расставила все на полках, как в дверь заглянул один из слуг-евнухов гинекея:

— Василисса требует, чтобы ты пришла к ней немедля.

Семеня по выложенным мелким белым камнем дорожкам среди густой зелени кипарисов и кедров, Нина пыталась придумать, как ей быть. Ведь императрица может спросить и про наследника. И как тут не ответить правду? А Роман потом на ней отыграется. Даром что она ему когда-то жизнь спасла. Власть и благодарность небось под руку не ходят. Опять скромная аптекарша в жерновах меж великих крутиться должна. Нина вздохнула, расправила плечи, поправила мафорий. Будь что будет, что заранее-то к беде готовиться?

Слуга провел ее в сад, к любимой беседке императрицы. Белый мрамор, причудливо вырезанный умелой рукой, искрился на солнце. Розовые кусты, в летнее время покрытые нежными цветами, сейчас стояли вокруг беседки строгими густо-зелеными стражами. Лишь гранатовые деревья украшали в эту пору сады императрицы яркими цветами со светлыми, будто припудренными кончиками нежных лепестков.

Беседка была застлана мягким узорчатым ковром. Такие же ковры покрывали и мраморные скамьи по краю. Облокотившись на подушки, Василисса бережно перелистывала страницы книги в богатом окладе, с выложенным жемчугом корешком. Фолиант лежал перед ней на витой бронзовой подставке, украшенной бирюзой.

Капитолина, увидев на дорожке Нину с прислужником, едва заметно отмахнулась от них, приказав ждать. Она сидела слева от своей повелительницы, с любопытством заглядывая в драгоценность, разложенную на подставке. Справа от Елены сидела тихая кареглазая девочка лет десяти. Темные густые волосы ее были заплетены в косы, перевитые синими шелковыми лентами. Она прижималась щекой к пышному плечу матери. Нина ее узнала — Феодора, любимица императрицы. Тихая, крепенькая, с лучащимися глазами, девочка статью и лицом походила на мать. Да и характером пошла в нее — была послушна, терпелива, но и своих интересов не упускала.

На подушках и скамьях ближе ко входу беседки сидели красавицы патрикии. Они перешептывались, стараясь не мешать василиссе. Но то и дело то тонкий девичий смех, то с трудом сдерживаемый возмущенный или удивленный возглас нарушали тишину.

Елена подняла на мгновение глаза. Феодора с любопытством уставилась на Нину. Та торопливо опустила взгляд.

Патрикии, тоже заметив аптекаршу, сперва затихли. Потом начали обсуждать что-то еще более горячо, чем до этого. Гомон нарастал. Василисса бросила взгляд на расшумевшихся красавиц.

Капитолина, повинуясь едва слышному приказу своей госпожи, выпроводила патрикий из беседки. Те прошелестели шелками мимо аптекарши, бросая на нее снисходительно-приветливые взгляды. Нина склонила голову в вежливом приветствии.

Зоста-патрикия махнула аптекарше, чтобы вошла в беседку. Ступив на мягкий, будто обнимающий ногу в тонких сокках, ковер, Нина опустилась на колени, приветствуя василиссу. Взгляда не поднимала. Мимо скользнула Капитолина, видимо, повинуясь жесту своей госпожи, за ней просеменила и Феодора.

Помолчав, Елена проронила низким глубоким голосом:

— Есть ли у тебя, Нина, средство, чтобы молодость вразумить, а сердце материнское успокоить?

Аптекарша осмелилась бросить взгляд на императрицу. Немолодая, уставшая от переживаний за своего сына женщина в роскошных шелках и тяжелых украшениях сидела перед ней в обрамлении шелковых подушек и ажурного мрамора беседки.

— Великая василисса, тебе ведомо, что у меня лишь снадобья для красоты и от мелких недугов. Чудес они не сделают. Для успокоения сердца я тебе приготовлю лучшее снадобье из всех, что знаю. — Она замолчала.

— Что может успокоить мое сердце, когда сына у меня Господь отнимает? Для того ли его в шелках и золоте растили, чтобы таверной девке отдавать? Как теперь быть? Кто его вразумит, направит да поможет властвовать? Глупая танцовщица?

— Не смею я тебе перечить, великая василисса. Только молодость, подобно весенним ветрам, переменчива, и, словно зимние дожди, своенравна. — Нина понизила голос. — Может ли такое случиться, что если никто не будет юному василевсу возражать и запрещать, то он и сам вскорости отступится?

— Для советов у меня слуги поумнее тебя есть. Не смей впредь говорить мне то, о чем я тебя не спрашивала. — От слов императрицы повеяло холодом подземелий.

Нина застыла, не понимая, зачем ее позвали. Молчала, не поднимая глаз. Елена, едва слышно выдохнув, вкрадчиво промолвила:

— Ты, Нина, верно, эту девицу знаешь. Может, она к тебе за снадобьями какими обращалась?

— Девицу видала. Но снадобья она у меня не покупала. — Нина прикусила язык, чтобы не сказать, что молодым красавицам ее снадобья без надобности. — Ежели ты, великая, спрашиваешь, не брала ли она у меня отвар, чтобы скинуть дитя, так я тебе как есть скажу — не готовлю я такое. Но она и не просила.

Отмахнувшись, василисса продолжила:

— А ты отнеси ей снадобье какое-нибудь. Раз она ночами танцует да клиентов ублажает, устает, наверное. Так и растерять красоту недолго. — Елена покачала головой в притворной заботе. — Она еще не знает, что твое притирание ей пригодится, ты ей объяснишь.

Нина, не понимая еще, к чему императрица ведет, недоуменно подняла взгляд. Нетерпеливо вздохнув, словно удивляясь глупости аптекарши, василисса произнесла:

— Конечно, вряд ли оно ей поможет. Она все же подурнеет или заболеет, а может, и преставится… Такое ведь часто с уличными девицами случается.

В повисшей тишине Нина почувствовала, как у нее перехватывает горло. Что бы она сейчас ни ответила, добра ей это не принесет.

— Великая василисса, не проси от меня невозможного. — Она подняла глаза. — Не стану я готовить снадобья, чтобы навредить кому-то. Хочешь казнить меня — твоя воля. Но отравительницей быть мне ни Господь, ни аптекарская моя совесть, ни память мужа не позволит.

Она опустила голову, ожидая гнева императрицы. Елена молчала. Ветер путался, шелестел ветвями розовых кустов, словно нашептывая угрозы. Ожидание было тягостным, страшным. Нина сжала зубы. Как бы ни гневалась василисса, а новой Локусты[61] она не получит.

— Слишком крута ты нравом для простой аптекарши, Нина. — Императрица говорила спокойно, белые пальцы ее терзали сдернутый с запястья узорчатый браслет. — Ты посмела отказать своей императрице, которая тебя возвысила. Понимаешь ли ты, чем тебе это грозит? Или ты думаешь, за тебя мой брат вступится?

— На то ты и василисса, чтобы справедливый суд вершить. Об одном молю тебя, не ставь меня рядом с тем, кто твоего сына и мужа отравить пытался. — Голос Нины дрогнул, пришлось вонзить ногти в ладони, чтобы унять волнение. — Прости мне слова мои, но отравление недостойно твоего величия. Ты мудра и справедлива, не хочешь брать такой страшный грех на душу.

Помолчав, она прошептала, уже мысленно прощаясь с жизнью:

— А ежели василевс-соправитель догадается, кто отдал приказ его возлюбленную отравить, не ожесточит ли это его против собственной матери и отца?

Императрица отшвырнула браслет. Серебро брякнуло о мраморный пол, застыв изломанной змейкой. Тишина, будто намокшая ткань, облепляла Нину, пригибала к земле, заполняла душу страхом. Молчание было долгим.

— Ты разозлила меня своим упрямством. Но в твоих словах есть правда, — устало вздохнула Елена. — Я не знаю, что мне делать. Не ведаю, как мне отвратить сына от недостойных увеселений, от грязных женщин, от лжи и ловушек. Уходи, аптекарша. Ты ничем не помогла сегодня своей василиссе.

Нина поднялась, едва не застонав от боли. Ковер для ходьбы мягок, а к коленям все же немилостив оказался. Но хоть своими ногами уходит, и на том спасибо.

Василисса вдруг спросила:

— Что это у тебя со щекой?

Нина невольно потянулась рукой к лицу.

— В горы за травами ходила поутру да о куст поцарапалась, — пробормотала она первое, что пришло в голову.

— Повезло тебе. А то мне донесли, что на какую-то аптекаршу в городе напали, поколотили. Но это, верно, не о тебе речь шла. Ты ведь под моей защитой пока еще. — Елена не отводила взгляда от лица собеседницы. У Нины по спине сбежала капля холодного пота. Умеют великие словами играть.

Аптекарша осторожно произнесла:

— Обо мне шла речь, великая. Женщины в городе пропадают, горожанки в отчаянии уже не знают, на кого кидаться. Но благодаря твоей защите стража вовремя подоспела, спасла меня.

— И давно они пропадают? — задумчиво произнесла Елена.

— Да уж, говорят, как с год, а может, и больше. Их, похоже, сперва беленой опаивают. Я тебя о милости просить хотела. — Нина смутилась, торопливо опустилась на колени. — Позволь мне, великая, в библиотеку при Большом храме снова пойти. Мне попалось растение, что, говорят, при отравлении беленой помогает. Да только надо почитать про него — как правильно приготовить да сколько давать.

Василисса раздраженно качнула жемчужными подвесками, спускающимися с венца:

— Ты смеешь просить меня о милости после того, как отказала мне?

Нина прижала к груди руки:

— Яд белены отравители часто используют. Если я найду противоядие, тебе же первой доложу. Не приведи Господь опять… — Она оборвала себя.

Изменившись в лице, Елена промолвила:

— Можешь сказать библиотекарю Серафиму, что я позволила. — И добавила, понизив голос: — И никому о нашем разговоре говорить не смей. Ступай.

Уставшая аптекарша уже в сумерках вернулась к себе в пропахшую маслами и травами каморку. Разожгла глиняный светильник. Растолкав девчонку, отправила ее на кухню за едой. За весь день поесть толком не удалось, только и зажевала одну из лепешек, что для декарха на кухне стребовала.

Нина насыпала лавандовых семян и цветков матрикарии в ступу, села их растирать. Вдыхая нежный, успокаивающий аромат, попыталась собраться с мыслями. Надо ей теперь как-то извернуться, чтобы и василисса не разгневалась, и Роман в подземелья ее не отправил.

А пока дворец интриги вокруг одной несчастной танцовщицы строит, в городе Мясник женщин ворует. Нина остановила пестик, задумалась. Марфу жалко — добрая девица была. Оставалась еще надежда, что не пропала она. Не попала в руки душегуба. Себя девица не слишком блюла, конечно, но с кем попало не путалась. В большом городе трудно одной, да еще и работать служанкой в таверне. Каждый норовит ухватить. Вот она и выбирала себе покровителя. Один уезжал — другой появлялся. Марфа была осторожна. Давеча заходила, про подругу свою рассказывала, которая, похоже, в нежеланной тяжести оказалась, спрашивала у аптекарши совета. Зря тогда Нина не догадалась расспросить ее. И Никон о пропавшей Марфе ничего вразумительного не сказал. Как он теперь будет похитителя искать? Если только сам сплетни собирать примется.

Вспомнив бледное тело Талии на песке, Нина зажмурилась. Что ей довелось пережить перед смертью? И ведь хороша была девица, хозяин ее к ней душой прикипел. Когда он начал Нину о средствах разных от нежеланного бремени выспрашивать, она сразу подумала, что Талия понесла от него. Еще порадовалась, подумав, что, может, предводитель теперь женится на своей служанке. Его жена третий год, как почила. Уже можно и другую под венец вести. Хотя тогда гильдия могла это использовать, чтобы другого предводителя выбрать. Женитьба на безродной девице не всем позволительна.

Внезапно дверь аптеки распахнулась, в дверях стояла закутанная в плащ фигура. Нина подскочила от испуга, едва не выронив пестик. Плащ сполз с плеча вошедшего, в отблесках светильника сияло золотое шитье далматики, украшенной жемчугом и сердоликом. На пороге стоял Роман в парадном облачении василевса-соправителя. Исходящий от него аромат розовой воды почти заглушал запах крепкого вина. Позади мялся кувикуларий[62], не зная, как быть с неугомонным наследником, прогнавшим охрану, что должна была торжественно сопровождать его в Хрисотриклиний[63] на обед, и отправившимся к аптекарше.

Роман захлопнул за собой дверь, едва не прищемив слуге нос. Растерявшаяся Нина, ошалев от неожиданности и парадного вида наследника, торопливо опустилась на колени. Девчонка уже давно распласталась на полу, уткнувшись в каменные плиты лбом и не смея поднять глаза на великолепного посетителя.

Роман огляделся и плюхнулся на стоящий у двери сундук. Нина торопливо прошептала девочке, чтобы она убралась из аптеки. Та бесшумно выбежала на полусогнутых ногах, не поднимая глаз.

Наследник обратился к аптекарше на латинском, видимо, не желая, чтобы слуга или девочка его подслушали и поняли:

— У меня есть для тебя тайное поручение, аптекарша. Ты — женщина мудрая, пожившая уже. Ты найдешь способ, как заставить девицу подчиниться приказу василевса. — Он сдвинул брови и поморщился. — Поднимись.

Нина торопливо встала, ответила на латыни:

— Я все выполню, великий василевс. Только объясни бестолковой аптекарше, что за приказ ты хочешь через меня передать.

Он достал из складок далматики стеклянный флакон, покрытый золотым плетением с кровавыми рубинами в перекрестьях. Поставил на сундук. По аптеке поплыл аромат драгоценного розового масла.

— Ступай и передай это ей от меня. Вели ждать. Послы скоро уедут, закончатся эти пиры, отец снова погрузится в свои трактаты и забудет обо мне. Я приду и заберу ее во дворец. Никто не посмеет больше мне мешать! — Помолчав, он добавил сквозь сжатые зубы: — И скажи, что если она поддастся на уговоры Цимисхия, то я велю казнить и ее, и всю ее семью.

От едва сдерживаемой ярости в его голосе у Нины похолодела спина.

— Я сделаю, как прикажешь, хотя мне страшно подумать, чтобы патрикий Иоанн пошел против твоей воли.

— Мне доложили, что Ноф снова вызвал его к себе и долго беседовал, — устало произнес Роман. — А говорить они могли только о ней. Я знаю, что Ноф строит козни, нашептывает матушке, что мне нельзя видеться с Анастасо. Под его влиянием отец требует моего присутствия на каждом званом обеде. Говорит, что от этого зависит судьба династии. А Ноф при этом плетет свою сеть, как жирный паук. Цимисхий не посмеет с ним спорить. Здесь все против меня.

Он резко выдохнул, потянул тяжелый ворот далматики:

— Дай мне напиться, в этом золотом коконе умереть можно от жары.

Нина поспешно вскочила, достала кувшин с отваром из мяты и матрикарии, что хорошо пить при волнениях. Налила в простую глиняную чашу, протянула с поклоном:

— Не обессудь, великий, знала бы, что ты придешь, держала бы серебряную чашу здесь.

Он выпил до дна, поднялся.

— Ступай к ней и передай все, что я сказал. Ты поняла меня?

Аптекарша молча склонилась перед молодым повелителем.

Он вышел, оставив аптеку открытой. Нина устало опустилась на скамью. Что ж теперь делать? Снова она меж жерновами. И пойти плохо, и не пойти — беда. И посоветоваться не с кем.

В оставшуюся открытой дверь робко заглянула юная помощница. Нина вздохнула, пытливо взглянула на девочку:

— Ты поняла, о чем василевс говорил?

Та испуганно замотала головой, да так старательно, что платок сполз на затылок. Нина помолчала, раздумывая. Потом пробормотала:

— Он велел мне приготовить ему одно снадобье, да только корень для этого нужен особый. И в снадобье для императрицы он тоже потребен. — Нина поправила ворот столы, перевязала платок на голове. — Мне за ним в городскую аптеку надо пойти.

Девочка в ужасе вытаращилась на хозяйку:

— Сейчас? Говорят, в городе женщины пропадают по ночам. Что их прямо на улице режут, кровь выпускают, а потом…

Нина перебила ее:

— Глупые слухи не разноси! Женщины пропадают, только никто их на улице не режет! — Она помолчала. — Знать бы, где их режут. Да где до того прячут.

Она вздохнула:

— Пойду завтра. Договорюсь со стражей, чтобы проводили. А ты чаши вот эти помой да ложись спать. Мне еще покалеченному декарху надо снадобье отнести.

Собрав крошки и тщательно увязав остатки еды, девочка вышла, прихватив с собой чаши. Нина посмотрела ей вслед. Учить ее пока недосуг, но девочка старательная, аккуратная. Будет и из нее толк.

Ночь была уже густа, как патока. Наскоро собравшись, сменив столу на потемнее да попроще, аптекарша отправилась проведать несчастного декарха. Пока шла, решила поутру выбраться на ипподром да разыскать Галактиона. Больше никому нельзя провожать ее к таверне отца Анастасо. Если василисса или великий паракимомен узнают, то не сносить аптекарше головы. Но вспомнив про коновала, едва не застонала. Не хотелось бы снова попасться ему на глаза.

В комнатушке горел масляный светильник. Декарх лежал на спине, закрыв глаза. Зубы его были сжаты, лицо серое, лоб блестел от пота. На узкой скамье у самого входа сидел все тот же вихрастый воин, полировал куском кожи лезвие кинжала. Рядом лежали короткий меч и еще какое-то оружие, Нина не приглядывалась. Парень уставился на Нину, на его лице мелькнуло облегчение:

— Хорошо, что ты вернулась, аптекарша. — Он бережно отложил оружие, поднялся. — Дай ему еще твоего снадобья, он весь вечер мечется да всех проклинает. Я уж хотел сам за тобой идти, он затих как раз, а тут ты и сама появилась.

Пока он объяснял, аптекарша уже прошла, положила ладонь на лоб страдальца. Он открыл мутные от боли глаза. Сухие губы прошептали ее имя. Подвинув светильник, Нина достала из сумы глиняный плоский сосуд с опиумом, накапала в стоявшую на столе чашу. Развела отваром из кувшина, подала больному. Пока она суетилась, он не отводил от нее взгляда. Жадно выпил поднесенное снадобье, откинувшись обратно на подушку, не смог сдержать стон.

Аптекарша повернулась к белобрысому:

— Надо бы еще подушек принести, нельзя ему все время на спине лежать. И пару плащей старых, мы с тобой их свернем, да под ногу подложим. И тюфяк нужен новый. — Она поморщилась. — Да кипяченой воды с кухни принеси, будь добр.

Воин кивнул и вышел.

Нина сменила повязки, порадовалась, что нет ни гнилостного запаха, ни пятен на коже выше отрезанной ноги. Прохор вытерпел все, стиснув зубы и не издав в этот раз ни звука. Нина собрала уже свою суму, как декарх, превозмогая гордыню, попросил ее не уходить.

— Когда ты, аптекарша, рядом, боль даже без твоих снадобий отступает, — пробормотал он, глядя в сторону. — Останься, не откажи убогому.

Нина растерялась. Не дело, конечно, в одной комнате с мужчиной ночь проводить. Хоть и с калекой. Но на лице у того была написана такая мольба, что она не решилась уйти. Подумала, что дождется, пока он уснет, да и выскользнет потихоньку.

Воин принес все, что она потребовала, помог ей переложить больного да ушел в службы. Нина устало примостилась на узкой скамье, свернув один из принесенных плащей себе под голову. И не заметила, как уснула. Декарх тоже забылся сном под воздействием опиума. В середине ночи очнулся, застонал, проклиная и лекаря, и всех, кто не дает ему умереть спокойно, чтобы не мучиться. Нина снова суетилась, поила, перекладывала.

На рассвете пришел другой воин, белобрысый и плечистый. Видать, из скифов. Уставился удивленно на Нину, видно, не мог взять в толк: не то осудить женщину, оставшуюся один на один с мужчиной на ночь, то ли так у этих аптекарей принято. Но она не дала ему много времени на раздумья. Поняла уже, что слушать тут будут того, кто распоряжается, не того, кто просит:

— Мне для вашего декарха надобно приготовить отвар, а для этого в город идти придется за кореньями, да еще конский волос нужен от белого коня. Ты, почтенный, разыщи-ка Галактиона, что конюхом на ипподроме, да вели ему ждать меня у южных ворот. Передай ему, что снова его помощь императорской аптекарше требуется. Пусть отпросится у почтенного Стефана да проводит меня еще и до городской аптеки. — Она строго глянула воину в лицо. — И поспешай, императрица тоже снадобье ждет с теми кореньями, не объяснять же ей, что дворцовая стража недостаточно расторопна.

Парень сперва оторопел, бросил вопрошающий взгляд на декарха. Тот, нахмурившись, кивнул. Воин, поправив меч на поясе, шагнул обратно за порог. И то верно, чем сидеть в пропахшей кровавыми тряпками каморке, лучше уж разыскать того конюха да разузнать у него заодно, что эта аптекарша за птица, что так смело стражниками командует.

Декарх смотрел на Нину, насупившись:

— Зачем тебе какой-то конюх? Возьми любого из дворцовой стражи в провожатые. Сотник тебе не откажет — знает, что ты меня выхаживаешь.

Не зная, как выкрутится, Нина пробормотала:

— За тем и нужен, что я у него конский волос покупаю. Почтенный Стефан, смотритель конюшен, хоть и пользуется моими снадобьями, не любит, когда я сама на ипподром прихожу. Говорит, что непристойно для женщины приходить туда. Велел Галактиону выдавать мне, что потребуется. Вот и приходится с ним договариваться.

Помолчав, декарх с трудом уселся, облокотившись на стену, бормоча под нос проклятия и сдерживая стоны. Бледный от усилия, он закрыл глаза. Нина смотрела на него одобрительно, взяв мягкую холстину, протерла ему вспотевшее лицо и шею:

— Это хорошо, что в тебе силы к жизни много. Справишься, значит. Скоро и вовсе без всякой помощи будешь управляться. Тебе потом приспособу надо какую-нибудь, чтобы ходить было удобнее. — Она задумалась. — Во дворце, говорят, мастера есть, что всякие чудеса в тронном зале делают. Вот у них бы спросить, как можно такую ногу чудесную сделать.

— Не выдумывай сказки, Нина-аптекарша. Убогий так убогий, ничего тут не сделаешь. — Он обреченно вздохнул.

Нина же мысль про мастеров отпускать не стала:

— Я вот как в библиотеку попаду, так спрошу у почтенного Серафима, он подскажет, и кого спросить, и где про такие приспособы почитать.

— Да неужто ты и читать умеешь? — усмехнулся декарх.

— А как же аптекарше без чтения? Списки все не упомнишь, у меня и книги есть, свитки тоже, муж покойный научил меня все записывать. Да и в свитках порой новые списки найти можно, и применение иных трав при разных болестях. Никуда мне без чтения.

Декарх опустил голову. Видать, устал уже. Нина дала ему отвара с опиумом, помогла ему улечься обратно:

— Ты, почтенный, отдыхай. Я пойду, твои воины за тобой присмотрят, помогут.

Сдав прибежавшему обратно стражнику его декарха на попечение, Нина набросила мафорий и шагнула за порог. Парень почтительно подал ей суму, едва ли не поклонился, предложил проводить до ворот. Недоумевая, Нина отказалась. Велела накормить декарха да не отходить от него, поить оставленным отваром. А ежели хуже станет, то звать лекаря Панкратия, потому как неизвестно, когда она вернется.

Наскоро переодевшись в своей аптекарской каморке, Нина положила в суму спрятанный накануне драгоценный сосуд, отданный ей наследником, и шагнула в расцветающее солнечное утро.

Галактион сидел в тени под стеной, в стороне от ворот. Увидев Нину, подошел. Пока не завернули за величественный сфендон ипподрома, шли молча, лишь обменявшись кратким приветствием.

Повернувшись к аптекарше, Галактион мрачно спросил:

— Что случилось, Нина? Куда тебе надобно?

— Куда мне надобно, я тебе сейчас расскажу. У тебя-то самого случилось что? На меня не глядишь, идешь понурый. Беда какая?

Галактион сперва отмахнулся. Но потом сердито спросил:

— Ты зачем за мной какого-то глупого стражника послала? Он на весь ипподром разорался: «Где тут конюх Галактион, его дворцовая аптекарша требует!» Ладно хоть все на ипподроме знают, что ты мне вроде сестры. А Демьян услышал, так опять ворчал, что аптекарша совсем стыд потеряла, что я не конюх, а бабий… — Он глянул на Нину. — Ты уж в следующий раз сделай одолжение, пошли кого-то помозговитее, чтоб не орал на всю Мезу. А то сейчас половина ипподрома, поди, ржет громче скакунов.

Нина фыркнула:

— Даже слушать про этого остолопа не хочу. Надоел ты уже мне со своим Демьяном. Кто он такой, чтобы ты его боялся? У меня беда посерьезнее. — Она остановилась, оглянувшись. Улочка, ведущая вдоль ипподрома, была еще пуста.

Галактион тоже остановился, сердито одернул тунику:

— Говори уже, не томи.

— Дворец от танцовщицы старается избавиться, а наследник велел мне передать ей масло да что он во дворец ее заберет. И я теперь как между Сциллой и Харибдой! — Она сжала ладонью лоб. — Что делать, ума не приложу.

— Погоди. Про то, что дворец от нее избавиться хочет, я знаю, а при чем тут масло?

Нина медленно выдохнула и рассказала ему про посещение Романа. Конюх задумался. Произнес, подбирая слова:

— Ослушаться Романа тебе нельзя. Вдруг и правда он своего добьется и приведет девицу во дворец? А потом тебя за ослушание накажет. Он памятливый.

— А если его матушка узнает, что я с его поручениями к танцовщице бегала да ей не сказала… — Аптекарша расстроенно махнула рукой.

— Ты отдай мне подарок Романа — я сам ей передам, — пожал плечами Галактион. — И на словах скажу, что он велел. Тогда никто не донесет, что императорская аптекарша в ту таверну ходила. А я кто? Просто конюх, что вина в таверну зашел выпить.

Он ухмыльнулся. Нина помотала головой:

— Вот еще, чтобы не меня, а тебя в подземельях с плетьми знакомили. Василий, если узнает, сразу тебя палачам и передаст. Не надо. Лучше скажи, как ее вызвать, чтобы не надо было мне в таверну ходить. Где нам с ней увидеться? В аптеку звать ее не хочу. Василий тут же прознает — у него по всему городу магистрианы[64] шастают.

Галактион запустил пятерню в вихры, задумавшись. Потом лицо его озарилось.

— Так у Гликерии в пекарне! Ты со двора зайдешь, а к Анастасо я мальчишку какого-нибудь пошлю, чтоб сказал, что ее в пекарне ждут с вестями от Цимисхия.

Нина одобрительно глянула на Галактиона:

— Твоя правда, у Гликерии можно тайно встретиться.

Выйдя на Мезу, аптекарша натянула поглубже мафорий. Конюх шагал чуть позади, вроде как не с ней, а по своим делам. Дойдя до пекарни, Нина оглянулась на Галактиона и, коротко ему кивнув, ступила в проулок, куда выходила калитка двора при пекарне. Парень, расправив плечи, вошел с улицы в открытую дверь, откуда доносился густой и манящий аромат свежеиспеченного хлеба.

Гликерия выглянула из калитки:

— Заходи. Галактион сказал, тебе встретиться тут надо с девицей какой-то. Вот хоть так тебя повидаю. — Она окинула подругу встревоженным взглядом. — Мне рассказали про драку в твоей аптеке, я пока прибежала — тебя уже и след простыл. Фока сказал, что во дворце ты пока прячешься.

— Ты уж прости, Гликерия. Опять тебе со мной хлопоты, — вздохнула Нина.

— Пойдем, пойдем, — подруга затворила деревянную дверцу. — В пекарне народу немного, хоть посидим спокойно, я вот только сдобные рогалики из печи достала. Пышные, теплые. Пойдем, с батюшкой пока побеседуем. — Она перешла на шепот. — А как та девица придет, про которую Галактион сказал, я ее в мучной сарай отведу. И тебя. Расскажешь, что за девица да почему с ней тайно встречаться надобно?

Нина покачала головой:

— Опять во дворце чудят, а я на побегушках. Потом непременно тебе все расскажу, а сейчас сама с мыслями собраться не могу. — Она устало вздохнула. Гликерия спорить не стала:

— Ничего, ты с такими неурядицами справлялась, что и с мыслями соберешься, и сделаешь все верно. А ежели помочь чем могу, так ты скажи.

Аптекарша кивнула, поблагодарив подругу. Гликерия мудра, с лишними вопросами не торопится да с советами не усердствует.

Хозяйка пекарни провела Нину к небольшому садику сбоку от дома. Там за столом под навесом сидел старец. Нина склонила голову:

— Доброго тебе дня, почтенный Феодор.

Он поднял на нее глаза:

— И тебе добра, Нина. Присядь, поговори со стариком, — повел рукой в сторону скамьи.

Гликерия засуетилась:

— Ты садись, Нина, с батюшкой побеседуй. Я сейчас сюда вынесу и рогалики, и яблочный взвар. — Она шагнула в пекарню. Оттуда донеслись ее окрики на подмастерьев.

— Что расскажешь мне? — Феодор, прищурившись, глянул Нине в лицо. Взял медную трубу, приставил к уху. — Все ворует душегуб девиц? Слыхал, тебя уже обвинять принялись.

— Вот и нечего мне рассказать, — покачала головой Нина. — Сам все знаешь. И где искать того душегуба — никто не знает.

— Почему он ворует и убивает их? — Феодор говорил негромко, неспешно.

— Откуда же мне знать, почтенный, что в голове у одержимого делается. Сердца у него нет — вот и убивает, — растерянно сказала Нина. В голове у нее забилась мысль, казалось, что-то она позабыла.

— Плохо мы с тобой дыни раскладываем. Надо понять, что ему от них надобно.

— Да что же от девиц обычно надобно? Вот и ему, видать, то же самое. — Она пожала плечами.

— Что у той, что на берегу нашли, было порезано, помнишь?

— Хотела бы забыть, да не получается, — вздохнула аптекарша. — Живот был разрезан, вот и все. Не заметила я, чтобы он над ней надругался. Синяков не видно было ни на ногах, ни на руках. Отравил, видать, беленой. А что уж дальше было — одному Господу известно.

— А как, думаешь, он ее заманил? И куда? Ведь, говорят, ее перед закатом у городского фонтана видели, что рядом с ипподромом.

— Ох, не ведаю я, почтенный. Хотя и правда, куда от городского фонтана она могла подеваться. Разве что на ипподром пошла. Так Галактион тогда, верно, знал бы о том.

Послышались шаги, Гликерия поставила на стол плетеный плоский поднос с рогаликами и запотевший кувшин с охлажденным взваром. Аромат нежной сдобы и яблок, сваренных с медом и корицей, окутал Нину, отвлекая от тяжелых дум.

Гликерия шумно выдохнула:

— Этим оболтусам лишь бы болтать да зубы скалить. Опять муку рассыпали. А тут еще и Инесса пришла, та, что дочь мясника.

— С чего бы? У них другая пекарня рядом с домом есть, — удивилась Нина.

— Вот и я ее спросила, а она вроде смутилась сперва, а потом сказала, что у нас хлеб пышнее и лукумадесы слаще. А как ушла, там мне Осип, старший подмастерье, сказал, что она по Мезе от ипподрома шла, он там как раз из колодца воды набирал и увидел ее. — Гликерия уселась на жалобно скрипнувшую под ней скамью. — Вот прознает отец, что она одна ходит, да еще и на ипподром, видать, к дружку бегает, устроит ей. Хотя с такой оглоблей ни один душегуб не справится.

Феодор вздохнул:

— Коли сами в руки идут, так и справляться не надобно.

От его слов обе подруги застыли, с испугом взглянув друг на друга. Ароматные рогалики показались безвкусной коркой.

У Нины снова заколотилась в голове мысль, но Гликерия сбила ее своим вопросом:

— А идут-то куда? У всех соседи, улицы народу полны всегда. Как они исчезли — не ведомо никому. Как сквозь землю провалились. — Она горестно покачала головой.

— Сквозь землю в Царице городов немудрено провалиться, — покачал головой Феодор, переводя взгляд с дочери на Нину.

Из-за угла дома выглянул подмастерье:

— Хозяйка, там девица пришла, тебя спрашивает.

— Что-то быстро она добралась. Я думала, едва к полудню дойдет. — Бросив взгляд на подругу, Гликерия поднялась и отправилась в пекарню. А Нина повернулась к старику:

— Спасибо тебе, почтенный, за беседу да за вопросы твои верные. Прости, что ухожу. Я еще зайду на следующей седмице, если позволишь.

— Ступай, Нина. Ступай. Будь осторожна, нельзя тебе сейчас ошибиться. Помощники тебе нужны. — Он ласково улыбнулся. — А увидимся или нет, это уж как Бог даст.

Аптекарша от такого напутствия поежилась. Поклонившись, оставила старца и направилась к мучному сараю, стоящему в глубине двора.

Разговор с Анастасо был короток. Нина подарок ей протянула, сказав, что была во дворце. Красавица сперва испуганно прижала руки к груди, но, когда Нина передала слова Романа, просияла. Масло взяла, уверила аптекаршу, что ни на чьи уговоры и не думала поддаваться, будет ждать Романа, сколько потребуется. Драгоценный сосуд спрятала на груди. Горделиво подняв голову, поправила короткий мафорий. Выходя из сарая, кивнула аптекарше на прощание.

Вместе с Галактионом Нина вышла через заднюю калитку пекарни. Залитая солнцем Меза уже была полна народу, торговцы шумно нахваливали свой товар, где-то у лавки ругались две хозяйки, не поделившие корзинку свежих фиг, скрипели колеса тележек с овощами и зеленью. Два крепких молодца пронесли носилки с какой-то патрикией, прячущейся от солнца и толпы за шелковыми занавесками. Позвякивая оружием, прошли стражники, бросая на прохожих суровые взгляды. При виде их некоторые горожане замирали, сжимались, будто стараясь сделаться незаметнее. Видать, и правда эпарх усилил стражу на улицах, велев искать душегуба.

В суете улицы не заметила Нина высокую, закутанную в плащ фигуру, стоявшую в тени у проулка напротив. Человек проводил аптекаршу и конюха взглядом и нырнул в тень боковой улочки.

Пока шли до аптеки, молчали. Аптекарша перебирала в голове разговор с Феодором и Гликерией, все услышанные городские сплетни, но одна мысль не давала ей покоя.

Едва войдя в аптеку, Галактион коротко кивнул открывшему дверь Фоке, обратился к Нине:

— Ты во дворец ближе к закату пойдешь, верно? Я тогда сейчас пойду, а после вернусь за тобой. — Скрывая смущение, он пригладил волосы, поправил пояс.

Фока удивленно уставился на него. Потом на физиономии подмастерья отразилось понимание, он погрустнел, уставился в угол.

Нина, тоже сообразив, куда парень собрался, покачала головой:

— Ступай. Только ты бы поостерегся — Ариста может зло затаить.

Тот покрылся румянцем, небрежно пожал плечами. Нина вздохнула:

— За мной возвращаться не надо. Меня вон Фока проводит. Спасибо тебе. — Помолчав, она добавила, ласково усмехнувшись: — И передай, что за разбитые горшки я с нее еще взыщу!

Галактион выскользнул из двери. На вздох Фоки аптекарша повернулась:

— Не грусти. Для тебя она стара уже. Найдешь себе красавицу еще. Лучше расскажи, есть ли какие новости?

— По аптеке никаких. Отвары старые слил, новые приготовил. Корни уже высохли. Я их в горшки разложил. Два заказа принесли, к вечеру сделаю да отнесу. Сейчас огород поливать пойду да масла перетряхивать. Ой, едва не забыл, — спохватился он. — От Клавдии посыльный прибежал — ее хозяйка Цецилия просит притирание, что ты для василиссы готовила. Обещает заплатить, сколько попросишь.

Нина ахнула. Со всеми тяжкими разговорами во дворце она и забыла отдать служанкам императрицы новое притирание. Так в суме оно и стоит, завернутое в тряпицу.

