Джехар столь основательно обдумывал слова юноши, что Артур уже потерял надежду услышать хоть какой-нибудь ответ. Но вот в тишине раздался хрипловатый отрывистый голос:

– Я не буду помогать тебе. Но не потому, что не могу этого сделать. Ты сам не захочешь через некоторое время.

– Почему же? – удивленно спросил Артур, не сумев сдержать досады в голосе. По его скромному мнению Доргейм не относился к тем местам, в которых хотелось задержаться подольше.

– На то есть несколько причин. Ты узнаешь обо всем по порядку.

– Но…

– Поверь, я искренне уважаю тебя, Бунтарь, но теперь настало время спать. Завтра ранний подъем.

И как бы Артур ни пытался более разговорить главного, тот упорно молчал, делая вид, что спит.

Следующий день и впрямь начался раньше, чем того желали бедные заключенные. Ровно в шесть утра раздался невыносимо громкий лязг замков, который сонному человеку, утомленному тяжелой работой предыдущего дня, представлялся не просто неприятным, но даже мучительным. Доргейм-штрасс начал поспешно просыпаться.

Почти сразу же выяснилось, что покровительство Джехара имело для Артура свои очевидные преимущества. Во-первых, его больше не трогали и не задирали. Когда он вместе с сокамерниками зашел в общую столовую, располагавшуюся на открытом воздухе под поросшим зеленой травой деревянным навесом, более пунктуальные заключенные, уже приступившие к завтраку, с живым интересом покосились на вошедших. Впрочем, юные обитатели Доргейма по каким-то причинам старательно избегали прямых и честных взглядов, и наблюдали подло, исподтишка, подобно уличным воришкам, выслеживающим очередную жертву. Однако Артур чувствовал, что стоило ему отвернуться, как чей-нибудь любопытный взгляд прилипал к нему сзади и преследовал все то время, покуда он передвигался по столовой. Пристальное внимание со стороны заключенных наводило на мысль о том, что новости в Доргейме распространяются с завидной скоростью. Стало быть, всем уже известно, что у Джехара появился любимчик.

Почему же Артура непременно окрестили любимчиком? Ответ прост: в месте, где иерархия между людьми выстраивалась по примеру взаимоотношений человека и собаки, его и не могли назвать иначе. Шепотом пересказывая друг другу достоинства и изъяны новичков (причем чужие недостатки их интересовали в гораздо большей степени, как это обычно водится), все начинали обсуждения с Артура – человека, наиболее ярко проявившего себя в первые дни. Кто-то испытывал по отношению к нему откровенную зависть, ибо столичный щеголь всего за два дня пребывания в Доргейме умудрился полностью склонить на свою сторону главного, другие стали искренне уважать юношу за смелый и решительный нрав. Имелись также и те, кто выказывал легкое презрение – отчасти из-за того, чтобы выслужиться перед Оделян, отчасти из-за личных предубеждений.

Вторым положительным моментом заступничества Джехара оказалось то, что сами надзиратели принялись обращаться с Артуром в весьма обходительной и доброжелательной манере, словно того неожиданно повысили в звании. На раздаче еды ему заботливо выдали двойную порцию каши из протертого сельдерея: кислую зеленоватую массу венчали две жирные свежесваренные лягушки, которых, видимо, поместили сюда для красоты, подобно вишенкам на торт. Повариха заискивающе улыбнулась Артуру, протягивая тому экзотичное блюдо. Наверное, она бы весьма расстроилась, узнав, что юноша с опаской отодвинул в сторону лягушек, прежде чем приступить к еде.

Столовая представляла собой огромную террасу, расположенную на подвесном пирсе прямо над торфяным болотом. Окруженная со всех сторон миловидными зелеными занавесками, защищавшими от комаров, прокуренная благовониями (дабы не ощущался запах гнили) и вдобавок облагороженная высокими вазами с камышами, она в принципе могла сойти за весьма недурной трактирчик, где иной зажиточный кутила не прочь будет оставить кругленькую сумму.

Впервые оказавшись здесь, Артур был приятно удивлен, ибо тюремная столовая совсем не оправдывала своего названия. На террасе было аккуратно, достойно и опрятно. Повсюду сновали туда-сюда совершенно обычные подростки, которые вовсе не казались законченными злодеями или же преступниками. Скорее, простые школьники, чьи родители по какой-то странной прихоти выбрали в качестве учебного заведения для своих чад эту экзотичную школу, располагавшуюся на болотах.

Заключенные перемещались без кандалов, им предоставлялась некоторая свобода, которой, впрочем, никто из них не желал воспользоваться. Возможно, разгадка крылась в мрачных фигурах охранников, которые с арбалетами наперевес ходили вдоль пирса и внимательно наблюдали за юными узниками.

В столовой каждый стол был пронумерован и предназначался для обитателей одной камеры. Так, Артура заселили в камеру номер шесть, стало быть, и стол, за которым ему следовало сидеть, имел такую же нумерацию. В целом, начальники Доргейма, казалось, были помешаны на цифрах. У заключенных вместо имени были свои порядковые номера, по которым к ним и обращались. Еще до завтрака тюремный надзиратель выдал Артуру его персональный номер – восьмой, что, к удивлению последнего, вызвало жгучую зависть его сокамерников.

– Надо же, недавно появился, а уже восьмой. И чем ты их только зацепил? – сквозь зубы процедил задиристый Спайки, когда они все вместе сидели за своим столом и давились сельдереевой кашей.

– Пока не вижу в этом особых преимуществ, – хмыкнул Артур, дивясь необъяснимой зависти блондина.

– Восемь – это самое большее простое число, которое делится на два, – учтиво пояснил Азор, сопровождая свои слова вежливой улыбкой. – Вот Спайк и завидует.

– Понятно, – с иронией вымолвил Артур, впрочем, так ничего и не поняв. Жабе, кстати, достался номер четыре. Судя по реакции остальных, весьма неблагоприятное число, способное даже навлечь беду. Кстати, Оделян по какой-то причине не пожелала взять под свое крыло Жабу, и тот перешел Джехару. Главный же не стал заморачиваться с кличкой и назвал низкорослого юношу сообразно его номеру – «Четверка». В его устах это прозвище и впрямь звучало как нечто оскорбительное и унижающее достоинство, но Жаба выглядел полностью смирившимся со своей участью. Подобно пугливой собачонке, он жался к Азору, и если тот вставал, то и Четверка непременно вскакивал со своего места, чем необычайно забавлял остальных.

Только Джехар ни над кем не смеялся; чаще всего он был хмур и немногословен, что, впрочем, говорило в его пользу. Изредка он бросал краткие отрывистые фразы, постепенно объясняя новичкам порядки Доргейма, но при этом, надо отметить, обращался он всегда исключительно к своему протеже, а всех остальных предпочитал не замечать.

Артур с нескрываемым любопытством наблюдал за ребятами. В Доргейме находились преимущественно юноши – всего около пятидесяти человек. Впрочем, как потом выяснилось, это была лишь первая смена. Миниатюрная столовая не могла вместить сразу всех. Заключенные были приблизительно одного возраста и, как бы странно это не выглядело, все они так или иначе походили друг на друга внешне. Например, здесь преобладали загорелые голубоглазые брюнеты и шатены; довольно редко, подобно малочисленным седым волоскам на еще юной голове, среди них встречались худощавые блондины, но это было скорее исключением из правил.

Пять довольно миловидных девушек разбавляли мужскую компанию, но, судя по кислым лицам, они явно не радовались полному отсутствию конкуренции. Юноши с жадностью пожирали их тощие фигурки взглядами, неприлично свистели в их сторону, кидали какие-то многозначительные остроты и так, судя по всему, продолжалось в течение всего дня. Здесь присутствовала и еще одна юная особа, но ее нельзя было описать вместе с другими, ибо она хоть и принадлежала к женскому полу, тем не менее сильно выделялась среди своих подруг. Артур сразу заприметил ее, так как она держалась особняком от других. Даже за столом сидела отдельно, будто царица на троне, наблюдавшая за своими подданными. Кстати, у нее одной не было нумерации, что также привлекало внимание. Обладавшая весьма яркой внешностью, она, казалось, должна была притягивать всеобщие взгляды, но реальность была полностью противоположной – на нее не только не смотрели, но еще и обходили стороной, словно бедняжка страдала от какой-то страшной и весьма заразной хвори.

У нее были длинные кудрявые волосы, совершенно черные, как древесный уголь. Подобно ажурной паутине, они опутывали всю ее фигуру: жилистую, крепкую, подтянутую. У незнакомки были длинные сильные руки, натруженные ладони, крепкие, как у молодого бычка, ноги, а за ее плечами, как и у остальных надзирателей, на кожаном ремешке болтался новенький арбалет. Несмотря на женственное и вполне миловидное лицо, она вела себя, как парень. Сидела по-мужски, чуть расставив ноги, ела поспешно и жадно, будто дикая лисица, не заботясь об аккуратности; волосы ее были растрепаны, словно давно не знали расчески, а крупные глаза девушки смотрели нагло и вызывающе. Пользуясь тем, что на нее никто не обращает внимания, она сама с бесстыдным любопытством разглядывала каждого заключенного, и от ее неприятного раздевающего взгляда, откровенно говоря, становилось не по себе.

Артур засмотрелся на незнакомку, но вовсе не оттого, что она привлекла его внешне. Просто ему стало любопытно, какую роль занимает эта надменная девушка в иерархии Доргейма. В какой-то момент она словно физически почувствовала чужой интерес и, резко вскинув голову, устремила взгляд своих прекрасных карих глаз на дерзновенного наглеца, подобно тому, как профессиональный воин отражает атаку врага – молниеносно, быстро, с предельной жестокостью.

– Кто эта девушка? – с любопытством поинтересовался Артур у Джехара, но вожак нарочито быстро засунул себе в рот ложку каши, как бы показывая тем самым, что за едой он не мастак вести беседы. Вместо него в разговор встрял любезный Азор, всегда готовый прийти на помощь новичкам.

– Она понравилась тебе, братишка? – с искренним пониманием и какой-то даже ласковостью в голосе протянул брюнет.

Клипсянин с сомнением покачал головой.

– Просто интересно. У нее нет номера.

– Ее зовут Оделян, и она держит зону.

При этих его словах Чанг язвительно хмыкнул, устремив взгляд, полный откровенного презрения в сторону таинственной госпожи.

– Я что-то не так говорю, братишка? – ласково и чуть удивленно поинтересовался вежливый Азор.

– Отнюдь. Ты все сказал правильно.

– Просто мне показалось, что ты…

– Тебе показалось, – с нажимом проговорил Чанг и угрюмо уставился на свою недоеденную кашу, над которой уже назойливо кружила жирная муха. Артур с удивлением смотрел на товарищей по несчастью. Пока он совершенно не понимал, какого рода взаимоотношения сформировались между обитателями Доргейма.

В столовую все прибывали новые люди. Вот зашла шумная ватага юношей; они поспешно набрали себе подносы с кашей и плюхнулись за один столик, не переставая смеяться и рассказывать друг другу какие-то забавные истории. На первый взгляд создавалось впечатление, будто это беспечные школьники Троссард-Холла, но никак не узники сурового Доргейм-штрасса. Однако спустя минуту пристального наблюдения, можно было уловить некоторые странные, и даже весьма подозрительные детали: так, один из компании шутников все время травил байки своим соседям, но при этом обращался не к ним напрямую, а в противоположную сторону, будто за его спиной также находились собеседники, но только невидимые глазу. Другой парень с задумчивым видом жевал кашу, которая почему-то все время вылезала у него изо рта, хотя, исходя из логики всех естественных законов, она должна была бы, напротив, устремляться внутрь – туда, куда ее так настойчиво пропихивали ложкой. Третий вообще, судя по всему, не знал, как пользоваться столовыми приборами, и неаккуратно черпал еду пригоршнями, разбрызгивая зеленую массу по всей округе. Заприметив все эти нелицеприятные вещи, Артур устремил в сторону Джехара вопросительный взгляд, но тот лишь хмыкнул.

– Это Неприкасаемые, – нехотя буркнул он, предупреждая вопрос.

– В каком смысле?

– В таком. Их нельзя трогать. Ни нам, ни надзирателям.

Артур еще раз удивленно посмотрел в сторону подозрительной группы людей; сейчас ребята занимались тем, что ковыряли ложками в тарелках друг друга, явно не желая делать то же самое в своих собственных.

– Они выглядят… Немного… Странно, – аккуратно заметил клипсянин, покосившись на главаря, но получил в ответ усмешку. – Попадешь к господину Тукаю, еще и не таким станешь.

– А кто это?

– Ты излишне любопытен, новичок! – не выдержал Спайки, злобно ощерившись. – Почему Четверка прилежно молчит во время еды, а Бунтаря не заткнуть?

– Так ведь Бунтарь – он таков и есть по своей натуре! – хохотнул Азор и добавил уже более строгим голосом: – Помягче, Спайк. Пожуй лучше кашки.

– Школьный лекарь и психолог, – мрачно ответил наконец Джехар на вопрос Артура и решительно встал со своего места. – Хватит прохлаждаться, нас ждет работа.

Чанг скривился:

– Сказал бы уж что-нибудь новенькое, а то каждый день одно и то же.

– Сходи пожалуйся Одди, – предложил Азор приятелю, заговорщицки подмигнув, отчего Чанг слегка побледнел. А может, так просто показалось Артуру.

– Через десять минут у нас начинаются уроки, – командным голосом пояснил Джехар, обращаясь преимущественно к Артуру. – Бунтарь и Четверка, вам надо зайти на беседу к директору для получения школьного инвентаря и расписания.

– Нас проводят? – поинтересовался Артур.

– Я могу показать! – с готовностью воскликнул Азор, которому, вероятно, не терпелось хоть как-то помочь новичкам. Но Джехар скривился, как от зубной боли.

– Сами найдут. В Доргейме никто не будет ходить за вами по пятам. Днем вы предоставлены сами себе. Только вечером, после работ, надзиратель сопроводит вас обратно в камеру.

– Неужели они не боятся, что заключенные убегут или устроят бунт? – воскликнул Артур, невероятно удивленный такими вольными порядками тюрьмы. Его первое впечатление об этом мрачном месте было совсем другим.

– Бессмысленно отсюда убегать, новичок. Во-первых, вокруг непроходимые болота, как ты уже мог заметить. Во-вторых (и это самый главный аргумент), только Доргейм сможет нам по-настоящему помочь.

Джехар с такой искренней верой произнес свои слова, будто Доргейм-штрасс в действительности являлся не обычным исправительным заведением, а неким одушевленным лицом, не только не лишенным добросердечности, но также и впрямь способным кому-то оказать помощь.

– Понимаешь, он на нашей стороне… – совсем уже загадочно добавил вожак, чуть приглушив голос.

– Кто? – не сумев сдержать иронии, все же поинтересовался Артур. Вместо ответа Джехар обвел рукой пространство вокруг себя, будто очертив таким образом некоего воображаемого помощника всех обездоленных и униженных.

– А я в это не верю. Хотя нет, не так. Я ни во что не верю, – вдруг цинично выговорил Чанг, смачно сплюнув на землю.

– Что же ты тогда не сбежишь, братец? – удивленно и вместе с тем ласково спросил Азор.

– А мне наплевать. На все. И на себя в том числе, – угрюмо бросил Чанг и вновь замкнулся в себе. Он производил впечатление жалкого и озлобленного на весь мир волчонка.

– Директор обитает в третьей мшистой кочке слева от Гнилого болота, – сказал Джехар, видимо, наивно полагая, что данные разъяснения как-то помогут новичкам отыскать логово директора.

– Третья мшистая кочка, я так и думал. А от какой точки начинать считать? – не удержался от иронии Артур. – И что, кстати, ты подразумеваешь под гнилым болотом, Доргейм-штрасс?

Спайки весело хохотнул, а вместе с ним и Четверка, подражая своим старшим товарищам.

– Хорошо, что Одди тебя не слышит.

– Да, только она почему-то все время на меня смотрит, – сказал Артур, покосившись в сторону таинственной девушки.

– А что ж ей не смотреть на такого красавца? – опять хохотнул Спайки, впрочем, не без зависти. – Ты даже с грязью на роже будешь за версту светить. Но тебе все же не повезло, приятель, ведь наша дама как раз таких особенно не любит.

– Хватит! – грозно шикнул Джехар и дал насмешнику легкий подзатыльник. – Надо идти.

Жаба с готовностью вскочил со своего места; казалось, во время всего завтрака он только и ждал этого повеления.

– Третья кочка, третья кочка, – с ужасным беспокойством шептал он про себя, судорожно пытаясь сообразить, куда ему следует держать путь. Задавать уточняющие вопросы он не смел, а ослушаться приказа – и того подавно.

Азор, с сомнением глядя на него, покачал головой.

– А я все-таки провожу вас, новички. В Зловещих топях очень легко заплутать и сгинуть без следа. Джехару наплевать на вас, а мне нет.

С этими словами благообразный юноша грациозно поднялся на ноги, лениво потянулся и, поманив за собой Жабу, стал уводить его куда-то в дремучие заросли, подальше от столовой. Артур хотел было последовать за ними, но Джехар настойчиво удержал его за плечо.