Подумав, она достала расписанный узорами горшочек из сумы, развернула тряпицу. Повернулась к Фоке:

— Ты делай, что делал. Мне подумать надобно.

Подмастерье пожал плечами и вышел во двор. Отставив притирание в сторону, Нина достала горшочек с семенами аниса, отсыпала их в ступку. Добавила туда же щепоть розмарина, села за стол. Аптекарша задумчиво растирала тяжелым пестиком коричневатые ломкие зернышки. Анис полезен и в притираниях, и в отварах. Только женщинам в тяжести его нельзя. Сладкий пряный аромат потянулся по комнате. Вскоре запах показался Нине душным, назойливым, забивающим ноздри. Она отложила пестик. Достала восковую дощечку, что давала тогда Фоке, когда он к Никону ходил. Произнося каждое имя шепотом, она прочитала недлинный список. Взяла заостренный калам, добавила имя Марфы. Она всех их знала.

Долго она просидела в задумчивости, перебирая в голове снова разговоры, имена, слухи. Вздохнув, отложила дощечку в сторону. Надо бы по дороге обратно во дворец разыскать сикофанта Никона. Может, он уже отыскал душегуба, а она тут голову ломает. Есть же и службы у эпарха, и сикофанты, и равдухи. Как будто без аптекарши они не справятся. Но на душе было тяжело.

Решив проверить запасы, спустилась в подпол. Услышав, что дверь аптеки скрипнула, открываясь, Нина высунула голову из лаза. На пороге стоял Галактион. Из-за освещавшего его со спины солнца лица было не разглядеть. Он прошел в аптеку, тяжело волоча ноги, плюхнулся на сундук. Лицо его было бледным, руки дрожали.

Нина, наступая на край столы, торопливо выбралась.

— Что за беда случилась? Ты на себя не похож.

Он поднял на нее пустой взгляд:

— Дария пропала. Сегодня на рассвете пошла в ряд мироваров, и больше ее никто не видел. Нина ахнула:

— Одна пошла? Да как же так…

Парень помотал головой:

— Не одна, с этим их немым Марком. Но тот объяснить ничего толком не может. Писать же он тоже не умеет. Показал, что шел за ней, захотел присесть в тени и уснул. Недалеко от ипподрома.

— А Ариста что?! — вскричала Нина.

— Ариста ругалась хуже рыбаков. Посылала в твою аптеку, да только никто не открыл им, послала к мироварам выяснять. Нигде ее не нашли! — Он говорил все быстрее и громче. И сник снова. — Да и не к ним она ходила.

— А к кому же? Что ты по капле цедишь?! Рассказывай!

— Ко мне… Я ее на рассвете хотел у фонтана встретить. Подарок приготовил… — Он потянул из кармана шелковую ленту. — Да припозднился. У Халого надкостница воспалилась ночью. Пока чистил да к коновалу бегал за мазью. Его так и не нашел нигде. Хорошо, у Захара оказалась мазь. Если б я знал…

Он махнул рукой. Нина, стараясь сдержать дрожь в голосе, спросила:

— Встречаться-то для чего надо было?

— Как тебя стражники увели, мы тогда… — Он покраснел так сильно, что даже шея побагровела. — Она еще потом смеялась, что теперь, ежели понесет, к тебе, Нина, придет за изгоняющим снадобьем. Мы едва не поругались, я сказал, чтоб не смела, что в церковь ее поведу хоть сейчас.

Он замолчал. Нина нетерпеливо выпалила:

— И что она ответила?!

— Что Ариста ее так запросто не отпустит. Договорились у фонтана сегодня поутру встретиться. Она обещалась вчера со змеей этой побеседовать да рассказать мне, о чем договорилась. А перед уходом обняла меня да прошептала, что лучше попросит тебя крестной матерью стать, если… — Парень сжал зубы.

Поднял взгляд на аптекаршу, в ужасе прижимающей пальцы к губам, и в отчаянии вскричал:

— Надо ее искать, Нина! Только ты сможешь ее найти! Скажи, что делать!

Нина подошла к столу, схватилась за табличку. Она всех знала. И Дарию она знала тоже. Да что там знала, девушка ей как родная была. После того как она Нину от страшной участи спасла, аптекарша перед ней в долгу. Представив, что Дарию так же будут мучить, как Талию, едва не взвыла. Резко повернулась к Галактиону:

— Кто мог знать, что вы тут с ней любились?

— Да никто не мог! Если только она не сказала кому, — ответил Галактион и вдруг замер.

— Что?! Да говори уже, черт вихрастый!

— Да ничего! Просто я на ипподром, когда пришел, надо мной Захар смеяться начал, что я не в себе, будто меня девица дитем одарила. Еще парочка шутников подхватили, одному пришлось в зубы дать. Но про нее я не говорил, я же не блаженный!

Мысли метались в голове у аптекарши, бились колокольцами. Почему все эти девицы пропали? Куда еще в городе они могли пойти после Нины? Кто мог знать, что молодой конюх в девицу из лупанария влюблен? Да хоть полгорода! Роман наверняка не преминул подшутить над своим приятелем после той сцены с Аристой и Дарией. Значит, на ипподроме точно знали. Слухи всегда катаются, что трава-солянка по пустыне, щедро рассыпая семена злословия. Но почему душегуб выбрал Дарию?! Нина рванула платок, вцепилась руками в волосы, будто это могло помочь. Опустилась на скамью у стола, где все еще стояла ступка с ароматными растертыми семенами. Пряный аромат понемногу прояснял голову.

Галактион вскочил:

— Не могу я так сидеть! Надо искать. Я весь город перерою, найду ее.

Аптекарша подняла голову.

— Сейчас ступай к фонтану, что у ипподрома. Где вы договаривались с ней встретиться. Опроси сам все лавочки в округе, откуда фонтан виден. Расскажи, в какой одеже она была, может, кто-то видел. Дария красива — ее трудно не заметить. Все вызнай да запомни. И возвращайся. А мне подумать надо, а то мысли рысаками скачут.

Галактион уже кинулся к двери:

— Найду! — Он обернулся, бросил Нине: — Ты меня дождись тут, не ходи одна по городу!

Дверь хлопнула, закрываясь.

Нина вглядывалась в табличку с именами, буквы расплывались. Она царапала другие имена на пожелтевшем воске, но ответа на свои вопросы так и не нашла. Помянула в сердцах всех святых, застыла, задумавшись. Надо что-то делать. Дарию она убийце не отдаст!

Когда подмастерье вошел в аптеку, Нина уже приняла решение.

— Ты, Фока, завтра отнеси-ка это притирание Клавдии. — Она подвинула к нему расписной горшочек, так и простоявший на столе. — Скажи, что я для императрицы много приготовила, вот как раз и на Цецилию хватило. И скажи ей, будто невзначай, как ты умеешь, — Нина задумалась, — что хозяйка твоя тебя выгнала заказы разносить, а сама семена да коренья достала вроде для снадобья для избавления от нежеланного дитя. Непонятно, для кого только готовит, — ведь всегда отказывалась.

Фока вытаращил глаза на хозяйку. А она продолжила:

— И упомяни непременно, что аптекарша и сама всю седмицу не то животом по утрам мучилась, не то еще что. Вроде и не болеет, а как только аромат аниса сегодня почуяла, так побледнела и на двор побежала. Вроде как посоветуйся с ней, с Клавдией-то. Скажи, что совет тебе нужен, а к аптекарю Гидисмани идти не хочешь. Все-таки вдруг какой женский недуг.

— Да погоди, почтенная Нина. Ты про какой недуг говоришь? Все с тобой ведь ладно? — встревоженно пробормотал Фока.

— Все ладно. Ты ей скажи все, как я велела. Выслушай, что она тебе скажет, поблагодари. А ежели на базаре кто тебя спросит или заказчики, так ты всем указывай, что, может, и недужна была хозяйка, так то их не касается. А то, что она к Гидисмани за пижмой посылала, так это все слухи. И еще оброни при Клавдии, что к ипподрому аптекарша зачастила. Понял меня? — Нина вглядывалась в его растерянное лицо.

— Понял, только… — Он замялся. — Ничего не понял. Зачем всем говорить, что ты недужна? Почему мне совет Клавдии понадобится?

Аптекарша вздохнула:

— Не могу я тебе сейчас ничего сказать. Ты только сделай все в точности. Сделаешь?

Подмастерье, нахмурившись, кивнул.

Нина вздохнула. Задуманное ее страшило, но другого выхода она пока не видела.

Она потянулась за мафорием, повернулась к Фоке:

— Я с сикофантом Никоном поговорить должна. Домой к нему идти не хочется, но, видать, придется. Запирай аптеку да проводи меня.

Подмастерье ее перебил:

— Не надо к нему ходить. Он сам придет. Вчера заходил перед закатом, сказал, что сегодня пополудни в гавань по делам отправится да зайдет проверить, нет ли от тебя вестей. Так что тебе лучше будет его тут дождаться.

Никон пришел, как только солнце спряталось за куполами. Нина спохватилась, что нет вина, чтобы гостю подать. Отправила Фоку в лавку. Сообразительный подмастерье не стал ей напоминать, что в подполе, поди, еще зарытая амфора полна вина. Кивнул и выскользнул за дверь на согретую ленивым осенним солнцем улицу.

Сыщик грузно опустился на сундук. На Нину глаз не поднимал. Лишь единожды бросил на нее взгляд и принялся осматривать аптеку. Переводил глаза с полок, уставленных кувшинчиками и горшочками, на подвешенные к потолку пучки трав, будто впервые их видел. Задержался взглядом на восковой табличке на столе.

— Спасибо тебе, почтенный, что пришел сам, — выдохнула Нина. — Я уже к тебе бежать хотела. Дария пропала! Девица из лупанария Аристы.

— Может, она сбежала сама? Из лупанария частенько сбегают, — насторожился Никон. — Постой, это не та, про которую слухи ходят, что у нее конюх с ипподрома в полюбовниках?

Нина сжала зубы:

— Та самая. Только этот конюх ко мне и прибежал рассказать про ее пропажу. Говорит, Ариста уже везде посылала ее разыскать, да не нашли. А он ее у фонтана сегодня на рассвете ждал. Не дождался. Пошел в лупанарий, а там переполох.

— Так это твой Галактион ее потерял? — удивленно спросил Никон.

— Да. Но я к чему веду, не выяснил ли ты, почтенный, как девицы пропадали? Откуда?

Сикофант задумался:

— Как раз Галактиона порасспрашивать мне надобно. Про служанку вашего предводителя гильдии говорили, что у колодца ее видели последний раз, что рядом с ипподромом. Продавец зелени Арсений видел, как Марфа к ипподрому частенько хаживала. Сказал, что слухи ходят, что у нее там друг сердечный. — Никон бросил взгляд на аптекаршу. — Не слыхала?

— Не слыхала, — покачала головой Нина. — Марфа пару седмиц назад ко мне за снадобьем женским прибегала, но про друга сердечного не рассказывала.

Аптекарша задумалась, подняла голову:

— Ты, почтенный, знаешь Клавдию, служанку комита[65], которого убили тогда? — Она замолчала, смутившись. Верно, помнит. Ведь когда комита банды отравили, подозрение на Нину пало, а Никон тогда ее, можно сказать, спас.

Никон кивнул:

— А что с ней?

— Она же сплетни, что рыбаки улов в нерест, собирает. Мимо нее ничего не пройдет. Может, она и знает, что за сердечный друг у Марфы на ипподроме. — Нина замерла, соображая. — Погоди, там баня эта в той же стороне, недалече от ипподрома. Я в ней с Клавдией как раз столкнулась. Вот где еще спросить бы! Там всегда народ есть, поди.

Никон отмахнулся:

— Спрашивал и там. Всех в округе опросили. А банщица Агафья сказала, что приходила Марфа аккурат за час до полудня.

— Постой, почтенный Никон, баня ведь в середине седмицы только в два часа пополудни открывается. Зачем же она приходила?

— Сказала, что пояс потеряла, просилась поискать. Но Агафья говорит, что недужна была, так что Марфу выпроводила.

— Получается, она сразу после бани и пропала?

— Нет. В полдень ее в церкви Сергия и Вакха видали. Отец Иероним сказал, что девица Марфа за благословением пришла. А вот куда она после церкви делась — непонятно.

Нина разозлилась на себя, что не принялась выяснять это ранее, во дворец сбежала прятаться. Никон пристально смотрел на нее, как будто ждал чего. Подумав, Нина осторожно произнесла:

— Твои равдухи всех опросили? Там же и лавки мироваров недалече, и тетрапилон[66]. Да мало ли там и частных домов. Даже дом предводителя моей гильдии там же рядом. Неужто больше и не видал ее никто после церкви?

— Всех опросили уже. И про Марфу, и про Талию эту, его служанку. Тоже девица, видать, приметная была. Никто не видел.

— Да куда же они подеваться могли?! — Нина взволнованно отбросила назойливый локон и сообразила, что простоволосая сидит перед гостем. Вот почему он так глаза отводил. Вот стыд-то! Она мысленно помянула нечистого, торопливо повязала платок на голову.

— Там домов богатых много. — Никон нахмурился. — Сплошь предводители гильдий, комиты, доместики да патрикии поближе к дворцу селятся. Да ряды аргиропратов чуть дальше. Мало ли кому из них взбредет в голову одиноких девиц красть.

— И нутро им резать? — с сомнением бросила Нина. — Украсть для утех могут, спорить не стану. Да только резать, а потом выбрасывать в море — такое и в большом доме от слуг не спрячешь. Непременно кто-нибудь уже проболтался бы.

С трудом сдерживая слезы, она произнесла:

— Как вспомню изрезанную Талию на песке, так прямо душу скручивает. Каково ей пришлось, бедной! А теперь ведь у него двое: и Марфа, и Дария. Молю тебя, почтенный Никон, отыщи их. Может, успеем их спасти?

Сикофант сжал пальцы в кулак:

— Поговорю с эпархом снова, попрошу разрешения стражу усилить вокруг ипподрома и площади Актеона. И пошлю равдухов спрашивать про Дарию и в лавки, и в дома поблизости, и в церкви. Если узнаю что — передам через твоего Фоку. А тебе надо отправляться обратно во дворец. Без подмастерья даже не думай из дома выходить. Опасно сейчас в городе, Нина.

Он поднялся, поставил чашу на стол, у двери обернулся.

— И Галактиону своему передай, чтобы меня разыскал. Мне его расспросить надобно.

Нина собрала суму и корзинку. Перевязала потуже платок, взялась за мафорий, заметила, что край его истрепан, аж нити торчат. Кинулась в спальню за другим. Набросила на плечи теплый плащ — от волнения и страха за Дарию холод царапал сердце, заставлял дрожать.

На скрип калитки аптекарша насторожилась. В комнату со двора вошел Фока. Нина выдохнула:

— Пойдем, проводишь меня. По дороге к Гликерии зайдем еще.

Разговор с Гликерией не занял много времени. Нина спешила. Хозяйка пекарни, услышав страшную новость про Дарию, ахнула, схватилась за сердце. Из глаз ее покатились слезы. Выслушав, что задумала подруга, замотала головой, принялась распекать. Спорили они недолго, вскоре Нина раздраженно встала, поправила мафорий, бросила:

— Об одном прошу, как до тебя по кругу слухи дойдут, пошли Фоку ко дворцу, пусть передаст мне о том весточку.

Гликерия, не вытирая катящихся слез, вскочила, обняла подругу, крепко прижав к пышной груди. Перекрестив друг друга, женщины распрощались.

До дворца Нина добралась, когда солнце клонилось к закату. Едва вошла в свою аптеку, как прибежал слуга:

— Тебя великий паракимомен велел привести. Где ты шастала? Он уже дважды посылал за тобой!

Нина повернулась к замершей в ожидании Софье, велела корзинку не трогать да дверь за ней запереть. Шагнув к двери, бросила сердито слуге:

— Где он меня ждет? Веди, да поскорее.

Тот, оторопев от такого тона, нахмурился, но спорить не стал. Раз аптекарша так разговаривает, да еще и к Нофу ее позвали, значит, ей так можно. Он проводил ее к мраморной скамье у фонтана, окруженного кипарисами. Василий сидел на скамье, поставив рядом с собой узорчатый серебряный кубок, в котором масляно мерцало ароматное вино. На деревянном подносе рядом ветер шевелил небрежно брошенные свитки. Великий паракимомен смотрел на струи воды, едва различимые в сгущающихся сумерках. Лоб его был нахмурен, а вся фигура выражала такую усталость, что Нине стало его жаль. Услышав шаги, он поднял голову и без всякого приветствия произнес:

— Ты беседовала с василиссой. Что она тебе приказала?

Нина растерялась. Императрица велела ей о разговоре молчать, но от брата у нее, верно, не бывает тайн. Аптекарша осторожно произнесла:

— Не было никакого мне приказа от василиссы. Посетовала она, что за сына переживает. Я обещалась ей средство принести, чтобы душу успокоить. — Она опустила глаза.

— Принесла?

— За кореньями в свою аптеку ходила, вот сегодня приготовлю и отнесу.

Великий паракимомен дал слуге знак, чтобы разжег светильник на витой подставке. Молчал, потягивал вино. Нина переступила с ноги на ногу. Время утекает, как сухой песок сквозь пальцы. Она решилась спросить:

— Великий паракимомен, если позволишь, я и тебе отвар принесу. А если тебе другое лечебное снадобье надобно, так ты скажи, я приготовлю. — Она осеклась, подумав, что, если и Василий велит ей приготовить то же средство, что и василисса вчера потребовала. Спеша исправить сказанное, торопливо произнесла: — Устал ты, я вижу. У меня есть сонный отвар, он хорошо помогает от бессонницы.

Василий посмотрел на нее внимательно, проронил:

— Не бойся, Нина. Я не заставлю тебя губить свою душу. Что Роман тебе сказал? И что в том флаконе было, что он тебе передал?

У Нины ослабли ноги, она схватилась за концы мафория. Василий, заметив ее смятение, усмехнулся:

— Ты на скамью присядь. Тебя вон ноги не держат, а говоришь, что я устал.

Поняв, о чем он на самом деле спрашивает, аптекарша на миг перестала дышать. Осторожно опустившись на край скамьи, пробормотала:

— Василевс-соправитель розовое масло мне принес, чтобы я Анастасо-танцовщице передала. Никакого зла он в душе не держал, клянусь памятью Доры.

— Передала? — Он насмешливо приподнял бровь. Плечи его опустились, он поставил кубок на круглый постамент на изогнутой ручке скамьи.

— Передала. — Нина не стала прятать взгляд.

— И что танцовщица?

— Сперва не хотела брать. Думала, что от нее откупаются. Потом взяла, поблагодарила, сказала, что будет ждать, сколько потребует василевс-соправитель.

Ночь окутывала дворцовый сад мягким черным шелком, сияя лунными отблесками на струях воды. Помолчав, великий паракимомен спросил:

— Как тебе живется, Нина? Слыхал, что на тебя благодарные горожанки накинулись. Говорят, императрицу поминали. Верно ли мне донесли?

— Верно. — Нина выпрямилась. — Только сам посуди, женщины в городе пропадают. А эпарх не ищет похитителя. Вот они и не знают, куда кидаться да кого обвинять. Но сейчас у меня бо́льшая беда, великий паракимомен. Дария пропала. Та, что помогла мне сбежать от Аристы когда-то. Молю тебя, великий, прикажи эпарху ее искать. Все женщины недалеко от ипподрома пропадали, говорят, как сквозь землю провалились.

Едва произнеся это, Нина замерла. Мысль забилась у нее в голове, она даже глаза закрыла, стремясь удержать ее. Василий задумчиво смотрел на аптекаршу.

— Пропадают все еще, значит, женщины в городе. А эпарх ничего не делает? — Он неспешно поднялся. — Я поговорю с ним. Попрошу, чтобы Дарию твою искали. Он мне не откажет. И ты, Нина, не откажи мне в просьбе. Если придет к тебе снова наследник, то прежде, чем его посылы выполнять, меня разыщи.

От безразличного тона, которым он произнес последнюю фразу, Нине стало холодно.

Вернувшись в аптеку позади гинекея, Нина в отчаянии опустилась на скамью. Велела Софье растопить очаг и поставить кипятиться воду. Откинув холстину, склонилась над уложенными в ней пучками сухих трав, завернутыми в мешковину корешками, переложенными тряпицами кувшинчиками. Достала травы, принялась перетирать их, складывая в глиняный горшок. Вдохнула горьковатый аромат. Мысль, что наведалась к ней в разговоре с Василием, не отпускала, колотилась в голове.

Девочка негромко позвала хозяйку к трапезе. Нина подняла голову, подивилась. Фока, конечно, старательный и толковый, хоть и неуклюжий, как тюлень. Но позаботиться самому об ужине да еще и накрыть на стол ему не приходило в голову. Чем хозяйка делилась с ним, тем и довольствовался. А у Софьи как на званом обеде: стол чистой холстиной застелен, одинаковые глиняные миски стоят. На широком плоском блюде разложены хлеб, оливки, вяленое мясо и рассыпчатый сыр. Нежные веточки кориандра лежат аккуратным букетом. Даже двузубые вилки раздобыла где-то. Похвалив помощницу, аптекарша подсела к столу. Есть не хотелось совсем. Однако, помня, что с голоду она соображает плохо, а однажды и вовсе сознание потеряла, Нина взялась за хлеб, заставила себя проглотить несколько оливок, вцепилась зубами в кусок вяленого мяса. Ели молча. Она подняла глаза на Софью:

— У меня для тебя поручение будет. Я сейчас отвар приготовлю для того декарха, которому лекарь ногу отнял давеча. Ты ему отнеси да проследи, чтобы выпил. Расспроси, что и как болит, проверь, нет ли жара. И если есть, то сразу беги за почтенным Панкратием. Если же жара нет, то пообещай ему, что я поутру к нему наведаюсь ногу перевязать. Да провожатого сперва у диэтария попроси, чтобы в ночи одной не шастать — я тебе записку напишу. А после раздобудь себе тюфяк да возвращайся в аптеку и ложись спать. Дверь запри. Все ли поняла?

Девочка кивнула. Помолчав, осторожно спросила:

— А ты, почтенная Нина, опять в город уходишь?

— Нет. В библиотеку мне надобно. Притирание для василиссы хочу новое посмотреть в старых списках. — Нина отвела глаза. — Днем туда не попасть — там и патрикии, и патриарх, и сам василевс бывают. А ближе к ночи — самое время мне приходить.

Вручив помощнице отвар, Нина отправила ее в кувикуларий гинекея за провожатым. Не дело молодую девицу одну в охранные службы отправлять. Сама собрала наскоро суму, переоделась в темно-синюю столу, набросила мафорий потемнее. Взяв светильник с закрывающей от ветра пластиной, аптекарша шагнула в сгустившуюся ночь. Надо успеть, пока почтенный Серафим не лег спать. Заодно и проведает старика.

Проходя мимо громады собора Святой Софии, Нина перекрестилась. Купол вырисовывался на темном небе, из окошек под ним струился слабый свет от зажженных в соборе лампад. Вдруг одна из служебных боковых дверей, из тех, что обращены ко дворцу и библиотеке, приоткрылась, осветив часть двора. Оттуда выскользнула статная фигура, закутанная в плащ. В ночи раздался приглушенный шелковый смех, в свете факела блеснул рыжий локон. «Ариста! — мысленно ахнула Нина. — Что она в Большом храме делает? Да еще и ночью?!»

Вслед за Аристой вышел мужчина. Тоже закутанный в плащ, с военной осанкой. Ариста прильнула к нему, но он недовольно дернул плечом, будто стряхивая ее с себя. Женщина снова рассмеялась, но на этот раз шелка в смехе больше не слышалось.

Нина вжалась в нишу в стене, задвинув светильник за колонну. При виде третьей фигуры, вышедшей из собора, она, казалось, перестала дышать. Великий паракимомен подозвал Аристу, она приблизилась, склонила важно, как патрикия, голову. Выслушав его, она протянула руку, в которую лег, звякнув монетами, увесистый мешочек. Коротко кивнув Аристе и ее спутнику, Василий подал знак двум воинам проводить их в город. Сам постоял на пороге, провожая взглядом уходящие в ночь фигуры. Шагнул обратно, притворив за собой дверь.

Выждав, Нина бесшумно скользнула к тяжелой деревянной двери с бронзовым перекрестьем. Бронзовый начищенный до блеска молоточек стукнул неожиданно гулко. Отворивший дверь молодой охранник позвал хранителя библиотеки. Седой высохший библиотекарь Серафим в простой белой далматике и в наброшенном теплом плаще подошел ко входу. На поясе у него позвякивала связка тяжелых ключей. Увидев Нину, он прищурился:

— Нина? Заходи, порадуй старика. Ты отвара своего не принесла, того, что бодрости придает? — Закрывая дверь, он отмахнулся от стражника. — Рассказывай, что на этот раз будешь искать. Что это ты такая опечаленная?

Как многие одинокие старики, он сыпал вопросами, не дожидаясь ответа на предыдущий.

— Доброго тебе вечера, почтенный. Императрица послала меня искать самые древние свитки со снадобьями. А от чего — прости, сказать тебе не могу. Не велела она ни с кем делиться. — Нина устало развела руками.

— Ну не велела так не велела. Кто мы с тобой такие, чтобы приказы василиссы нарушать. Ты уже знаешь, где те древние свитки хранятся. Пойдем, пойдем. Одну-то тебя оставить не могу, так что будем сегодня вместе ночевать. — Он захихикал, закашлялся. — Вот на старости лет и дождался, что девица сама пришла ночь со мной провести.

Они прошли через скрипторий с большими окнами, обращенными на юг. Здесь в течение дня скрибы переписывали древние свитки и книги. Из коридора был виден и украшенный искусной мозаикой императорский зал с тяжелым столом и покрытым пурпурным шелком креслом.

Серафим привел Нину в дальнее помещение, с высокими каменными сводами. На полках здесь лежали старые папирусные свитки с висящими на тонких шнурках овальными или прямоугольными ярлычками-индексами. Вдруг Серафим ахнул и кинулся к полкам. На мраморном полу лежал оторванный индекс. Старик принялся причитать, проклинать мышей, грызущих его сокровища, котов, что прошляпили грызунов, нерадивых скриб, на которых нельзя ни в чем положиться. Кряхтя, он разогнулся, принялся вглядываться в полки, на которых плотно лежали свитки. Поднес индекс поближе к экранированному светильнику, пытаясь прочитать. Нина, присмотревшись, заметила вдоль соседней полки еще пару оторванных кусочков папируса. Подошла со светильником ближе, наклонилась. Буквы были едва различимы. Увидев, что аптекарша разглядывает что-то, Серафим воскликнул:

— И там? Много?

— Тут два, — огорченно сказала Нина. Повернувшись, указала на мрамор под полками напротив. — И вот там еще один.

Она знала, что грызуны и жуки — беда для библиотеки. И книги они портят, и свитки. Она не раз приносила масло, настоянное на мяте и полыни, отпугивающее мышей. Пучки сушеной полыни тоже были разложены в каждом зале. Но с холодами грызуны все же пробирались и во дворцы, и в дома, и в библиотеку.

Серафим, поминая то святых, то нечистого, доковылял до лежащих на полу индексов. Сердито огляделся, оценивая потраву. Повернулся к Нине:

— Пойдем-ка, Нина. Я тебя с Миробиблионом[67] посажу в другом зале — там и поищешь, что тебе надобно. Потом уже свитки будем искать. А я сейчас скриб разбужу, будут у меня заместо котов мышей гонять да оторванные индексы обратно привязывать.

В зале, куда старик привел ее, Нина водрузила на каменный стол светильник и остановила Серафима:

— Почтенный, позволь мне еще посмотреть свитки, где наш город начертан. Есть ведь здесь свитки с цистернами и подземными переходами?

Старик, уже спешивший к выходу, остановился. Обернулся к Нине, нахмурив седые брови:

— Ты в своем уме, девица? Свитки с начертанием города и подземными переходами под замком хранятся. Не могу я их тебе дать, даже и не проси о таком. — Он тряхнул бородой. — Да и зачем тебе они? Неужто тоже василисса велела?

Аптекарша вздохнула:

— Ты, может, слыхал, что в городе женщины пропадают. Говорят, будто сквозь землю провалились. Вот и подумала я посмотреть хоть, где эти переходы на землю выходят, да не ходить там.

— Ты, Нина, кто? Аптекарша? Вот и занимайся, чем умеешь. — Серафим покачал головой. — А порядок в городе наводить — так на это эпарх есть. И начертания подземных переходов у него, поди, тоже имеются. Не ходи одна по городу, и будет ладно.

Нина, подумав, кивнула.

— Твоя правда, почтенный. Прости мне глупый вопрос. Ты, как слугам отдашь указания, вернись ко мне, сделай милость. Страшно мне одной в ночи. А я тебе отвара бодрящего налью, он у меня всегда с собой.

Тот улыбнулся, отчего лучики морщинок вокруг глаз стали глубже, кивнул:

— Вернусь, Нина. Мне все одно по ночам не спится, вернусь. А Миробиблион сейчас пришлю тебе. Один их этих оболтусов, что мышей опять прошляпили, принесет.

Позже, уже после того, как сонные слуги приволокли котов и насыпали сушеную полынь, смешанную с золой, вокруг шкафов, Серафим вернулся в зал. Нина сидела на деревянной скамье за столом, голова ее лежала на сложенных руках. Аптекарша спала. Старик остановился в растерянности. Будить женщину ему было жаль, умаялась небось за день. На дворцовой службе отдых краток, это он по себе знал.

Нину он жаловал. Она взглядом и разговорами напоминала ему дочь, что уже много лет назад уехала в далекую фему[68] с мужем. Свою дочь он сам учил читать на разных языках, открывал ей великий мир древних философов. Бабка ее, мать жены Серафима, считала, что для девицы это занятие опасное. Не дело, когда жена ученее мужа. Но дочери с мужем повезло — он тоже собирал библиотеку философов. Предыдущий император послал его в одну из фем, потом там началась война. Уже больше 20 лет он не получал от нее вестей.

Сыновья его служили когда-то в конной тагме[69], да тоже оба пропали. Так один за другим и сгинула вся семья Серафима. Ранее рядом с книгами и свитками, содержащими знания и труды великих философов, ему не доводилось скучать, о близких горевал, но принимал это с христианским смирением. Но чем старше становился, тем больше ему хотелось семейного тепла, задушевных простых разговоров.

С Ниной он познакомился прошлым летом, поначалу относился к ней настороженно. Что она делает во дворце, за что ее василисса привечает? Простая женщина, не из патрикиев, а читает и по-гречески, и по-латыни. И про травы и снадобья много знает. Редкое для женщины умение. Необычное.

Поговорив с Ниной несколько раз, он потянулся к ней своей одинокой старческой душой. Да и она, похоже, была рада беседам с ним. Приносила ему отвар от ломоты в костях да от усталости. Однажды поведала ему про свою жизнь, как сгинул ее отец в чужих землях, как умер у нее на руках муж, как она одна выживала да за аптеку свою боролась. Ходили по дворцу слухи, что она не то наследника от какой-то беды спасла, не то шпионов помогла найти. Подробностей никто не знал. Или знали, но не смели рассказывать, зная, что таких рассказчиков ждут вымоченные плети в подземельях, а то и что похуже.

Помявшись, он осторожно тронул ее за плечо. Нина вздрогнула, открыла глаза. Не совсем еще проснувшись, оттолкнула руку старика, вытаращив глаза, попыталась вскочить со скамьи.

— Тише, Нина, приснилось тебе что? — негромко сказал Серафим. — Ты, ежели притомилась, ступай в комнату позади скриптория. Там скамья есть и тюфяк. Выспишься.

Аптекарша выдохнула, плюхнулась на скамью:

— Прости, почтенный. Приснился мне сон недобрый. — Она дрожащими руками поправила платок, затолкала под него выбившиеся локоны. — А спать мне сейчас не надо. Императрица, поди, ждать не любит. Ты посиди со мной, я тебе отвара налью бодрящего.

Старик расположился на скамье по другую сторону стола, достал из принесенной холщовой сумы две низкие чаши.

— А я вот, Нина, совсем не сплю в последние дни. Ночью не заснуть, а утром просыпаюсь с рассветом. Потому и прошу у тебя отвар, чтобы днем носом не клевать. А то скрибы без меня наворотят дел.

Нина, пошарив в суме, выставила на стол два глиняных кувшинчика.

— Вот этот из розмарина и родиолы — для бодрости. А этот, с мятой, матрикарией и чабрецом — для хорошего сна. Тебе какого налить сейчас?

— Для бодрости. Мне же с тобой ночь куковать, разговоры вести да свитки искать.

Нина кивнула, потянулась к кувшинчику. Вдруг она повернула голову, прислушиваясь.

— Почтенный Серафим, неужто опять мыши? Шуршит что-то?

Старик прислушался, приставив к уху ладонь. Обернувшись к двери, гаркнул неожиданно сильным для такого телосложения голосом. На его зов явился заспанный слуга.

— В левом зале опять мыши шуршат?! Иди проверяй! Оболтусы, загубите мне императорскую библиотеку!

Примирительно положив руку ему на плечо, аптекарша протянула ему чашу:

— Вот, почтенный, твой отвар. Не сердись на слугу, может, мне почудилось просто.

Ворча на молодых, коим лишний раз пошевелиться лень, старик выпил содержимое. Обернулся к Нине:

— Ты нашла, что искала? На каком ты кодексе уже?

— Да стыдно признаться, почтенный, всего на седьмом еще. Уснула.

— Ну давай дальше смотреть, что там.

Вскорости старик начал зевать. Потом склонил седую голову на руки, в точности как Нина до него, и заснул.

Нина, выждав, осторожно выбралась из-за стола. Сдернув с головы мафорий, осторожно подсунула его под ключи, висящие на поясе спящего, обмотала, завязав поплотнее. Развязав пояс, потянула его, чтобы высвободить кольцо, на котором висели ключи. Старик всхрапнул, Нина замерла, чувствуя, как моментально прилипла к спине намокшая от пота туника. Едва дыша, сидела она на корточках у скамьи спящего. Дождавшись, чтобы дыхание его стало ровным, она наконец высвободила ключи.

Кованые сундуки с картами города стояли в самом дальнем зале, Нина о том знала. В самом начале знакомства Серафим показывал аптекарше императорские библиотечные сокровища. Про этот зал тогда тоже рассказал. Поведал, что под замками хранятся копии трактатов Ромейских императоров, копии юстинианового кодекса законов. И карты города тоже хранятся здесь же. Лишь карты городских укреплений здесь не держат. Эти хранятся во дворце под защитой самого этериарха[70].

Нина подошла к решетке, закрывающей вход. Окно здесь было тоже забрано решеткой, ночь была безлунная, лишь звезды на бархатном черном небе заглядывали в арочный проем. В неровном свете масляной лампы видны ряды кованых сундуков, стоявших вдоль стен. Их было немало. На секунду аптекарша засомневалась в своих силах — как ей найти здесь сундук с картами? Неужто все придется открывать да ключ к каждому подбирать? Так на это и ночи мало. Она достала ключи, поднесла к светильнику, чтобы выбрать тот, что для начала откроет замок на решетке. Замок висел крупный, значит и ключ должен быть самый большой. Заметила, что на ключах сделаны уплощения, а на них выбиты римские цифры. Если ключи с номерами, значит, и на сундуках должны быть номера.

Она достала из сумы склянку с оливковым маслом, настоянным на мяте. Осторожно смазала все петли, ключ и капнула в сам замок. Авось не будет скрипеть ничего.

Проскользнув в комнату, она притворила за собой решетку и принялась обходить со светильником сундуки. Увидев на каждом из них тоже индексы, сродни тем, что обозначали свитки, Нина выдохнула с облегчением. Переходя от сундука к сундуку, читала в неровном свете надписи. Какие-то индексы были на неизвестных ей языках, но в основном на греческом и латинском. Найдя наконец сундук, в котором, возможно, были как раз карты, она поставила светильник на подставку и взялась за ключи. Один за другим перебирала, пробуя открыть замок. Наконец один из ключей легко повернулся и с мягким щелчком отомкнул сундук.

Нина отложила ключи в сторону, снова смазала петли сундука и почти бесшумно подняла тяжелую крышку. Из сундука доносился слабый запах плесени, выделанной кожи и клея, который использовали при изготовлении папируса. Сундук был поделен на сектора. Здесь вертикально стояли необычные свитки, больше двух пусов[71] высотой. Нина осторожно достала один из них, развернула. Похоже на чертежи Большого собора. Она нетерпеливо сунула свиток обратно. Ей нужен ипподром и подземные цистерны. Взгляд ее упал на крышку. Там на внутренней деревянной поверхности были нанесены какие-то линии, разбивающие поверхность на сектора. В каждом секторе было написано что-то. Нина поднесла поближе светильник. Выбрав нужный сектор, она потянула тяжелый свиток. Расстелила его на крышке соседнего сундука, торопливо провела пальцем по перекрестьям линий и надписям. Не то! Достала следующий.

Развернув, поняла, что именно это и искала. Здесь обозначения знакомых улиц, площадей и колодцев пересекали линии, соединяющие ипподром, цистерны, Большой собор и некоторые богатые дома вокруг. Вчитываясь в обозначения, Нина поднесла поближе светильник и, не заметив, задела крышку открытого сундука. От грохота захлопнувшейся крышки, казалось, заложило уши.

Нина запаниковала, ведь наверняка кто-нибудь услышал. И в самом деле, из переходов библиотеки донеслись голоса. Она торопливо свернула пергамент, в отчаянии огляделась: куда спрятаться? Высокий, почти в рост человека сундук в углу чуть отстоял от стены, за ним виднелась полукруглая ниша. Торопливо погасив светильник и задвинув его за сундук, Нина кинулась к нише. Она мелка, худа, авось поместится между сундуком и стеной, в углубление стены забьется, ее никто и не увидит. Она первым делом сунула в нишу свиток. Следом полезла сама, прижимая к груди суму. Места было маловато, она развернулась, облокотилась спиной на холодный камень, поджимая ноги, уперлась коленом в сундук. Он немного сдвинулся. Что произошло дальше, она не поняла. Плита за ее спиной отодвинулась, Нина, не удержавшись, съехала по каменной поверхности, перекатилась через пару ступеней и оказалась в полной темноте. Услышав шорох трения камня о камень, с ужасом поняла, что вход, через который она сюда провалилась, закрылся.

В кромешной темноте, царапая руки о неровные камни стены, Нина поднялась на ноги. К лицу тут же противно прилипла паутина. В тишине были слышны приглушенные частые удары. Она не сразу поняла, что это колотится ее сердце пойманной птицей. Вдохнув побольше воздуха, Нина медленно выпустила его сквозь сжатые зубы. Вспомнив, что в суме всегда носит огниво, торопливо достала его и лучину и попыталась разжечь. Трясущиеся руки никак не могли высечь искру. Чтобы хоть немного успокоиться, она принялась молиться. Наконец, сбив костяшки пальцев, она справилась, слабый огонек занялся на кончике лучины. В его тусклом свете она разглядела в шаге от себя ступени, через которые она и скатилась сюда. Поднявшись обратно к каменной плите, Нина попыталась ее сдвинуть или открыть. Бесполезно. Прислушавшись, она уловила разговоры, ругань, бряцание оружия. Попятившись, Нина осторожно спустилась по ступеням и задумалась. Надо отсюда выбираться, пока ее не нашли. Нина двинулась по проходу, чуть согнувшись, ощупывая руками стены, внимательно вглядываясь в блеклом свете лучины под ноги. Переход казался бесконечным, шла она долго. Рука нащупала провал в стене. Здесь ответвлялся боковой ход. Поколебавшись, она шагнула туда. Вспомнилась легенда про Ариадну. Вот ей бы сейчас нить пригодилась, а то сколько еще придется блуждать?

Здесь коридор расширялся, казалось, что даже потолок был немного выше. Лучина разгорелась чуть ярче, видать, свежий воздух сюда откуда-то попадает. Нина услышала приглушенные звуки, как будто кто-то плакал. Девушка. Аптекарша похолодела — вдруг это Дария? Вытащив из вшитых в плащ ножен кинжал Салиха, она двинулась быстрее на звук. Послышался мужской голос — резкий, сердитый. Девушка плакала все громче. Добравшись до следующего разветвления, Нина остановилась. Голоса доносились справа, она повернула туда. Через несколько шагов заметила слабый свет, струящийся в глубине коридора. Голоса стали громче, Нина почти бегом спешила туда. Если на этого душегуба сзади напасть, авось удастся ей его повалить. Учил же ее когда-то Салих куда бить. Тогда она сможет за погубленных девиц его наказать, да, может, удастся Дарию спасти. А может, и Марфа еще жива. Нина сжимала рукоятку кинжала побелевшими от напряжения пальцами. Мафорий слетел с ее головы, она не стала даже останавливаться. Лишь затушила лучину о влажные камни, сунула на ходу в суму. Теперь света доставало из частой решетки на двери, видневшейся в конце прохода. Стараясь ступать бесшумно, Нина замедлила шаг. Подойдя к решетке, осторожно заглянула внутрь через кованые прутья. Спиной к двери стоял крупный мужчина в просторной темной тунике до пола. Что-то делал на стоявшем перед ним высоком столе. По обеим сторонам от него, на уровне пояса, белели девичьи ступни. Женский крик резанул по ушам, Нина схватилась за решетку, дернула дверь изо всех сил и едва не упала, когда дверь неожиданно легко поддалась и открылась, издав визгливый скрип.

Мужчина обернулся, в руках у него что-то блеснуло, сжатое в окровавленной руке.

Галактиона провели на двор служб эпарха. Равдух, сопровождавший парня, легонько подтолкнул его и ушел. Скриба, сидевший за одним столом с сикофантом, поднял высокомерный взгляд на пришедшего, покачал головой и снова уткнулся в разложенный перед ним свиток. Никон небрежно махнул Галактиону, чтобы подошел ближе. Скрибе велел переписать продиктованное на четыре свитка и отправил в скрипторий. Тот, насупившись, собрал письменные принадлежности в короб и ушел.

Бледный Галактион, повинуясь жесту сикофанта, плюхнулся на грубую скамью.

— Рассказывай, парень, что узнал? — Никон внимательно глянул в его потерянное лицо.

— Никто не видел ее. Один из мироваров сказал, что она за тетрапилон, где мильный камень, завернула. А после никто не видал ее. — Голос Галактиона дрогнул.

— А с какой стороны она завернула. Ну-ка. — Он потянулся за лежащей в стороне восковой табличкой. — Где тот мировар стоял? Вот если этот квадрат — тетрапилон. А вот тут — ряды мироваров.

Глянув на неровную фигуру, начертанную Никоном, парень подумал, ткнул пальцем:

— Вот тут он, получается, стоял. Из его лавки аккурат милий[72] виден. А зашла она с правой стороны.

Никон уставился на табличку. Подумав, велел Галактиону идти с ним. Они шли молча через шумную Мезу, их обгоняли мальчишки-разносчики. При виде крупной фигуры Никона со знаком службы эпарха на плаще прохожие расступались, бросали сочувственные взгляды на крепкого молодого конюха, идущего за сикофантом. Пышная девица, стоящая рядом с тележкой фруктов, поймала руку парня, вложив в нее сочное яблоко. Он приостановился, не поднимая глаз, благодарно кивнул и ускорил шаг, чтобы догнать Никона. Яростно впился зубами в сочный бок яблока, так, что сок брызнул на каменную мостовую.

Никон свернул в один проулок, потом в другой. Остановился перед добротным домом на два этажа, с крепким стройным портиком на двух колоннах. Открывшему слуге велел передать мастеру Даниилу, что Никон из службы эпарха просит с ним поговорить. Их провели в небольшой уютный атриум. Сам Даниил, невысокий худощавый бородач с насмешливыми глазами, вышел к ним. Галактион с недоумением смотрел то на сикофанта, то на хозяина дома. Но спрашивать боялся.

Статная хозяйка вынесла кувшины с вином и водой да медные чаши. Поставив все на низкий столик в нише, бросила на пришедших взгляд из-под длинных ресниц, вернулась в дом. Мастер проводил жену глазами, повернулся к пришедшим. Улыбаясь в бороду, оглядел дородного Никона, подмигнул Галактиону, мявшему в кулаке край туники. Ласково произнес:

— Садитесь, горожане. Вино у нас доброе, хиосское. — Он сам разлил вино по чашам, протянул Никону. — Нечасто в моем доме нежданные гости бывают. Уж не случилось ли чего?

Никон разбавил вино, отпил, кивнул одобрительно:

— Почтенный Даниил, ты, верно, слыхал, что на базаре болтают о пропавших девицах?

— Город слухами полон, — осторожно ответил мастер.

— Есть у нас подозрение, что их в цистернах прячут. Вот и пришел я к тебе за помощью. Ты — смотритель цистерн, эпарх тебе доверяет. Дозволь нам спуститься в цистерну Базилики. Говорят, последняя из пропавших девиц у ее входа исчезла, как под землю провалилась. А под землей у нас еще город, тебе ли не знать.

— Верно говоришь. — Даниил сгреб бороду в руку. — Да только в цистерны входить без разрешения эпарха не разрешено никому. Кроме меня и моего помощника. Не могу я вас туда пустить.

— А мы одни и не просимся. Ты нас с собой проведи.

— Не проси, почтенный. Ты же сам на службе эпарха состоишь, значит, знаешь, что без приказа к источнику городской воды никого пускать не след. Вот ежели эпарх мне прикажет, тогда другое дело. — Мастер глянул Никону в глаза. — А без приказа — не пущу.

— Ты пойми, получить такой приказ у эпарха — дело долгое. Объяснить да доказать надобно. А Мясник сегодня девицу еще одну уволок. — Никон поставил чашу, достал из сумы восковую табличку. — Вот тут ее последний раз видали. За тетрапилон зашла, а потом не видел ее никто. Тут как раз жимолостью вход в цистерну закрыт.

Даниил почесал затылок, вглядываясь в начертанные линии. Поднял взгляд на Никона:

— В подземелья меня хочешь отправить? Ежели эпарх узнает, что я кого ни попадя вожу в хранилище воды, мне головы не сносить. А кто мою семью кормить будет? У меня жена, сын да две дочери. — Он поднялся и развел руками. — Благодарствую, что навестили меня, но без указания эпарха…

Галактион бухнулся коленями о каменные плиты пола:

— Помилосердствуй, почтенный мастер, помоги нам. Мясник мою невесту украл. Это ее там видели — у входа в цистерну. У нас время только до заката, может, и есть. — Голос его дрогнул. — Я к тебе на службу пойду, буду делать, что прикажешь. Рабом твоим стану, только молю, помоги ее найти.

Он опустил голову. Даниил поморщился, прошелся по атриуму, запустив пальцы в бороду. На лице его тенями метались мысли. Он повернул голову ко входу в дом. Через мгновение на пороге появилась хозяйка, подняла на мужа огромные глаза:

— Помоги им. Надо найти девицу. — Видя, как мучителен для мужа выбор, она тихо произнесла: — У тебя две дочери растут, не приведи Господь, за них кому-то вот так просить придется.

Мастер молча глянул на все еще стоящего на коленях Галактиона, на сикофанта. Никон, понимая немой вопрос, заверил:

— Никто о том не узнает, почтенный Даниил. Нам бы лишь понять, там ли все пропавшие девицы или нет.

Мастер шагнул в дом, набросил торопливо поданный женой плащ, перекинул через плечо грубую суму, в которой звякнуло железо. Выйдя, бросил взгляд на парня, произнес негромко:

— Что стоишь? Пошли.

Втроем они шагнули на улицу, сразу окунувшись в привычный городской шум. Хозяйка, глядя им вслед, зашептала молитву.

Выждав, чтобы позади тетрапилона не было прохожих, трое мужчин прошли между зарослями жимолости и подошли к двери, к которой спускались ступени. Даниил звякнул ключами, отпирая засов. Дверь отворилась бесшумно. Мастер замер:

— Недобро это, — тихо произнес он. — Дверь недавно смазал кто-то. Я-то ее скрип хорошо знаю.

Он провел пальцем по петлям, понюхал.

— Жир свежий, похоже, свиной.

Достав кремень, Даниил разжег факел, закрепленный на стене, достал из кармана две короткие свечи, протянул их спутникам. Галактион и Никон взяли их, разожгли от факела.

Спускаясь по ступеням, мастер настороженно вглядывался вглубь цистерны. Факел освещал лишь несколько ступеней. Лестница была длинна, казалось, спуск никогда не закончится. Наконец они добрались до каменной площадки, окаймлявшей огромный бассейн. Слышалось редкое капанье воды. Воздух здесь был холодный, влажный. Галактион, увидев на стене другой факел, бросился к нему, поджег его от свечи, огарок погасил и сунул в карман. Даниил тем временем поджег третий факел, протянул его Никону.

Они медленно продвигались по каменному широкому уступу вдоль стены. Слышалось размеренное щелканье капель о тяжелую темную поверхность воды. Колонны, подпирающие сводчатый потолок, были покрыты тонким слоем влаги, поблескивающим в свете факелов. Вдали что-то блеснуло. Галактион кинулся туда, поскальзываясь на мокрых плитах.

— Ты, парень, осторожно здесь. Смотри в воду не свались! — прикрикнул на него Даниил. — Доставай тебя потом.

Его голос гулко разнесся по огромному залу, отражаясь от стен, воды, потолка. Благодаря множественным высоким сводам даже тихо сказанное слово разносилось здесь до дальнего края зала, эхом отскакивая от каменных изгибов.

— Здесь лодка на цепи! — удивленно вскрикнул Галактион, глядя вниз. — И ступени в воду уходят.

— А как ты думал мы тут передвигаться можем, если что починить надобно? И лодка, и лестницы, и плоты. Тут целое хозяйство. — Он ткнул пальцем в угол, где виднелся плот из плотных темных бревен, на котором стояли клетки с какими-то веревками, палками, досками.

Подойдя ближе к парню, он показал факелом на дальнюю стену:

— Вон там, отсюда даже не видать, стоки есть с акведука, через которые вода и поступает. Решеткой закрыты. Их тоже приходится отворять и чистить. На лодке и добираемся. А выше — крюки, чтобы веревки перекинуть да подтянуться, ежели вода низковата.

Никон внимательно оглядывал стены, потолок. Повернулся к мастеру:

— Как отсюда еще выйти можно?

Тот задумчиво почесал бороду:

— Вот как вошли только. В акведук не забраться — там крутой наклон и скользко. В переливную цистерну можно на лодке добраться, сейчас как раз вода подошла высоко, но до края все же не достает. Да только и оттуда никуда не выберешься. Ключи все одно у меня. Да и к лодке цепь на замке ведет, видишь — заперт. Нет, без меня сюда ни попасть, ни выбраться.

Обходя цистерну, Никон прощупывал кладку, порой постукивая по камням. Прислушивался, изредка шикая на Галактиона, который то гремел замком лодки, то, поскальзываясь на влажных камнях, метался по краю уступа и вглядывался в темноту огромного зала над недвижимо стоящей водой, то принимался звать Дарию.

Наконец, подойдя к Даниилу, он позвал Галактиона. Тот понуро приблизился. Сикофант еще раз окинул взглядом темень цистерны, поежился. В цистерне и правда стоял сырой холод. Повернувшись к мастеру, Никон сказал:

— Нечего тут искать. Ни девиц нет, ни следов. Выводи нас отсюда, мастер.

Даниил кивнул, повернулся к понурому Галактиону. Тот стоял бледный, сжав зубы. Глаза его в отчаянии шарили по стенам цистерны, по темной, мрачной в отблесках факелов воде.

Никон направился к лестнице.

Галактион, пройдя пару ступеней, вдруг остановился и обернулся к мастеру:

— Почтенный, позволь мне опять туда вернуться! А ну как я пропустил что?! Ведь больше никуда она не могла подеваться!

— Не позволю. Я эту цистерну знаю, что свой дом. Некуда там девицу спрятать, разве что утопить. — Даниил замолчал, увидев в глазах парня панику. — Не могу я тебе ничем помочь. Если б карты…

Мастер оборвал себя, отвернулся от парня. У Галактиона заколотилось сердце, он с надеждой произнес:

— У тебя есть карты подземного города? Позволь мне на них взглянуть, почтенный, молю тебя!

Мастер помрачнел, молча разглядывая парня. Наконец произнес:

— Не подземного города, а цистерн и переходов меж ними. Те карты хранились у моего отца. Он старшим мастером был. Да вот пару годов назад он преставился нежданно. И карты пропали. — Он вздохнул. — Я о том эпарху не сказал, боялся, что осерчает и старшим мастером мне заместо отца не быть. А потом понял, что и эпарх про то, что у отца тоже карты были, не знал.

— Что же делать, почтенный? Где мне эти карты раздобыть?! Ведь про всех девиц говорили, что они как сквозь землю провалились.

— Никто тебе их не покажет. Такие карты — секретные, только у эпарха да во дворце хранятся под замком. А те, что у моего отца были, — он сам начертал. Нарисовал по памяти с тех, что у эпарха видал. Да чертил туда найденные новые переходы и колодцы, что богачи тайно рыли из своих домов, чтобы доступ к городским цистернам иметь. Но нет уже тех карт. Отец был не стар еще, служить собирался долго. Меня обучал, но карты держал при себе. Но нет тут переходов — ты же сам видал.

— А колодцы?! Есть же городские колодцы!

— Городские напрямую с этой цистерной не соединяются. Они как переливные хранилища работают. — Устав стоять, мастер уселся на каменную ступеньку. Галактион примостился на краешке ступени пониже, продолжил свои расспросы:

— А те колодцы, что из богатых домов сюда спускаются?

Мастер поморщился:

— Недобро это. Неправильно. Но, сам знаешь, солид любые ворота открывает да путь расчищает. — Он помолчал. — Колодцы из некоторых богатых домов сюда выходят. Один из таких как раз пару лет назад из дома Ципраса провели.

— Ципрас? Это предводитель гильдии аптекарей, у которого еще служанка на днях пропала!

— Он самый.

— Неужто ему сам эпарх разрешил колодец прорыть?

— Может, разрешил. Или за хорошее подношение глаза закрыл. А может, и не знал. Да и не один Ципрас с таким колодцем тут. Ты смотри только, на базаре о том не болтай. Дело это тайное, колодцы в городскую цистерну рыть запрещено. Но девицы твоей здесь, как ты видишь, нет. Так что пойдем-ка отсюда.

Галактион застонал, прижал к лицу плотно сжатые кулаки. Глухо забормотал:

— Как мне Дарию искать? Она там гибнет, как и остальные. И сколько их еще пропадет — неведомо.

Даниил вздохнул, положил руку конюху на плечо:

— Ох, парень. Постараюсь я тебе помочь. Пойду к эпарху да попрошу, чтобы его равдухи проверили все дома, из которых колодцы в эту цистерну спускаются. — Он потер бороду. — Авось разрешит. Эти дома мне известны. Да спрошу позволения на карты подземного города взглянуть. А ты пока сам ищи свою невесту. Найди себе помощников покрепче, да обойдите в ночи город. Добрый человек ночью на улицы не выходит, может, и найдете душегуба сами.

Выбравшись на поверхность, Даниил прищурился от розоватых лучей солнца, спешившего к закату. Сегодня эпарх его не примет уже. Придется поутру идти на поклон.

Галактион, поблагодарив мастера, завертел головой, ища Никона. Не найди сикофанта, он бросился к ипподрому.

Когда раздался гулкий стук двери, человек, стоящий на каменном уступе в переливной цистерне и прислушивающийся к разговорам, усмехнулся. С помощью крючьев и небольших плотов можно легко передвигаться между переливными цистернами. И колодцев в них спускалось немало. Но мало кто об этом знал.

Это ему поведал отец мастера Даниила о подземных переходах, думая, что исповедуется священнослужителю перед смертью. Ему и отдал карту, собственноручно начертанную еще много лет назад. Есть у некоторых ядовитых растений такое действие. Если правильно рассчитать — человек находится на грани жизни и смерти, видит неведомое, рассказывает все, что спросишь. Вот и рассказал. Иные переходы были завалены. Но были и те, о которых знал в городе теперь только один человек.

Под густым покровом ночи из служебных ворот ипподрома вышла группа крепких мужчин. Дойдя до фонтана, сгрудились вокруг седого предводителя. Тот что-то говорил, указывая то на окружающих его конюхов, то на стороны. Поднял глаза. Вслед за ним все глянули на небо, где луна готовилась укрыться пушистым облаком, сиявшем серебром на ночном небе. Кивнули и, повинуясь указаниям говорящего, отступили в темноту.

Седой командир повернулся к высокому стройному парню рядом с ним, яростно мявшему в руках конскую плеть с толстой рукоятью. Похожие плети были заткнуты за пояса остальных.

— Галактион, ты с Захаром и со мной пойдешь. Мы обойдем площадь Августеона, стражники меня знают, пропустят. Потом вернемся к фонтану. — Стефан дал знак Захару разжечь принесенный с собой факел.

В ночи Августеон казался атриумом какого-то великана. Пять колонн площади высились, словно стремясь перегнать друг друга и дотянуться до звездного купола. Самая большая колонна уходила в ночную высь, неся на себе конную статую императора. На фоне темного бархатного неба он казался всадником, несущим людям беду. Редкие лунные блики сияли на крупе коня, на гордо поднятой голове великого Юстиниана.

Факелы, горящие по углам площади, создавали на площади пляшущие пятна желтоватого света. Стефану и двум конюхам позволили пройти меж колонн, велев держаться на свету, где только можно. Никого и ничего не обнаружив, они направились к тетрапилону. У фонтана напротив было неладно. Оглянувшись на Стефана, Захар и Галактион кинулись туда, откуда слышались приглушенные звуки драки. Узнав голоса своих напарников, недавно ушедших в ночной дозор, конюхи кинулись на выручку.

Галактион будто озверел, вымещая в драке с неизвестными свою злость на похитителя, на собственное бессилие, на бесполезность всех усилий. Один из драчунов засветил ему в скулу так, что перед глазами вспыхнули факелы. Галактион длинно выругался, едва устояв на ногах. Но едва он замахнулся, чтобы ответить достойно, противник вдруг застыл и произнес быстро:

— Галактион?!

Парень замер, остальные конюхи, кто услышал вопрос, тоже отступили, придерживая других. Галактион вглядывался в заросшее бородой лицо, не видя в темноте черт. Стефан подошел с факелом. Галактион недоверчиво пробормотал, все еще держась за скулу:

— Павлос, ты, что ли?

Остальные уставились на двоих парней: одного широкого в плечах, приземистого и крепкого, второго — выше почти на голову, стройного и жилистого. В тишине улицы раздалось бряцание оружия. Видать, приближалась городская стража. Немедля недавние драчуны бросились в ближайший проулок. У фонтана остался лишь Стефан с факелом.

Добравшись проулками до небольшой таверны, все сгрудились перед ней, глядя на Галатиона и Павлоса, ожидая объяснений. Помявшись, Павлос начал первым:

— Мы тут по важному делу. Ищем одну пропавшую девицу. Но страже на глаза попадаться нам не след. Так что, если у вас дел к нам нет никаких, давайте по-доброму разойдемся.

Галактион дернулся к нему:

— Какую девицу? Дарию?! Что ты о ней знаешь? Где она?!

— Да знал бы, где, привел бы уж к Аристе. Это по ее приказу мы по городу ходим да ищем душегуба. Заплатить обещалась щедро. Ходили слухи, что у девицы той полюбовник — конюх с ипподрома. Не ты ли?

Галактион сжал кулаки, задрал голову:

— Не полюбовник, а жених. Хватит тут мне зубы заговаривать! Где Дария?

— Охолонь, Галактион, — весомо произнес Захар. — Видишь, человек говорит, что тоже ее ищет. Нам не ругаться надобно, а вместе договориться. А потом разойтись по городу, как почтенный Стефан советовал. Вот гавань еще осмотреть надобно.

Он повернулся к Павлосу:

— Кто в вашей ватаге главный?

Тот пожал плечами:

— Я выбран. Давай договоримся, как вместе искать. Мы собирались от тетрапилона разойтись в проулки. Вы, видать, тоже. Давай-ка посмотрим, что еще не охвачено.

Заметив взгляды, которые его напарники кидали на гостеприимно распахнутую дверь таверны, он качнул головой:

— Сперва девицу найдем.

Насупленный парень из его группы выступил вперед:

— Нам награду обещали. Делиться мы ею не будем. Ежели они с нами пойдут, пусть поклянутся, что не будут нам препятствовать.

Павлос примирительно поднял руку:

— Не будут. Их всего четверо против нас восьми. — Он повернулся к Галактиону. — Главное — девицу выручить, верно?

Тот торопливо кивнул.

Обсудив направления, по которым отправляться искать душегуба, конюхи распрощались с нежданными соратниками, договорившись встретиться у тетрапилона. Перед тем как расходиться, Галактион придержал Павлоса за рукав:

— Ты как же? Мастером готовился быть. Как к Аристе в головорезы подался?

— Долгая история, — Павлос усмехнулся. — Давай невесту твою отыщем, а после сядем в таверне той, что у гавани, на той же улице, где аптека Нины. И поговорим.

Конюх выпустил рукав друга, кивнул и растворился в темноте, спеша за Захаром.

— Убирайся отсюда! — гневно воскликнул Панкратий. — Ты, аптекарша, в каждую дыру пролезешь.

— Ты?! — Нина едва могла говорить от ярости и ужаса. — Как посмел ты нарушить клятву? Императорский лекарь! Мясник-убийца!

Она держала нож низко, пряча в складках плаща, как ее учил воин-фатимид. Нина предполагала, что Панкратий сейчас бросится на нее и она сможет его хотя бы ранить, если силы убить эту тушу у нее не достанет. Но тот отвернулся и рявкнул:

— Убирайся и дай мне доделать начатое! — Глянул на лежащую на столе, пробормотал. — Пока она в беспамятстве, хоть не будет чувствовать боли.

— Отпусти Дарию сейчас же! — У Нины от ярости прерывалось дыхание, она шагнула к нему.

Он бросил на нее мрачный взгляд и пробормотал:

— Ее зовут Ксанта. — Лекарь повернулся к распростертой на столе обнаженной по пояс женщине, продолжая прерванную работу. — Теперь говори, что тебе здесь надо?!

Нина бросилась к столу и взглянула на лицо несчастной, лежащей на столе. Она была бледна, глаза ее закатились. Это была не Дария, не Марфа. Это была одна из патрикий императрицы, красавица Ксанта. Нина торопливо достала полированную пластину из серебра и поднесла к губам женщины. На гладкой поверхности появилось облачко. Аптекарша отошла и устало опустилась на скамью. Ярость улетучилась, сменившись слабостью. Она ошарашенно произнесла:

— Так ты, почтенный Панкратий, незаконным делом занимаешься? Убираешь дитя из чрева? А если она у тебя кровью истечет?

— Другие не истекали, и эта не истечет. Или ты думаешь, я первый раз помогаю таким вот попавшим от глупости и похоти в беду?

Нина растерянно молчала. Такие деяния запрещены и церковью, и законом. Она никогда не готовила изгоняющих плод снадобий. Навредить боялась. А этот — железным прутом у женщины в нутре орудует, да еще и признается, что не впервые.

Панкратий закончил свое неблагое дело, вытер холстиной инструменты, поблескивающие в сиянии светильников, расставленных по комнатке. Прикрыв туникой ноги девушки, легко подхватил ее и отнес на скамью. Нина поддержала голову несчастной, положив под нее свернутую шелковую столу, лежащую на сундуке рядом. Едва Панкратий сделал шаг назад, Нина, не спуская с него глаз, подошла к лежащей и снова проверила дыхание.

Лекарь собрал со стола медные петли разной длины, плоскую ложку на длинной ручке, крючки, обтер от крови чистой тряпицей. Сложил в небольшой плоский сундук. Повернулся к Нине:

— Ну что, насмотрелась? Она поправится. Крови много не потеряет, разве что немного больше, чем в регулы. Отвечай, как ты сюда попала? — Он намочил холстину в бадейке, стоящей под столом, принялся отмывать стол.

Нина опустила глаза. Мысли метались в голове, получается, она теперь знает тайну лекаря. Но стоит ли выдавать ему свою?

— Я тебя искала. Хотела просить проведать декарха, которому ты ногу отнял на днях. Я делаю, что могу, но я же не лекарь. Боюсь, как бы ему хуже не стало.

— Спохватилась. Я уже проверял этого горлопана. Он посмел еще мне пенять, что я не умею перевязывать. Сказал, что Нина-аптекарша лучше меня все знает. — Панкратий фыркнул. — Значит, ты в воинские службы ходишь да ночи у декарха проводишь? И не боишься, что о тебе говорить будут?

— Мне бояться нечего. Про меня слухи только немой не пересказал. Ты вон девицам между ног крючьями орудуешь — не боишься же ни закона, ни молвы!

Он нахмурился:

— Ты что же, пойдешь теперь языком молоть да Нофу на меня жаловаться?

Нина повернулась к Ксанте, та уже пришла в себя, но лежала не шевелясь. Из-под закрытых ресниц катились слезы.

— Если выживет, то не пойду я жаловаться, — сердито буркнула Нина. — Как ты решился на такое? Ты же императорский лекарь!

— Не тебе, аптекарша, мне пенять. — Он покачал головой. — Ты сама, поди, тем же самым промышляешь со своими снадобьями.

Она помотала головой, вздохнула. Не будет она ничего говорить — все одно не поверит. Помолчав, Нина решилась:

— Скажи, почтенный Панкратий, не обращались ли к тебе девицы из города?

— Да ты в своем уме? Как городские девицы к дворцовому лекарю обращались бы? — Он возмущенно дрогнул полными щеками.

— Говорят, ты в лечебницу при женском монастыре ходишь, — осторожно промолвила Нина.

— Хожу. Когда надо спасти дитя, зовут меня. Больше никто в городе не смеет это делать. Порой удается спасти обоих. — Он поморщился. — Порой только дитя.

— А что же с матерью? — Нина замерла, боясь услышать ответ.

— Хоронят.

Аптекарша перекрестилась. Она читала про то, как раньше детей из чрева умирающих матерей доставали, разрезая нутро. И некоторые младенцы выживали. Но не знала, что в Царице городов такое разрешено.

— А не слыхал ли ты, почтенный, про то, что в городе женщины пропадают?

— Слыхал. — В его лице что-то изменилось. По лицу будто прошла тень и исчезла. — А тебе до этого какое дело? Или ты в сикофанты подалась?

— Как это какое мне дело? Разве можно о таком знать и ничего не делать? Да и я, чай, тоже женщина. Всем теперь на улицу выйти страшно.

— Вечно ты, аптекарша, не в свое дело лезешь. Эпарх уже ищет, а ты небось под ногами путаешься.

Нахмурившись, Нина пробормотала:

— Да как тут не путаться, если никому пропавшие женщины не нужны? Что-то не видно, чтобы эпарх искал кого-то. Или ждут, пока какую-нибудь патрикию украдут? — Она вздохнула, поднялась. — Некогда мне тут с тобой разговоры вести. Пойду я, мне Дарию спасать надобно от душегуба, пока эпарх со своими сикофантами разговоры говорит.

Она подошла к лежащей на скамье девушке, проверила, много ли крови вышло, всмотрелась в бледное лицо красавицы. У той уже порозовели немного губы, она бросила взгляд на аптекаршу и снова сжала ресницы. Покопавшись в суме, Нина вздохнула. Отвар для бодрости она оставила библиотекарю. А новый тут не приготовить — ни воды, ни очага. Вспомнив про почтенного Серафима, она внутренне сжалась. Ведь накажут его из-за нее. Да и ей самой после того, как ключи его украла, не миновать плетей.

Панкратий устало опустился на скамью, поднял глаза на аптекаршу:

— Кто тебе эта Дария, что ты ее искать собралась? Куда теперь пойдешь-то? Хочешь сама Мяснику в руки попасть?

— Ну попаду я или нет, это уж как Господь рассудит. А не искать я ее не могу. Она от смерти меня спасла однажды. — Нина замялась. — А ты, почтенный, переходы под городом хорошо знаешь? Хочу твоего совета спросить.

Пожав плечами, лекарь посмотрел ей в лицо:

— Думаешь ее под городом прячут?

Нина, прикусив губу, думала. Карту с переходами она из дворцовой библиотеки украла. За одно это преступление ее можно в тюрьму бросить. Но без помощи того, кто знает переходы, она и с картой долго разбираться будет. Она достала свиток с картой.

Лекарь молча поднял брови, увидев вензель дворцовой библиотеки в углу, но вопросы задавать не стал.

Они провели немало времени, водя пальцами по линиям на карте. Панкратий указал на три подземных хода из дворца в город. Сказал, что они заперты и охраняются. Один из них выходит к церкви на форуме Константина. Второй — ведет к палатам патриарха при соборе Святой Софии. А ключ от них у самого этериарха хранится. Говорят, что есть переходы к морю, от этих хранится ключ у великого паракимомена — тот переход только императоры и его самые близкие слуги знают. Их ни на одной карте нет. Услышав про море, Нина задумалась, пытаясь ухватить ускользающую мысль. Опустив снова глаза на карту, Нина ткнула в начертанный прямоугольник, начинающийся от ипподрома и тетрипилона:

— Не пойму я, что это? Не улица и не площадь.

— Так цистерна это. Самая большая. Дальше, видишь, переливные идут, до церкви Сергия и Вакха доходят и на север, к церкви Святой Ирины. У дворца, видишь, тоже своя цистерна есть. — Он показал на прямоугольник на месте дворцовых построек. — В лечебнице колодец в нее спускается. И дворцовые фонтаны оттуда воду берут, и бани императорские к ней же подсоединены, и кухни. Все, где для дворца вода требуется, из этой цистерны берется.

Нина помолчала, понимая, что с такими лабиринтами ей нипочем не справиться, не разгадать, где какие ходы идут да куда приводят. Она всмотрелась в карту снова:

— А между городскими цистернами-то как будто переходы нарисованы? А тут вот, между дворцовой и большой цистерной, тоже линия проложена. Аккурат мимо ипподрома проходит.

— А вот это мне неведомо — может, то переходы, а может, просто трубы их соединяют. А маленькие квадраты на большой цистерне — это, видать, колодцы городские. Слыхал я, что из некоторых домов тоже колодцы туда спускаются, — он задумчиво потер шею. — Не знаю, чем тебе помочь. Разобраться в этих лабиринтах может только тот, кто постоянно в них шастает.

Вздохнув, Нина свернула карты. Лекарь отошел к Ксанте. Достал из-под скамьи корзинку с парой кувшинчиков, со свертком, от которого исходил медовый аромат, да с тонкой шерстяной шалью. Пошептался с девушкой, повернулся к Нине:

— Пора идти. Скоро рассветет, а у меня еще дел полна лечебница. И ты ступай. В подземные переходы одна ходить не вздумай. После землетрясения половину городских ходов засыпало, а другие едва держатся. Ступай к эпарху, пусть он снаряжает своих воинов девиц искать.

Нина кивнула. Переходы под землей ее и саму пугали. Надо разыскать Галактиона. Он по переходам, что под ипподромом ветвятся, постоянно бегает. Может, и городские подземелья знает?

Выбравшись вслед за Панкратием, Нина не сразу поняла, что они вышли из подвала служб при церкви Святых Апостолов. Она перекрестилась. Вот ведь лекарь, ни человеческого суда не побоялся, ни Божьего.

Нина скользнула меж кипарисами, направляясь по дорожкам для слуг к своей аптеке. Чуть в стороне белело сквозь предутренние сумерки невысокое здание с крошечными окошками под самым потолком — баня для прислуги. У входа горел факел, давая хоть немного света. Ночь потихоньку таяла, выпуская первые солнечные лучики из-под синего мафория. Но свет факела все же был кстати, а то Нина, задумавшись, едва не пропустила проход, который вел к ее аптеке.