– Не торопись, – шепнул он ему на ухо.

– В чем дело?

Лицо главаря, к большому удивлению Артура, вдруг залилось краской.

– Я хотел сказать тебе кое-что… По приезде у вас забрали одежду и личные вещи. Обычно все шмотки сжигают на костре, чтобы заключенные не передавали друг другу заразу и блох, но сперва ее тщательно просматривают. Золото, если таковое имеется, тырят себе. А если какие другие вещи… То могут просто выкинуть или сохранить из любопытства.

Артур с безразличием пожал плечами.

– У меня при себе не было ничего ценного.

– Ценного – нет, но надзиратель показал мне кое-что любопытное, принадлежавшее тебе. Смотри, – с этими словами Джехар ловко достал из кармана какой-то загадочный черный предмет. Артур сразу же все вспомнил, и сердце его сжалось от непреодолимой грусти.

Это был сушеный жук, подарок Тода. Для иного человека подобная вещица покажется сущей безделушкой – даже весьма малопривлекательной безделушкой, но Артур был искренне убежден, что для беруанца данный дар носил особый смысл: он делился самым дорогим и сокровенным, как бы частичкой своей души. Ужасно жаль, что последующие трагические события безжалостно разорвали ту хрупкую нить взаимопонимания, которое установилось между ними хоть на какое-то непродолжительное время.

Артур, надо сказать, по-прежнему продолжал считать Тода другом. Благородный юноша всегда верил в лучшие качества человека; он был искренне убежден, что даже самый подлый предатель может однажды исправиться, равно как и закоренелый преступник. Что уж было и говорить о Тоде, который не являлся ни тем, ни другим. Просто беруанец затаил на него обиду, но подобные эмоции обычно преходящи. По крайней мере, Артур всем сердцем надеялся, что настоящая дружба сильнее всяких обид и недомолвок.

– Эта вещица нужна тебе? – поинтересовался Джехар, с нескрываемым интересом вглядываясь в изменившиеся черты юноши.

– Да, я бы забрал его, – тихо ответил Артур.

– На, держи, – Джехар неловко сунул ему в руку жука. – Мы жестоко избили тебя в первую ночь в камере… Доргеймцы всегда так поступают с новичками, но почему-то именно теперь я осознал, что это, наверное, подло и недостойно. С другой стороны, мы все равно будем продолжать так делать, ведь систему не изменить. Если порядка не будет, ничего не получится.

Артур удивленно приподнял брови.

– А что должно получиться?

– Об этом, думаю, тебе расскажет старик.

– Старик?

– Директор. И еще, Бунтарь. Будь я на воле, непременно захотел бы с тобой подружиться. Я не знаю причин, по которым ты оказался здесь, да и не хочу знать. Уверен наверняка, что ты не причастен ни к чему дурному. Я не вижу в тебе ни малейшей лжи и притворства. Но, несмотря на мои симпатии, в стенах Доргейма я твой главный, улавливаешь суть? А ты мой подчиненный. Мои приказы не обсуждаются. В свою очередь, я не буду оскорблять тебя и просить чего-то такого, что может задеть твою гордость. В первый день, признаюсь, я хотел испытать тебя. Мы всегда унижаем новичков, чтобы понять, из какого теста они слеплены. В том деле, которое нас всех ожидает, нужны верные умы и храбрые сердца. Теперь же, когда экзамен пройден, я знакомлю тебя с основным правилом. Мое слово для тебя – закон. Повеления вожаков просты и касаются в основном трудового распорядка – работы, учебы и чистки камеры. Надеюсь, ни у кого не появится мысли, что ты недостаточно послушен.

– А что произойдет в противном случае? – с нескрываемым интересом спросил Артур, а губы его по инерции сложились в некое подобие бунтарской ухмылки. Джехар сильно побледнел и опустил голову.

– В противном случае мне не поздоровится, – наконец тихо признался он.

Артур качнул головой.

– Я постараюсь не подставлять тебя, – ответил он, немного, впрочем, замявшись.

Джехар, Джехар. Я постараюсь в открытую не подставлять тебя, но это не помешает мне начать планировать мой скорый побег.

– Отлично. Тогда – братья? – улыбнулся своими полными губами вожак. Артур смущенно кивнул ему в ответ и поспешил ретироваться. Ему хотелось нагнать Азора с Жабой. В какой-то момент, проходя мимо группы ребят с подносами, он услышал едкую фразу, произнесенную ему практически в самое ухо:

– Задумал своей смазливой рожей задобрить Джеха? Только зря стараешься, не он здесь главный.

Артур вздрогнул от неожиданности и обернулся, пытаясь понять, кому принадлежали эти слова. Но заключенные за его спиной безмятежно переговаривались между собой, ничем не выдавая себя. Юноша, помрачнев, стремительно вышел из столовой.

В лесу начал накрапывать навязчивый ледяной дождь. Сгустился туман, стемнело и оттого стало чудиться, что время уже давно перевалило за полночь, хоть было только утро. Вдруг на отдалении раздался дребезжащий звук колокола, такой жалкий и заунывный, что, казалось, и у него зуб на зуб не попадал от скверной погоды, установившейся в крае гиблых Топей. Это звонарь призывал обитателей Доргейма пройти в учебные комнаты.

Артур задумчиво шел по деревянному, уже чуть подгнившему настилу, который едва выступал из зловещего тумана. Создавалось впечатление, что столь мрачная дорога непременно приведет лишь в самое безотрадное место, например, на кладбище. По левую и правую сторону от нее густой тягучей жижей растекалась черная земля, с будто нарочно натыканной в нее осокой. Отчего-то сходить с настила не хотелось. В одном месте дорога раздваивалась, но Артур уже увидел Жабу и Азора, которые, казалось, поджидали именно его.

– А вот и ты, новичок! – с неожиданной веселостью проговорил Азор и подмигнул ему одним глазом. – О чем секретничал с Джехом?

Артур рассеянно пожал плечами. Мысли его витали далеко отсюда; юноша усиленно думал, насколько вероятной затеей мог считаться побег из этого гнилого места. Азор с пониманием улыбнулся.

– Думаешь, как бы поскорее усвистать из Доргейма, да, братишка?

Артур вздрогнул всем телом, ибо именно эта крамольная мысль занимала теперь его голову. Азор простодушно рассмеялся, и смех его был таким незлобным и искренним, что клипсянин невольно расслабился.

– В этом нет ничего ужасного или удивительного, – пожал плечами благообразный брюнет. – Я и сам, признаться, мечтаю о том же. А ты, Уткен?

Артур про себя отметил тот факт, что Азор уже выведал настоящее имя Жабы и обращался сообразно нему, что, признаться, подкупало.

Уткен с готовностью кивнул головой; некрасивое лицо его заметно оживилось, а на щеках показался едва различимый розоватый румянец. Когда среди сонма жестоких и озлобленных людей находится один, готовый проявить сострадание к затравленному всеми слабаку, последний чувствует неимоверную признательность, радость и даже искреннюю привязанность к своему защитнику, что и произошло в случае с Жабой.

– Я очень хочу убежать! – воскликнул Уткен и добавил с толикой бравады: – В конце концов, я и не из таких мест сбегал, бывало и похуже!

– А что, ты полагаешь, отсюда можно сбежать? – поинтересовался Артур у черноволосого проводника. Тот моргнул своими красивыми зелеными глазами и задумчиво ответил.

– Только объединившись с кем-нибудь. Одному это предприятие не под силу.

– А почему Джехар не хочет убегать?

Брюнет с грустью улыбнулся, помолчал, а затем испытующе посмотрел на новичков.

– Пойдемте, по дороге расскажу. Вас уже ждет старик.

Они двинулись вперед, а шершавые влажные от дождя доски принялись противно скрипеть в такт их шагам. Никто, казалось, не следил за их перемещениями, однако пару раз Артур ловил на себе внимательный взгляд стражника или тюремщика, которые так же, как и они, увлеченные своими делами, неспешно проходили по деревянным мостам. Азор задумался о чем-то, Жаба не решался торопить своего обожаемого защитника, и какое-то время они шли в полном молчании. Однако потом Артур в нетерпении прервал тишину, установившуюся между ними.

– Так почему Джехар не хочет убегать?

Азор вздохнул и ответил, словно нехотя:

– Что нас ждет на выходе из тюрьмы? Полидекса. То есть новая тюрьма. А Джех хочет быть свободным.