В голове крутилась мысль, не давая покоя. Женщины в нежеланной тяжести, подвалы, переходы, колодцы — голова у Нины закружилась. Наконец она поймала ту мысль, что не давала ей покоя. От этой догадки стало зябко. Бросившись к аптеке, она попыталась открыть дверь, но изнутри, видать, был наброшен засов. Что-то громыхнуло, дверь распахнулась. На пороге стояла Софья. Увидев аптекаршу, зашептала:

— Почтенная Нина, сюда стражники приходили! Тебя искали. Я испугалась да сдуру им сказала, что ты в город ушла. А потом я пробралась за кустами, подслушала — они с кувикуларием разговаривали, сказали ему, что в библиотеке что-то стряслось. И что надо теперь к магистру оффиций[73] идти, а на ворота отправили весть, чтобы как аптекарша вернется, так ее надо сразу в Халку вести. Почему они тебя ищут? Что ты натворила?

Нина коротко качнула головой:

— Хорошо, что они тебя с собой не забрали. Не сообразили, видать. Спасибо, что про город им сказала. Значит, у меня есть немного времени. Ты, детка, ступай сейчас на ипподром. Разыщи там конюха одного. Галактионом его кличут. И передай от меня ему записку. — Нина достала со дна сумы кусочек зачищенного пергамента, склонилась над столом, торопливо растворила сухие чернила, макнула в них калам. — Пускай отнесет это послание сикофанту Никону как можно скорее. И на словах передай, чтоб привел он Никона к южному входу на ипподром, что ближе к дворцовой стене. Я там их ждать буду.

Девочка вытаращила глаза, прижала к щекам ладони:

— Ой, в город, да еще и на ипподром — страшно. Там же Мясник ходит.

Аптекарша плюхнулась на сундук. И правда ведь, надо бы ее с сопроводителем отправить. Вот только с кем? Тем временем Софья, наморщив лоб, произнесла:

— А я дедушку попрошу меня проводить. Он не откажет. Из дворца ему разрешено выходить.

— У тебя тут дедушка есть? — Нина поразилась на саму себя, что даже не подумала у девочки про семью расспросить. — Кем же он служит?

— Истопником при бане. Он сегодня собирался в город как раз. Он мне не откажет, тем паче что снадобье ему твое помогло… — Она осеклась, прикрыв ладошкой рот и вытаращив глаза.

— Ты снадобья мои брала без спросу? Говори уже! — топнула ногой Нина.

У Софьи по щекам покатились слезы.

— Он обжегся на днях. Дюже рука у него болела. Вот я и принесла ему твоего масла на эвкалипте. Самую малость взяла. — Она подняла глаза на Нину и упала на колени, уткнувшись лбом в пол. — Пощади, почтенная Нина! Я отработаю, все, что скажешь, буду делать!

Нина разозлилась. Не успела выучить помощницу, а она уже снадобья ворует. Не соображает ведь, что иные средства не только вылечить, но и отравить могут. Хорошо хоть маслом обошлось в этот раз. Фока неловок, но честен, снадобья не воровал. Аптекарша в ярости сжала кулаки. И ведь ничего сейчас не поделать — послание Никону отправить больше не с кем. Нина прочла мысленно молитву, чтобы успокоиться. На опасное дело девчонку отправляет, не след сейчас злиться. Уняв себя, произнесла:

— Встань. Сделай, что я велела. Обязательно найди, как передать Никону записку, поняла меня? Если Галактиона не разыщешь, отправляйся прямиком к службам эпарха, ищи сикофанта сама. И не отдавай записку никому, кроме них двоих, поняла меня? Иначе ни тебе, ни мне головы не сносить.

Софья торопливо поднялась с колен, вытерла слезы. Записку старательно увязала в пояс и бросилась за дверь.

Нина заметалась по аптеке, собирая суму. Сейчас день, значит, убийца будет на людях. Если Дария еще жива, то днем ей смерть не грозит. «Если жива…» — От этой мысли Нину словно накрыло ледяной волной. Она вытерла ладонью выступивший на лбу холодный пот. Запретив себе думать о том, аптекарша бросилась к сундуку. На самом дне в горшочке лежали завернутые в тряпицу и засыпанные цветами матрикарии золотые монеты. Нина задрала столу, завязала поверх туники пояс, распихав по нему деньги. Пригодятся, вдруг подкупить кого придется. Завернула в холстину тонкие аптекарские ножики, чистую холстину, сунула в суму. Порошок для присыпания ран тоже туда положила. Склонилась над сундуком, пытаясь понять, что еще надо с собой взять.

Свитки с картами в суму не помещались. Да и выносить их из дворца боязно было. Нина развернула свиток, достала из поставца лист пергамента, глядя на карту, начала наносить линии на зачищенную поверхность. Проверив себя, она обвела кругом место, где, скорее всего, и было логово Мясника. Однако Панкратий сказал, что проходы и подземные залы порой засыпаются, порой новые кто-то прокладывает. Так что догадка ее, может, и неверна вовсе. Потому и надо, чтобы Мясник им сам путь указал. Еще раз сверившись с картой, она свернула ее, перевязала толстой ниткой и сунула в суму. Карты, унесенные из библиотеки, сунула в потайное дно запирающегося сундука. Надо будет их после в библиотеку вернуть как-то да самой при этом в подземелья не попасть.

Торопливо опустившись на колени перед иконой, Нина зашептала молитву. Она молила о спасении Дарии, о стойкости и мудрости для себя, молила о прощении грехов. Поднявшись с колен, она набросила плащ, оглядела аптеку, пытаясь понять, нужно ли ей что-то еще.

Надо бы как-то из дворца выбраться, да так, чтобы стража ее не признала. Но служебные ворота на задних дворах, хоть и запираются крепко, авось приказ еще не получили. Будут ее с городских входов ждать, а Нина через служебную калитку выскользнет. Надо только поспешать. Она шагнула за дверь, но не успела даже охнуть, как ее грубо схватили за руку и затянули в заросли между дорожками.

Не найдя ни Дарии, ни ее похитителя, конюхи вернулись в конюшни при ипподроме. Рассвет уже занимался над морем, небо из бархатно-черного становилось синим, светлея на востоке. Уставшие, все разошлись спать.

Ночь прошла бесплодно. Вместе с головорезами, нанятыми Аристой, они прочесали все проулки в районе мироваров. Дом предводителя гильдии аптекарей тоже не обошли вниманием. Он стоял в конце района мироваров, аккурат, по предположению Галактиона, в том месте, где заканчивалась городская цистерна. Мастер Даниил говорил ведь, что предводитель вырыл себе колодец прямо в цистерну. Предводитель сам к ним вышел и поклялся, что к пропаже девиц не причастен. И пообещал от себя добавить награду тому, кто найдет того, кто так жестоко убил его служанку. Они все же осмотрели дом и колодец, но никаких следов пропавших женщин не нашли.

До рассвета еще обошли по кругу ипподром и все улочки вокруг. Дома тут были не роскошные, но богатые. Большинство домов оказались закрыты. Воины еще не вернулись из летних походов, значит, их командиры — владельцы этих домов тоже отсутствовали. Их жены с детьми часто перебирались в дома родителей или загородные усадьбы.

Попавшаяся на пути баня была заперта, но на шум к ним вышел Ерофей. Конюхи были с ним знакомы, объяснили, что ищут. Он перекрестился, покачал головой, вызвался помочь.

Все вместе они дошли до церкви Святых Сергия и Вакха, что стояла почти у стены, за которой уже билась волнами о скалы Пропонтида. В монастыре при церкви тоже устроили переполох, требуя, чтобы их пустили в подвалы, где монахи хранили вино. С вооруженной бандой спорить побоялись, а услышав, что ищут пропавших девиц, притихли, показали подвалы. В одном из подвалов обнаружилась огромная бочка, в которую сливали остатки вина из амфор, чтобы выстаивать на уксус. Павлос даже велел одному из своих нырнуть и проверить, нет ли на дне убитых девиц. Монахи, услышав, взвыли, проклиная пришедших разбойников. Почтенный Стефан указал на длинный крюк, стоящий в углу, и приказал конюхам проверить бочку крюком. Кроме поднятой со дна мути, ничего не обнаружили.

Галактиону не давало покоя исчезновение Дарии именно у входа в цистерну. Ведь там ее видели в последний раз. Он поделился в ночи своими мыслями с почтенным Стефаном, но тот покачал головой:

— Видеть-то, может, они и видели. А ее могли там же в носилки усадить да увезти. Трудно верить чужим глазам, парень.

Галактион, посеревший от тревоги и усталости, сел на прикрытую попоной кучу свежих опилок. Задумался, опустив голову. И незаметно для себя провалился в беспокойный, мучительный сон.

Он проснулся оттого, что над ним стоял один из конюхов, с которым они вернулись после бесплодных поисков прошлой ночью:

— Насилу тебя нашел! Тебя там какой-то старик спрашивает. У южной калитки.

Галактион вскочил, моментально проснувшись, будто его окатили холодной водой:

— Какой старик?!

Не дожидаясь ответа, он, спотыкаясь, бросился по переходам в сторону южных ворот. Сердце колотилось, в голове стоял шум, будто он накануне напился неразбавленного вина. Выглянув из калитки на улицу, покрутил головой. Из тени раскидистой акации шагнул невысокий седой мужчина, держа за руку худую девочку.

— Тебя как звать, парень? — Старик рассматривал парня, кривя губы.

— Галактион. Что за дело у тебя ко мне?

— Да дело не у меня, а вот у внучки моей. — Он положил девочке руку на плечо. — Не робей, Софушка, передавай свое послание.

Она дрожащими руками протянула записку, пробормотала:

— Нина-аптекарша вот велела передать Галактиону. И на словах сказать, что будет ждать здесь, у южных ворот, как сможет из дворца выбраться.

— И когда она сможет выбраться? — Галактион развернул кусок пергамента, на котором Нининой рукой было начертано «Сделай милость, почтенный Никон, приходи, как сможешь, к южным воротам с двумя равдухами. Я укажу тебе на душегуба».

— Когда выберется, мне неведомо. И выберется ли. Неладно там, во дворце, сейчас. — Девочка покачала головой.

Галактион склонил голову, посмотрел ей в глаза так, что щеки девушки заалели от смущения:

— Сделай мне милость, красавица, — произнес он. — Ежели Нина в беду попадет, найди способ мне сообщить. Я в долгу не останусь. Сделаешь, как я прошу?

— Сделаю, — завороженно кивнула Софья.

Дед ее недовольно переводил взгляд с внучки на молодого белокурого конюха и обратно. Сгреб в кулак бороду:

— Ну что, парень, получил послание? Удачливый ты, я смотрю. Молод, красив, дворцовая аптекарша тебе благоволит, амурные встречи назначает. Что ж ты не радуешься? — Старик усмехнулся, потянул внучку за плечо. — Пойдем, милая, буду молить диэтария, чтобы тебя к другой службе приставили. Не дело это девице похотливые записки носить.

Софья, покраснев, возмущенно глянула на деда да открыла уже рот, но Галактион ее перебил:

— Не обращай внимания на досужие слова. Старик не ведает, о чем говорит. — Он досадливо поморщился. — Благодарствуй. Все сделаем, как Нина велела. И ты меня не подведи, ежели что.

И вернулся на ипподром, тщательно затворив за собой дверь.

Старик нахмурился, глядя ему вслед, отмахнулся от Софьи, что-то ему шептавшей. Взяв ее за руку, повел в проулок, дальше от дворца и ипподрома:

— Погоди, Софушка, не зуди. Ты вот еще не ожглась на таких-то вот молодцах. А матушка твоя, царствие ей небесное, так вот и погубила себя, с конюхом дворцовым спуталась.

Он бормотал, голос его затихал вдали. Софья семенила рядом, исподтишка оглядываясь на тяжелый, высящийся на фоне яркого утреннего неба полукруг сфендона, словно надеясь, что красавец конюх снова там появится.

Нина стояла перед молодым соправителем, опустив глаза и стараясь унять растерянные мысли и колотящееся сердце. Огорошив ее новостью, что пропала Анастасо, Роман метался по своим покоям, сжимая кулаки.

— Что делает эпарх для поисков? — Он был бледен, зрачки его сузились до размера макового семени.

— Мне не по чину знать, что делает эпарх, великий. Пока городские да безродные девицы пропадали — ничего не делал. Сейчас беспорядки в городе начались, говорят, охрану усилил. А ищет ли он пропащих девиц — мне неведомо. — Она осторожно подбирала слова. — Но если ты, великий, своим указом или просьбой его заставишь искать — то будет деяние во благо всех. Я уж и великого паракимомена молила…

Роман резко повернулся:

— Великого паракимомена? — произнес он, скривившись. — Да Нофу все равно, хоть весь город пропади. Он и пальцем не пошевелит. Ты должна найти ее! Ты вон отравителя угадала. Говорят, еще и древнюю реликвию отыскала для Нофа. Я велю тебе найти Анастасо!

— И ты, великий, туда же! — оторопела Нина. — Помилуй, как же я найду ее?! — Но Роман будто не слышал ее:

— Скажи мне, кто ее украл и где ее искать! Если эпарх для того нужен, я его тоже велю сюда привести. Вы с ним вместе и решите, кто этот похититель. Мои воины его доставят в подземелья. Палачи быстро из него все вытянут. — Юный василевс уставился в одну точку. Лоб его был покрыт испариной, волнистая прядь прилипла к виску. Он бормотал что-то под нос.

Нина мысленно охнула. Нет у василевса такой власти над эпархом, да еще чтобы в подземелья отправлять. Если Роман такое сотворит, в городе опять беспорядки начнутся. Да только как его остановить? И что эпарх знает о пропавших? В голове Нины крутилась мысль, но ее было никак не ухватить. Не успев себя остановить, она произнесла:

— Отдалась ли тебе девица? — испугавшись, что за такой прямой вопрос ей несдобровать, Нина застыла.

Он поднял на нее удивленный взгляд:

— Не отдалась. Я и не хочу требовать этого от нее до свадьбы. Она теперь — невеста василевса, значит, должна быть чиста.

Осознав, что может произойти с девушкой, он рявкнул:

— Что ты никчемные вопросы задаешь? Делай, что я велел. Если к вечеру не найдем Анастасо, я тебя саму отправлю под плети.

— Твоя воля, только что под плетьми я или кто другой сделает лучше? Нет ведь ни у кого желания, чтобы девицы пропадали. И эпарх тебе сам все расскажет, коли знает. Не гневи город, великий василевс. Сила твоя не в плетях и подземельях, а в мудрости и уважении.

Роман медленно выдохнул, разжал кулаки. Видно, вспомнив уроки отца и великого паракимомена, он произнес спокойнее:

— Ты забываешься, аптекарша. Но я дозволяю тебе дать мне совет. Говори, что нужно делать, чтобы найти Анастасо.

— Надобно узнать, как девица пропала. Где ее видали в последний раз?

— Пойдем. — Роман стремительно вышел. Нина посеменила за ним, недоумевая. Они прошли позади дворца Магнавры, спустились в подвал простого каменного здания. Нина подумала, что это, видать, службы эскувитов, судя по расставленному вдоль стен оружию. В подвале было сухо, пахло кожей и смоленым деревом. У невысокой крепкой двери стояли два воина. Одного из них, белобрысого, Нина узнала — он ухаживал за раненым декархом. Рассмотрев в свете факела, кто идет, воины преклонили колено перед повелителем. Бросив быстрый взгляд на аптекаршу, белобрысый ничем не выдал, что знаком с ней.

Роман молча указал на дверь. Отворив засов, охранники распахнули дверь и пропустили василевса-соправителя и Нину в комнатушку с крохотным окном под самым потолком. Сами остались в дверях, застыв, словно каменные изваяния. В комнатушке на грубой семье сидел понурый детина. Увидев юного василевса, он встал, ссутулившись, не зная куда девать руки. Сделал шаг назад и с немым вопросом уставился на Романа.

— Я велю тебе рассказать этой женщине, как ты потерял Анастасо! — Василевс плюхнулся на скамью, сложил на груди руки и уставился на заключенного. Нина осталась стоять.

Парень явно не знал, как себя вести. Он торопливо поднялся, стукнувшись головой о деревянную балку. Тихо охнув, склонился. Растерянно повернулся к Нине. Она быстро произнесла:

— Расскажи мне, милый человек, что с твоей кузиной приключилось. Великий василевс разрешает тебе говорить.

Великан, спотыкаясь и путаясь в словах, принялся говорить. Голос его дрожал, к концу повествования он взмок, по виску его сбежала капля пота. Из путаного объяснения Нина поняла, что Анастасо вчера пошла в баню. Он остался ждать ее на улице. И задремал. Когда проснулся — солнце уже село, похолодало. Он спохватился, что уже пора бы кузине выйти. Кинулся к бане, но смотрительница сказала, что Анастасо давно ушла. Вместе с какой-то высокой женщиной села в носилки и отправилась в сторону площади. И дома ее не оказалось. Все в округе обошли, нет ее. Отец ее кинулся к эпарху, но тот уже почивать отправился. Тогда он велел бежать ко дворцу и просить падать в ноги Роману. И показать драгоценный флакон, что василевс подарил его дочери. Во дворец его не пустили, он провел ночь у ворот. На его счастье, рано поутру вышел один из охранников, что с наследником по тавернам гуляли. Он признал кузена Анастасо да доложил доверенному слуге василевса-соправителя.

— Что за баня это была, почтенный? Рядом с ипподромом? — торопливо спросила Нина.

Он поднял на нее взгляд:

— Нет, у площади Вола.

Нина задумалась. Площадь Вола в другой стороне совсем, до ипподрома от нее путь немалый. Она до площади Вола не видела подземных переходов на карте. Как же Мясник ее оттуда выкрал?

Роман переводил сердитый взгляд с верзилы на аптекаршу и обратно, кусал губу. Дыхание его стало тяжелым, шея покраснела.

Бросив осторожный взгляд на василевса, Нина спросила:

— Ответь мне правду, была ли Анастасо в тяжести? Или, может, согрешила с кем недавно?

Парень сердито замотал головой. Нина вздохнула. Каждое слово, видать, придется из него клещами тащить.

— Значит, видели, как она уходила с женщиной. А ту женщину как зовут? Знают ее в той бане?

— Сказали, не знают, — пробурчал парень.

— И куда они отправились — кто-нибудь видал?

Он снова мотнул головой. Поговорив с ним еще и не без труда выяснив, что Анастасо накануне ни с кем не договаривалась о встрече, не разговаривала ни с кем, кроме как с отцом и служанками в его таверне, аптекарша нетерпеливо повернулась к Роману:

— Надо бы поговорить с той смотрительницей в бане. И со служанками в таверне. Без крупы да масла, как ты знаешь, и каша не сварится. Узнать надобно, как эта женщина выглядела, да что за носилки, да в какую сторону направились. Позволь, великий, мне покинуть дворец.

— Не позволю, — ответил Роман. Ноздри его раздувались, он сидел мрачный, сжимал кулаки. — Я всех сюда доставить велю. Да не просто сюда, а сразу в подземелье, пусть их там сперва плетьми огладят для памяти!

Голос его дрожал от гнева, он вскочил, схватил за тунику бестолкового парня:

— Ты ее потерял, тебя тоже под плети пущу! — Голос его сорвался, перешел в хрип. — Всех пороть велю, пока не скажут мне, где Анастасо!

Выпустив ошарашенного парня, не смевшего пошевелиться, он в ярости повернулся к воинам, ткнул пальцем в одного из них:

— Ступай, скажи своему декарху, чтобы отправил в город четверых воинов. Выяснить там, что за баня, и привести сюда всех смотрительниц. И служанок из таверны. Вот этого — в подземелье. — Он ткнул пальцем в кузена своей пропавшей невесты. Попытается убежать — рубите ему ноги сразу. Всех в подземелья, к палачу, под плети!

Нина в ужасе смотрела на Романа. Приступы гнева, охватывавшие его в детстве, видать, вернулись. Он был бледен, его трясло, слова вылетали изо рта вместе с брызгами слюны.

Он схватился за голову, плюхнулся на скамью. Нина торопливо полезла в суму за кувшинчиком с успокоительным зельем, достала, бросилась к молодому василевсу. Он оттолкнул ее руку, кувшинчик, вылетев из руки, брякнул, ударившись о каменные плиты. Пахнущая ромашкой и мелиссой жидкость растеклась по полу, убегая в щели.

— Опоить меня хочешь?! — прошипел юноша, невидящими глазами глядя мимо Нины. — Не выйдет. Ступай в свою конуру и жди. Когда всех приведут, я тебя призову, чтобы ты им вопросы задавала, пока их сечь будут. Не найдешь мне ее — и тебя велю пороть. Ступай!

Нина оторопела от страха. С трудом овладев собой, склонилась перед молодым василевсом, произнесла негромко:

— Воля твоя, великий. Лишь молю тебя побеседовать с эпархом. Может, он уже знает то, о чем мы можем только гадать. А ну как он уже нашел девиц и похитителя? Тогда и служанки со смотрительницами не нужны, и палача утруждать не придется.

Роман поднял на нее угрюмый взгляд:

— Без твоих советов разберусь. Тебе велено ждать моего приказа.

— Позволь мне сказать, великий… — начала было Нина.

Не поворачивая головы, он отдал воинам приказ:

— Ее отвести в аптеку и приставить охрану. Никуда не выпускать!

Галактион наскоро умылся водой из ближайшего корыта, чтобы прогнать усталость. Горе от потери Дарии перехватывало горло, но в душе уже билась, трепетала надежда, что Нина отыщет и душегуба, и его любимую.

Сжимая в кулаке записку от Нины, конюх бросился сперва к дому мастера Даниила, обещавшего попросить у эпарха карты. Хозяйка, с сочувствием глянув на серого от недосыпа и беспокойства парня, произнесла:

— Он чуть свет к эпарху отправился. Там его найдешь. Погоди минутку. — Она шагнула в дом, вышла и протянула ему плошку с горячим салепом и кусок хлеба. — Тебе силы нужны, поешь сперва.

Бросив на нее благодарный взгляд, Галактион впился зубами в хлеб, торопливо выпил салеп. Поблагодарив, кинулся к дому эпарха.

Его, понятное дело, не пустили, велели подать прошение через одного из скриб, что сидели рядом и собирали прошения. Они заносили на пергамент имя, день и причину визита, а за небольшую плату и сами писали прошения за неграмотных.

На вопрос, когда эпарх на его прошение ответит, охрана ответила, что не позднее чем через неделю эпарх или его служащие его разберут. Сжав в отчаянии кулаки, конюх спросил, приходил ли мастер Даниил. Стражник не счел нужным отвечать. Но один из сидящих поблизости пожилых скриб поднял глаза:

— Даниил-мастер ранним утром пришел. Небось до полудня с эпархом и увидится. Ты, парень, вон в тенечке его подожди.

— А здесь ли почтенный Никон? — Галактион не мог сидеть и ждать, у него сводило зубы от мысли, что каждая минута, проведенная в лапах Мясника, может стать для Дарии последней.

— А Никон приходил тоже, да ушел уже. В кузнечном районе, говорят, муж жену зарубил, с детьми в кузнице заперся, грозится и себя, и детей сжечь. А там, сам знаешь, один дом загорится, так и все дома в округе заполыхают. А ну как на город опять перекинется. Вот Никона туда и послали вместе с равдухами. Да отца Анисима, говорят, позвали.

Галактион выудил из пояса пару монет, протянул разговорчивому скрибе:

— Почтенный, сделай милость, попроси Даниила-мастера послать за мной, сразу как выйдет. Меня Галактионом звать, я на ипподроме конюхом работаю.

По пути обратно он снова обошел тетрапилон, не обнаружив ничего нового. С тоской оглядываясь на безразлично высившиеся мраморные колонны и статуи меж ними, Галактион добрался до ипподрома. Уже в дверях его нагнал Демид:

— Что, не отыскал свою девицу? Слыхал, конюхи рассказывали про ваши поиски ночью. Я бы тоже с вами пошел, да кобыла Ирия рожать принялась.

Галактион покачал головой:

— Не отыскал. Может, Нина… — Он оборвал себя.

— Аптекарша твоя? Она тут при чем? — нахмурился Демид. — Неужто тоже пропала?

— Не пропала. Она знает, кто Мясник.

— Вот неугомонная баба! — сердито буркнул коновал. — Знает она. Больно смела твоя аптекарша. И лечить берется, и Мясника уже нашла. И кто же это, она тебе сказала?!

В ответ на молчание молодого конюха коновал покачал головой:

— Ничего она не нашла, тебя только пустыми сказками тешит. — Он пожал плечами. — Ты, если помощь нужна будет, меня зови. Я этой ночью с вами пойду на поиски. А про аптекаршу забудь, какой от нее толк? Как бы сама в лапы похитителя не попала.

Почувствовав, как застучала в ушах кровь, Галактион поднял глаза на коновала. Едва сдерживая ярость и отчаяние, он отрезал:

— Ты не знаешь ее, почтенный, и зря злословишь! Если Нина поняла, кто убийца, значит, сегодня его и изловим. Вот только сикофанта Никона найду, и спасем Дарию.

Он сжал кулаки, отвернулся, моля всех святых, чтобы его слова оказались правдой. Хотя слова коновала пошатнули в нем веру. И правда, как Нина, сидя во дворце, сумела понять, кто убийца и где искать Дарию?

Из глубины конюшен его окликнул Стефан. Галактион, не глядя на коновала, шагнул в полумрак перехода. Демид постоял, перекатываясь с мыска на пятку, почесал затылок, и вышел обратно на улицу. Дверь негромко хлопнула.

В дворцовой аптеке Нина в отчаянии опустилась на скамью. Что делать? Хотела было рассказать то, что собиралась поведать Никону, да Роман слушать не стал. Может, оно и к лучшему. А ну как она ошиблась, почтенного человека засекут по ее вине. А если не ошиблась, то из-за горячности Романа можно девиц потерять. Где Мясник свою добычу прячет — неведомо. Одними догадками тут не обойтись. А под плетьми может и молчать, и соврать, а то и богу душу отдать. Никон тут нужен, он поймет, что Нина задумала, да поможет. Вот только как теперь из дворца выбраться?

Подумав, Нина подошла к сундуку, запертому на замок. Достала из него флакон с драгоценным розовым маслом. Деньги для подкупа — дело хорошее, а ну как не хватит? Тогда можно будет маслом расплатиться. Такое масло не только баснословных денег стоит, но и не каждому его продадут. Нина его по приказу василиссы получила, чтобы в притирания добавлять. Отдаст масло кому — императрица с нее потом спросит, конечно. Но решив, что семь бед — один ответ, Нина сунула запечатанный воском флакон в суму между свертками и направилась к двери.

Где бы ни была сейчас Анастасо, а Нине еще Дарию надо спасать. Без Никона да его равдухов ей не справиться. Опять же, если Мясника уже эпарх поймал, Никон о том ей скажет. А нет, значит, придется ей с Никоном душегуба выманивать.

Выглянув в щелку, Нина заметила на дорожке поодаль воина. Охраняет, чтобы аптекарша не сбежала. Заперев покрепче дверь, Нина бросилась к маленькому окну. Чтобы добраться до него, пришлось подтянуть скамью. Осторожно высунула голову — со стороны дорожки окошко прикрыто высокими кустами жимолости, авось ее и не заметят.

Выбралась с трудом. Пришлось столу снять да вылезать в одной тонкой тунике. И то едва не застряла. Тунику она порвала по шву. Да вот платок зацепился за крюк на раме и упал обратно в аптеку. Нина помянула нечистого. Вот как без платка-то непослушные кудри под мафорием увязать?

Упала кулем на брошенные на землю плащ и столу, плечо пронзило болью. Повезло хоть в том, что рядом принялся кричать павлин, заглушив возню и звук падения. Сидя на влажной земле, Нина осторожно подвигала рукой. Ничего, пройдет. Волосы без платка тут же растрепались, цепляясь за кусты. Пришлось торопливо замотать их в толстый узел. Пошарила в суме, нашла небольшую тряпицу. Завязала ее на узле. Авось продержится.

Одевшись и прикрывая лицо мафорием, Нина пробралась через кусты, вышла на узкую дорожку, которую использовали только слуги низшего чина. Закутавшись в плащ, поспешила к службам. Проходя проулками мимо воинских зданий, Нина наткнулась снова на того белобрысого воина, что охранял кузена танцовщицы. Он как раз выходил из каморки, где лежал декарх. Быстро оглядев тропинку, парень молча схватил аптекаршу за руку и затянул к декарху. Оглядываясь на спящего командира, зашептал:

— Ты ослушалась василевса, аптекарша? Тебе было велено сидеть под охраной!

Нина потерла руку, на которой от его крепкой хватки выступили красные пятна и перебила парня:

— Тебе до этого какое дело? — прошипела она. — Если я ослушалась, так то моя вина. А ты меня не видел. И куда исчезла аптекарша, не знаешь.

Она повернулась к двери. Воин преградил ей дорогу:

— Да погоди! Тут тебя с двух сторон ищут. Одним велено аптекаршу привести в подземелье по приказу магистра оффиций, другим — охранять по приказу василевса-соправителя.

Нина подняла на него глаза:

— Ищут они. Хорошо бы они так женщин искали в городе, которых Мясник режет. И ты туда же? Хочешь меня к магистру оффиций отвести? Думаешь, тебе за то наградят?

— Я воин, — нахмурился парень, отвел глаза. — Я приказы выполняю…

— Так тебе василевс приказал громилу бесполезного охранять. А ты вместо этого почтенных женщин за руки хватаешь!

— Парня того я в подземелье отвел. По приказу василевса. — Воин расправил плечи. — А за банщицами он велел других воинов отправить. А этериарху велел еще и эпарха во дворец привезли.

Нина ахнула:

— И что этериарх? Привел эпарха?!

Парень пожал плечами:

— Мне то неведомо.

С лавки послышался хриплый со сна голос:

— Слушай мой приказ, Мирон. Отпусти Нину. А вину за неподчинение магистру и василевсу я на себя беру.

— Повинуюсь, — буркнул воин, поправив короткий меч на поясе.

Приподнявшись на лавке на локтях, Прохор, сдержав стон, перевел глаза на аптекаршу:

— Скажи, чем тебе помочь? Куда ты собралась?

Нина мысленно помянула всех святых. Да ежели ей сейчас придется каждому объяснять, что приключилось, то она и к закату не успеет.

— Мне в город надо выйти. Там девиц похищают, мне лишь передать служителям эпарха, где, скорее всего, у этого Мясника логово. Чтобы его схватили да девиц освободили, пока не поздно. — Она сердито поправила мафорий. — А я тут с вами лясы точу!

Декарх задумался. Посмотрел на нее с подозрением:

— Зачем тебе самой ходить? Скажи вон Мирону. Он передаст эпарху.

Нина едва не взвыла от отчаяния:

— Надо ли мне тебе рассказывать, сколько ему придется подождать, чтобы эпарх его принял? За это время еще кто-нибудь пропадет!

— Так с чего ты взяла, что ты к эпарху быстро попадешь? — Прохор нахмурился. — Мудришь ты, Нина-аптекарша.

— Я с одним из сикофантов уже договорилась, что будет меня ждать сегодня. Без меня никто логово Мясника не найдет. — Она прижала руки к груди. — Молю вас, почтенные, не держите меня более. Ведь девицы у него, а ну как пока я тут с вами беседы веду, он уже за них принялся.

Воин и декарх переглянулись. Прохор кивнул:

— Ты, Мирон, проводи Нину. Девиц спасти — дело благое.

Воин склонил голову:

— Я твой приказ выполню. Только ее и стража на воротах не выпустит! Весь палатин гудит, что пчелиный улей. Если только… — Он задумался.

Нина, прижав руки к груди, взмолилась:

— Да говори уже, не тяни! Время-то бежит — не догонишь. Закат уж близок.

— Рыбу сегодня привозили. А возчик там — из наших, я его хорошо знаю. Он после ранения при хозяйственных службах остался. Он тебя в пустой бочке и вывезет.

Нина сердито прищурилась. Это ж надо было придумать — в бочке из-под рыбы. Вонь там будет такая — не отмоешься ведь. Но декарх промолвил:

— И правда. Толковый ты парень. — Он перевел взгляд на Нину. — Бочки из-под рыбы и проверять не станут. Разве в нее кто полезет по доброй воле? Ступай, Мирон, приведи своего возчика с бочками сюда.

Выбравшись уже в городском проулке из вонючей бочки, Нина мысленно костерила и Романа, и декарха, и белобрысого Мирона с его возчиком. Вонь от нее теперь исходила такая, что прохожие шарахаться будут. Взяв у возницы свой плащ, который попросила пронести отдельно, Нина набросила его на плечи да подпоясала, чтобы не распахивался. Так вони будет авось меньше. Хотя какое там! Край туники весь мокрый, сокки тоже пропитались рыбным духом. Вздохнув, она расплатилась с возчиком и проулками поспешила в сторону Мезы.

Солнце клонилось к закату. Молясь, чтобы София справилась с поручением и Никон уже пришел к ипподрому, Нина направилась к условленному месту. У нее еще горел огонек надежды, что эпарх снарядил равдухов для поиска Мясника, что Никон сейчас ее обрадует, что Дария жива и здорова. В записке она не стала писать имя убийцы. Боязно было ошибиться. К тому же если бы записка попала в чужие руки да разнеслась бы слухами по городу, то горожане свой суд Мяснику устроили бы. Тогда несчастную Дарию не спасет ни Никон, ни сам Господь.

Пока Нина сидела в вонючей бочке, подумала, что, напиши она имя убийцы в записке, Никон мог бы сам убийцу найти, даже если бы ее и правда из дворца не выпустили. Но раз удалось выбраться, значит, все сложится теперь как надо.

И ежели Мясник на слухи о беспутной аптекарше, которая сама теперь пытается от нежеланного дитяти избавиться, поведется, то сам выдаст себя. Она к нему пойдет. А Никон с равдухами за ними проследит, авось и девиц так отыщет, и Нину в обиду не даст. Успеть бы только до ночи.

По улицам сновали люди. Уличные торговцы предлагали лепешки и настой на яблоках, орехи и сладости, нитки, свечи, местные специи вроде розмарина, душицы и тимьяна. Улицы шумели под осенним ласковым солнцем, согнавшим ночные холода с улиц и прогревающим крыши.

Евдокия выскочила на улицу уже ближе к полудню. Муж ее, почтенный ипат[74] при эпархе, Никон Хакениос, коего простонародье называло сикофантом, поутру отправился в кузнечный район. Там такие страсти, все соседки уже ждут, чтобы Евдокия разузнала побольше да им рассказала. А она по хозяйству захлопоталась, вот и вышла только сейчас. Муж-то голодный, вот она и несла ему сыр да хлеб, завернутые в тряпицу. Да пару вяленых смокв. В заткнутом промасленной холстиной глиняном кувшине мягко булькало разведенное горячей водой вино. Корзинку Евдокия несла в левой руке, правой придерживая разлетающийся мафорий.

Уже почти на подходе к дому эпарха, куда, должно быть, вернулся из кузнечного района Никон, из проулка ей наперерез выскочил малец да сбил ее с ног. Корзинка отлетела, брякнул глиняный кувшин, растекаясь розоватым содержимым по городской мостовой. Евдокия вскрикнула, а после и вовсе заголосила, увидев, что случилось с корзинкой. К ней бросился какой-то горожанин с кожаной котомкой за спиной и с по-персидски замотанной на голове тканью. Конец ткани свисал, наполовину прикрывая лицо незнакомца:

— Ох, горе! Ты уж прости моего сорванца! Никакого с ним сладу, — причитая, он помог Евдокии подняться. Та, лишь оказалась на ногах, уперла кулаки в пояс и накинулась на «перса»:

— Вы ж посмотрите, что в городе делается! Посреди бела дня с ног сбили, кувшин расколотили, вино хиосское пропало-о-о-о-о! — Она сделала паузу, чтобы набрать побольше воздуха. Но несчастный отец сорванца взмолился:

— Погоди кричать, прекрасная госпожа. Позволь мне возместить тебе потерю. Вот у меня вина кувшин. Не хиосское, но каппадокийское. Вот только что в лавке купил. Не побрезгуй, возьми в возмещение убытка.

Евдокия захлопнула рот. И прекрасной госпожой ее давненько не называли, и каппадокийское вино обычно вдвое дороже стоит, чем хиосское. Она оглянулась на корзинку. Еда, плотно увязанная, осталась невредимой. Скривившись, Евдокия произнесла:

— Я же мужу трапезу несла. А теперь все небось вымокло в разлитом-то вине. Он теперь на меня осерчает! — Она снова повысила голос. — Вот что мне теперь делать прикажешь?!

— То же не беда, коли поправить можно, — как будто обрадовался мужчина. — Вот у меня хлеб с собой да оливки в масле. Чем твоему мужу не обед? А для себя еще и орехи в меду возьми, чтобы краса твоя была крепкая да сладкая для мужа.

Секунду поколебавшись, Евдокия кивнула. Мужчина подхватил ее корзинку, уложил туда кувшин своего вина, выбрав сперва осколки разбитого кувшина. Сунул вслед добрый кусок хлеба и промасленный узелок с оливками, источавший щекочущий аромат уксуса и душицы. Евдокия, отряхнув столу, надменно кивнула, принимая корзинку. И не тратя более времени, а кроме того, опасаясь, что щедрый прохожий передумает, поспешила ко двору эпарха. Щеки ее еще алели после ласковых слов незнакомца. Мужу решила не рассказывать о случившемся. Будет еще насмехаться над ее неуклюжестью. А коли вина неразбавленного выпьет, может, и разговорится да расскажет о том, что там кузнец натворил. Будет чем с соседками поделиться.

Прохожий же, сунув осколки в суму, проводил жену Никона-сикофанта взглядом. Перекрестившись, он зашептал молитву и торопливо шагнул в проулок. Дал ждущему там мальчишке пару мелких монет и нырнул в тень между домами.

Стефан надавал Галактиону заданий — только успевай поворачиваться. Мысль о Дарии не отпускала, сидела в груди горячим камнем. Но когда руки были заняты, то и боль не выкручивала душу.

Тени уже стали длиннее, когда прибежал пацаненок, передав Галактиону, что мастер Даниил его зовет. Конюх кинулся к знакомому дому.

Мастер Даниил встретил его, сердито дергая себя за бороду:

— Это что ж получается, что карты мастеру показать нельзя! А все потому, что карты кто-то из дворцовой библиотеки выкрал. И эпарху приказали во дворец явиться. Он и карты с собой унес. Ждал я его, ждал. И не дождался. Ушел.

Он посмотрел на поникшего Галактиона, произнес:

— Разыщи-ка мне Никона-сикофанта. Обойдем с ним те дома, из которых в цистерну колодцы спускаются. Может, что и выясним. — Он вздохнул. — Ты ночью-то искал свою невесту?

Галактион лишь рукой махнул. Подняв усталый взгляд на мастера, пробормотал:

— Найду Никона. Спасибо тебе, почтенный Даниил, за помощь.

Развернувшись, он поспешил к службам эпарха, молясь, чтобы Никон уже вернулся. Если Нинина догадка о похитителе окажется неверной, они вместе придут к мастеру и отправятся на поиски.

У эпарха выяснилось, что Никон расхворался. Да так, что даже вызвал носилки и отправился домой. Галактион, помянув нечистого, кинулся к дому сикофанта. Едва он ступил на Мезу, как начался дождь. Сперва тяжелые капли лишь тронули спутанные кудри конюха, оставили след на плечах короткого плаща. Но не успел он добраться до форума, как дождь хлынул злыми холодными струями. Галактион натянул край плаща на голову, замедлил шаг, но пережидать дождь не стал. Беспокойство подгоняло его. С чего бы Никону так не вовремя расхвораться? Не время сейчас. Молясь, чтобы все обошлось, Галактион прибавил шаг, вглядываясь в дождевую муть. Успеть бы хоть до заката.

Нина велела привести Никона и равдухов, но ежели не выйдет, Галактион сам пойдет с ней и позовет своих конюхов. От ярости на душегуба у молодого конюха перехватывало дыхание и стучало в висках. Он даже остановился, раздумывая, стоит ли сейчас бежать за Никоном. Но, решив, что надо хоть узнать, что с ним, снова припустил размашистым шагом.

К моменту, когда он наконец добрался до знакомого дома, дождь прекратился. Еще не постучав в знакомую дверь, Галактион понял, что дело неладно. Голосила какая-то женщина, слышались причитания, быстрый топот. Дверь распахнулась, на порог выскочила растрепанная Евдокия. Увидев конюха, сперва отпрянула, потом вцепилась в его руку, закричала:

— Молю тебя, беги к Гидисмани-аптекарю да к лекарю, что при эпархе. Муж мой умира-а-а-а-а-а-а-ет. — Она сползла по косяку, подвывая. Галактион почувствовал, будто затылок его схватила ледяная рука. Он взял Евдокию за плечи, помог ей подняться:

— Что с ним? Надо знать, что аптекарю принести. — Видя, что глаза ее не могут сфокусироваться, он тряхнул женщину, не давая впасть в беспамятство. Рявкнул: — Да говори же!

Она оттолкнула его, обхватила голову руками, забормотала:

— Сперва, как домой пришел, буйный был, что-то чудилось ему, горшки переколотил. Молока выпил чуть не весь кувшин. Потом упал, трясется. Беленой отравили его, говорит. Помоги, добрый человек, позови лекаря или хоть Нину-аптекаршу. У меня ноги не идут. — Она снова принялась рыдать, бессильно прислонясь к косяку.

Галактион молча развернулся и бросился в сторону Мезы, оставив воющую женщину на пороге дома, где умирал ее муж.

На площади Вола он едва не врезался в двоих парней, что шли ему навстречу:

— Галактион? — Павлос ухватил его за плечо. — Ты куда так спешишь?

Конюх, переводя дыхание, удивленно уставился на давнего приятеля, перевел взгляд на стоящего рядом Фоку. Подмастерье быстро спросил:

— С Ниной что случилось?

— Нет, Никона-сикофанта отравили. Я за Гидисмани бегу — авось он успеет отпоить чем. А Нина там ждет нас, надо Дарию спасти. А тут Никон…

Фока перебил:

— Что с сикофантом, можешь объяснить?

— Буйный сперва был, потом молоко пил, сейчас трясется, говорит, что отравили его беленой. Жена его там голосит.

Подмастерье кивнул, схватился за висящую на боку суму:

— Я к Никону побегу, может, до Гидисмани успею чем помочь. Да только он сам к Никону не пойдет — сикофант не патрикий, отправит толстяк кого из своих. А помогут те или нет — неведомо. Нину бы к нему. Да только от нее ни весточки уже второй день.

— Я тогда за Гидисмани, потом к Нине. — Галактион прижал кулаки к вискам. — Сами справимся, без сикофанта.

Павлос встряхнул его:

— С чем справитесь? Где Нина? Где Дария?

Галактион выпалил:

— Нина велела к южным воротам Никона привести. Сказала, что знает, кто Мясник. Хотела, чтобы Никон с равдухами пришел.

— Погоди, Нина где сейчас? — Павлос с недоумением смотрел на приятеля.

Фока вдруг выругался, закрыл рот ладонью. Парни повернулись к нему. Он округлил глаза и затараторил:

— В опасности Нина. Все пропавшие к ней приходили, я точно помню, а записи о них она не оставила. Это потому, видать, что они хотели от бремени избавляться. А Нина через меня слух пустила по городу, что сама в тяжести. Сплетня тут же по городу разлетелась, что огонь в сухом стогу. Она, видать, решила Мясника собой подманить! — Он повернулся к Галактиону. — Где, говоришь, она ждать будет? У ипподрома, где все девицы пропадали?

Галактион длинно выругался и дернулся, чтобы кинуться по улице. Павлос успел перехватить его. Крепок конюх, но с приятелем, оказалось, что с горой бороться. Удерживая Галактиона, Павлос повернул голову к подмастерью:

— Ты беги к сикофанту. Посмотри, можно ли его спасти, Гидисмани дождись, а потом поспешай к нам, к ипподрому. — повернулся к Галактиону. — А ты — к ипподрому, встречай Нину, выясни у нее, кто Мясник. И не отпускай ее никуда. Ждите меня. Я сейчас Гидисмани к Никону отведу. А после своих соберу и к ипподрому приду. Без равдухов справимся.

Фока молча кивнул и припустил по улице в сторону дома сикофанта. Галактион, оттолкнув Павлоса, коротко бросил ему:

— Поспешай. — И бросился по Мезе к ипподрому.

Павлос, поправив под плащом неброский кинжал, скорым шагом направился проулками к лавке аптекаря Гидисмани. Солнце уже скрылось за городской стеной, впустив на улицы синеватую прохладу. Свинцовые тучи, столпившиеся над городом, снова грозили проливным дождем.

Добравшись до южных ворот ипподрома, Нина растерянно огляделась. Ни Никона, ни Галактиона. И поди пойми, не то они не дождались и ушли, не то не приходили еще. Она постучала. Подумав, что не слышат, заколотила со всей силы. Вскоре дверь распахнулась — на аптекаршу смотрел Демьян. У Нины в груди похолодело. Застыв на мгновение, она взяла себя в руки и произнесла:

— Почтенный Демьян, я Галактиона ищу. Будь милостив, пошли кого сказать, что я здесь его подожду.

Коновал ожег ее угольными глазами:

— Что, за молодцем прибежала сама? Не дождалась? Постыдилась бы! Разве это дело — женщине на ипподром шастать? — Губы его презрительно скривились.

— Я тебя не спрашивала о том, что мне дело, а что нет. Чай сама разберусь. Галактиона мне разыскать надобно. Вот о том и спросила. Пошли за ним, сделай милость. — Внутри у Нины все мелко тряслось, однако голос не подвел, не дрогнул. — Я вот здесь его подожду, на улице.

Демьян молчал, разглядывая дерзкую аптекаршу. Поморщился. Видать, почуял рыбный дух, исходящий от нее. Не произнеся ни слова, закрыл дверь. Нина обреченно вздохнула. Вот ведь не повезло на коновала наткнуться. Она потопталась, пытаясь решить, ждать Галактиона и Никона здесь, как условились, или найти мальчонку какого и отправить прямиком к Никону, чтобы передал, что она тут ждет. Но для этого надо отойти от ипподрома. Здесь пойди найди посыльного еще. Небо заволокла туча, первые капли дождя оставили темные пятна на камнях мостовой. Нина с тоской глянула вверх.

Внезапно дверь снова распахнулась, Демьян высунул голову:

— Зайди сюда. Нечего тебе под дождем стоять. Подождешь его тут, под крышей. — Он открыл дверь шире, избегая взгляда аптекарши.

Дождь хлынул, как будто на небесах опрокинули ведро, стола и туника моментально намокли на плечах. Коновал схватил Нину за локоть и затащил в проход. Она не успела и охнуть. Отпустив локоть, Демьян старательно закрыл засов и ушел вглубь, в сторону конюшен. Нина, переведя дыхание, осторожно опустилась на сваленные в кучу конские попоны рядом с дверью. Здесь было сухо, пахло конским потом и кислым вином. По скамьям наверху колотил дробью дождь. В голове у Нины крутились тревожные мысли. Она открыла суму и достала оттуда свернутый пергамент. Развернув, стала вглядываться в начертанные линии. Здесь было темно, на старом пергаменте чернила едва различимы в сумерках. Нина задумалась. Все ли она верно решила? А ну как ошиблась? Все ж она не сикофант, не мудрец какой, а обычная женщина. Нина открыла суму с травами и отварами, вдохнула привычные запахи. Нет, все верно она делает. Сейчас Никон придет, она ему расскажет все, он подтвердит, что верна ее догадка. Выманят они Мясника, спасут Дарию. Лишь бы он пришел поскорее.

В глубине сумы сверкнул гладкой гранью стеклянный флакон с розовым маслом. Нина отложила пергамент на попоны, достала флакон, сжала в ладони. Пробка залита воском. Аромат у этого масла настолько силен, что все запахи перебивает. Нина задумалась, не растереть ли каплю его на запястьях, чтобы хоть немного притушить рыбный запах. Да только удастся ли потом запечатать, чтобы масло не разлилось? Покачала головой. Не к василиссе на прием, чай, отправляется. Мясник и без розового аромата обойдется. Перед сикофантом, конечно, неловко, что рыбой от нее так разит. Ну да ничего, потерпит, он к любым запахам привычный. А она объяснит, как пришлось из дворца выбираться. Держа флакон в руке, Нина откинулась на стену и прикрыла глаза.

Очнулась она от звука шагов. Увидав в сумеречном переходе грузную фигуру Никона с накинутым на голову краем плаща, выдохнула от облегчения. Поднялась ему навстречу:

— Почтенный Никон… — Дальше ничего сказать не успела, потому как он торопливо шагнул ближе, поднял к лицу кулак и, раскрыв ладонь, дунул Нине в лицо какой-то порошок. Она от неожиданности резко вдохнула, и в глазах ее потемнело. Проваливаясь в беспамятство, Нина слышала в голове перестук уже редких дождевых капель: не-ни-кон, не-ни-кон. Последнее, что она успела сделать, это разжать пальцы. Стеклянный флакон с драгоценным розовым маслом соскользнул ей под ноги и тонко звякнул, разбиваясь о каменные плиты.

Она очнулась от холода. Открыла глаза. Закрыла, открыла снова. Голова болела, гудела медным колоколом, Нина никак не могла сообразить, почему ничего не видно. Темнота и холод. И запах. Скверный запах, не нечистотами, чем-то другим пахнет. Не понять чем.

«Странно, что ж так темно-то, — подумалось. — Как в могиле».

От такой страшной мысли ее как подбросило. Села, ощупала темноту вокруг себя. Не в могиле. Влажный земляной пол — неудивительно, что так холодно. Туника промокла там, где с землей соприкасалась. Одна туника! Господи, а стола-то где? К горлу подступила тошнота.

Нина обхватила себя руками, пытаясь согреться. Воспоминание о Никоне, сдувающим ей в лицо с ладони какой-то порошок, заставило вздрогнуть. Ужас перехватил горло, скрутил нутро. Нина хотела закричать, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Схватившись за голову, она забормотала молитву. Голос срывался, переходил на шепот, подступающие слезы душили. Однако привычные слова немного успокоили. Нина встала на четвереньки, ощупала дрожащей рукой темноту вокруг. Боясь подняться на ноги, поползла вперед, наступая коленями на подол туники. Вскоре рука наткнулась на каменную кладку.

— Это хорошо, — подумала Нина. — Кладка крепкая, добротная.

Почему хорошо? При чем тут кладка? От страха она никак не могла собраться с мыслями, все какая-то глупость лезла в голову. Почему-то пришли в голову заказы, разбитые горшки в аптеке. Дария! Может, и она здесь?

— Есть тут кто? — произнесла Нина. Собственный голос казался чужим, хриплым. — Дария, — позвала она погромче. Прислушалась. Какой-то едва слышный шелестящий звук доносился сквозь тьму.

Не дождавшись ответа, Нина поднялась и, опираясь на стену, медленно пошла вперед, выставив руку. Через двадцать шагов наткнулась на другую стену. Глаза потихоньку привыкали к темноте. Стали различаться белесые пятна то тут, то там.

Что-то попало под босую ногу. Что-то круглое. Нина присела, взяла находку в руки. Похоже на браслет. Она вертела его в руках, ощупывая. Точно, браслет. Погнут немного, застежка торчит острым краем. И будто ниткой обмотан. Нет, не ниткой. Вроде веревкой какой-то. Странный запах — будто розмарин и что-то еще. Нина поднесла к лицу, продолжая теребить намотанный жгут. Сообразив наконец, чем пахнет, Нина отбросила от себя браслет, задохнувшись от ужаса. Запах крови, жесткий, сладковато-колючий, казалось, оглушил ее. И не веревка это намотана, а волосы. Желчь подступила к горлу, не давая вырваться крику. После того как ее вырвало, боль в голове немного утихла. Всхлипывая и задыхаясь, вытерла Нина рот рукавом. Господи, помоги!

Страх костлявыми руками сдавил горло. Она вонзила ногти в ладони, чтобы не завыть от ужаса и отчаяния. Потом, все потом. Успеет еще навыться. Сейчас надо выбраться.

Двинулась вдоль стены быстрее, ощупывая ее обеими ладонями. Трясло от ужаса так, что зубы, казалось, сейчас разобьются друг об друга. Нина никак не могла набрать достаточно воздуха, голова кружилась.

Вдруг одна ладонь провалилась в темноту. Нина вскрикнула, упала, ободрав о стену руки. С трудом поднялась, путаясь в тунике.

Вот откуда плеск слышен. В стене было широкое отверстие, забранное решеткой. Значит можно выбраться. Нина просунула сквозь прутья руку и ощупала проход. Как будто труба какая, под наклоном вниз идет. Из трубы несло соленым запахом моря и водорослей. Для чего это здесь? Дотронувшись до нижнего края трубы, нащупала что-то склизкое и мягкое. С визгом отдернула руку. Ухватившись за решетку, тряхнула со всей силы. Бесполезно. Надо другой выход искать.

Она торопливо двинулась дальше вдоль стены, как вдруг услышала шаги. Тяжелые, неспешные. Потом шуршание и звяканье. Пляшущий огонек очертил отверстие в потолке. С громким стуком съехала вниз деревянная лестница. На верхней ступени показалась нога, обутая в грубый сапог. Нина от ужаса не могла пошевелиться. Похититель неспешно спускался, опустив руку со светильником вниз, освещая себе ступени.

Стала различима стена с воткнутым в держатель потушенным факелом. Чуть в стороне стал виден грубый высокий стол, весь в темных пятнах, с крюками по краям. На одном из крюков висел моток грязной веревки. У Нины ослабли ноги, пришлось опереться о стену, чтобы не упасть.

— Господи, как же это, — прошептала она, не отводя глаз от замаранной деревянной поверхности.

Человек обернулся:

— Доброго дня тебе, Нина. Что-то рано ты проснулась.

Дождь снова зарядил, когда Галактион добрался до форума Феодосия. Он мчался к ипподрому, не обращая внимания на промокший насквозь плащ. Мокрые пряди прилипали к лицу, бежать было тяжело. Улица моментально опустела, редкие прохожие скрывались в тавернах, в лавочках, прятались под портиками чужих домов. Какой-то молодой еще, долговязый торговец спешил со своей тележкой укрыться под портик. Поскользнувшись на мокром камне, он выпустил тележку из рук, она накренилась и, побалансировав на одном колесе, опрокинулась, рассыпая по улице румяные крепкие яблоки. Галактион, успев увернуться от тележки, все же оступился на попавшем под ногу мелком яблоке и рухнул на мостовую. Боль от щиколотки пронзила до самого затылка, в глазах потемнело.

Торговец поднялся, поминая нечистого. Заметался между рассыпанными яблоками и тележкой. Увидев, что Галактион с искаженным болью лицом, держится за ногу, парень кинул наскоро подобранные яблоки в тележку и остановился в замешательстве. Из-под портика на развернувшуюся сцену внимательно смотрел городской стражник в окружении нескольких прохожих. Незадачливый торговец, подумав, подошел к сидящему на мостовой Галактиону. И то верно, лучше полюбовно договориться, чем ежели стража сейчас тележку заберет да еще и заставит штраф платить за нанесение увечья.

Галактион, пересиливая боль и громко ругаясь, попытался встать. В ногу точно воткнули раскаленный прут. Голова у него закружилась. Он протянул руку и схватил за тунику торговца, который тут же испуганно затараторил:

— Ты давай, молодец, ты иди. Ну подумаешь, нога, так это сейчас пройдет. А то давай, я тебя под крышу доведу.

Сжав зубы, Галактион попробовал сделать шаг и вскрикнул. Он сгреб парня за ворот, рявкнул ему почти в самое ухо:

— Давай сюда свою тележку, повезешь меня к ипподрому. У меня поручение от великого паракимомена. Не исполнишь — тебя выпорют и из города вышлют.

Едва он опустился на тележку, как она жалобно скрипнула и потеряла колесо. Торговец принялся причитать и проклинать прохожего, который под ноги не смотрит, а теперь еще и тележку сломал. Опустился под дождем на мостовую, принялся прилаживать колесо. Плюнув на него, Галактион кое-как добрался до одной из колонн, поддерживающих навес над входом в винную лавку. Нога болела немилосердно. Прячущиеся под навесом прохожие бросали сочувственные взгляды на конюха, но, стоило ему повернуться к ним, отводили глаза. Из глубины лавочки вышел хозяин, глянул на бледного Галактиона, ушел. Вернулся с толстой суковатой палкой, молча протянул страдальцу.

Пока Галактион доковылял до ипподрома, дождь уже прекратился, а на город наползла густая влажная тьма. На стук вышел один из конюхов, увидев бледного хромающего парня, подставил плечо, помогая дойти до перевернутой бадьи, усадил. Не слушая Галактиона, убежал за коновалом — на ипподроме его все почитали за лекаря.

Солнце уже село, и в коридорах и переходах ипподрома царила темень. Пришел Демьян, неся за кольцо тяжелый бронзовый светильник. Спросил, где и как болит, бережно взялся за пострадавшую ногу, тщательно ощупал, глядя в лицо конюха. Галактион кривился, сжав зубы и шумно дыша. Коновал пожал плечами:

— Не вывернута нога. И кость вроде цела. Сухожилия растянул, видать. Боль уймется, но ходить будет пока тяжко. Держи ногу повыше, как сидишь. — Он подтянул еще одну бадью, велел положить ногу на нее.

Посмотрел на опухшую лодыжку, произнес:

— Я тебе один сапог сейчас принесу, чтобы ходить было легче. Погоди. — Он поднялся, но Галактион схватил его за рукав.

— Почтенный Демьян, нельзя мне сейчас тут сидеть. Мне к южным воротам надобно. Там… — Он замолчал, опустил глаза, вспомнив, как коновал обычно честит аптекаршу.

Демьян насупился:

— Знаю я, что там. Аптекарша твоя опять тебя вызывала. Я ее, как дождь начался, впустил на ипподром. Под сиденьями сухо. Сидит там у южного входа, тебя ждет. — Он поморщился. — Не мое дело, парень, но любиться тебе со старой вдовой — и грешно, и стыдно. Чем она тебя только зацепила?

От облегчения Галактион выдохнул, поднял взгляд:

— Я не путаюсь с ней. Она мне однажды жизнь спасла. А теперь Дарию спасет. Спасибо тебе, что впустил ее. Ей на улице опасно быть — Мясник теперь за ней охотится…

В дверь ипподрома заколотили. Галактион дернулся было, чтобы открыть, но коновал остановил его, подошел к двери и, открыв, уставился на взъерошенного парня.

— Тебе что тут надобно?

— Дорого тебе дня, почтенный, — важно произнес пришедший. — Я конюха Галактиона ищу. Будь добр…

— Это Фока! — крикнул Галактион, узнав голос. — Подмастерье Нины, впусти его, почтенный Демьян.

Коновал пропустил парня, запер дверь. Фока кинулся к Галактиону:

— Ты что тут расселся? Где Нина? — Он осекся, рассмотрев в свете огонька задранную на бадью опухшую ногу приятеля. — Что это с тобой?

— Да один остолоп неуклюжий вроде тебя яблоки под дождем рассыпал. Одно мне под ногу попало. Вот, насилу добрался.

Фока кивнул, пошарил в холщовой суме, достал горшочек, замотанный промасленной тряпицей.

— На вот, сам намажь, а я к Нине побегу.

Галактион взял горшочек и помотал головой:

— Нина уже внутри ипподрома у южных ворот нас ждет. Спасибо почтенному Демьяну, он ее впустил. Я как раз к ней идти собирался, а тут ты… — Он поднял глаза на подмастерья. — Как сикофант? Что там?

Фока отнял у конюха мазь, подвинул светильник поближе, присел на корточки. Подцепил сгусток мази размером с небольшой орех и принялся торопливо намазывать содержимое горшочка на опухшую ногу, рассказывая:

— Недобро сикофант. Буйствует. Я влил в него закисленный уголь, только он меня едва не пришиб. Дал я ему немного того снадобья, что Нина из бобов сделала. Говорила, что от отравления беленой спасает оно. Авось поможет. — Подмастерье вздохнул. — А потом Гидисмани пришел. Ну то есть Павлос его за шкирку втащил. Я тогда ушел и побежал тебе с Ниной помочь.

— Помощник, — фыркнул Галактион. — Будто без тебя бы не разобрался. Ладно, пойдем к ней. Без Никона обойдемся, отловим Мясника сами.

— Может, еще кого позвать с нами, — с тревогой спросил Фока. — Без Никона да без равдухов справимся ли?

Демьян, внимательно наблюдавший за действиями Фоки, произнес:

— Справимся. Я с вами пойду. Не надо боле никого звать.

Подмастерье выпрямился, замотал горшочек тряпицей, обрадованно сказал:

— И то верно. Что толпой-то ходить. — Он сунул мазь в суму, висящую на боку. Не попал, гладкий горшочек проскользнул меж туникой и сумой, гулко стукнул об пол и развалился на две половинки. Фока огорченно охнул:

— Вот Нина-то рассердится.

Переглянувшись с коновалом, Галактион вздохнул, словно извиняясь за неуклюжего приятеля, поднялся.

— Пойдем. Хватит лясы точить.

Фока подставил ему плечо, втроем они отправились к сфендону, к Нине. Путь был неблизкий, из-за хромающего конюха быстро идти не получалось. Демьян шел впереди, неся опущенный светильник. В пятно света попадали только его сапоги и кусок застеленного соломой пола.

Добравшись до перехода у южной стороны, Галактион крикнул в полумрак:

— Нина, ты тут?

Не дождавшись ответа, он остановился, с тревогой повернулся к Демьяну:

— Где ты ее оставил, почтенный Демьян?

— Да вот там у двери и оставил, а куда уж она отправилась — не ведаю. — Коновал пожал плечами. Потом глянул на Фоку и удивленно поднял брови. — Что это он?

Подмастерье замер, нюхая, словно собака, воздух.

— Розовым маслом пахнет, чуете? Сильно так.

Мужчины принюхались:

— Верно, пахнет. И что с того?

Фока, не слушая их, согнулся и пошел так вперед, шумно дыша. Пройдя так несколько шагов, он остановился, завертелся на месте, присел. Попросил светильник. Поднял голову:

— Чудно это. Масло драгоценное пролили, осколки флакона вон валяются. Кто такое масло по ипподрому разливать станет? И кто сюда мог с таким дорогим товаром прийти? Не конюхи же им мажутся.

— Так ваша аптекарша и пришла. И масло пролила, видать, такая же рукастая, как и ты, — усмехнулся Демьян.

Фока замотал головой:

— Не то говоришь. Такое дорогое масло просто так никто не прольет, тем более Нина. Что-то нехорошее тут произошло.

Галактион окинул тревожным взглядом переходы в обе стороны и гаркнул:

— Нина! Отзовись!

Пустое эхо пробежалось по темноте. Демьян нахмурился:

— Может, ушла она куда? Не дождалась вас и ушла?

— Не могла она уйти сама! Дария же у Мясника, ее выручать надо. — Голос Галактиона дрогнул. — Она меня и Никона должна была дожидаться.

Втроем они подошли к двери, через которую Демьян впустил Нину. Фока растерянно посмотрел на Галактиона:

— Куда она могла подеваться?

Конюх выругался от бессилия.

Демьян, пожав плечами, произнес:

— Может, уснула тут где? Когда я ее впустил, солнце уже садилось. Не станет же она по переходам одна бродить. — Он шагнул в сторону, бросив парням. — Подождите здесь.

Галактион смотрел вслед желтому пятну светильника, который коновал унес с собой. Темнота обступила их, Фока прижался плечом к Галактиону. Дрожащим голосом спросил:

— Куда это он? Я страсть как темноту не люблю.

— Не знаю куда. Ты лучше скажи, у тебя в суме огниво и лучина есть? Нина с собой всегда их носит.

По доносящемуся шуршанию и сопению стало понятно, что подмастерье ищет в суме огниво. Вскоре раздалось робкое «Ой!». Глаза потихоньку привыкали к темноте, Галактион разглядел светлое пятно туники подмастерья низко над полом.

— Что ты там-то возишься?

В ответ раздался дрожащий голос Фоки:

— Я огниво уронил, сейчас найду.

— Вот ведь послал мне рогатый помощничка! Руки дырявые! Как тебя только Нина терпит?! — Галактион в отчаянии сжал кулаки. Один хромой, другой дурной. И как они кого-нибудь спасут? А главное, непонятно, где теперь искать и Дарию, и Нину.

В темноте раздался стук огнива. Видать подмастерье отыскал его все-таки. Запалив лучину, Фока остался стоять на коленях, оглядываясь вокруг себя. Света от тонкой щепки было мало, но и это лучше, чем кромешная тьма.

— Эй, там вон в стороне что валяется? Белое что-то? Глянь-ка. — Взгляд Галактиона выхватил из темноты еще одно светлое пятно размером с локоть.

Но подмастерье повернулся не сразу. Он стоял на коленях, держа лучину чуть в стороне, и снова по-собачьи принюхивался. «Точно блаженный какой!» — разозлился Галактион. Держась за опоры, идущие от пола до рядов сидений в потолке, он сам доковылял до пятна, протянул руку и поднял пергамент.

— Фока, ну-ка посвети мне!

Вдвоем они с недоумением уставились на исчерченный лист. Пересекающиеся двойные линии, круги разного размера, один их них обведен несколько раз, на другом, чуть в стороне, начертан крест, как на церкви.

Фока взял в руки лист, повернул раз, другой. Задумчиво пробормотал:

— Точно карта, только не пойму, что за место. У нас до любой церкви улицы доходят. А тут вроде как обрывается. Как тогда люди в церковь доберутся?

Галактион охнул:

— Это же, видать, подземные ходы, о которых мастер Даниил говорил. Потому до церкви и не доходят. Может, нет под той церковью переходов. Не пойму, откуда здесь это?

Подмастерье поднес карту к самому носу, крутил, подсвечивал лучиной. Наконец сказал:

— Это Нина оставила здесь. Видишь, пергамент в середине зачищен хорошо, где все начертано. А по краю есть еще остатки от старых букв. Так вот что я тебе скажу! Это я этот пергамент и зачищал недавно. Вот тут даже Нининой рукой выведенные буквы еще видны. Значит, она эти линии и нанесла.

Галактион выхватил у него лист, тоже принялся крутить, бормоча:

— Выдумываешь ты все. Откуда она эти переходы взяла? Нет таких переходов, я же знаю… — Он осекся, посмотрел на Фоку, снова уставился на лист.

Подмастерье выругался, дернул Галактиона за рукав:

— Да не тяни, черт лохматый. Что там ты такое увидал?

Галактион закрутился на месте, бормоча под нос:

— Если это церковь Святой Ирины, то надо на север идти. Но там мимо Большого собора надо бы, а креста нет.

— На ком креста нет? — раздался из темноты бас Демьяна. В наброшенном на плечи шерстяном плаще он выглядел крупнее. В одной руке он держал все тот же светильник на петле, в другой — два незажженных факела с намотанной просмоленной ветошью.

Вздрогнув от неожиданности, Галактион едва не выронил пергамент.

— Мы тут с Фокой нашли карту, а на ней вроде как подземные переходы начертаны. Эту карту Нина обронила. — Он показал лист подошедшему ближе Демьяну. — Вот видишь, крест — это церковь. Только не пойму, не то Сергия и Вакха, не то другая. И я никак не уразумею, откуда переходы начинаются, куда нам идти.

Коновал глянул на карту, поднял тяжелый взгляд на Галактиона. Вздохнул будто печально.

Фока, уже отошедший на несколько шагов в сторону, сказал:

— Чего гадать-то. Если Нина розовое масло разлила, то в него не то она, не то Мясник вляпались. Запах вот в этот переход и спускается. Отсюда начинать надобно.

Покрутив снова карту, Галактион пробормотал:

— Прав оболтус. Ежели вот так смотреть, то вот он. Я ж этот переход под ипподромом хорошо знаю. Вправо он под арену уходит, а потом дальше — к конюшням. А влево я и не ходил никогда, он к малой цистерне ведет, там загорожено. — Произнеся слово цистерна, парень замер, а потом, забыв про больную ногу, кинулся к спуску, перед которым стоял Фока. Взвыл от боли, удержался на ногах лишь благодаря Демьяну, который успел выставить руку и подхватить незадачливого конюха.

— Охолонь. Палку вот возьми, чтобы идти было легче. — Он достал из-под плаща и протянул Галактиону ту самую палку, с которой тот приковылял к ипподрому. Дал парням по факелу, но зажигать не позволил.

— Моего светильника пока достаточно, чтобы путь искать. — Он повернулся к Фоке. — Я вперед пойду, ты за мной. Конюх последним.

Он протянул руку за картой. Помедлив, Галактион протянул ему пергамент.

Держа на вытянутой руке светильник, Демьян первым шагнул в темноту перехода, встретившего их нежным ароматом розового масла.

Повернувшись к аптекарше, он не стал смотреть ей в глаза. Лишь окинул взглядом, увидев, что она изрядно напугана. Этого достаточно. Он поднес светильник к факелу. Намотанная просмоленная холстина занялась моментально.

Поставив закрытый короб с ножами и кувшинчиками на стол, он повернулся к Нине. Он уже знал, что она примется говорить. То же самое, что и все остальные грешницы. Все они умоляли отпустить их, клялись, что уйдут в монастырь, что не станут губить ребенка. Он все это слышал уже не раз. Тем больше было его удивление, когда Нина сделала несколько шагов вперед и тихим, как будто даже ласковым голосом произнесла:

— Кто же сотворил с тобой такое? Кто тебя в зверя обратил, до крови голодного?

Он замер. Так с ним, должно быть, разговаривала бы его матушка. Ферапонт ее не знал. В тот монастырь в горах Каппадокии он попал в младенчестве и помнил лишь строгих монахов, молитвы, тяжелую работу. Отец Симеон, что был его наставником и учителем, наказывал за малейшую оплошность. Он был уверен, что лишь в страданиях укрепляется дух. И частенько напоминал подопечному, что надлежит отмаливать не только свои грехи, но и грехи матери — продажной женщины, которая подбросила его в монастырь.

Однажды подросший Ферапонт в сердцах бросил, что если бы мать любила его, то никогда не отдала бы его в эту обитель, где над ним измываются. В тот день наставник избил его до полусмерти. Пожалев мальчика, выхаживающий его после жестоких побоев монах-травник попросил разрешения у настоятеля взять Ферапонта себе в ученики. С этого и началось его обучение искусству врачевания.

Травник Харитон[75] был не слишком благосклонен к мальчику, но не бил. За провинности только лишал и без того скудной трапезы. А за особо серьезные проступки лишал и сна. Тогда день и ночь сливались для Ферапонта в одно серое пятно, сознание путалось, он засыпал во время богослужения, разбивал горшки с отварами, вызывая новые наказания.

Однажды ему приснился сон, что с небес спустился ангел и, дотронувшись до его лба, поведал, что Господь избрал его для спасения грешных душ. Рассказав о том Харитону, мальчик ожидал, что его судьба изменится, ведь он теперь избран. Но травник дал ему небрежный подзатыльник и велел поспешать с отваром для настоятеля. И посоветовал не болтать глупости, ибо если бы Господь избрал Ферапонта, то сообщил бы об этом прежде всего настоятелю. А такие сны, как у него, видит едва ли не каждый, посвятивший себя постам и молитвам.

Монастырь был невелик, настоятель — строг, пожаловаться мальчику было некому. Ферапонт веровал всей душой, истово молился и мечтал, что когда-нибудь уйдет из этого монастыря и будет спасать души. А в дни наказаний мечтал, что однажды все эти якобы благочестивые монахи будут гореть в аду за те мучения, что доставляют ему. Эти его мечты исполнились раньше, чем он ожидал, хотя и неожиданным образом.

Прошло еще немало мучительных лет. Ферапонт вырос, заматерел, а травник все больше дряхлел, доверяя молодому помощнику приготовление снадобий. Лишь не разрешал работать с ядовитыми травами, пряча их в сундуке под своей лавкой. Порой парень ловил на себе настороженный взгляд учителя, но ни наказаний, ни нравоучений больше не было.

Накануне Троицы на монастырь напали сарацины. Сожгли немногие лачуги, вырезали старых монахов, а троих помоложе взяли с собой, чтобы продать. Вот тут пригодилось Ферапонту знание арабского языка. Ведь некоторые из свитков о травах и лекарских приемах в монастыре были написаны на языке народов восточных стран. И травник научил парня читать не только на греческом или латыни, но и на арабском. Ферапонт сумел объяснить похитителям, что он способен врачевать, он надеялся, что его не отправят на самые грязные или тяжелые работы.