– Тогда я не понимаю, почему…

Неожиданно всегда спокойный и добродушный Азор разозлился:

– Потому, новичок, потому! Разве не знаешь, что беглого преступника спокойно могут застрелить? Или, может, не слышал о карательном отряде «Рука правосудия»? Они занимаются поиском и умерщвлением беглых каторжников, это для них, как бы тебе объяснить подоступнее… Как заядлому охотнику выйти на зайца. Убежать, чтобы потом тебя в любом более-менее крупном городе зажарили на вертеле? Ну уж нет, кому нужна такая свобода? Скрываться все время – тоже не вариант. А Доргейм-штрасс предлагает иные перспективы. Старик наш, кажется, человек идейный. Он ненавидит беруанцев, хоть сам родом из Беру. Говорят, его прогнали с веток за какие-то там преступные махинации. Старик искренне считает незаконным одних людей выгонять с дерева, а других всячески поощрять и давать им различные привилегии. Это несправедливо. Короче, наш Доргейм, братишка, является оплотом для нового мятежа, понимаешь? Старик надеется сделать из нас воинов и с нашей помощью свергнуть правительство Беру. Он убежден, что никто из нас не виновен в своих преступлениях. Нас сослали только потому, что это выгодно богачам. Почему же мы вынуждены находиться в рабстве всю жизнь? Не лучше ли взять и отвоевать свою свободу у поработителей? Так думает старик и почти весь Доргейм. Все наши занятия, ты сегодня увидишь, направлены на то, чтобы сделать из нас заправских воинов, – Азор сбился и замолчал, погрустнев.

– Ты сказал, так думает почти весь Доргейм, а как думаешь ты? – спросил Артур.

– Не хочу убивать людей, – откровенно признался Азор. – Даже для того, чтобы получить долгожданную свободу. На кой сучок она мне нужна такой ценой? Я лучше сбегу по-тихому, и да, буду всю жизнь скрываться, но зато мне не будет стыдно за свои действия.

Артур с невольным уважением покосился на собеседника. Что ж, в этом вопросе клипсянин был абсолютно с ним солидарен.

– Поэтому я ищу единомышленников, тех, которые, как и я, не хотят бессмысленных жертв.

– О да, мы согласны с тобой! – с невольным восхищением воскликнул Жаба. Лицо его было воодушевлено и даже красиво в этот самый момент.

Азор ласково улыбнулся.

– Спасибо на добром слове, братишка. Кстати, мы пришли. Вот и оно, обиталище нашего господина.

Юноша неспроста назвал так сооружение, возникшее из тумана, ибо его и вправду сложно было окрестить как-то иначе. Обиталище, логово, землянка, мшистая кочка – все, что угодно, но не дом. Даже вернее будет сказать, что перед глазами удивленных новичков предстал самый обычный холм, не столь маленький, чтобы назвать его могильным, но все же и не столь большой, чтобы заподозрить в нем наличие жилых комнат. Пригорок порос зеленым пушистым мхом, что, кстати, придавало ему некую опрятность. По крайней мере, тут не росло сорной травы.

Ребята обошли холм по часовой стрелке, и в какой-то момент Азор остановился и указал на дверь, которую, впрочем, и так можно было легко разглядеть. На ней висел большой дверной молоток, а еще – весьма гостеприимная надпись: «Стучать только в случае острой необходимости, а еще лучше – никогда». Исходя из смысла послания, которое хозяин желал донести до своих гостей, можно было сделать несколько противоречащих друг другу выводов: во-первых, что директор обладает весьма незаурядным чувством юмора и в целом любит пошутить, либо же, напротив, напрочь лишен оного, равно как и вообще каких-либо дружеских чувств, которые радушному хозяину пристало испытывать к своим гостям. Так или иначе, надпись заставляла остановиться и поразмыслить над ее содержанием, а также над причиной собственного прихода. И в самом деле, существует ли та самая острая необходимость, достаточная для того, чтобы тревожить занятого человека?

– Уткен, давай, ты первый. Старик принимает по очереди, – мягко приказал Азор, указав рукой на дверной молоток. Жаба послушно кивнул головой и с некоторой опаской покосился на дверь. Конечно, он робел перед встречей с таинственным директором, но для него куда важнее было не показать свой страх перед Азором. Поэтому, расправив плечи, он бодро постучал в хлипкую дверцу, да так, что сверху на него чуть не упала пресловутая табличка, а затем отважно шагнул внутрь кочки.

Брюнет взглянул на Артура.

– Мне вообще-то надо на учебу, – заметил он. – Но я дождусь вас, чтобы показать, куда идти. Зловещие топи – это вам не парадная ветка в Беру.

– Спасибо, – с благодарностью ответил клипсянин.

– По идее, это должен делать Джехар. Но у него своих дел по горло.

– Значит, он тоже хочет напасть на беруанцев и свергнуть короля? – уточнил Артур.

– А что тут удивительного? Ты любого спроси – ответ будет одним. Да и потом, если человек любит насилие… Не хочу наговаривать, но Джех… Ах, ладно, ни к чему это тебе знать.

Артур с удивлением посмотрел на Азора.

– Знать что?

Зеленоглазый юноша с грустью улыбнулся.

– Это он с упоением избивал тебя ночью вместе со Спайки и Чангом. Я отговаривал, но меня, как и всегда, никто не послушал.

– Он извинился сегодня передо мной.

– Да, наверное. Но ему это доставляет удовольствие, понимаешь? Он любит насилие. Поэтому напасть на беззащитных людей для него нечто в порядке нормы.

– А ты сам откуда? Почему сюда попал? – решил сменить тему Артур.

– Это было так давно, что я уже не припомню всех подробностей. Я был совсем маленьким. Мы с Джехом и многими другими попали в Доргейм в еще детском возрасте. Не знаю, чего такого ужасного могли совершить юнцы, что нас решили изолировать от общества. С другой стороны, может, мы оказались здесь именно потому, что у нас не было родителей или же каких иных родственников, защитников, которые могли бы за нас вступиться и отстоять наше право жить на свободе. Все мы сироты. Вполне вероятно, что изначально Доргейм принимал бедняков, рано лишившихся своих родителей, а потом что-то поменялось, и сюда стали доставлять преступников. Сейчас новичков из Беру привозят не так уж и часто, так что вас мы, откровенно говоря, не ждали.

– Я не пойму, – начал Артур, – Доргейм – это все-таки тюрьма? Что будет, если я, например, откажусь учиться? Или попытаюсь убежать?

Азор испытующе посмотрел на новичка; взгляд его зеленых глаз был предельно серьезным.

– Как ты сам понимаешь, убежать будет очень сложно, а последствия в случае обнаружения вас охранниками могут стать весьма плачевными.

– Значит, кто-то уже делал такие попытки ранее?

– Помнишь Неприкасаемых? Вот они-то и пытались.

– Что с ними стало?

Азор покачал головой:

– Я не знаю, братишка, и не очень-то хочу знать. Я понял одно: либо все, либо ничего, либо пан, либо пропал.

– И ты все-таки хочешь попробовать сбежать?

– Да, если на моей стороне будет такой находчивый смельчак, как ты.

Они немного помолчали, Артур же обдумывал услышанное. Доргейм оказался не так прост, как он воображал о нем сперва. Коварное болото с двойным дном. Место, наполненное своими тайнами. Кто такие в действительности эти Неприкасаемые? Почему никто не горит желанием бежать из Доргейма? Какую роль играет та загадочная девушка, Одди, или Оделян? Каковыми на самом деле являются Джехар, Азор и все остальные его сокамерники? Сперва Артур полагал, что именно Джехар станет его проводником на свободу, однако теперь, после разговора с Азором, сомнения наполнили его душу.

Юноше вдруг отчаянно захотелось оказаться среди своих друзей. Он вдоль и поперек изучил каждого: знал все привычки, шутки, причуды и мог почти с полной вероятностью предсказать их поведение в той или иной ситуации. Здесь же, в Доргейм-штрассе, решительно все были для него чужими. Дикий и суровый край, не то тюрьма, не то школа – место, откуда, казалось бы, каждый должен мечтать сбежать, но при этом, напротив, все держались за Доргейм, будто за соломинку. Случайно ли то, что он попал сюда? Клипсянин не верил в случайности.

Дождь полил сильнее, и Артур поежился от холода. Тюремная роба не спасала от дождя, и длинные рукава его черной рубахи быстро намокли.

– Зябнешь, братишка? – с сочувствием проговорил Азор. – Хочешь, отдам тебе свою жилетку?

Артур отрицательно покачал головой. Впрочем, его мучения длились не так уж и долго, ибо вскоре хлопнула дверь, и на пороге появился Уткен собственной персоной. Лицо того выглядело столь неопределенным и безэмоциональным, что сложно было догадаться об истинном исходе его разговора со стариком. Юноша не сказал ни слова, а только тихонько обошел Азора с Артуром и в полном молчании направился куда-то по дороге.