Вышло именно так. Он попал в рабы к одному мудрецу, что учил врачеванию. К известному лекарю съезжались ученики с разных городов. Первые несколько лет он лишь собирал и сушил травы, отмывал покрытые кровью столы и пол, таскал воду и дрова. Позже мудрец разрешил ему присутствовать на уроках, чтобы на нем показывать методы лечения. А потом разрешил носить за ним короб и инструменты для врачевания. Ферапонт молчал, смотрел, слушал, терпел, если учитель открывал ему кровь, показывал на нем, как вправлять вывихи, как перевязывать раны.

Мудрец учил тому, чего не было даже в книгах. Они с учениками разрезали животных, чтобы понять как устроено тело внутри. Разрезали и умерших людей, что было запрещено законом. Раба никто не учил, но он помогал, поднося инструменты, сливая кровь, подготавливая все к уроку и отмывая после. Он же вывозил и хоронил трупы. Над людьми он привычно читал поминальную молитву. Ему позволили сохранить свою веру.

Он видел, как удаляют камни из мочевого пузыря, как незрячим возвращают зрение, удаляя помутневший хрусталик, видел, как разрезают нутро, спасая людей от неминуемой, казалось, смерти. Учитель показывал, как удалить нежеланное дитя из матери, оставив при этом ее живой. С просьбой о такой операции к нему под покровом ночи приходили продажные девицы. Выживали не все, порой истекая кровью до рассвета. Это запрещалось в любой религии, поэтому только особо доверенные ученики допускались до подобного обучения.

Ферапонта не допускали ни до лечения, ни до операций. Тогда он стал время от времени прятать трупы, на которых уже потренировались ученики, в подвале. Дождавшись ночи, он спускался туда, доставал тонкие остро наточенные хирургические ножи учителя и резал податливую плоть, тренируя руку, вспоминая все, увиденное на уроке. Порой он занимался этим почти до рассвета, доводя себя до изнурения. Тогда он откладывал ножи, торопливо прятал изрезанное тело, чтобы вывезти его после с другими трупами.

Однажды ему довелось увидеть, как из умирающей матери вырезают дитя. Орущего младенца сунули Ферапонту, велев отнести кормилице. Крохотная девочка замолчала, стоило Ферапонту прижать к себе теплое мягкое тельце. Что-то взорвалось в душе его в этот момент, показалось, будто ангел снова коснулся его. Ошеломленный, Ферапонт обмакнул палец в каплю пролитого ароматного масла на столе и, бормоча под нос молитвы, окрестил младенца Феодорой. Поливая ее водой, продолжил обряд крещения, как умел. Эта девочка казалась ему тем самым божественным знаком, которого он так ждал. Он будет спасать души детей, чьи матери не справились с великим даром Божьим. Он будет учиться еще более старательно, возможно, учитель заметит это старание и позволит тоже врачевать, спасать невинных младенцев из чрева нерадивых матерей.

Но однажды ночью учитель спустился в подвал. Не то другие слуги заметили и донесли, не то он сам заметил что-то странное в поведении этого молчаливого раба. Ферапонт был так увлечен освоением техники разрезания и перевязывания сосудов, что ничего не заметил. И лишь когда он принялся с исступлением кромсать мертвую плоть, ожидая той судороги, что туманит мозг и расслабляет тело, услышал негромкий вскрик у двери.

Повернувшись, он увидел учителя, с отвращением глядящего на своего раба. Такое же отвращения было на лице у наставника в монастыре, когда тот застал его за истреблением крысы, воровавшей в келье сухие корки. И у Харитона, когда он увидел, что Ферапонт на задворках мучил пойманного в силок зайца.

Положив ножи, Ферапонт опустился на колени и принялся молиться. Учитель, проклиная и грозя самыми страшными наказаниями, спустился по ступеням. Под грубым столом, на котором лежало мертвое тело, стоял плетеный короб с травами и смесями, которые использовались для заживления. Крышка его была сдвинута. В первом же ряду Ферапонт увидел горшочек с порошком. Тряпицы на горшочке не было, видать, мудрец позабыл его замотать после использования. Учитель никому не доверял рецепт этой смеси, всегда готовил ее сам. Перед операцией он заставлял больного вдохнуть щепотку этого остро пахнущего порошка, чтобы усыпить. Склонившись, якобы моля его простить, Ферапонт сумел незаметно взять щедрую щепоть порошка. А когда разгневанный мудрец схватил его за шкирку и решил набрать побольше воздуха для следующего потока ругани, Ферапонт сдул с ладони смесь в лицо учителя. Покачнувшись и вытаращив от удивления глаза, мудрец завалился назад, стукнувшись об пол головой.

Наутро на дворе стоял шум. Сначала слуги не могли отыскать хозяина. Он вышел из подвала, запретив кому-либо входить туда без его разрешения. Пожаловался на сильную усталость и отказался проводить сегодня обучение.

Позже выяснилось, что куда-то подевался христианский раб по имени Ферапонт. Ходили слухи, что в подвале нашли истерзанное тело. Но понять, был это раб или кто-то другой, было невозможно. Лицо было изрезано, глаза выколоты. Но раб на то и раб, что хозяин может делать с ним все, что ему вздумается. Тело спешно похоронили, раба забыли. А врачевание и уроки учитель возобновил не скоро, так как его короб со снадобьями кто-то украл. Слуги догадались, что хозяин наказал раба за то, что он не уследил за корзинкой. На том пересуды и прекратились.

Ферапонт шел без устали почти сутки. Страх и вера придавали ему силы. Шел от села к селу. Где-то ему давали кров и еду, где-то прогоняли. Добравшись до Антиохии, он назвался другим именем и объявил себя лекарем. Когда его спросили, у кого он учился, он назвал имя другого врачевателя, что был недругом учителя. Ему разрешили лечить бедняков, дав каморку при христианской церкви. Плату он брал малую, лечил старательно. Ему удалось спасти немало жизней. Среди них были и младенцы, которых он спас, вырезав вовремя из чрева матерей. Все испортила одна повитуха. Крупная, молодая, горластая. Лишь только он достал свои ножи, она кинулась к нему, не давая подойти к роженице. Кричала, что нечего здоровых женщин, как скот, резать. Что эта сама родит, да не одного, а таких, как этот паршивый лекарь, надо гнать из города. Он уже понял, чем все закончится. А потому, выйдя из дома, откуда еще доносились крики повитухи и стоны роженицы, он пошел к городским воротам, не оглядываясь. Короб со снадобьями он всегда носил с собой, инструменты тоже были при нем. В каждом следующем городе он был осторожнее. И в каждом следующем городе он менял имя.

Прошло немало лет, прежде чем он добрался до родной Каппадокии. В Тиане, небольшом, но процветающем городе, Ферапонт задержался надолго. Хороших лекарей здесь не было после недавнего мора. Он снял каморку у одного из старых мастеров, который обслуживал акведук и городские цистерны. Старик вечерами рассказывал ему о Царице городов, где когда-то учился у тамошних мастеров еще при Льве Мудром. Рассказывал о своем дружке Ираклии, с которым вместе были подмастерьями у тамошнего мастера. Но его послали в фему, а Ираклий остался в Константинополе. Говорят, стал теперь сам главным мастером. Рассказал старец и про подземные переходы под городом, в которых они однажды мальчишками заблудились и едва не погибли. Теперь Ираклий небось все эти переходы знает, как собственную ладонь.

С этим мастером Ферапонт сдружился, горевал, когда старец тихо умер во сне. А по городу ползли странные слухи о новом лекаре. Не дожидаясь изгнания, он под ночным покрывалом выскользнул за городскую стену, мечтая однажды добраться до Царицы городов.

В Константинополе, как и во многих крупных городах, за каждое ремесло отвечала гильдия. Что в нем разглядел седой председатель — непонятно, но в гильдию лекарей его не приняли. Ферапонт даже продемонстрировал свое умение в лечебнице при монастыре, но это, похоже, лишь напугало почтенную комиссию. Он рассказал, что может спасти младенца, если женщина не способна разродиться, вырезав его из чрева. Лекари испуганно переглянулись, пошептались и запретили ему врачевать. Позже он узнал, что такие операции запрещены в городе и делаются лишь по особому разрешению. Спорить было бессмысленно. Он понимал, что когда какой-то бродячий врачеватель умеет больше, чем самые важные и известные лекари в городе, ничего хорошего ждать не приходится.

Он назвался Ерофеем, устроился истопником в небольшую баню. Благодаря старому мастеру из Тианы он знал достаточно об устройстве водоснабжения, о банях и цистернах. В этой бане, подглядывая и подслушивая разговоры женщин через отверстие в трубе, он узнавал все сплетни. По тому, как менялось тело у некоторых, он мог определить, что она в тяжести. А если она до беспамятства сидела в калидариуме, можно было понять, что от бремени ей надо избавиться. Тогда он находил ее сам, обещал помочь, уводил в ночь и спасал дитя. Ведь если мать совершит грех убийства, то этот грех падет и на новорожденного. И похоронит она его, вернее всего, некрещеным. А Ерофей брал этот грех на себя. Спасал душу невинного младенца, разрезая нутро нерадивых матерей.

Лишь Дария попалась ему не по доброй воле. Он думал, что она тогда пришла к аптекарше за изгоняющим дитя снадобьем. Но все оказалось еще интереснее. Пока она тешилась с конюхом, он ждал. Прикидывал, как будет наблюдать за ней, как предложит помочь. Ведь она сама сказала, что понесет теперь. Но услышав, что они договариваются встретиться ранним утром у тетрапилона, он понял, что Господь указывает ему путь. Она сама придет. Надо только задержать Галактиона, повредив что-нибудь его любимому коню.

Когда Дария оказалась в его руках, он подумал, что такую красоту грех бессмысленно губить. Она была еще в беспамятстве после порошка, а он водил пальцами по ее тонким чертам, по струящимся волосам, по высокой груди и шелковой коже живота. Она могла бы родить самого прекрасного младенца на свете. Что-то в его душе звенело туго натянутой тетивой. Он решил, что с ней все будет по-другому. Он сперва дождется, чтобы она родила дитя. И вырастит младенца сам.

Когда девица пришла в себя, он поведал ей о том, что она избрана. Но она принялась кричать, плакала, молила выпустить. Ерофею даже пришлось ударить ее. Оставив ей теплый плащ, еду и святой крест, он ушел. Когда он вернулся на следующий день, в ней что-то поменялось. Она разговаривала с ним спокойно, пыталась расспросить про его лекарские умения, пожаловалась на головную боль. Ерофей достал из короба нужные флаконы, смешал снадобье прямо при ней, объясняя, что добавляет чабрец, матрикарию, каплю настоя белены, дал выпить. Дария задрожала, принимая глиняную плошку из его рук. Сказала, что Нина давала ей другое снадобье, пахло оно иначе. Это его разозлило — сравнивать настоящего лекаря с какой-то аптекаршей. Усмехнувшись, Ерофей сообщил, что аптекарша мертва, так что ее снадобья больше никому не помогут. А увидев, как побледнела девушка, не удержался и мстительно добавил, что конюх Галактион тоже спит вечным сном. Услышав это, девушка рухнула, рыдая, прямо на короб. Он с трудом оттащил ее, пришлось снова ударить. Это плохо, с этого дня он будет терпелив и заботлив. Ему нужно это избранное дитя.

Но он не станет объяснять и рассказывать все это аптекарше. Она сама оказалась ничтожной грешницей, желающей избавиться от нежеланной ноши. Он поможет и ее младенцу обрести царствие небесное. Вздохнув, Ерофей негромко произнес:

— Забирайся на стол, Нина. Я избавлю тебя от греха. Обещаю, тебе не будет больно. — Он поднял на нее взгляд.

У нее подкосились колени, стоило взглянуть в его глаза. Будто в черную пропасть смотрела. Сжав зубы, чтобы унять дрожь, она снова завела разговор. Тихо, с участием попросила:

— Расскажи мне, Ерофей про свою жизнь. Чем тебя обидели? Глядишь, и придумаем что. Не меня ведь надо от боли избавлять, а тебя. От греха не избавлю, то лишь святым отцам под силу. А вот боль уймется, стоит лишь рассказать.

Ее слова заставили его вздрогнуть. Как будто что-то лопнуло внутри, отозвавшись в груди тонким звоном. Он едва не поддался. Слова уже клокотали, булькали почти у самого горла, готовясь излиться. Никто ранее не спрашивал его о том, что болит у него. Никто не интересовался его душой. Он смотрел на эту женщину в одной тонкой тунике, грязную, замерзшую. Рассказать ей то, о чем никто не знает, кроме мертвых грешниц? Он замер. Повисла густая, пропахшая страхом тишина. Он поднял на нее глаза, и из него хлынул сухой, раздирающий горло хохот. Он покачал головой:

— Глупая аптекарша! Кем ты себя возомнила, чтобы я тебе что-то рассказывал? Таких, как ты, надо отдавать зверям на ипподроме. Вы забываете о том, что даровано вам Господом для жизни и истребляете невинную душу ради похоти.

— Ты уже спас немало душ, погубив одиноких потерянных женщин. — Сдерживаясь, Нина продолжала говорить размеренно и тихо. — Отпусти тех, кто еще жив. Отпусти Дарию. Она не в тяжести, ты и сам это знаешь. Где она? Позволь мне хотя бы поговорить с ней. И я сделаю все, что просишь.

— Не в тяжести? Девка из лупанария, которая пришла к аптекарше за изгоняющим зельем? Да еще и блудившая прямо там с конюхом!

— Она не была в тяжести. И приходила ко мне за притиранием для Аристы. Отпусти ее, не бери лишнего греха.

Он покачал головой:

— Зачем тебе она? Для тебя самое время подумать о своей грешной душе. Время молить Господа о прощении. — Он, не глядя на Нину, откинул крышку короба и склонился над ним.

— Скажи мне, где ты прячешь Дарию? И я буду молить Господа о прощении твоей души. — Перекрестившись, Нина сделала шаг к нему.

Ерофей поднял взгляд, усмехнулся:

— Оттуда, где она сейчас, ее мольбы донесутся до небес быстрее твоих.

— Так она еще жива?! — У Нины перехватило дыхание. — Я в твоей власти, только ее прежде отпусти. Не бери лишнего греха на душу.

— Забирайся на стол, — произнеся эти слова, он неожиданно выбросил в сторону руку и схватил аптекаршу за ворот туники. Нина рванулась так, что ткань затрещала, разорвалась от ворота почти до пояса. Ерофей дернул еще раз, перехватил крепкой дланью Нину за горло, прижав к себе спиной, подтащил к столу. Пытаясь вдохнуть, Нина подняла руки, вцепилась в мизинец огромной ладони и изо всех сил дернула вперед и вниз, выворачивая его из сустава. Ерофей взвыл от боли, затряс в воздухе кистью, отпустив Нину. Она бросилась к стене.

Ерофей успел перехватить ее за плечо другой рукой. Крепко прижав к себе его ладонь, она присела, выворачиваясь, выкручивая ему руку. Тело само вспоминало уроки Салиха. Силы у нее не хватило, чтобы причинить ему боль, но вырваться удалось. Он двинулся к ней, покачивая головой:

— Что же ты делаешь, Нина?

Задыхаясь от страха, она пятилась, пока не уткнулась спиной в стену. Ерофей неспешно приближался, прижав к груди правую руку. Видать, сильно она повредила ему палец. «Больно — это хорошо», — мелькнула мысль. То, что ему можно причинить боль, придало ей сил. Она метнулась вдоль стены. Он попытался ухватить ее, но левой рукой не дотянулся.

Двинулся наперерез, но она уже добралась до стола. Теперь замаранная темными пятнами деревянная столешница разделяла их. Ерофей грязно выругался. Потом усмехнулся:

— Побегать решила напоследок. Ну побегай. Отсюда все одно никуда не выберешься.

Огонек коптящего факела выбросил яркий острый язык, в ответ на который в открытом коробе блеснуло железо.

Кинувшись к коробу, Нина сунула туда руку, наткнувшись на железную рукоять ножа. Отчаянно дернула, но лишь весь короб подпрыгнул, разливая пахучие настои из кувшинов по столешнице. Видать, ножи были привязаны к дну. Не выпуская короба из рук, она было попятилась, лихорадочно дергая нож, пытаясь освободить его. Ерофей резко перегнулся через стол, схватившись за короб, рванул его к себе. Пара кувшинчиков вылетели из короба, разбиваясь о стол и разливая темную жидкость по рассохшемуся дереву. Нина не удержалась на ногах, упала назад, выпустив короб из рук.

Не спуская глаз с сидящей на полу дрожащей аптекарши, банщик отвязал и достал широкий длинный нож, провел им по рукаву туники, словно стирая что-то с остро наточенного лезвия. Обошел стол и шагнул к Нине. Сидя, она пыталась отползти назад, перебирая руками и наступая пятками на край туники. Он подошел к ней совсем близко и наклонился, низко держа нож. Видно было, что ему нравится ее страх, он словно пил его, вглядываясь расширенными зрачками в ее лицо.

Слабо касаясь, он провел лезвием по ее шее, спустился к разорванной на груди ткани. Нина всхлипнула, дрожа всем телом, потянулась одной рукой к груди, пытаясь прикрыть наготу, заелозила подтянутыми ногами. Он усмехнулся. Отвел нож, схватил левой рукой за ворот туники, намотав одним движением ткань на кулак. Нина крепко ухватила его за запястье, прошептала:

— Не губи, молю…

Он молча дернул, распрямляясь.

Собрав все силы, Нина оттолкнулась в этот момент ногами и ударила головой его в подбородок. Зубы Ерофея лязгнули, он откинул голову назад. Ошарашенный, взмахнул рукой с ножом. И застыл, видимо, не понимая еще, что произошло. В ямке между его ключицами торчал тонкий длинный лекарский ножик. Острое лезвие едва ли в палец шириной, рассекая кожу и связки, прошло вверх. Кровь полилась сперва тонкой струйкой, потом сильнее, толчками. Ерофей захрипел, выпустил свой нож, стараясь ухватить тот, что торчал из горла. Он завалился назад, не выпуская намотанную на руку тунику, увлекая Нину за собой. Она с криком упала на него, выставив ладонь и лишь сильнее загнав лезвие в шею зверя. Он дернулся и замер.

Нина скатилась с него, часто и тяжело дыша. Отползла как можно дальше. Рыдания душили, но она не дала слезам воли. Бормоча:

— Больно — это хорошо, — она торопливо оторвала нижний край своей туники. Перевязала на своем плече рану, помогая зубами. Рукав туники уже намок от крови. Ерофей все-таки задел ее своим ножом. А в голове сквозь туман проталкивалась единственная мысль: «Дария еще жива. Надо ее отыскать».

В пересохшем горле стоял ком. Нина поднялась, добрела на подкашивающихся ногах до стола, на котором все еще стоял плетеный короб, заглянула в него. Несколько кувшинчиков остались невредимы, видимо, были хорошо закреплены в отделениях короба. Глянув на осколки, Нина сосчитала, что разбилось три. А пустых гнезд в коробе — четыре. Странно.

Среди привязанных к дну ножей болтались веревки от двух отсутствующих: того, что отвязал Ерофей, и второго, тонкого, что остался-таки в руке у Нины, когда короб выдернул у нее из рук душегуб. Этот нож был тонкий, не слишком длинный, Нине удалось держать его спрятанным за спиной.

Перебирая уцелевшие кувшины, она по запаху старалась определить, что за снадобья. Искала что-нибудь знакомое, простое, вроде ромашкового отвара. Надо было утолить жажду, а может, и набраться сил перед поиском Дарии. Фоку бы сюда сейчас с его нюхом. Он бы быстро определил, что можно пить. Воображение тотчас подало ей недовольный голос подмастерья, доносящийся будто издалека. Встряхнув головой, она до боли сжала короб ладонями. Не время сейчас рассудок-то терять. Однако вслед за голосом Фоки донеслось ворчание Галактиона. Нина замерла, прислушиваясь, повернулась к лазу, откуда спустился в подвал убийца. И, боясь поверить, слабо выкрикнула имя подмастерья. Голос ее подвел. Звук был больше похож на скрип несмазанной двери. Она сглотнула, набрала побольше воздуха и закричала.

Императрица Елена выгнала всех патрикий из своей опочивальни. Последней выскользнула зоста Капитолина, бросив на наследника настороженный взгляд. Роман, бледный, с горящими глазами опустился на одно колено рядом с ложем матери.

Он уже направлялся на допрос эпарха, готовый перекопать этот проклятый город, чтобы найти свою возлюбленную. Но прибежали красные запыхавшиеся евнухи, упали перед ним на колени, крича, что мать его упала, как от удара молнии, насилу привели в чувство. И теперь ей никак не раздышаться, боится не дожить до следующего дня. Сказали, что она послала за своим сыном, чтобы благословить его перед смертью. Вот и поспешил юный василевс к гинекею, велев сопровождающему его этериарху не начинать допрос без него.

Опочивальня василиссы освещалась лишь одним светильником. Лекарь Панкратий стоял рядом с кроватью, собирая свои флакончики и инструменты. Слуги только что вынесли золотую миску с кровью, от взгляда на которую Романа замутило. Мать лежала в кровати, под глазами у нее залегли темные тени. Бросив взгляд на сына, она опустила веки и слабо пошевелила пальцами. Он, дрожа от волнения, схватил ее руку:

— Матушка, что с тобой? Панкратий тебя вылечит, правда? — Он повернулся к лекарю, сдвинув брови.

Но тот лишь поджал губы, продолжая увязывать свои флакончики. Роман провел дрожащими пальцами по лбу, почувствовав холодную испарину. Ему стало трудно дышать. Следом пришел гнев на бесполезного лекаря, на всю эту бесполезную дворню, от которой никакого толку ни в одном деле. Дрожащим от страха и ярости голосом василевс-соправитель приказал:

— Ты не отойдешь от моей матери ни на шаг! Ты вылечишь ее, я приказываю тебе! Иначе тебе грозит смерть, а я…

Василисса слабым голосом прервала его:

— Порой Господь посылает на нас свою кару. И ни один человек не в силах изменить его волю. Но мы можем просить его. Останься со мной, сын мой. Я верю, что не столько молитва василевса, сколько молитва сына о матери будет услышана. Не оставляй меня сейчас.

Роман сжал зубы. Отказать матери в ее просьбе он был не в силах. Его мучило, что Анастасо не найдена, что она, возможно, сейчас тоже умирает в лапах Мясника. Почему Господь наказывает его? Кто поможет? Он вскинул голову:

— Панкратий, отправляйся за Ниной-аптекаршей. Она спасет василиссу, коли ты не способен.

Лекарь покрылся краской гнева, дрогнул полными щеками, но спорить не посмел. Склонившись перед ложем, вышел из опочивальни.

Мать прошелестела:

— Роман, мне донесли, что ты велел привести эпарха во дворец. И велел этериарху его допрашивать. — Она сжала его пальцы, едва он открыл рот. — Мне тяжко говорить, дай закончу. Я не могу оставить тебя в раздоре с городом. Ты хорошо знаешь все, что происходило в прежние годы с другими императорами. Твой отец правит мудро, не допуская обид ни патрикиев, ни народа. Если мы поссоримся с городом из-за твоей плясуньи…

Роман вскочил. От гнева он едва мог говорить спокойно, как подобает почтительному сыну с матерью:

— Я не желаю слышать, как моя мать оскорбляет мою невесту. Город ничего не делает, чтобы отыскать пропавших женщин! Теперь пропала невеста василевса! Я не ссорюсь с городом, я защищаю тот самый народ, о котором ты говоришь, матушка. — Устыдившись этой вспышки, он снова опустился на колени рядом с ложем. — Прости меня, матушка. Ничто не сравнится с моей любовью к тебе, но я не смогу жить без Анастасо. И я заставлю всех искать ее! Василевсу нанесли тяжкое оскорбление, похитив его невесту. И за это оскорбление заплатят и те, кто его допустил.

Он замолчал, тяжело дыша. Мать с испугом смотрела на него. Роману снова стало стыдно. Когда он наконец научится держать себя в руках и говорить, как отец, — весомо и спокойно? Выдохнув, он прижался губами к руке василиссы, забормотал:

— Матушка, я не стану жить, если не буду обладать ею. Мне не надобно ни золотого трона, ни всех этих затрикионов государственных. Без нее я покину Царицу городов и никогда не вернусь. Какой я василевс, если свою возлюбленную не смог защитить от какого-то убийцы?

Елена положила руку ему на голову:

— Ты говоришь страшные вещи, сын мой. Ведь я живу лишь для твоего счастья, для продолжения твоего рода. Если ты покинешь нас, зачем все, что мы строим с твоим отцом? Тогда лучше мне умереть.

Роман поднял голову. Глаза его блестели от слез:

— Прости меня. Ты не умрешь, сейчас придет Нина — она принесет правильное снадобье, спасет тебя. Ты не можешь оставить нас!

Слабо улыбнувшись, мать взъерошила его кудри:

— На все воля Божья, сын мой. — Задумавшись, она произнесла: — Отпусти эпарха, молю тебя. Откуда ему знать, кто украл твою невесту? Прикажи ему искать, но не унижай правителя города ни допросами, ни плетьми. Не ссорь город с дворцом, это может привести к рекам крови. Это единственная моя просьба.

Подняв плечи, Роман молчал. Если он встретится с эпархом и прикажет ему искать Анастасо, возможно, так будет даже лучше. Разве посмеет он отказать василевсу? Надо посулить богатую награду тому, кто отыщет ее. Но на одного эпарха полагаться нельзя. С банщицами и служанками можно не церемониться. Их можно и допросить, и припугнуть, и Нина у них все выспросит. Удивившись, что Нина еще не стоит перед ним, он оглянулся на дверь:

— Почему Нина еще не здесь?!

Словно отвечая на его слова, дверь отворилась, в палаты шагнул согнутый евнух. Не смея поднять глаза, дрожащий слуга произнес:

— Лекарь Панкратий просит твоего позволения войти, моя василисса.

— Пусть войдет, — рявкнул Роман. Мать легонько сжала его пальцы, нахмурилась, напоминая сыну, что в своих покоях она распоряжается сама.

Панкратий торопливо подошел к василевсу, опустился на колени:

— Прости, великий. Я не смог отыскать аптекаршу. Воин, поставленный охранять ее, клянется, что она никуда не выходила. Дверь была заперта, пришлось звать плотника, чтобы открыть ее. Аптекарши нет, ее служанки тоже. Я послал слуг искать ее по всему дворцу. Как только она отыщется, ее приведут к тебе. — Он поднял голову, бросил взгляд на василиссу. Она молча прикрыла глаза.

Роман молча смотрел на принесшего дурную весть лекаря. Ведь если пропала Нина, то нет больше надежды, что она допросит этих безмозглых банщиц. Нет надежды, что она отыщет Анастасо. У него задрожали руки. Мать встревоженно смотрела на него, опираясь на локоть. Она села, взяла с мраморного столика свой кубок и протянула сыну:

— Выпей, сладкое вино придаст тебе сил. Ты измучил себя с этой… — Наткнувшись на мрачный взгляд Романа, она продолжила: — С этой пропажей Анастасо. Я сама поговорю с эпархом и прикажу ему зайти в каждый дом и заглянуть в каждый колодец, чтобы найти ее. А ты пока попроси этериарха снарядить отряд воинов в помощь его равдухам.

Роман опрокинул в себя кубок. Василисса протянула руку к серебряному молоточку, висящему рядом с блестящим диском рядом с кроватью, чтобы вызвать слуг.

Но сын взял молоточек у нее из рук.

— Матушка, ты недужна. Отдыхай, пусть хотя бы Панкратий останется здесь и вылечит тебя. Я сам поговорю с эпархом и этериархом. Они как раз ждут меня. Я сделаю все, как ты посоветовала. И я сам отправлюсь с отрядом воинов на поиски Анастасо.

Она схватила его за руку:

— Молю тебя исполнить только одну мою просьбу — отправься с отрядом этерии на рассвете. Ночь — плохой помощник в поисках. Ночью пусть ищут равдухи эпарха. А воины василевса придут на рассвете и спасут девицу.

Он молча прижал ладонь матери к своей щеке. Через мгновение он выпустил ее руку, решительно поднялся и покинул опочивальню.

Панкратий подошел к ложу. Императрица устало вздохнула и поднялась с кровати. Нашла взглядом икону, перекрестилась, бормоча:

— Невеста уже, оказывается. Господи, помоги мне.

Повернувшись к лекарю, властно произнесла:

— Ты все сделал правильно. Приведи ко мне Нину и отправь Капитолину за великим паракимоменом.

— Я отправлю Капитолину, но аптекаршу и правда я не смог найти, моя повелительница. Она пропала.

Василисса вздохнула:

— Да куда она могла пропасть? Капитолина мне донесла, что в библиотеке переполох и аптекаршу велено не выпускать из дворца. Уж не знаю, что эта неугомонная Нина там устроила. Найди ее и приведи ко мне. Ступай.

Панкратий низко поклонился и оставил свою госпожу одну. Елена опустилась на колени перед иконой и принялась с отчаянием молиться. Тяжко было врать сыну и притворяться умирающей, но хотя бы он не поссорится сегодня с эпархом. Этого никак нельзя было допустить. Немного успокоившись, василисса села в резное обтянутое шелком кресло у высокого окна. Мысли в голове ее бродили тяжелые, в душе тревожным огоньком разгоралось недоброе предчувствие.

Войдя в опочивальню своей сестры и бросив на нее взгляд, Василий понял, что разговор предстоит нелегкий. Елена сидела бледная, потерянная, сжимала в руках небольшой золотой крест, украшенный жемчугом и лалами. Этот крест ей достался от матери. И она доставала его из ларца только в минуты глубокой печали или отчаяния. Последний раз он видел его в руках императрицы, когда пришла весть о смерти их отца в монастыре.

Подойдя, он опустился на колени рядом с креслом. Положил руку в перстнях на ее дрожащие пальцы. Елена подняла глаза и устало произнесла:

— Перетанцевала нас танцовщица, брат мой. Роман пригрозил, что если он ее не отыщет, то уедет из города и откажется от трона.

— Он не откажется. Никто в империи не откажется от власти. За престол убивают, плетут интриги, устраняют братьев и отцов. Тебе ли не знать о том?

Сестра наклонилась к нему и прошипела:

— А ты можешь поклясться, что мой сын, Роман II, василевс-соправитель, — голос ее сорвался, — который проводит ночи в городских тавернах и напивается там, как бродяга, не уйдет из дворца? Единственный наследник престола!

Она закрыла глаза, сдерживая слезы. Василий молчал, отведя взгляд. Пальцы его теребили и комкали шелк далматики.

— Эта танцовщица еще жива? — Елена произнесла это едва слышно, словно боясь услышать ответ.

Василий поморщился:

— Я не слышал о ее смерти.

— Хорошо. Лучше отмыть и обучить простую девку дворцовым правилам, чем потерять сына. Он думает, что ее украл Мясник, про которого толковала Нина. Сделай так, чтобы Роман нашел эту танцовщицу. Отправь с ним тех, кто сможет его защитить и сделать все, как следует.

— Я исполню твой приказ, василисса. — Голос Василия прозвучал отстраненно.

— Это просьба. Не откажи своей сестре, сохрани ей сына. — Она схватила его за пальцы. — Даже если для этого придется отказаться от наших прежних переговоров с послами.

— Я сделаю все ради моей сестры и ее сына, ты это знаешь. Уповаю лишь на то, что, попав во дворец, девица не сможет рассказать наследнику правду.

Елена вздрогнула.

— Она ничего не знает! Надеюсь, у хозяйки лупанария было хорошее сонное зелье и молчаливые слуги? Мы немало ей заплатили да еще и выдали замуж за патрикия Артемия!

Василий кивнул. Императрица продолжила:

— А та, которая знает, ничего рассказать не сможет. Ведь так? — Она отвела взгляд от сияющего золотом креста. За окном прощальные всполохи заката золотили небо.

— Я позабочусь об этом. — Василий склонил голову. — Моя василисса может не беспокоиться.

Голоса слышались все ближе. Нина, запахнув на груди разорванную тунику, огляделась в поиске хоть какой-нибудь тряпицы, чтобы прикрыться. Голова шла кругом, перед глазами словно повис туман. К горлу волнами подкатывала тошнота. Чтобы унять головокружение, она опустила голову. Надо дойти до лаза, через который спускался Ерофей и проверить, услышали ли ее. Или все это было наваждение, и голоса ей просто почудились. Отняв от стола дрожащую руку, Нина медленно двинулась к лестнице. До нее донеслись тяжелые шаги. На Фоку не похоже. А вдруг это не он? Мало ли под городом разных разбойников шастает. Страх погнал ее обратно к столу. Схватив короб, она принялась дрожащими пальцами отвязывать следующий нож. Сил совсем не оставалось. Обернулась на лежащего Ерофея. Чтобы поднять его нож, ей придется подойти к нему. Но она не могла заставить себя приблизиться к убитому ею душегубу. Лестница заскрипела под весом спускающегося человека. Нина всхлипнула, забормотала молитву, обернувшись к лестнице. Когда в пятно света попали высокие кожаные кампаги, стало понятно, что это не Фока. Тогда откуда же голос его был? Видать, боль и слабость сыграли с ней недобрую шутку. Нина оперлась обеими руками о стол. Если это подельник Ерофея, то с ним ей уже не справиться. Ноги подкашивались, словно соломенные тюфяки. Руки дрожали от слабости.

Человек спустился, повернулся к свету лицом. У Нины из горла вырвался слабый крик, когда она узнала Демьяна. Поняв, что этот грубиян с ней церемониться не будет, она попятилась, судорожно запахивая разорванную тунику. Демьян же как будто не удивился, увидев ее. Он сделал к ней шаг и протянул руку. Эта рука была последним, что Нина видела перед тем, как ее накрыла тьма.

Когда Нина очнулась, то не сразу поняла, что происходит и где она. Первым пришло ощущение, будто она еще маленькая, ее несет на руках отец, бережно прижимая к себе. Это когда они бродили в горах и Нина больно подвернула ногу. Тогда отец нес ее на руках до самого города. Несмотря на боль, было так покойно в его крепких руках.

Но отец уже давно почил. Окончательно придя в себя, Нина дернулась. Слабая попытка вырваться не удалась. Ее прижали крепче. Кто ее несет, куда?! Подняв взгляд, она рассмотрела в свете факела, который словно плыл впереди, заросшее курчавой бородой лицо и блеснувшие черные глаза. Дыхание у нее остановилось, она уперлась руками в грудь коновала. От ужаса не могла даже закричать. Демьян без усилия удерживая аптекаршу, коснулся губами ее покрытого холодным потом лба и прошептал:

— Тихо, Нина. Не бойся. Никто тебя боле не посмеет обидеть.

Из темноты донесся встревоженный голос Фоки:

— Очнулась? — Не дожидаясь ответа, он затараторил. — Нина, мы сейчас дойдем. Ты потерпи. Руку я тебе перевязал, рану порошком присыпал. Сейчас на свет божий выйдем, тебе сразу легче станет. У меня и отвар с собой бодрящий есть.

— Помолчи. Дай ей отдышаться. — Демьян говорил негромко, словно боясь потревожить спящего.

Галактион, видимо, идущий позади, устало пробормотал:

— Да он своей болтовней кого угодно в могилу загонит.

Нина закрыла глаза, пытаясь вдохнуть. В груди стало больно, горло обожгло, словно в него натолкали горячих углей. Уткнувшись в пахнущую полынью тунику несущего ее мужчины, она разрыдалась. Слезы моментально намочили льняную ткань. Демьян приостановился, ослабил хватку:

— Что, я тебе больно сделал? Прости, силу, видать, не рассчитал. — Не дождавшись от судорожно всхлипывающей Нины ответа, он осторожно двинулся дальше. Идти, видно, было ему неудобно, он нес Нину чуть боком, чтобы не задевать стены. Мужчины продолжали шагать в неловком молчании. И то верно, как утешить женщину, которая едва вырвалась от Мясника. Неизвестно еще, что он там с ней сотворил. Уняв наконец слезы, Нина попыталась осмотреться:

— Где мы сейчас? — Голос эхом отражался от каменных стен и потолка.