– Эй, а нас подождать? – возмутился Азор, но Жаба никак не отреагировал. Брюнет иронически хмыкнул.

– Что ж, иди, Бунтарь, теперь твоя очередь.

Артур кивнул и, повинуясь зову вежливости, постучал несколько раз в дверь молотком. Затем он смело вошел в мрачную землянку.

Внутри оказалось почти так же холодно, как и снаружи (с другой стороны, странно было бы ждать от сырой землянки чего-то большего). В центре комнаты находился старый камин, облицованный диковинными изразцами, у решетки которого ютился невысокий человечек в домашних туфлях, красном халате и колпаке на голове. Мужчина выглядел очень по-домашнему и, казалось, либо только встал с постели, либо, напротив, уже готовился отойти ко сну. У него были длинные усы, настолько жидкие и тоненькие, словно вся их сила перешла в длину. Наверное, если бы кто захотел и набрался дерзости, то смог бы даже пересчитать волосинки в его усах, ибо их действительно имелось в ничтожном количестве.

Увидев нового посетителя, директор гостеприимно кивнул головой и жестом предложил Артуру сесть за невысокий столик.

– Если позволите, я удалюсь на две минуты, надобно взять еще поленьев для камина. Холодает, – учтиво проговорил директор и, резво встав на ноги, вышел из комнаты в темный коридор.

Артур же стал с любопытством осматриваться. В принципе, можно было сказать, что комнаты директора Доргейма обставлены весьма неплохо. Здесь имелось множество разных предметов, подчас старинных и, несомненно, ценных. Помещение, в котором Артур имел удовольствие находиться, являлось кухней. Здесь стоял аккуратный обеденный столик, еще несколько высоких столов для резки продуктов и очень много разных шкафчиков, весьма привлекательных на вид. Однако по мере того, как юноша разглядывал предметы, те стали казаться ему все более странными. Причудливые шкафчики выглядели совсем ненастоящими, словно их изготовили не из дерева, а из цветной бумаги. Напрочь забыв все приличия и движимый одним лишь любопытством, Артур встал и дотронулся до ручки шкафа. К своему огромнейшему удивлению, он обнаружил, что тот и впрямь сделан из картона! Тогда Артур не выдержал и дерзнул открыть дверцу. За ней не оказалось решительным образом ничего! Ни полок, ни посуды, ни кухонной утвари, словом, ничего такого, что обычно хозяйки держат в своих шкафах. Тогда Артур принялся беспорядочно открывать все дверцы, пытаясь обнаружить хоть что-то настоящее.

– Кх-м, – послышалось сзади, и юноша вздрогнул всем телом, поняв, что его застали с поличным.

– Так за что вас в Доргейм отправили, юноша? Часом, не за воровство? – неожиданно язвительно поинтересовался господин Мильхольд. Лицо Артура вспыхнуло, как догорающие сосновые ветви в камине.

– Пожалуйста, простите, – неловко извинился он, силясь придумать какое-нибудь оправдание, но решительно ничего не приходило ему в голову.

– Я знаю, чем мы сейчас займемся, – дружелюбно сказал директор и высыпал на горящие угли добрую дюжину каштанов, которые принялись аппетитно шипеть и трескаться от жара.

– Никогда не ели жареных каштанов? – с любопытством поинтересовался он, лукаво поглядывая на гостя. Артур отрицательно покачал головой.

– Вкус у этого лакомства отменный, – провозгласил господин Мильхольд. – Как вас звать-величать, юноша?

Артур замялся, так как не знал наверняка, какого имени ждет от него директор – в виде клички, данной ему сокамерниками, либо же в виде цифры, присвоенной ему надзирателями. Это секундное промедление отчего-то невероятно развеселило господина в халате.

– Настолько привыкли к неволе, что позабыли свое настоящее имя? – полушутливо, полуиздевательски заметил старик. Артур с заметной гордостью вскинул голову, а голубые глаза его опасно блеснули:

– Меня зовут Артур, – отрывисто бросил он. – А к неволе, по-моему, невозможно привыкнуть.

Хозяин добродушно засмеялся; крученые усы забавно подрагивали в такт его движениям.

– Угоститесь лучше каштанами и не серчайте на старика, – с этими словами он осторожно подцепил пальцами пару раскаленных деликатесов и, шумно подув на свои ладони, протянул юноше угощение. Увидев, что тот медлит, директор подбодрил его, сказав:

– Я догадываюсь, что утренний сельдерей вам вряд ли пришелся по вкусу.

– Почему у вас ненастоящие шкафы? – прямо поинтересовался Артур, чем вызвал еще один язвительный смешок.

– С деликатностью, у вас, молодой человек, явно большие проблемы. Впрочем, если вы уж так ожидаете ответа, то можете считать это моей старческой причудой. Я не живу здесь постоянно, так зачем мне кухня? С другой стороны, когда мне все же приходится по долгу службы ночевать под холмом, гораздо приятнее созерцать вокруг себя уютные и хорошо меблированные помещения, не так ли? Я прочитал ваше дело. Думаю, все, в чем вас обвиняют – неправда.

– Почему вы так в этом уверены? – усмехнулся Артур. – Разве все преступники, попадающие в Доргейм – пушистые котята?

– Не преступники, а дети. Детей можно перевоспитать, – строго заметил господин Мильхольд. – Славный Уилли говорил, что у вас смелая и упрямая натура. Он также заметил, что вы хорошо проявили себя в первые дни и надеется, что в дальнейшем вы будете послушны и не доставите проблем.

– Уилли? – с непониманием переспросил Артур.

– Да-да, армутского типа малый, внешне похожий на вас, кстати.

Значит, речь идет о Джехаре. Что ж, директор, судя по всему, предпочитает обычные имена, что уже неплохо.

– Раз вы так хорошо начали, сможете сами выбрать деятельность по своему усмотрению. Кулинар, садовод, каменщик, дровосек, охотник – в нашем бедном крае имеется нужда во всяких профессиях.

– Садовод, – выбрал Артур самое любимое свое занятие. Впрочем, строптивый клипсянин вовсе не хотел долго ему предаваться, ибо в ближайшее время планировал убежать.

– Отлично. Я всегда говорю: не будь праздным, ибо праздный не будет ни есть хлеб, ни носить одежды трудящегося. В Доргейме все просто: сперва вы учитесь разным наукам, которые помогут вам в жизни, затем трудитесь, что, несомненно, также полезно для души и тела. Мне не нравится, когда нас называют трудовой колонией. Скорее, школа, учебное заведение, где каждый получает возможность обрести себя. Перемещаться по территории можете свободно, но прошу вас великодушно не сходить с мостов. Вокруг болота, что, как понимаете, небезопасно для жизни. Пять часов в день отводится на учебу, три – на работу, остальным временем можете располагать по своему усмотрению. В одиннадцать часов вечера – общий отбой. Находиться в камерах нужно лишь ночью. У нас прижилась следующая система: ребята сами устанавливают дисциплину и следят за ней по своему разумению. Так что все санкции и наказания за плохую успеваемость и неработоспособность ждите от вашего прямого руководителя, то есть, как я понимаю, от славного Уилли. Если же ваши отношения с коллективом будут складываться плохо, то мы отправим вас к господину Тукаю, который, несомненно, достаточно компетентен для того, чтобы направить заблудившуюся овцу по верной дороге.

– Школьный психолог? – не смог сдержать иронии в голосе Артур. Господин Мильхольд с нарочитым удивлением вскинул брови, а на губах его появилась какая-то злодейская усмешка.

– Вы ведь не отрицаете, что это очень нужное и достойное ремесло? – взгляд серых глаз с ожесточением впился Артуру в лицо, и тот почувствовал, что его словно облили ледяной водой из ведра. Директор создавал впечатление приятного и вместе с тем весьма неприятного собеседника. Юноша покорно опустил голову и проговорил очень тихо:

– Нет, не отрицаю.

Артур сказал вовсе не то, что думал. Обычно он предпочитал говорить напрямую, не боясь последствий, но теперь ему не пристало выказывать характер, ведь на кону стоял его побег и спасение. Этот вынужденный разговор, безусловно, задевал самолюбие гордого юноши, но он уже прекрасно научился контролировать себя. Между тем господин Мильхольд, казалось, и сам был недурным психологом, ибо тут же догадался о неискренности новичка.

– Если вы попытаетесь убежать, то умрете, – холодным голосом пообещал мужчина и в подтверждение своих слов с хрустом надломил зубами крупный каштан, как бы показывая юноше, какая незавидная участь его постигнет, вздумай тот ослушаться.

– Что вы, я и не думал о побеге, – сухо ответил Артур.

– Вы лжете! – вдруг воскликнул директор так громко, что юноша в страхе отступил подальше от камина.

Господин Мильхольд закашлялся и повторил совершенно спокойным тоном:

– Вы лжете. Хоть я, в свою очередь, предельно откровенен с вами. Попытайтесь понять, я не запрещаю вам никаких действий; если хотите, можете даже попытаться улизнуть из Доргейма. Но есть большая вероятность, что вы погибнете в болотах. Отсюда нельзя выбраться по суше, мы на своеобразном острове, окруженном со всех сторон водой. Лодка вам не поможет, только единорог, но откуда в этом гиблом крае будет единорог? Если все же допустить, что вы вдруг сбежали и при этом не погибли, то вас безжалостно убьет в Полидексе первый же карательный отряд. Вы знаете, что в Полидексе очень много тюрем? И не все из них находятся в местах столь труднодоступных, как Доргейм. Поэтому иногда случается, что преступники сбегают. А беруанцы, как вы понимаете, вовсе не желают, чтобы недовольные изгнанники бесконтрольно перемещались по Королевству. Вдруг кто из них захочет вернуться в столицу и отомстить? Чтобы не допустить подобной возможности, в Полидексе создаются различные карательные отряды. Это поистине суровые люди – охотники и воины, которые не подумают, что перед ними находится столь юное и симпатичное лицо; также им наплевать на возраст. Сбежавший преступник удваивает свою вину или даже, если хотите, утраивает. Поэтому вам следует смириться с тем, что отныне Доргейм – ваш дом, каким бы унылым, мрачным и подозрительным он ни казался. Можете идти. Возьмите только в прихожей суму со свитками, расписанием и прочими необходимыми вещами.

Артур секунду продолжил стоять, с удивлением таращась на директора. Почему-то он не ожидал, что тот оборвет свою речь на полуслове. Исходя из рассказа Азора, господин Мильхольд должен был начать расписывать преимущества учебы в Доргейме, а также и то, что у вчерашних узников однажды появится возможность восстановить справедливость и низвергнуть своих судей в Беру. Но директор не сказал ничего лишнего. Лишь предупредил о том, что отсюда не сбежать.

Как бы то ни было, Артур был совершенно убежден, что никакие предупреждения не заставят его свернуть с выбранного им пути. Если человек однажды с полной серьезностью и ответственностью поставит перед собой какую-либо задачу и всеми силами постарается ее осуществить, то он непременно это сделает и добьется желаемого, несмотря на трудности и препятствия, каковые возникают всякий раз, когда требуется преодоление себя. Чувствуя в груди необъяснимое разочарование от разговора с господином Мильхольдом, юноша схватил суму и вышел на улицу. Даже здесь отвратительно пахло пережаренными каштанами.

Азор, как и обещал, стоял поблизости, весь промокнув под непрекращающимся дождем. Его красивое, чуть вытянутое лицо замерло в ожидании, когда он вопросительно посмотрел на Артура.

– Ну так что, Бунтарь, как тебе старик?

Юноша с безразличием пожал плечами. Распространяться на эту тему не хотелось, тем более что пока он не мог сделать каких-то определенных выводов.

Азор насмешливо усмехнулся.

– Я гляжу, наш храбрец передумал бежать, да? Как Уткен?

Артур молчал. Разговор с директором погрузил его в какое-то особое мрачное расположение духа, хоть тот вроде почти не кричал на него и разговаривал даже вполне учтиво и вежливо.

– Пойдем на занятия, – наконец уставшим голосом предложил Артур. Брюнет с готовностью кивнул.

– Но даже не надейся, что мы окажемся в теплом помещении, где можно основательно просохнуть, – предупредил он.

Артур ни на что и не надеялся, но когда они, вымокшие насквозь и окончательно продрогшие, пришли наконец туда, где проводились так называемые занятия, то помимо воли ощутил в сердце глухую досаду.

Школьный класс выглядел обычной лесной поляной, покрытой низкорослыми кустиками черники и брусники. Дождь, к несчастью не обладавший избирательностью, поливал все, что попадалось ему под руку, а эта открытая местность страдала от его водных нападок более всего. В центре поляны, которая при подобных атаках непогоды напоминала скорее лужу или болото, сидела группка несчастных, напоминающих своим жалким видом мокрых соек. Все с необычайным трепетом внимали низкорослому мужчине, который для солидности взобрался на полусгнивший пенек, поросший белыми поганками.

– Сегодня практическое занятие, поэтому на открытом воздухе, – шепнул Артуру Азор. – Так что не унывай, братишка.

Вдвоем они приблизились к остальным ученикам и расположились рядом с ними прямо на мокрой земле. Неподалеку по-армутски восседал Джехар; его смелое и решительное лицо было напряжено, ноздри трепетали, губы сжаты; создавалось впечатление, что юноша серьезно обдумывает какую-то сложную мысль. По правую руку от него сжался в страхе Жаба, который, казалось, находился в подобном состоянии постоянно и независимо от того, существуют ли причины для боязни или нет. К своему удивлению, Артур обнаружил среди учеников Оделян; промокшая до нитки, она сидела чуть в стороне, на небольшом пригорке. Место было выбрано ею наверняка неспроста. Подобное расположение зрительно возвышало ее над остальными. Клипсянин, насмешливо глянул на нее, ибо ужасно не любил, когда одни люди ставили себя выше других, да еще и столь демонстративно.

Урок уже давно начался, но к новичкам не имелось никаких претензий. Все знали, что они задержатся у директора. Артур не без интереса взглянул на учителя. Это был невысокий, полный человек, с тремя подбородками и весьма жирной шеей, напоминавшей свиной окорок. Да и сам он, признаться, чем-то походил на хорошо откормленного поросенка. Глаза у него были маленькие, юркие, руки большие и громоздкие, кожа на лице лоснилась и была так натянута на череп, что, казалось, соверши мужчина какое неловкое движение, она лопнет, а из ранки польется сочный жир, как при жарке барашка. Его звали красиво, на иноземный манер – господин Шандонэ, и это был тот печальный случай, когда имя совсем не подходило человеку. Артур принялся прилежно слушать учителя, но ему было так мучительно холодно, что он едва мог усидеть спокойно, не двигаясь.

Впрочем, все ребята жались друг к другу, надеясь получить хоть немного тепла, но безуспешно. Спустя несколько минут клипсянина заинтересовало одно небезынтересное наблюдение: чем более абсурдными казались заявления учителя, тем более внимательно и даже преданно его слушали ученики, хотя по логике вещей все должно было происходить с точностью наоборот. В Троссард-Холле подобного преподавателя бы уже давно закидали сушеными короедами. О чем же господин Шандонэ повествовал с таким увлечением?

– Главная цель сего учебного заведения – сделать из вас сильных людей. Ваши судьи (иначе говоря, те, кто безжалостно отправил вас в Доргейм без должных на то оснований) предпочли объявить вас изгоями и преступниками. Они убедили каждого в том, что он действительно виноват. Но я положительно вам заявляю, что это не так. Человек сам по себе является мерилом всех нравственных истин, иначе говоря, он сам определяет, что есть хорошо, а что плохо. И если вы не видите ничего дурного в своих поступках, то значит, в них действительно нет ничего дурного. Я же собираюсь приоткрыть перед вами завесу правды и сделать по-настоящему сильными. Теперь вы не станете более оглядываться на своих угнетателей, а, напротив, займете их место. Выучившись в школе должным образом, вы вернетесь туда, откуда вас так безжалостно изгнали, и вновь утвердитесь в своих правах! Кровью угнетателей вы зальете ветви дерева, и все золотые короны Пандектана будут украшать ваши благородные головы! Война и непрекращающаяся борьба есть смысл нашего существования, и тот, кто утверждает, будто война является злом – лжец и лицемер! Поверьте, он и сам не прочь победить, но ввиду собственной слабости и трусости ему остается лишь прибегнуть ко лжи и объявить войну чем-то мерзким, чтобы смутить человека сильного и убрать его со своего пути. Но мы не верим лицемерам. Мы – сами творцы истины и всех добродетелей. Я говорю, что война – это прекрасно, ибо она показывает истинную натуру человека. Все живое существует только благодаря воле к доминированию и власти. Только одни для достижения своих целей используют честные и благородные методы, а другие прибегают к беспросветной лжи. Сегодня у вас будет практическое занятие. Вы будете в парах оттачивать силовые навыки. Имейте в виду, с вами в тандеме может оказаться друг; пусть сей факт нисколечко вас не смущает, ибо по-настоящему сильные люди не испытывают никакой жалости по отношению к другим. Деритесь, как ондатры, кусайтесь, как куницы, используйте нечестные приемы – разрешено решительно все! Лишь одна деталь должна находиться под вашим контролем – не доводите дело до убийства. Сильный человек не лишен порой и благородства; он умеет миловать! А теперь, прошу, разбейтесь на пары. У нас трое новичков, кто хочет попытать счастья с ними?