Ответил ей подмастерье:

— Под городом. Сейчас к бане как раз приближаемся, судя по этой карте.

— Ты меньше болтай, — произнес сзади Галактион, — чтобы не свернуть опять не туда.

— Не туда ты свернул, а не я. Так что помалкивай там, — обиженно произнес Фока.

Демид вздохнул, спросил Нину:

— Как ты этих оболтусов терпишь? Вот выберемся на землю, я им обоим отвешу. Только и делают, что спорят.

Нина молчала, пытаясь ухватить мысль, забившуюся в голове. Они под баней, значит, идти уже недолго. Вдохнув побольше воздуха, она спросила:

— Дарию вы отыскали? — зажмурилась, боясь ответа.

— Нет, не отыскали. Где искать, непонятно. — В голосе молодого конюха звучало отчаяние. — Сейчас тебя отнесем домой, соберу своих, пойдем заново здесь рыскать. Я об этом переходе и знать не знал. Если бы не твоя карта, ни за что не нашли бы. Он же деревянную дверь так землей и глиной замазал — не отличить от стен.

— Врешь. По запаху нашли бы, — донесся голос Фоки. — Я ж сразу сказал, что не пахнет рыбой с розами там, куда ты нас повел.

Нина вскинула голову:

— По какой карте? Где вы ее раздобыли? Фока, ну-ка дай ее сюда. — Положив руку на грудь Демьяна, она попросила: — Опусти меня на ноги, сделай милость.

Он остановился, бережно опустил Нину. Перевел дыхание. И то верно, она, конечно, мелка и худа, но все же нести ее, поди, нелегко. Голова у аптекарши закружилась, она ухватилась за руку коновала. Он обхватил ее теплыми ладонями за плечи, поддерживая. Снова мелькнуло у нее в голове воспоминание об отце, так же мягко обнимающим юную Нину.

Парни подошли ближе, Фока протянул карту. Разглядывая ее при свете лучины, Нина бормотала:

— Молитвы, он сказал, доносятся… — Она ткнула пальцем. — Надо обратно идти и вот здесь свернуть.

Галактион был бледен. Голос его дрогнул:

— Дария там?

Нина подняла на него полные слез глаза:

— Прости меня, Галактионушка. Был бы он жив, может, и вытянули бы равдухи из него, где Дария да Марфа. А так одними догадками только и богата. Он сказал, что Дарьины молитвы быстрее до Господа донесутся, чем мои. А тут, у собора Сергия и Вакха, есть еще один переход. И будто до церкви не доходит, обрывается. Как вот тот, по которому мы сейчас выбирались. И тоже от бани недалече.

Галактион завертел головой, шагнул обратно. Демид перехватил его за плечо:

— Погоди, Нину надо вывести сперва. Она вон совсем без сил.

Конюх дернул плечом, сбрасывая руку:

— Я один справлюсь. Мясник уже мертв, надо девиц спасать.

— И не думай, — ахнула Нина. — Вместе пойдем. Я уже отдохнула, спасибо почтенному Демьяну.

Она шагнула вперед, но ноги у нее подкосились. Пошатнувшись, Нина вцепилась в руку коновала, проклиная свою слабость. Демьян лишь покачал головой и подхватил ее на руки. Раздался уверенный голос Фоки:

— Я с ним пойду. А ты, почтенный, отнеси Нину наверх. — Он повернулся к Демьяну. — Да пошли к нам пару конюхов на подмогу. Девицы там тоже, поди, ослабевшие.

— Да куда ж их послать. Карта ведь только у вас. Как конюхи вас отыщут? — Нина схватила за рукав подмастерья.

Он покопался в суме, достал кусок мягкого известняка, которым Нина обычно делала разметку на деревянной доске, чтобы резать корни или скатывать твердые снадобья в пилюли. Проведя по стене, нарисовал линию.

— Вот! Я такие линии буду рисовать, чтобы им можно было нас найти. — Отломив часть, он протянул его Галактиону. — Тоже рисуй.

Посмотрев на карту, Демьян пожал плечами:

— Нам уже тут по прямой, а дальше переход я знаю. Пусть идут, я тебя отнесу наверх, после конюхов приведу сам. — Повернувшись к Фоке, спросил: — Только факел один Нине вон в руки дайте.

Фока еще всучил ей напоследок кувшинчик с отваром матрикарии и фенхеля, который она тут же наполовину осушила.

Добравшись до ипподрома, Демьян поставил Нину на землю. Она огляделась. Все те же лошадиные попоны, на которых она сидела, дожидаясь Никона. В воздухе висел аромат роз. Нина подумала, что теперь она это масло за сотню пусов обходить будет.

Нина поежилась от холода, придерживая на груди ткань. Факел разгонял ночную темень, но не грел. Коновал взял его из рук аптекарши, вставил в скобу на каменной стене. Нина устало присела на свернутые в плотные рулоны попоны, сжалась в комочек. Демьян снял с себя теплый плащ и, опустившись на колени, завернул в него аптекаршу. Задержал руки на ее плечах. Коснулся пальцами ее спутанных кудрей и осторожно, словно пробуя что-то давно позабытое, дотронулся губами до ее виска. Это робкое прикосновение всколыхнуло в Нине все то, о чем она уже и думать забыла. Она застыла. Он обхватил ее огромным руками, бережно прижимая, словно желая защитить от пережитого ужаса. Но мысль о Дарии мелькнула колкой иглой, Нина выставила ладонь, пробормотав:

— Конюхов надо послать на подмогу…

Коновал молча выпустил ее из рук, распрямился и пропал в темноте. Она проводила его взглядом. В душе стало пусто и холодно, будто вынули из нее что-то и рассеяли в ночной мгле. Закутавшись в теплый плащ, она закрыла глаза и провалилась в тяжелый сон.

Проснулась она оттого, что ее тряс за плечо Фока:

— Пойдем, Нина. Там Галактион… — Голос его сорвался, он шмыгнул носом.

Плохо соображая со сна, Нина охнула, открыла глаза. Увидев в рассветном свете бледное лицо подмастерья, испуганно схватила его за руку:

— Что Галактион?! Дарию нашли?!

Парень попытался ответить, но не смог выдавить ни слова. Отвернувшись от Нины, он плюхнулся на соседний сверток, поджав ноги, и уткнулся лицом в колени. Плечи его дрогнули. Отказываясь верить, Нина поднялась на ноги. Пошатнувшись, схватилась за столб, обратилась к Фоке:

— Показывай, куда идти надо.

Он торопливо поднялся. Пряча лицо, забормотал:

— Мы нашли ее. Снаружи засов. Открыли. Сперва думали — спит. Галактион к ней кинулся, она не отвечает. Он ее поднимать, а у нее из руки флакон выпал. Она еще и остыть не успела.

Нина споткнулась, Фока едва успел поддержать ее. С мгновение она стояла, пытаясь вдохнуть. Перед глазами все качалось. Вот какого флакона не хватало в коробе. Там не было настоя белены.

Когда они добрались до конюшен, солнце уже озарило арену. От влажных опилок поднимался пар. Здоровые крепкие конюхи стояли кругом, загораживая Нине обзор. Растолкав их, она шагнула в круг. На земле лежало тело девушки в тонкой шелковой тунике. Каштановые волосы струились по плечам. Белое, точно мрамор, лицо было обращено к небу. Рядом на коленях стоял молодой конюх, склонившись над телом. Он что-то бормотал, то прижимая ее ладонь к своей щеке, то отводя локон, с которым играл утренний ветер, от лица любимой. Конюхи мрачно стояли вокруг, опустив лица. Порой кто-нибудь из них прокашливался или отводил глаза, украдкой смахивая слезу.

Захар, увидев Нину, дернул углом рта, произнес хриплым шепотом:

— Не отходит от нее. Пытались ей глаза закрыть, да хоть плащ накинуть, так он едва не поубивал тут всех. — Скривившись, он отвернулся, подняв лицо навстречу утренним лучам.

— Как же это, — прошептала растерянно Нина. — Мясник же… он же не тронул ее. Почему? — Не вытирая катящихся по щекам слез, она опустилась с другой стороны от Дарии, положила ей на лоб руку. Рыдания душили, выворачивая нутро. Черным облаком висела в душе вина, что не успела, не спасла девицу, когда-то вырвавшую Нину почти из лап смерти. Распахнутые глаза красавицы казались черными от расширившихся на всю радужку зрачков.

Сколько они так с Галактионом простояли, Нина не помнила. Конюхи разошлись, разогнанные Стефаном. Захара отправили к эпарху за равдухами. На опустевшем пятачке остались только горюющие над хрупким телом Нина с Галактионом да почтенный Стефан, сгорбившийся в стороне на перевернутой бадье.

Фока тем временем, посовещавшись с Демьяном, выскользнул с ипподрома. Вернулся с маковой настойкой, дарящий сон и успокоение. Нина велела принести разбавленного вина, отмерила туда несколько капель. Протянула молча Галактиону. Он, не поднимая головы, взял чашу. Подержав ее в руках, залпом выпил. Отбросив пустой сосуд, склонился над девицей, приподнял ее за плечи, прижал к груди голову. Из горла у него вырвался хриплый стон. Нина поднялась с колен, подошла к нему, обхватила за плечи:

— Не держи в себе горе, Галактионушка.

Он поднял на нее пустой взгляд:

— Почему она?.. — Голос его прервался.

— Нет у меня для тебя ответа. А у зверя теперь не выспросишь. Нам только и осталось, что горевать.

Она опустилась рядом с ним, положив руку ему на плечо. Поглаживая, шептала что-то. Лицо ее было мокро от слез.

Под навесом, прислонившись к балке, стоял Демьян. Не отводя взгляда от Нины с Галактионом, он ссутулился и отступил назад.

Захар вернулся растерянный. Рассказал, что у дома эпарха царит суета. Весть о смерти очередной девицы восприняли там, едва поморщившись. Отправить равдухов отказались, сказав, что все они отправились арестовывать Мясника. И поведали, что наследник вместе с воинами дворца тоже отправился на поиски.

После по городу ходили слухи о том, что доблестные воины нашли логово душегуба в каком-то заброшенном доме у гавани. Что в том доме обнаружили одурманенную зельем девицу. Девица была спасена, но кто она и куда подевалась потом, никто не знал. Пьяного душегуба, говорят, стражники закололи прямо там, так что казнить было уже некого.

Похороны Дарии взяла на себя Ариста. Тело девицы забрали посланные ею носилки с охраной, отвезли в лупанарий. Павлос, пришедший вместе со слугами Аристы, отвел впавшего в оцепенение Галактиона в сторону. Что-то бормотал ему на ухо, обнимая за плечи медвежьей хваткой. Конюх спорил, вырывался, но, устав от горя и бессмысленной борьбы, отступил в отчаянии. Скорчившись, опустился на землю и замер, запустив пальцы в распатланные вихры. К Нине тем временем неслышно подошли двое воинов-манглавитов из охраны императорской семьи. Передали, что императрица требует Нину-аптекаршу немедля. Она едва успела наказать Фоке забрать Галактиона с собой в аптеку, пообещав, что, как сможет, передаст весточку.

Все эти дни заказами в аптеке занимался Фока, взявший на себя еще и заботу о несчастном конюхе, поселив его в Нининой комнатке. Сам подмастерье оставался ночевать на сундуках, не желая оставлять друга одного.

В первый же вечер их навестил тихий неприметный горожанин, показавший перстень с императорским знаком. Ласковым голосом попросил не рассказывать никому о произошедшем в подземных переходах, если они хотят увидеть свою аптекаршу живой. Фока и сам понимал, что с дворцом шутки плохи, а потому немедля заверил, что ничего не помнит о происшедшем, а потому и рассказать никак не сможет. За молчащего безучастного друга поручился тоже. Незваный гость покивал и исчез в вечерних сумерках.

Галактион не желал разговаривать ни с Гликерией, не раз заглядывающей в аптеку, ни с самим Фокой. Лишь пил неразбавленное вино, в которое подмастерье тайком добавлял пару капель маковой настойки. Конюх часами сидел у Нины на дворе, уставившись на дощатый забор. На третий день на рассвете ушел в гавань, опустился там на влажные от ночного тумана камни и не сдвинулся никуда почти до полудня, глядя на темные перекаты морских волн, разбивающихся о пристань. Фока тогда потащился за приятелем, проклиная утренний холод и влажный ветер с моря. А после, приведя Галактиона обратно, послал за Гликерией. Та пришла в аптеку с корзинкой, полной сдобы, завернутым в несколько слоев холстины кувшином горячего салепа. Выгнала Фоку из его же аптеки и принялась увещевать Галактиона. Беседовали они до самого заката. Точнее, Фока слышал лишь ласковый тихий голос Гликерии. Но после этого разговора Галактион словно немного оттаял. Прежних перепалок, конечно, не затевал, но Фока радовался хоть взгляду и кивку приятеля. К вечеру пришел Павлос, увел конюха с собой. Поутру прибежавший уличный мальчишка сообщил Фоке, что конюх вернулся на ипподром. И что в случае чего можно отыскать Павлоса через слуг Аристы.

Сама хозяйка лупанария за эти дни пожухла, побледнела. Горе ее от потери Дарии казалось искренним. Девицы шептались, что Ариста перестала спать, выходила из спальни с опухшими от слез глазами. Стала ходить в церковь каждый день. Посылала в аптеку к Фоке за снадобьями то для сна, то для успокоения души. Поговаривали, что ей вскоре предстояло переезжать в далекую фему вместе с мужем. Кто взял хозяйку лупанария замуж — слухи умалчивали. А сама Ариста от таких вопросов приходила в ярость. В лупанарии тем временем от клиентов не было отбоя — опасаясь, что вскоре его двери закроются навсегда, все спешили насладиться последними днями богатого праздника и изысканного разгула. Да и сами девицы веселились надрывно, отчаянно. Словно смерть Дарии вызвала в них жгучее желание пить эту жизнь полной чашей, не заглядывая наперед. Все чаще из лупанария посылали в аптеку то за похмельным зельем, то за сонным отваром, то за средством для мужской силы.

На отпевании Дарии Галактион стоял позади всхлипывающих девиц. Бледный и поникший, сжимал зубы так, что на щеках выпирали желваки. Изредка бросал взгляды на Аглаю, мать Дарии. Она едва держалась на ногах, рыдая в голос. Ее поддерживала с одной стороны подруга Ираида, а с другой — молодой сосед, вызвавшийся проводить несчастную мать, потерявшую уже второе свое чадо. Отца Дарии на похоронах не было.

Пробравшись сквозь стайку плачущих девушек, Фока сунул в руку Ираиде кувшин с успокоительным отваром для Аглаи. Шмыгнул носом и отошел подальше. Смотреть на горе матери было невыносимо.

На следующий день после похорон Фока отправился на ипподром. Захар ему рассказал, что Галактион стал пропадать ночами, возвращаясь под утро измотанный, порой с синяками на лице, но трезвый. За конями ходил, как прежде, охотно брался за самую тяжелую работу. Но разговоров ни с кем не поддерживал, лишь с коновалом порой перекидывался парой слов. Фока попытался с ним поговорить, но тот сослался на то, что беседы вести ему недосуг, и ушел в конюшни. Понурый подмастерье поплелся домой.

От Нины все не было вестей. На седьмой день, не выдержав, Фока снова отправился на ипподром и спросил Галактиона. Когда конюх вышел к нему, подмастерье даже не сразу признал в исхудавшем парне своего приятеля.

— Ты зачем здесь? — безучастно спросил Галактион. В руках у него была бадья с водой и увязанная солома.

— От Нины вестей нет, — выпалил Фока. — Я ко дворцу ходил, хотел передать ей сверток с травами. И послание туда сунул. Сказал страже, что императорская аптекарша велела принести. Так не взяли, прогнали меня. Гликерия тоже места себе не находит.

Галактион поставил бадью, устало выдохнул. Поднял глаза.

— Я тут чем помогу? Во дворец и меня не пустят. Нина, поди, без нас разберется. Ступай отсюда.

— Ты, видать, со своими конями человечий разум растерял! — сердито прошипел Фока. — Сам-то подумай, что она сделала, чтобы до Мясника добраться! Карты как раздобыла?! Может, ее в подземелье отправили, а мы тут беседы ведем с тобой неспешные.

— Да с чего… — начал было Галактион, но замолчал, задумавшись. Вспомнилось, что мастеру Даниилу эпарх отказался карты показывать. Сказал, что какой-то переполох там с картами случился. Уж не Нина ли опять тот переполох устроила. И правда, в своем горе он о ней и думать забыл.

— Ты ступай обратно, а я поспрашиваю, что там с ней. Приходи пополудни, может, уже что и вызнаю. — Он бесцеремонно выставил Фоку за ворота.

Василий оторвался от свитка, в котором что-то правил перепачканным в чернилах каламом. Раздраженно глянул на стоящую перед ним Нину.

— Нельзя ни на кого положиться. Даже ответ архонтам не могут пристойный написать. — Отложив перо, он откинулся на спинку стула, жестом выгнав слугу.

Нина стояла, опустив голову. За те дни, что она провела в службах гинекея, рука ее подзажила, да и душевная боль приугасла, будто подернутые пеплом угли.

Несколько дней Нина жила, что в тумане, которым затягивает порой гавань до самой крепостной стены. Видать, по указанию Панкратия ей подливали что-то в настой на ягодах и травах, которым потчевали ее слуги. Она засыпала, но от кошмаров это зелье не сумело ее избавить. Стоило ей закрыть глаза, как вставали перед взором то кровь, бьющая мягким фонтаном из горла Ерофея, то покрытый бурыми пятнами стол в свете факела, то распростертая на песке ипподрома девичья фигура с распахнутыми в небо глазами. В душе еще полыхало от горя и вины. Нина корила себя, что не успела спасти Дарию, не сообразила раньше.

Императрица уже выспросила все и про Мясника, и про погубленных девиц, и про украденные карты. Рассказывать пришлось не единожды. Сперва императрице, потом великому паракимомену. Разговоры велись едва ли не шепотом, ей запретили разговаривать со слугами. Василисса заперла Нину в дальних службах гинекея, приставила молчаливых евнухов для охраны. Сказала, что в ее покоях ни у этериарха нет власти, ни у самого императора. Лишь однажды удалось Нине подслушать, как слуги шептались, что Панкратий вместе с диэтарием отправились во дворцовую аптеку, после чего лекарь тайно принес василиссе какой-то сверток.

И вот Нина стояла снова перед великим паракимоменом, не зная, что ожидать. У попавших во дворец нет ни воли, ни желаний. Лишь правила и послушание. Вот и Нина ждала своей участи, не ведая, то ли в подземелья ее отправят, то ли в гинекее снова запрут, то ли выгонят и велят забыть дорогу во дворец.

Василий неспешно произнес:

— Во дворце будет большой праздник, Нина. Наследник и соправитель выбрал себе невесту. — Он бросал слова, словно камни в деревянный короб, без всякого выражения. — И об этом будет объявлено сегодня в Большом соборе.

Нина подняла голову. Неужто удалось отговорить Романа от танцовщицы? Кого же он согласился взять в жены? Василий молча смотрел, словно ожидая расспросов. Нина осторожно произнесла:

— Высокая честь выпала девице. Как же звать невесту? Откуда она?

— Звать ее теперь Феофано. Ее посаженным отцом будет знатный патрикий. В девичестве ее называли Анастасо, — Василий словно вытолкнул ее имя сквозь зубы.

Мысленно ахнув, Нина почтительно склонила голову. Что говорить и как себя вести, она не знала. Ни один придворный этикет не учит, как принимать весть о том, что простая танцовщица станет севастой[76], а после, возможно, и василиссой.

— Я буду молить Господа, чтобы он наградил василевса-соправителя наследниками, — растерянно произнесла Нина.

Василий встал. Резное кресло резко скрипнуло по мраморному полу. Задетый светильник на стене покачнулся, отбрасывая пляшущие цветные пятна на стены, словно множество танцовщиц в пестрых одеждах двигались в такт шагам разгневанного хозяина. Пройдя несколько раз от стола к окну и обратно, Василий снова опустился в кресло и поднял глаза на Нину:

— Я позвал тебя не для того, чтобы поделиться новостью. У меня к тебе… — Он запнулся. Выдохнув, продолжил: — Просьба.

— Тебе достаточно приказать, великий паракимомен, — вымолвила Нина, глядя в пол.

— Наследник спас город от Мясника. Это все, что нужно знать людям. Ваша девица просто заблудилась в переходах. Ты хотела ее отыскать.

— Как же…

Он оборвал ее:

— Эпарху донесли, что в заброшенный дом у гавани Феодосия поздним вечером двое волокли девицу. Наследник с воинами отправились туда и спасли невесту василевса от неминуемой смерти. К сожалению, воины этерии зарубили тех душегубов. Оказалось, ему какая-то женщина помогала. Но город может больше не бояться Мясника.

— А Ерофей-банщик? — Нине не хватало дыхания, в горле встал комок.

Василий поднял на нее колючий взгляд:

— Ты задаешь много вопросов, Нина. Говорят, что банщик утонул. Но кто станет беспокоиться о каком-то истопнике? Все ли ты поняла?

Она кивнула, борясь с горьким гневом, заполняющим грудь:

— Все поняла, почтенный. Дария заблудилась в подземных переходах, а мы слишком поздно ее отыскали. — Голос ее дрогнул, она сжала край мафория, больно впивая ногти в ладонь. — Позволь мне спросить, что с моим подмастерьем и Галактионом? Я молю о милости для них — они не расскажут лишнего, ты о том знаешь.

— Знаю, — кивнул он.

Тягучее душащее молчание повисло в покоях. Василий поморщился:

— Отправляйся в свою аптеку. За карты тебя наказывать не станут. Василисса проявила великую милость и сообщила этериарху, что карты ты взяла по ее приказу. А то, что вход в хранилище оказался открытым, — вина охранников. Их наказали.

Ахнув, Нина прижала ладонь к губам:

— Господи помилуй, как же так?! Не виноват почтенный Серафим, я у него ключи выкрала!

— Хранителя библиотеки наказывать не стали. Пока не нашли ему достойной замены. Сменили охранников и скриб. — Василий опустил глаза к свитку, все еще развернутому на столе. — Ступай, Нина. Василисса завтра пошлет за новыми притираниями. Ей надо встречать будущую невестку во всеоружии.

Нина побрела, спотыкаясь, по роскошным переходам с мозаичными полами, со стрельчатыми арками, со статуями в нишах. Добравшись до своей аптечной каморки, она повалилась на лавку. Скрючившись, повернулась к стене и уснула.

Софья с вечера ни сказала хозяйке ни слова. А утром сбегала на кухню, принесла свежего, только что из печи, хлеба и кувшин вина. Молча налила вино в чашу, посыпала хлеб солью, полила густым, отливающим золотом оливковым маслом.

Нина от вина отказалась. Погруженная в мрачные мысли, она даже не смотрела на девочку.

— Что тут произошло, пока меня не было?

Софья услужливо затараторила:

— Много новостей у нас. Я твое поручение-то выполнила. — Щеки девушки порозовели. — Передала послание Галактиону. Дедушка недоволен был, думал про тебя дурное. Но я его не послушалась. Даже в беседе его с приятелем тебя защищала!

Нина подняла голову:

— С каким приятелем?

— А мы после того к какой-то бане пошли. Навестить истопника, с которым дедушка знаком был. Да только не сложилась беседа. Лишь принялась я с дедушкой спорить, что Нина-аптекарша — женщина уважаемая, как тот истопник вдруг заторопился куда-то. Дедушка на меня после сердился, говорил, что я своим непочтением собеседника расстроила. А я правду сказала.

Проглотив непотребные слова, Нина прикрыла глаза. Поздно уже веслами махать, коли лодку на скалы вынесло. Теперь хотя бы понятно, откуда банщик прознал о том, где она ждать будет. Ладонь зачесалась надавать девчонке оплеух. Да только винить, кроме себя, было некого. Помолчав, Нина буркнула:

— Что еще во дворце говорят? Рассказывай.

Видя, что хозяйка расстроена, но не понимая почему, Софья настороженно продолжила:

— Про тебя всякие слухи ходили, кто-то говорил, что тебя в подземелье заперли, кто-то, что императрица тебя к себе взяла в патрикии. Но я не верила. Раз меня из аптеки не выгнали, значит, вернешься. — Она пожала плечами. — А еще говорят, что наследнику невесту нашли. Что будут к свадьбе готовиться. Вот Хлою только жаль.

— Хлоя позабудет наследника. Она — девица красивая, умелая. Императрица ее не обидит, выдаст замуж за достойного человека. — Нина откинулась на стену, уставилась на подвешенные на потолке травы.

— Да уж не выдаст. Говорят, что Хлою в подземелье посадили, — Софья понизила голос. — Слухи ходят, что она не то пыталась невесту наследника отравить, не то порчу навести. Теперь ее, видать, казнят. Наша Леонтия к ней ходила, отнесла хлеб да плащ теплый. Вино отдать не дозволили, отобрали на входе. Так вот Леонтия поведала, что Хлоя сидит в углу, ни с кем не разговаривает, ничего не ест. Хотя там еда такая, что лучше и не надо. Сам смотритель, говорят, опять животом мучается.

Нина выпрямилась, оборвала болтовню девочки:

— Что за глупости? Хлоя не стала бы травить… — Она застыла, поняв неожиданно, что произошло.

Задумавшись, отодвинула дощечку с порезанным хлебом, потянулась к ступке. Софья подскочила:

— Что тебе, почтенная Нина, подать?

Отмахнувшись, аптекарша послала девочку за водой и чистой холстиной.

Через час, закутавшись в плащ, Нина подошла к темнице. В руках она сжимала небольшую корзинку, из которой торчало горлышко кувшина с вином.

Переговорив со смотрителем, сказала, что пришла навестить служанку по приказанию василиссы. Тот подозрительно глянул на нее, но велел охраннику на входе пропустить. Заметив, что он бледен, Нина спросила о здоровье. Скривившись, смотритель пожаловался на снова ноющее нутро. Нина подошла к столу, на котором лежали ключи, свитки, стояла чаша с разбавленным вином. Поставила на него корзинку. Покопавшись в суме, достала завернутые в холстину травы. Принялась объяснять, как заваривать. Он поблагодарил ее за совет, поднял случайно оброненный Ниной свиток да махнул рукой, показав, куда ей идти. Накинув на корзинку холстину, аптекарша поспешила в подземелья.

Хлою держали в боковой каморке, отдельно от остальных сидельцев. У входа туда сидел пожилой охранник. Не сразу согласился он пропустить посетительницу. Но Нина умела уговаривать. Вдобавок к звякнувшим в холщевом кошеле монетам приложила снадобье, что усиливает и возвращает мужскую силу. Воин побагровел, но взял и кошелек, и замотанный в тряпицу горшочек. Вино из аптекарской корзинки вынул, Нина лишь всплеснула руками:

— Вино-то каппадокийское. Неужто пропадет теперь?

— Не пропадет, — усмехнулся охранник. — Зачем же хорошему вину пропадать?

Он потянул за тряпицу, закрывающую горлышко кувшина.

Шагнув к решетке, Нина негромко позвала Хлою. И вздрогнула оттого, как быстро замотанная в плащ фигура кинулась к решетке.

— Нина! Я молила Господа, чтобы ты пришла. Дай мне яду, прошу тебя!

— Помилуй, Хлоя! Не даю я никому яд. Лучше расскажи, из-за чего ты тут оказалась. А я пойду молить василиссу отпустить тебя.

Девушка обессиленно опустилась на грязный холодный пол.

— Не отпустят меня. Я в их ловушку попала, Нина. Но не виновна я, любила я его, веришь? Я ж думала, что так лучше будет. — Закрыв лицо руками, она отчаянно разрыдалась.

— Расскажи мне, милая. — Нина просунула сквозь решетку руку, погладила Хлою по голове. — Может, и придумаем что. Мне можно, я тоже тяжкие тайны ношу.

Хлоя поведала, что на прошлой седмице в ночи к ней подошел один из дворцовых евнухов, отозвал в каморку позади гинекея. Лица она его не видела, по голосу тоже не признала. Он сказал, что видит, как она мучается. Выслушал ее, пожалел. И поведал, что если она избавится от той, которая украла сердце наследника, то не только себе поможет. Ведь и Роман будет потом благодарен той, кто спасла его от действия грязного приворота. Хлоя тогда испугалась, сказала, что не станет брать на душу грех смертоубийства. Но ей всего лишь надо было встретиться с той красавицей, показать ей флакон с розовым маслом, сказать, что снова Роман ей прислал подарок, да предложить довезти в своих носилках до дома. А главное — не рассказывать потом о том никому. Ослепленная любовью, Хлоя согласилась.

И вскоре она уже отправлялась на носилках к городской бане, сжимая в ледяной от страха и решимости ладони драгоценный сосуд с рубинами. У входа в баню ей указали на девицу, сопровождаемую рослым бугаем. Увидев танцовщицу, Хлоя сразу поверила в приворот. Ничем особенным та девица не отличалась. Красива, но во дворце и красивее можно было найти служанок. И речь у нее простая, и манер хороших нет.

Подсев к ней в фригидариуме, Хлоя тайно передала флакон. Представилась патрикией, которой доверился наследник. Шепотом Хлоя заверила девицу, что Роман уже вымолил разрешение у василиссы на брак с Анастасо. И что поутру ей следует ожидать сватов из дворца. Предложила отправиться в носилках к дому Анастасо, а в дороге Хлоя объяснит ей правила этикета, чтобы во дворце не ударить в грязь лицом.

Скромно украшенные носилки ждали их у бокового выхода из бани. Внутри стояла корзинка со сладостями и отваром из ягод. Отведав угощения, танцовщица уснула довольно быстро. Хлоя лишь делала вид, что пьет и ест.

Носильщики доставили их к ярко освещенному дому, пронесли к калитке в проулке, ведущей в атриум. Там немая служанка открыла дверь и жестами велела двум крепким парням отнести сонную девицу внутрь. Любопытствуя, Хлоя постаралась заглянуть внутрь атриума. Все, что успела увидать — был непристойный фонтан с грудастой девицей. Но калитку старуха быстро захлопнула.

Вернувшись во дворец, Хлоя ни словом не обмолвилась о своем приключении. Василисса, казалось, не заметила ее многочасового отсутствия. Когда до Хлои донеслись слухи, что Роман даже повелел привести эпарха, чтобы допросить о пропаже его танцовщицы, она испугалась, что кто-то расскажет о ее участии в исчезновении девицы. Бросилась в церковь, провела там в молитвах почти всю ночь, боясь попасться на глаза наследнику. Поутру вернулась в гинекей, хотела пасть в ноги василиссе. Но ее не пустили к госпоже, а передали стражникам, которые привели сюда.

— Теперь получается, что я одна виновата в том, что произошло. Кто со мной тогда разговаривал — я не знаю. Что за дом, куда мы отнесли танцовщицу, — тоже мне неведомо. — Она с отчаянием схватилась за решетку. — Мне грозит какая-нибудь страшная кара, Нина. Молю тебя, дай мне яд, чтоб не мучиться. Все одно ведь меня казнят теперь.

Из закутка, где стоял стражник, донесся всхрап. Нина оглянулась на переход, перевела взгляд на Хлою, быстрым шепотом произнесла:

— Я попробую тебя вызволить отсюда, но как из дворца будешь выбираться — самой придется решать. До ночи найду, где тебя спрятать. И о том, что ты сделала, не рассказывай ни единой живой душе.

Хлоя упала на колени:

— Вызволи меня, Нина. Я знаю переход один, мне давно еще сам Роман показывал. Я выберусь, мне бы только ночи дождаться. В монастырь пойду, буду молиться за тебя всю жизнь. — Она шептала, крестилась трясущейся рукой, пока Нина отпирала замок ключами, взятыми тайком со стола смотрителя.

Они бесшумно пробрались мимо охранника, все еще храпящего от сонного зелья, подлитого в кувшин. Смотритель сидел за столом, положив голову на сложенные руки, и тихо постанывал. В дверях стоял молодой стражник, почесывая затылок. Жестом велев Хлое остаться за углом перехода, Нина прошла вперед. Услышав шаги, смотритель тюрьмы поднял голову. Глаза у него были мутные, на лбу блестели капельки пота, он попытался что-то сказать, но его вырвало, он едва успел наклониться.

— Ох, я вижу, ты совсем плох, — участливо сказала Нина. — Тебе к лекарю надобно.

Она подошла к столу, поставила на него корзинку. Дотронулась по покрытого испариной лба смотрителя, встревоженно покачала головой и повернулась к охраннику в дверях:

— Мил-человек, надобно отвести почтенного смотрителя в лечебницу. Видишь ведь, совсем худо ему. Почтенный Панкратий найдет, чем ему помочь.

Поддерживая с двух сторон ослабевшего смотрителя, они вывели его из тюрьмы, заперев дверь. Едва они завернули за угол, Нина ахнула:

— Ой, горе, я ж корзинку свою забыла. А там снадобье для василиссы! Дозволь мне вернуться, я только корзинку возьму и догоню тебя с ключами.

У несчастного смотрителя не было сил спорить, его снова скрутил спазм, выворачивающий нутро.

Торопливо открыв дверь, Нина позвала Хлою. Выскользнув из дверей, девушка юркнула в кусты акации, обрамляющие дорожки. Вскоре к ней присоединилась и аптекарша. Бледная служанка пробормотала:

— Видать, Господь помог нам, что заболел этот цербер.

— Верно, без Божьей помощи мы бы не справились. И без помощи рвотного корня тоже. — Она торопливо перекрестилась. — Теперь придется мне, Хлоя, грех замаливать, что на две несчастные души я снадобья использовала не по назначению.

Глянув на охнувшую Хлою, Нина пробормотала:

— Да только при дворце наши грехи — что капля в ливень. Пойдем уже.

Две женские фигуры, закутанные в плащи, не привлекали внимания. Шагали они по служебным дорожкам неспешно, но деловито, тихо беседовали. Дойдя до знакомой каморки декарха, Нина постучала:

— Почтенный Прохор, это Нина-аптекарша. Дозволишь войти?

Ей ответил бодрый голос декарха:

— Входи, входи.

Прохор сидел, вытянув пострадавшую ногу вдоль скамьи. На столе перед ним было разложено оружие и несколько точильных камней. Увидев, что за Ниной проскользнула какая-то женщина, он смутился, попытался набросить на обрубок ноги покрывало.

— Снова я к тебе за помощью, почтенный Прохор. Не откажи, сделай милость. Позволь девице у тебя спрятаться до ночи. Вряд ли ее станут в воинских помещениях искать. Только не спрашивай почему. Тайна дворцовая лишь неприятности несет тем, кто ее знает.

— Ты меня самого под монастырь подводишь, Нина. Не буду я никаких девиц прятать! — Прохор нахмурился. — Тебе помог в благодарность. А непонятно кому — не стану.

Нина открыла было рот, но Хлоя ее опередила. Откинув край плаща, под которым прятала лицо, она шагнула к декарху, упав на колени:

— Не суди обо мне, не зная, почтенный! Я не крала, не убивала. Все мое преступление в том, что я любила наследника. Он мною тешился, а сейчас, когда невесту себе избрал, от меня хотят избавиться. Я хочу уйти из города. В монастырь пойду, грехи замаливать буду. За тебя молиться буду, не откажи мне в помощи.

Хороша была Хлоя в этот момент. Похудевшая, стройная как тростиночка, глаза огромные, полные слез. Алые искусанные губы приоткрыты. Не устоял почтенный Прохор. А Хлоя покрывало с его ноги отодвинула, перевела с обрубка восхищенный взгляд на заалевшее лицо декарха:

— Твои воинские раны сильнее любых слов говорят о твоей чести и храбрости. Молю, не прогоняй меня. — Она осторожно дотронулась до его колена дрожащими пальцами. — Я тебе расскажу, что могу. Только позволь спрятаться до ночи.

Нина, бросив взгляд на Прохора, отступила к двери. Он не повернул головы, не отрывая глаз от лица Хлои.

Выйдя из жилища декарха и прикрыв за собой дверь, аптекарша покачала головой. Неудивительно, что Роман этой девицей тешился. Это же истинное мастерство эдак вот с мужчиной разговаривать, чтобы он обо всем позабыл.