При этих словах господина Шандонэ все неприлично уставились на Артура, Жабу и Двойку (третьего товарища по несчастью, с которым Артур имел удовольствие познакомиться еще в Беру). К слову сказать, никто не торопился брать себе в пару новичков. Во-первых, никто о них ничего не знал. Ребята попросту трусили, испугавшись, что новенький может оказаться сильнее их самих.

Прочитав на лицах студентов единогласную нерешимость, господин учитель поднял свою полную руку, и с далекого расстояния казалось, будто он потрясает в воздухе отбивной.

– Что ж. За неимением четко оформленного и ясно выраженного волеизъявления, Восьмерка будет драться с Четверкой, а Двойка с Десяткой!

Артур с внутренним беспокойством следил за тем, как ребята распределяются по лужайке и встают друг напротив друга в боевые позиции. Он совершенно не имел желания драться с кем бы то ни было, тем более после всей той ахинеи, что выдал прославленный учитель. Джехар, впрочем, бросил в его сторону взволнованный и вместе с тем строгий взгляд, который явно побуждал к подчинению. Жаба, неловко переминаясь с ноги на ногу, встал напротив Артура. Он казался жалким в своей мокрой одежде, с обвисшими паклями волос, со стекающей по лбу влагой, испуганный и сморщенный, как застарелая бородавка, весь дрожащий от неприкрытого ужаса. В физическом плане он серьезно уступал своему противнику, что не могло не страшить его до дрожи в коленках. Действительно, Артуру хватило бы нескольких, а то и одного удара, чтобы повергнуть беднягу наземь. Клипсянин, нахмурившись, наблюдал за остальными. Новоиспеченные борцы с таким ожесточением смотрели друг на друга, словно и впрямь готовы были пойти на самое страшное – убийство. Борьба, как средство самообороны, сама по себе не несет какой-то неправильной или безнравственной идеи. Однако драка, приправленная теми философскими рассуждениями, которые им только что выдал учитель, представлялась весьма сомнительным времяпрепровождением.

– По моему сигналу – начинайте! Победители освобождаются на сегодня от работ! – провозгласил учитель и почти сразу же звучно хлопнул в ладоши, да так, что все его подбородки дружно затряслись, морально поддерживая своего обладателя. Началась беспорядочная возня в грязи, сопровождаемая плеском, боевыми выкриками, стонами и барабанной дробью дождя. Джехар в два счета расправился со своим соперником, Спайк верещал и кричал, как злобная собачонка, Азор дрался так же, как и вел себя в жизни – неторопливо, нехотя, с ленцой, грациозно и в целом незлобно. Чанг же, казалось, просто беспорядочно махал перед собой кулаками, не имея четких представлений об искусстве ведения боя. Да и вообще, за отсутствием правил, бой походил на какую-то бессмысленную потасовку, что, впрочем, по всей видимости ужасно нравилось преподавателю, лицо которого раскраснелось от удовольствия.

– Смысл сегодняшнего занятия не в том, чтобы освоить какие-то техники, – продолжал с важностью провозглашать он. – А в том, чтобы выявить среди вас по-настоящему сильных людей, способных бороться и созидать новое!

Жаба с самым затравленным видом глядел на своего соперника. От его былого норова не осталось и следа; с приездом в Доргейм он превратился в совершенно другого человека.

– Т-ты сильнее, – прошептал он, слегка заикаясь. – Я готов немедленно сдаться, прошу, только не бей меня.

– Я и не собирался, – успокоил его Артур. – Но давай хотя бы сделаем вид, что деремся.

И они дружно принялись имитировать драку – надо сказать, весьма вялую и унылую. Но если им и удалось обмануть преподавателя, то была тут одна пара глаз, куда более проницательных и всеведущих. Оделян не дралась с остальными, но в упор смотрела на Артура и Жабу. Выражение ее лица было столь язвительным, что у клипсянина сразу закралась мысль о том, что девушка легко догадалась об их маленьком обмане.

Как бы то ни было, им все же удалось на какое-то время избежать навязчивых реплик господина Шандонэ, наблюдавшего в основном за теми, кто дрался совсем уж плохо. Если более слабый проигрывал или уступал по силе сопернику, учитель принимался всячески его унижать, понуждая того бороться. В какой-то момент ему пришла в голову еще одна «замечательная» идея: совершить ротацию и заменить участников. Он с гордым выражением лица вывел в центр поляны какого-то здоровенного парня.

– Это Единица! – вскричал господин Шанданэ в полном восторге. – Посмотрите на его мускулы, фигуру – какие зачатки сильного человека, победителя! Он уже дважды уложил на лопатки Двадцатку и чуть не сломал ему руку. Кто захочет проявить смелость и победить этого молодца? Джехар, ты ведь у нас самый смелый?

Удивительным был тот факт, что учитель обращался к главному по его кличке. Только у вожака и Оделян существовала подобная прерогатива. Остальные являлись ничего не значащими цифрами.

Джехар с невозмутимым видом вышел вперед, однако Единица отчего-то смутился и даже чуть побледнел. Было видно, что ему отчаянно не хочется драться с вожаком, хоть он и был его крупнее раза в два и наверняка превосходил по физической силе.

– Пусть дерется с Восьмеркой, ведь Джех уже не раз побеждал его, – ехидным голосом предложила Оделян, бросив в сторону Артура насмешливый взгляд. Господин Шандонэ с большим сомнением покосился на клипсянина, угрюмо топтавшегося на месте.

– Что ж. Попробуем. Восьмерка и Единица будут драться в паре, все остальные тоже должны поменяться. Мы надеемся получить победителей.

Жаба с отчаянной тоской смотрел на то, как Артур медленно встает в боевую позицию напротив Единицы. Теперь ему все-таки придется драться с кем-нибудь, и, как следствие, быть избитым. Впрочем, ему в пару достался Азор, отчего новичок немного приободрился.

Единица был большим и квадратным по форме, так что его в принципе при желании можно было бы без проблем упаковать в квадратный саквояж, гигантский по своим размерам. Он носил кличку – Питбуль, и вполне оправдывал ее, ибо дрался чаще всего безжалостно и агрессивно. У него была внушительная шея, очень толстая и широкая, развитая мускулатура и крепкое телосложение. Худощавый и стройный Артур смотрелся на его фоне слишком хрупким.

Клипсянин исподлобья покосился на соперника; драться ему совершенно не хотелось, тем более что он не видел решительно никакого смысла в этом упражнении.

– Я не хочу драться с тобой, – отчетливо сказал он Единице. – Но мы можем создать видимость драки. – Юноша надеялся, что тот окажется таким же сговорчивым, как Жаба, и тоже в целом не желает понапрасну расходовать свои силы, однако Питбуль ощерился в злобной ухмылке, что еще больше сделало его похожим на бойцового пса.

– Я не захотел драться с Джехом, из чего ты сделал вывод, что я в принципе не люблю потасовки? Но одно дело извалять в грязи своего главного, а совсем другое – его смазливую принцессу.

Артур вздрогнул, ибо сразу узнал, кому принадлежал тот мерзкий голос в столовой. Послышались хлопки, оповестившие о начале боя, и ребята вновь с ожесточением кинулись друг на друга. Мокрые, потрепанные, с красными лицами и налипшей грязью, они напоминали злобных драных гиен. Едва раздалась команда, как Питбуль устремился в сторону Артура с такой угрюмой решимостью, словно намеревался в два счета раздавить своей тушей противника. Клипсянин же ловко увернулся. Сразу вспомнились приемы, которые он применял, когда в своем родном городе отбивался от шайки Гэта. Еще несколько подобных движений, и Питбуль, массивный и неуклюжий, поскользнулся на глине, растянувшись у ног своего соперника. Артур вскинул голову и вызывающе посмотрел вокруг: Оделян, равно как и учитель, с нескрываемым любопытством таращилась в его сторону.

– Гм, неплохо для новичка, – пробормотал господин Шандонэ себе под нос. – Я бы сказал, превосходно! Какой изящный стиль ведения боя! Как чисто все проделано!

– Чепуха! – заявила Оделян с заметным раздражением. – Я сама буду драться с ним.

Учитель просиял от удовольствия, а ребята, измученные борьбой, остановились и теперь растерянно переглядывались между собой. На их лицах было написано недоумение, из чего можно было сделать вывод, что сама Оделян нечасто участвует в подобных боях.