Поправив мафорий, Нина направилась к воротам. Надо все же Галактиона и Фоку проведать. За подмастерья Нина не беспокоилась, верила, что аптеку он не запустит. А вот за конюха, потерявшего любимую, сердце болело.

Ступив на Мезу, свернула к ипподрому. Постучала в скрытую за кустами жимолости дверь. Ей открыл один из тех парней, что стояли тогда кругом у тела несчастной Дарии. Узнав Нину, он пропустил ее. Сказал, что Галактион пошел к кладовым, где корма для коней хранят. Показал ей, куда идти. и нырнул в полумрак конюшен.

Подойдя к деревянной с потемневшими скобами двери, Нина глубоко вдохнула. Всегда тяжко утешать тех, кто потерял близких. Особенно если это впервые. Она и сама еще не могла никак отпустить Дарию в душе. А Галактиону, поди, и вовсе не отдышаться. Сунув голову в приоткрытую дверь, Нина негромко позвала его по имени. В глубине высокой кладовой что-то зашуршало, но ответа не последовало. Здесь царил полумрак, солнце проникало лишь через узкие окошки под самой крышей. Нина сделала шаг вперед, прислушиваясь. Но в тишине доносились лишь отдаленное ржание лошадей на арене да приглушенные оклики конюхов.

Из-за сложенных позади высокими рядами тюков послышался какой-то звук. Нина шагнула меж рядами, снова позвав Галактиона. Ей навстречу шагнул коновал. Сердце стукнуло и, казалось, остановилось. Нина сжала ручку корзинки:

— Напугал ты меня, почтенный Демьян. Я Галактиона проведать пришла, но вижу, что нет его здесь? — Глаза привыкли к полумраку, она смогла рассмотреть его заросшее бородой лицо и полыхнувшие огнем глаза. Нина смутилась, вспомнив прикосновения коновала, крепкие руки, выносившие ее из кошмарного подземелья. Но заметила, что лицо его изменилось. Он смотрел на нее словно с презрением, кривя губы. Вспомнив, как едва не бросилась тогда под него, Нина покраснела так, что даже в затылке стало горячо. Забормотала:

— Прости, что потревожила. Я пойду тогда.

Он шагнул к ней, нахмурившись:

— Снова на ипподром шастаешь?! Непристойно это одинокой вдове, говорил я тебе уже!

От такого неожиданного выпада Нина ахнула. Видать, показалось ей тогда, что он был ласков. Как был грубияном, так и остался.

— Да кто тебе позволил говаривать мне такое?! — зашипела она, тоже шагнув ему навстречу. — Еще я коновала не спрашивала, что мне делать и где ходить! А ежели ты опять про Галактиона толковать мне вздумал, так знай, что он мне как сын! Уйми уже свои думы непристойные, лучше себе найди женщину покладистую, чтобы за молодыми конюхами не доглядывать!

Он, сперва оторопев от такого отпора, рявкнул:

— Не тебе, аптекарша, указывать мне, что делать!

Нина подняла подбородок:

— Тогда и ты мне боле не указывай, что делать и с кем разговоры вести. Сама разберусь!

— Видал я, как ты разобралась… Едва выжила!

От таких слов у Нины будто оборвалось что-то в груди. Губы ее дрогнули, перед глазами вновь встали проклятое подземелье и грубый стол в темных пятнах. Она подняла взгляд на коновала, собралась ему ответить, но не смогла найти слов.

Демьян, поднял руки, шагнул к ней. Нина отшатнулась, боясь, что он сейчас вышвырнет ее отсюда. Вот позор-то будет, если увидит кто. Когда он резко схватил ее за плечи и притянул к себе, Нина охнула от неожиданности, чувствуя, как соскальзывает с головы мафорий, как колотится сердце, вырываясь из груди. Он прижал ее, пробормотал едва слышно:

— Прости. Тебе мрак пережить пришлось, грешно было напоминать об этом. Я ждал тебя, к аптеке ходил. Думал, уже не увижу боле. А ты пришла и сразу о Галактионе своем.

С трудом переведя дыхание, Нина замерла. Демьян вздохнул, будто борясь с чем-то в душе. Коснувшись губами ее виска, прошептал:

— Не уходи.

Как тут уйти, если его руки уже обхватили ее спину, гладя сперва ласково и бережно, потом настойчивее. Он осторожно потянул платок с ее волос, выпуская на свободу упрямые локоны. Уронив корзинку, она просунула ладони под его плащ, ощутив через тунику выпуклые, что морские канаты, мускулы. Внутри будто поднялась жаркая волна, от которой ослабли колени. Демьян молча подхватил ее на руки и унес в свою каморку, плечом небрежно толкнув дверь. Солнечный луч проник через окошко под потолком и, играя пылинками, коснулся ручки брошенной корзинки.

Не скоро очнувшись от любовного угара, Нина ахнула. Сколько времени она уже тут? Галактиона так и не проведала, до аптеки не добралась. Торопливо села, набросила тунику, принялась увязывать волосы. Демьян смущенно оглядел свою каморку, произнес:

— Да, в убогие палаты я тебя затянул. Ты уж не обессудь. В иной раз уже в доме привечать буду.

— У тебя дом есть? — удивилась Нина. Поняла тут же, что вопрос ее прозвучал глупо. Если правду говорят, что он почтенным лекарем был, значит, и дом у него где-то есть.

Пожав плечами, Демьян ответил:

— Давно я там не был. На ипподроме поселился. Одному мне большего и не надобно.

Перегнувшись за скамью, он достал сверток, обернутый чистой холстиной, протянул Нине.

— Возьми, это я тебе хотел отдать. Заказал доброй мастерице, сказал, что нужно, чтобы не хуже, чем у патрикий была.

Она настороженно отбросила холстину и удивленно застыла, уставившись на синюю ткань, осторожно развернула. Это оказалась стола из смеси льна и шелка, с затейливой вышивкой, с широкими, как у патрикий, рукавами. Нина подняла глаза на Демьяна. Он смущенно произнес:

— Ты же из-за меня тогда в навоз угодила. Прости меня. Я же шагнул к тебе, помочь хотел, да этот банщик наперерез кинулся. Знал бы, что он и есть Мясник, тогда бы его и придушил…

Нина не нашлась, что ответить, сложила столу, завернув снова в холстину. Смутившись, огляделась в поиске мафория. Взгляд ее упал на плетеный короб, стоящий в углу. Тот самый, что остался тогда в подземелье. Она застыла, не в силах отвести от него взгляда. Демьян, поняв, куда она смотрит, произнес:

— Мы потом вернулись в тот подвал. Захар помог этого зверя убрать.

— Вы его оттуда вынесли? — Голос Нины дрожал.

— Много чести. Там была забранная решеткой труба, что в море выходит. В коробе ключ нашелся. Туда и скинули.

Нина ахнула:

— Значит, он туда же и девиц спускал. — Она закрыла глаза на мгновение, борясь с подступившей к горлу желчью. Ей стало холодно, она обхватила себя руками. Демьян поднялся, взял брошенный на пол плащ, набросил Нине на плечи. Подвинув к ней короб, сказал:

— Вот погляди. — Он откинул крышку и достал небольшой промасленный мешочек. Высыпав из него что-то на ладонь, он протянул руку к Нине. Почерневшие колоски с тонкими торчащими из них палочками. Та самая рожь, которой коня травили. Нина подняла на него глаза:

— Дикую рожь, я слыхала, используют для изгоняющих дитя зелий. Только зачем они ему? Он же тех, кто хотел от бремени избавиться, убивал. И зелье не готовил даже. — Она наклонила голову. — Я поняла, почему они к нему сами шли. Сперва по старинке в калидариуме сидели до одури, надеясь, что само дите скинется. Он встречал таких девиц на выходе, обещал изгоняющее плод снадобье приготовить. Потом одурманивал и резал.

— Как же он узнавал, кто из них в тяжести?

— Есть у него в подвале оконце, что во фригидариум выходит. Через него все разговоры слышны. А ежели встать на что-то, то и подсмотреть можно. Нетрудно знающему лекарю заметить, что девица в тяжести. Так их и отлавливал, видать, помочь предлагал. — Она помолчала. — А вот зачем он эту рожь коню подложил — непонятно. Чей конь-то это?

Демьян нахмурился:

— Халого к нам димарх венетов поставил. Конь молодой, сильный, а главное — хорошо возницу слушается. Знаешь, бывают сильные, но норовистые. А такого, как Халый, найти трудно. Он и в квадриге, и в биге[77] хорош. То, что дикую рожь ему подсунули, — вина конюхов. Нередко конкуренты коней травят. Галактион твой и недоглядел. Сам знает, что заслужил наказание, так что зря ты тогда вмешалась.

Нина вздохнула:

— Старая Клавдия однажды упомянула, что Ерофей разговора с димархом прасинов удостоился. Видать, тот и подкупил банщика, зная, что он на ипподроме бывает.

— Надо о том доложить Стефану немедля. И эпарху тоже, — поднялся Демьян. — Пойдем, я тебя провожу, а после эпарху прошение подам.

Нина покачала головой:

— Никакого прошения нельзя подавать. То теперь дворцовая тайна. Ерофея надо позабыть и не вспоминать ни о том, что в переходах подземных произошло, ни о том, что он девиц губил. Ты слыхал ведь, что глашатаи объявляли? Наследник Мясника сам нашел да девицу спас.

— Вот так-то душегубы только множатся, понимая безнаказанность. Для того ли законы написаны? — сердито возразил Демьян.

— Не стану с тобой я о законах спорить, — вздохнула Нина. — Только сам знаешь: с сильным не бранись, с богатым не судись. Нам под колеса их золотых колесниц попадать не следует. Да и не станет эпарх никого слушать, ему согласие с дворцом важнее правды.

Увидев торчащий из короба пергамент, она потянула его на свет:

— Что это?

— Карты из жилища банщика, — ответил Демьян, помогая ей их развернуть. — Получше той, что мы использовали, пока за тобой шли. С той, если бы не нюх твоего подмастерья, долго бы еще плутали. А на этой еще и ходы вокруг цистерн начертаны. И до ипподрома, и до церквей, и до бань. Так он и воровал девиц. Внутри колодцев, оказывается, лестницы есть, в камень вбитые. И в цистернах такие же. И крюки. Так что он по тем цистернам путешествовал, что мы с тобой по улице.

— А кроме Дарии никаких девиц там не было? Марфа ведь тоже недавно пропала.

— Мы с Захаром, как спустили этого в трубу, все обошли. Фока нам про Марфу сказывал. Но никого боле там не отыскали.

Нина молча перекрестилась, поминая несчастную Марфу и остальных девиц. Настороженно спросила Демьяна:

— И что ты с этой картой делать собираешься?

Такие знания добра никогда хозяину не приносили. Если дворец про эту карту прознает, пропадет простой коновал.

Не ответив ей, он свернул пергамент и сунул в короб.

Незадолго до Брумалий Нина хлопотала в своей городской аптеке. Прознав от болтливой Клавдии про новое притирание, которое аптекарша приготовила для императрицы, богатые горожанки стали присылать заказы. А притирание то готовится долго, да и состав у него не из дешевых. Помады с мареной тоже заказывали многие. Едва успевала крутиться, переложив приготовление снадобий от недугов на подмастерья. Фока вошел, стряхивая с плаща капли дождя и оставляя на каменном полу влажные следы. Не глядя на хозяйку, повесил плащ, опустился на сундук. Нина, почувствовав неладное, отставила ступку.

— Случилось что?

Подмастерье поднял голову:

— Да ничего нового. Прознал я, куда Галактион теперь пропадает.

— И куда же? — Нина заволновалась. Конюх вроде уже оклемался от горя. Веселья прежнего в нем, конечно, не было. Возмужал, осунулся и стал скрытнее.

— С бандой Павлоса он связался. Вроде как собирается с ипподрома уходить. Те нанимаются караваны охранять. Хотя у них такие рожи, что даже верблюды испугаются. Что там Галактион будет делать — непонятно.

Нина вздохнула:

— Я с ним поговорю, но он уже мужчина, мои советы слушать не станет. Каждый человек свой выбор делает, с добром ему оставаться или со злом. Порой пока не выпьет свою чашу — не распробует.

— А ну как его схватят да за разбой казнят? — поднял на нее глаза Фока.

— Твоя правда. Только тут не с Галактионом, а с Павлосом поговорить надобно. — Она взялась снова за ступку.

— Поговори, почтенная Нина. Они тебя послушают. Ты вон Мясника одна отыскала!

Нина сжала пестик, застыла, подняв плечи. Воспоминания сбили дыхание, воздух в аптеке показался плотным, как осенний туман.

— Если бы я его вовремя отыскала да не отвлекала на себя… Может, Дария и жива сейчас была бы.

— Дарию все одно никто спасти не смог. Благодаря тебе ее хоть отыскали. А то лежала бы там непогребенная. — Он опустил голову, пробормотал: — Поговори с Галактионом. Не он один ее оплакивает.

С улицы будто нерешительно постучали. Подмастерье приоткрыл дверь, но тут же захлопнул и набросил засов. Аптекарша с недоумением уставилась на него, а из-за двери донесся знакомый, чуть дребезжащий голос:

— Нина, невоспитанного твоего подмастерья выпороть надобно, чтобы не захлопывал дверь перед порядочными горожанками. Мы к тебе с добром пришли, а он, похабник…

Нина решительно подошла, отодвинув Фоку, отперла дверь. За порогом стояли Клавдия и Стефания. Увидев аптекаршу, Клавдия снова заговорила:

— Нина, вот и хорошо, что ты вышла. А мы то…

— Зачем пожаловали?

— Хотим попросить тебя не держать на нас зла, — пробормотала Стефания, подняв на Нину блеклые глаза. — Не в себе мы были. Ты прости нас, Нина. Я ж Марфу, как сестру, опекала, вот и…

Она опустила голову, утирая краем мафория покатившуюся слезу. Нина поморщилась:

— Грех вам. Как только додумались, что я Марфе что дурное могла сделать? — Голос Нины дрогнул.

— Ты не сердись на нее, она же с повинной пришла, — затараторила Клавдия. — Мы все о Марфе печалимся, это ж горе какое! Да горше оттого, что тела ее не нашли. Одну только девицу и спас наследник. Ты не слыхала кого? Ту, что из лупанария Аристы, похоронили же. А это кто была?

Холод кольнул сердце. На похороны Дарии она даже не попала. Не желая показывать кумушкам свою боль, Нина рявкнула:

— Уймись, Клавдия! Ты ко мне сплетни собирать пришла?

— Вот неласкова ты, Нина, к моим годам неуважительна. Я же Стефанию поддержать хотела. Она одна к тебе идти боялась, вот я и пошла с ней. А ты в крик, — укоризненно произнесла Клавдия. И, не давая Нине опомниться, выпалила: — А про Марфу ты боле ничего не слыхала? Может, это ее спас наследник?

Заметив, что взгляд сплетницы метнулся ей за спину, Нина обернулась. За ней стоял Фока с ухватом в руках. Нина вздохнула:

— Положи орудие-то, воин. Видишь, с добром пришли.

Она повернулась обратно к женщинам, мявшимся на пороге. Обратилась к Стефании:

— И у меня о Марфе сердце болит. Но ничего я о ней не знаю. Сгинула, видать, как и остальные. — Помолчав, она вздохнула. — Я не отец Анисим, душу тебе облегчить не смогу. А зла не держу. Ступайте.

Закрыв дверь, она устало опустилась на сундук, наблюдая, как хмурый подмастерье ставит на место ухват. Вырос парень, давно ли могла ему походя подзатыльник дать за потраву. А сейчас вон — защитник с ухватом. Нина усмехнулась, подозвала подмастерья. Он плюхнулся на сундук рядом, уставился на сжатые кулаки.

— Зря ты, Нина, их простила.

— От зла в сердце только носителю и плохо. Оно разъедает, как ржа, покоя не дает. Ты подрастешь да научишься тоже прощать. Без такого умения жить трудно.

— Мясника никто не простит. Ни ты, ни я, ни Галактион.

— Я тебе сейчас о людях толкую, а не о зверях диких. Это же не человек.

— Ты, однако же, не всех простить смогла… — Сказав это, Фока замер.

Нина с удивлением почувствовала, что колючий лед больше в груди не ворочается при воспоминаниях о давних[78] событиях. Ответила:

— Не сразу. Но с годами прощу и это.

От неожиданного стука в дверь они оба вздрогнули. Фока отпер, впуская Никона. Нина поднялась, приветствуя гостя:

— Как твое здоровье, почтенный Никон? Ты к нам за снадобьем каким?

Никон опустился на сундук, принимая из рук подмастерья чашу с разведенным вином:

— Проведать тебя пришел. — Он нахмурился, скрывая смущение, бросил взгляд на Фоку. Тот кинулся к сундуку в углу, принялся перекладывать свертки с травами, делая пометки на привязанной восковой дощечке. Выронил калам, полез за ним меж сундуками, перевернул стоящую рядом корзинку со свернутыми холстинами.

— Спасибо за заботу, все у нас, как видишь, по-старому, — глядя на Фоку, усмехнулась Нина. — Ты спросить о чем-то хотел?

Никон бросил взгляд на подмастерья, занятого с травами, понизил голос:

— Я тебя все спросить хотел, как ты догадалась, что это банщик их воровал?

— Помнишь, ты рассказал, что Агафье немоглось. Так я подумала, что ее тоже травить могли. Уже во дворце, когда по картам поняла, что цистерны с банями тоже соединены, вспомнила про клепсидру в бане. Ведь там добавь воды или камень положи, чтобы отверстие-то закрыть, откуда капает, и будет время до полудня. А на самом деле она позже пришла. Так вот он и обыграл нас. Да и за девицами, которые в калидариуме пытались от бремени избавиться, следил. А иначе откуда бы душегуб прознал, что они в тяжести? Мог еще, верно, от Клавдии узнать, так тогда опять же к бане нить тянется.

Она помолчала. Вздохнув, произнесла:

— А что ты не смог прийти к ипподрому — не вини себя. Фока ведь мне рассказал, что отравить тебя пытались. Хвала Господу, что обошлось.

— Я лишь благодаря нашему с тобой тогда разговору понял, что меня беленой отравили. Потому и пил молоко, как ты говорила. Если бы не пришел ко мне Лука Гидисмани, не разговаривали бы мы сейчас. — Никон покачал головой.

Фока громко фыркнул, но промолчал. Нина бросила на него удивленный взгляд, сказала, обращаясь к Никону:

— Хорошо, что почтенный Гидисмани к тебе пришел. Он только к самым богатым и знатным сам ходит. Видать, хотел оказать тебе почтение.

Из угла донеслось сердитое неразборчивое бормотание. Нина нахмурилась:

— Ты прости моего подмастерья, почтенный Никон. Не пойму, что на него нашло. Никак сам он белены объелся.

Никон покивал, сказал Фоке:

— Ты, парень, видать, чем-то поделиться хочешь? Если память меня не подводит, ты тоже тогда прибегал, пытался мне какое-то снадобье влить. Я сам плохо помню, Евдокия рассказала, что чем-то черным меня напоить хотел.

Нина произнесла удивленно:

— Черное — это, видать, прокаленный уголь. Это при отравлениях тоже можно использовать. Но не знала я, что Фока тебе помогать пытался. Мне он о том не доложил. До меня лишь слухи дошли, что Гидисмани тебя спас.

— Спас он, как же! Почтение оказал! — не выдержал Фока. — Да этого толстяка Павлос за шкирку приволок. И то уже после того, как я сперва уголь в страждущего влил, а потом и бобовую настойку дал. А тот пришел со своими корнями девясила, для белены бесполезного! Еще и меня выгнал, обзывался не по-божески.

— Это что же? Ты настой из калабарских бобов ему дал? — Нина уперлась кулаками в бока. — Да я сама еще не знала, сколько давать можно!

— Вот теперь проверили и знаем. — Фока смущенно почесал затылок. — Если противоядие у нас было, неужто ты хотела, чтобы я дал почтенному Никону умереть?

Нина прикусила язык. Не дело подмастерья при посторонних отчитывать. Вот выпроводит Никона и навешает наглому отроку оплеух. Если дотянется. Она торопливо повернулась к Никону:

— Вот ведь вырастила подмастерья на свою голову. Но ты не думай про него дурное, почтенный. Средство то, что он тебе дал, проверенное, известное. А то, что он дозу правильно угадал, так, верно, Господь его направлял.

Сикофант помрачнел, отставил чашу с недопитым вином. Бросил Фоке:

— Ну-ка выйди, парень. Мне с твоей хозяйкой потолковать надо.

Подмастерье не двинулся с места, перевел взгляд на Нину. Она нахмурилась, собираясь кое-что сказать, но в дверь постучали. Фока кинулся открывать. На пороге стоял Демьян, держащий в руках сверток, из которого доносился аромат свежей сдобы. Видать, пришел прямиком из пекарни Гликерии. Увидев в аптеке Никона, он нахмурился, шагнул в комнату. Произнес, вопросительно глядя на растерявшуюся Нину:

— Ежели ты занята, так я на дворе подожду. А ежели помощь нужна, так только скажи. — Он расправил плечи.

Она не успела ничего ответить, как Никон, бросив на нее взгляд, в котором была не то боль, не то обида, рявкнул пришедшему:

— Как ты посмел врываться сюда? Я веду допрос аптекарши, убирайся. И подмастерья этого наглого забирай!

Демьян задержался взглядом на фибуле, подтверждающей принадлежность Никона к службе эпарха, промолвил неспешно:

— Ты, видать, тот самый сикофант, которого Нина у ипподрома ждала. И, не дождавшись, попала в лапы Мяснику. Слыхал я про тебя.

Никон задохнулся от ярости, произнес:

— Меня отравили. Про то, что Нина к Мяснику попала, — забудь! Мясника наследник отловил и зарубил. А ты, видать, тот коновал, о котором город судачит, что с ее подмастерьем по подземельям бегал и продажных девиц искал?

Коновал повернулся к Фоке:

— Ты, парень, выйди. И Нину с собой забери. Нам поговорить с почтенным сикофантом надобно.

Подмастерье усмехнулся, бросил взгляд на хозяйку. Она не выдержала:

— Лучше вы оба, почтенные, убирайтесь из моей аптеки. Недосуг мне на петушиные бои смотреть! И в своем доме не позволю никому ни меня, ни моего подмастерья выгонять!

Демьян растерялся:

— Ты не горячись, Нина. Я ж тебя защитить хочу.

— Чем ты-то ее защитить сможешь? — презрительно бросил Никон.

Едва он вымолвил эти слова, как на пороге появился еще один посетитель. Увидев его, Нина плюхнулась на скамью, пробормотав:

— Видать, я чем-то сегодня Всевышнего прогневала.

Одноногий декарх, опираясь на деревянный костыль, прищурился:

— Не знаю, Нина, от чего тебя тут почтенные горожане защищать собрались. Но если я чем могу помочь, то ты лишь скажи.

Демьян и Никон уставились на вошедшего, переглянулись. Перевели взгляд на Нину. Она поднялась:

— Спасибо, что спросил, почтенный Прохор. Не от кого меня защищать, кроме как от защитников. Ты тут по какому делу? Я для ноги мазь недавно посылала к тебе. Неужто закончилась?

Тот смутился, посмотрел на недовольно смотрящих на него мужчин. Но, расправив плечи, произнес:

— Я отблагодарить тебя пришел, Нина. За то, что ты меня выхаживала да, поступившись своей репутацией, у моего ложа ночь провела… — Он запнулся, заметив, как дернулся Демьян. Продолжил, глядя на растерянную аптекаршу. — Я пришел тебя под венец звать.

Нина молчала, пытаясь найти слова. Прохор продолжил:

— И не смотри, что я убогий. Мне пенсию назначили добрую, да дом у меня недалече свой есть. Я тебя от людских слухов защитить смогу. — Он положил руку на короткий меч на поясе. — Да и от назойливых защитников тоже.

— А как же девица, что с тобой осталась? — не зная, что еще сказать, выпалила Нина. Имя Хлои она произнести побоялась.

Декарх покраснел, опустил взгляд:

— Она готова была со мной под венец идти, не убоявшись одноногого. Но не мог я ее взять, ответив тебе черной неблагодарностью.

Нина прижала ладони к груди:

— Почтенный Прохор, какая же то неблагодарность? Я людей выхаживаю, это мне, как аптекарше, положено делать. Ежели каждый, кому я помогала, на мне жениться хотел, так очередь до самого милия уже стояла бы. Не связывай себя со строптивой аптекаршей. Осчастливь девицу, она тебе будет покладистой женой.

Вздохнув, Прохор достал увесистый кожаный кошель, протянул его Нине:

— Возьми вот хотя бы за твои труды. Благодарствуй. Без тебя я бы… — Он махнул рукой.

Бросил взгляд на стоящих в аптеке мужчин, снова посмотрел на Нину:

— А этих двоих прикажешь выпроводить? Докучают они тебе?

— Они как раз уходят, спасибо тебе. — Нина склонила голову, не глядя на насупившихся Демьяна и Никона. Они, снова переглянувшись, молча вышли вслед за декархом. Сверток с ароматной сдобой остался на сундуке.

Фока закрыл дверь. Принялся было оправдываться за использованный без спросу настой, но Нина перебила его:

— Хоть записал, сколько дал ему?

— Не сомневайся, все записал. И посчитал уже. А зеница у него скоро начала сужаться, но там уже Гидисмани пришел и выгнал меня. Я вот на пергаменте все записал. — Он полез в шкатулку с записями заказов.

Нина устало отмахнулась:

— Ступай уже дров наколи. Не могу я сейчас про Никона и бобы думать. Мне бы притирания до ночи закончить. Как наколешь, принеси сюда связку да отправляйся домой.

Фока выскользнул во двор.

Уже когда закат позолотил улицы, в дверь раздался осторожный стук. Взяв масляную лампу, Нина подошла, выглянула в забранное решеткой окошко. В сумерках полыхнули черные глаза Демьяна, отражая огонек светильника.

Отворив дверь, Нина впустила его.

— И почтенному Прохору не спасти мою репутацию, коли в ночи ко мне будут мужчины приходить, — проворчала она.

— Не сердись, Нина. Я с тем же пришел, что и Прохор твой.

— С кошельком, что ли? — удивилась она. Но поняв по его решительному лицу, о чем он говорит, похолодела, торопливо промолвила: — Ты только не спеши со словами, Демьян. Мы же не отроки юные, чтобы сразу за благословением спешить!

Смутившись, замолчала. А ну как он не собирался ее замуж звать, а она уже все за него решила. Демьян поднял бровь:

— Неужто ты боишься со мной под венец идти?

Нина опустила глаза, не зная, что ему ответить. Не сможет она уже ни полюбить, ни поверить. А идти в церковь, чтобы лишь от пересудов спастись, — тоже не по душе.

Он шагнул к ней. Потерявшись в его объятиях, Нина уткнулась в пахнущую полынью тунику, пробормотала:

— Не суди меня. Не брошу я ни аптеку, ни службу во дворце. Ни с кем под венец не пойду.

Он усмехнулся в бороду:

— Что ж, Нина. Значит, будем жить во грехе.

Она выдохнула с благодарным облегчением. Прижалась к нему, чувствуя, как волна желания горячими пальцами охватывает тело и тянет в томный омут. Торопливо погасив светильник, они, не разнимая объятий, отступили в глубь дома. Густая туманная ночь накрывала город.

Фока вбежал в аптеку, бросил в угол суму, задев стоявший на сундуке чеканный медный кувшин. Тот накренился, но парень успел подхватить его. Вздрогнув, Нина лишь прикрыла глаза на секунду, проглотив резкое слово. Фока весело усмехнулся ей:

— Испугалась? Видишь, поймал! — С гордостью поставив кувшин ровно, он разогнулся, не заметив, как край рукава зацепился за медный завиток на ручке. Подпрыгнув, кувшин слетел с сундука, разливая по полу ароматный ягодный отвар. Помянув-таки нечистого, Нина отвернулась от смущенного подмастерья, кинувшегося за кувшином.

— Сил моих больше нет с тобой, Фока. К мироварам завтра же пойду просить за тебя.

— Погоди, я тебе весть добрую принес, а ты мне мироварами грозишь! — Фока пыхтел, вытирая холстиной разлитый по каменному полу душистый отвар.

Нина молчала, выжидающе поглядывала на подмастерья, не прерывая работы пестиком в ступе. Но тот, словно издеваясь, старательно тер пол. Вынес во дворик кувшин и мокрую тряпку, вернулся, плюхнулся на сундук, вытирая пот со лба.

— Уф, жаркая весна нынче выдалась.

— Да говори уже, не томи! Что за весть?

— Там в гавань корабли скифские зашли. Говорят, архонтисса русов с посольством к нашему василевсу прибыла.

Пестик замер, стукнув напоследок чуть сильнее, чем следовало. Нина подняла глаза, спросила:

— И что с того? Если бы купцы прибыли новые, то была бы весть добрая. И мед, и воск можно было бы дешевле купить. — Подумав, добавила: — Хотя архонтисса их, верно, притирания мои закажет. Значит, работы будет много.

— Не о том я вовсе! С кораблями Лисияр прибыл.

Фока вглядывался в лицо хозяйки. Стук пестика возобновился, участившись. Наконец Нина подняла голову:

— Чего расселся? Работы невпроворот. Прибыл, убыл — некогда мне о том думать. — Она вздохнула, пробормотала под нос: — Разберусь как-нибудь.

Я благодарю тебя, читатель, за доверие и внимание!

Книга не претендует на историческую достоверность. И ее вымышленные герои, и упомянутые исторические личности служат лишь одной цели — предоставить тебе возможность прогуляться по древнему Константинополю, отыскать вместе с Ниной и ее друзьями жестокого душегуба, полюбить не только героев этой книги, но и когда-то великую империю, оставившую в истории множество достижений, событий и личностей.

С огромной благодарностью ко всем, кто помог мне отшлифовать и довести эту книгу до опубликования,

Надежда Салтанова

Мафорий — покрывало в виде платка, наброшенного на голову и плечи.

Василисса — супруга василевса, императора Восточной Римской империи (Византии), императрица (греч.).

Салеп — напиток на основе перемолотых клубней орхидей (ятрышника). Подается горячим.

Порфи2р — натуральный камень вулканического происхождения пурпурно-красного цвета с белыми кристаллическими вкраплениями…

Ойкумена — обитаемая земля, то есть земля, заселенная людьми (греч.).

Далматика — верхняя туника из парчи с диагонально обрезанным подолом.

Ромей — житель Восточной Римской империи (позже получившей название Византия).

Патрикия — дама при дворе императрицы, жена или дочь аристократа — патрикия.

Коммеркий — торговая пошлина (греч.).

Эпарх — градоначальник Константинополя.

Сикофант — доносчик, здесь: дознаватель, сыщик.

Лупанарий — публичный дом.

Меза — главная улица Константинополя.

Лукумадес — круглый сладкий пончик, жаренный в масле.

Прасины и венеты — партии или объединения болельщиков, жителей Константинополя, вокруг команд, участвующих в гонках на колесницах. Эти объединения назывались димами и различались по цветам одежды цирковых возниц, как венеты (голубые), прасины (зеленые). Димами руководили предводители — димархи.

События описаны во второй книге «Кольцо царя» серии «Убийство в Византии».

Диэтарий — старший над слугами какого-либо помещения царского дворца.

Гинекей — женская часть дворца или дома.

Мировар — изготовитель или торговец благовониями.

Каламарь — чернильница, калам — палочка для письма.

События описаны в первой книге «Яд империи» серии «Убийство в Византии».

Роман II — сын императора Константина VII и Елены Лакапины, дочери императора Романа I. В 945 году был коронован отцом как соправитель.

Стола — туника, которая надевалась поверх исподней туники и доходила до лодыжек.

Ноф — незаконнорожденный, бастард (греч.). Имеется в виду Василий Лакапин, побочный сын императора Романа I.

Иоанн Цимисхий — аристократ из армянского рода Куркуасов (прозвище Цимисхий по-армянски значит «низкого роста»), около десяти лет спустя после описываемых событий станет императором Восточной Римской империи.

Великий паракимомен — главный спальничий, титул, жалуемый обычно евнухам. Часто паракимомен исполнял обязанности главного министра. Эта должность была высшей среди тех, которые могли занимать евнухи.

Имеются в виду кошенильные червецы — насекомые из надсемейства Coccoidea, из самок которых добывают вещество, используемое для получения красного красителя — кармина.

Кампаги — сапоги.

Черная рожь — рожь, пораженная спорыньей, грибком семейства Clavicipitaceae, который содержит ядовитые алкалоиды.

Тепидариум — «теплое помещение», место купания и омовения в банях (греч., лат.).

Калидариум — парилка, горячий зал (греч., лат.).

Фригидариум — помещение, в котором находились бассейны с прохладной водой (греч., лат.).

Равдухи — стражники, выполняющие полицейские функции.

Аподитериум — помещение в бане для переодевания (греч., лат.).

Декарх — командир декады (десятки), подразделения из десяти воинов.

Регион — район Константинополя (лат., греч.).

Сокки — кожаная мягкая обувь, закрывающая стопу.

Стратиот — воин, солдат.

События описаны во второй книге «Кольцо царя» серии «Убийство в Византии».

Протоасикрит — секретарь императора.

Асикрит — чиновник императорской канцелярии.

Затрикион — византийские шахматы на круглой доске.

Нуммий (фоллис, обол) — мелкая медная монета.

Номисма (солид) — основная денежная единица Византии, содержащая около 4,45 г золота.

Скриба — писарь, секретарь.

Дромон — византийский боевой двухъярусный корабль.

Зоста патрикия — «опоясанная» патрикия, главная в свите императрицы.

События описаны в первой книге «Яд империи» серии «Убийство в Византии».

Сеидалитис — вид хлеба из муки второго сорта.

Милиарисий — серебряная монета.

События описаны во второй книге «Кольцо царя» серии «Убийство в Византии».

Эринии — древнегреческие богини мести.

События описаны во второй книге «Кольцо царя» серии «Убийство в Византии».

События описаны в первой книге «Яд империи» серии «Убийство в Византии».

Сиф — златовласая богиня плодородия в германо-скандинавской мифологии.

Кнорр (норв. Knörr) — один из типов деревянных кораблей викингов.

Примикирий — управляющий гинекея.

Халка — название одной из тюрем при дворце. Так же называлось и здание-вестибюль, ведущее из главных ворот в комплекс Большого императорского дворца.

Брумалии — языческий древнеримский праздник, посвященный Вакху. Широко отмечался в Византии. Начинался 24 ноября и длился 24 дня.

Гекатонтарх — сотник (др. — греч.).

Локуста Гоул — отравительница, служившая Агриппине, матери императора Нерона (I век до н. э.). С ее помощью Агриппина и Нерон устраняли претендентов на престол.

Кувикуларий — слуга опочивальни (кувикулы) членов императорской семьи.

Хрисотриклиний — «Золотая палата», главный тронный зал Большого императорского дворца.

Магистриан — чиновник, здесь — осведомитель, шпион.

Комит — почетный военный титул.

Тетрапилон — квадратное здание с колоннами, построенное вокруг мильного камня.

Миробиблион — «тысяча книг» (греч.), краткое изложение прочитанных книг, составленное патриархом Фотием (IX век).

Фема — военно-административный округ империи.

Тагма — единица римского войска, полк. Конная тагма могла включать от 200 до 400 всадников.

Этериарх — начальник личной императорской гвардии, обладал также судейскими функциями.

Пус — греческая мера длины, равная примерно 30 см.

Милий — мильный камень, колонна в центре Константинополя, от которой отсчитывалась протяженность всех дорог империи.

Магистр оффиций — один из высших гражданских чиновников, ведавший дворцовой администрацией и несколькими канцеляриями. В его ведении также были дворовая гвардия и тайная полиция.

Ипат — невысокий должностной чин.

Харитон — благосклонный (греч.).

Севаст (греч.: σεβαστός «почтенный») — термин, использующийся в работах греческих авторов для обозначения латинского титула август. Для женщин применялся титул «севаста».

Квадрига — четверка лошадей в колеснице. Бига — пара лошадей.

События описаны во второй книге «Кольцо царя» серии «Убийство в Византии».