– Восьмерка дерется с Оделян! – воскликнул господин Шандонэ и даже захлопал в ладоши, словно его самого чрезвычайно забавляла вся происходящая ситуация. Артур угрюмо покосился на свою будущую соперницу.

– Я не дерусь с девчонками, – пробормотал он сквозь зубы.

– Что-что? – переспросил учитель и даже сложил свои толстые пальцы колечком возле уха, имитируя слуховую трубу.

– Я сказал, что не дерусь с девчонками! – с нескрываемым раздражением повторил Артур уже непосредственно для Оделян. Девушка выглядела чрезвычайно уязвленной подобной фразой. Ее красивое лицо чуть покраснело и нахмурилось; создавалось впечатление, что это лишнее напоминание о принадлежности к противоположному полу невероятно смущает и даже раздражает ее. Секундное промедление, и она быстрее вихря накинулась на обидчика. Преподаватель даже не успел подать сигнал о начале боя, но в целом это было неважно, ибо правил не существовало и в помине. Юноша действительно не думал поднимать руку на Оделян; ему ведь как-то удалось избежать драки с Жабой и Единицей, однако к своему огромному удивлению уже через мгновение он обнаружил себя лежащим на грязной траве с ушибленным коленом и заломленными за спиной руками. Оделян грубо схватила его за волосы и пригнулась к самому уху, напоминая своим хищным видом дикую кошку.

– Я тоже не дерусь с девчонками, – процедила она сквозь зубы, – но ради тебя решила сделать исключение!

С этими словами она макнула проигравшего лицом в грязь, а затем еще и еще раз, а потом добавила со злодейской ухмылкой на устах:

– Теперь на практических занятиях я всегда буду драться с тобой, новичок. Думаю, в этом случае ты отучишься хитрить.

Затем она грациозно поднялась на ноги и с триумфальным видом обвела глазами притихших ребят. Джехар, побледневший, стоял чуть в стороне.

– Поздравляю, Одди, вы как всегда великолепны, – с чувством похвалил девушку учитель и с легким презрением покосился на лежавшего в грязи Артура. Новичок, несомненно, пал в его глазах.

– Практический урок закончен. Отправляйтесь в школу и смените одежду.

Ребята уныло закивали головами и поплелись в сторону главного здания Зловещих топей. Артур с трудом поднялся на ноги; Оделян так сильно ударила его по колену каким-то жестким предметом (юноша подозревал, что это была рукоятка ножа), что он стал хромать. Грязь потоком стекала с его лица, и он с раздражением вытерся мокрым рукавом своей многострадальной рубахи. Джехар, Жаба и все остальные стремительно покинули поляну, не оглядываясь в его сторону. Клипсянин побрел было за всеми, однако в какой-то момент почувствовал чужую руку на своем плече. Это был Азор.

– Ты как, братишка? – с неподдельным сочувствием в голосе поинтересовался он. – Вижу, что хромаешь, покажись лекарю. Хочешь, я провожу? Новички обычно частенько наведываются к нему.

– Кажется, ты что-то говорил по поводу побега? – сказал тогда в ответ Артур, пристально глядя ему в глаза. Азор с пониманием улыбнулся.

– А вот это уже настоящий разговор, братишка. Но чтобы дело выгорело, нам нужен третий. Уговоришь Четверку – считай, что дело в кармане.

Следующим уроком была минералогия. Ребятам вкратце рассказывали об основных физических свойствах минералов, например, о том, как отличить колчедан от золотой руды. Александрит, подобно живому существу, меняет цвет в зависимости от освещения, а турмалин по виду напоминает сочные арбузы, каковыми полнятся обширные плантации Полидексы. Как выяснилось, вблизи Тимпатру полно муравьиного граната, ибо именно муравьи выталкивают сей минерал на поверхность при строительстве гнезд. Гранат по форме зернистый и очень похож на одноименный плод – сочный, блестящий, бордовый по цвету. Лекцию читал тот же самый преподаватель – господин Шандонэ, но этот урок, в отличие от первого, понравился Артуру куда больше. На какое-то время его заинтересованность предметом достигла высшего предела, так что он даже забыл про ноющую боль в колене.

Они сидели в одном из закрытых помещений – огромной заросшей кочке, внутри которой вместо ковра произрастал пушистый темно-зеленый мох. Здесь было прохладно и влажно, но узникам разрешили переодеться после драки на улице в сухую теплую одежду, что те проделали с великим удовольствием. В центре зеленого зала возвышался камин, в котором весело потрескивали еловые поленья и шишки, распространяя приятный терпкий аромат смолы.

В отблесках огня загадочные минералы приобретали разные цвета и оттенки. О, как же они были прекрасны! Тусклые и блестящие, круглые и квадратные, прозрачные и затемненные, твердые и мягкие, огромные, напоминающие гигантские ракушки, и маленькие, не более грецкого ореха. Господин Шандонэ рассказывал историю камней загадочным голосом сказочника; на его голове возвышался боливар – широкополая шляпа-цилиндр, каковые уже давно вышли из моды в Беру, руки его были облачены в бархатные перчатки, тонкая бородка после дождя скрутилась в маленькие аккуратные колечки, словно кто-то специально завил ее.

Отблески огня плясали на тучном лице рассказчика, показывая ребятам попеременно то мясистые полные губы, то густые черные брови, сошедшиеся на переносице, то темные глаза в обрамлении мохнатых ресниц, а в руках мужчины, как у ловкого фокусника, появлялся то один, то другой диковинный камень, которые буквально гипнотизировали притихших ребят. И если бы сторонний наблюдатель оказался в Доргейме, посреди болот, в этом сыром подземелье, где огонь в камине являлся единственным источником света, то он непременно сравнил бы увиденное здесь с дрессировкой змей, когда заклинатель играет на дудочке, а пресмыкающиеся безвольно двигаются в такт музыке.

Сначала Артур недоумевал, зачем будущим захватчикам Беру столь глубокие познания в области минералов. Разгадка явилась сама собой, когда спустя час их повели по деревянным настилам в глухую лесную чащу, словно намереваясь скормить волкам. Каторжники шли парами, ибо дорога была узка, на значительном расстоянии друг от друга. Клипсянин подозревал, что после драки бойцы сильно утомились и продрогли, так что перспектива снова выходить под открытый проливной дождь мало кому представлялась приятной. Артур не случайно оказался рядом с Жабой, ибо хотел выяснить, не передумал ли тот бежать. Четверка сперва с опаской покосился на своего соседа, а затем смирился и принялся беспечно болтать.

– Мы идем к шурфу, – проявил он удивительную осведомленность.

– Ты-то откуда знаешь? – с сомнением протянул Артур.

– Азор шепнул на ушко, – с довольной ухмылкой ответил Четверка и добавил, не без фамильярности: – Мы с ним на короткой ноге, он мой заступник. Никому не дает в обиду. Не то что твой Джехар. Вон, даже не вступился, когда эта сумасшедшая девица на тебя накинулась. – Здесь парень опасливо понизил голос, ибо прекрасно понимал, чем грозил риск быть услышанным.

Артур передернул плечами и презрительно фыркнул:

– Я и сам могу за себя постоять.

Жаба с завистью вздохнул.

– Везет же тебе, Бунтарь, чесслово! Ты сильный, не то что я. Мне нужен защитник, иначе не выжить. Кстати, на какие тебя определили работы?

– Я буду садовником.

– Ну и ну. Тоска смертная. Жаль, что это каторга, все насильно, против воли. Меня вот уборщиком заделали – каково, а? Хотя мне директор предлагал разные занятия… Но мне бы хотелось быть старателем. Сейчас увидишь, мы как раз идем к шурфу, где добывают золото.

Артур удивленно приподнял брови.

– В этих краях есть золото?

– Говорят, да, и немало. Азор сказал, что оно нужно для того, чтобы мы могли обменять его в Полидексе и купить доспехи, оружие и прочие необходимые вещи. Добычей руды занимаются старатели. Представь, как им повезло, да?

Клипсянин с сомнением пожал плечами.

– Не такая уж это простая работа.

– Да, зато можно стырить себе чего-нибудь интересненькое. Я-то уж очень хорошо знаю, как это делается, – с важной гордостью проговорил Четверка, и его апломб был столь величественен, что у Артура на губах непроизвольно возникла улыбка. – Хочешь секрет? У тебя ведь все отобрали, когда шмонали? А у меня нет… Я умею прятать…

– И что же ты спрятал?

Жаба с интригующей улыбкой взглянул на клипсянина.

– Не твое собачье дело, приятель. Но Азор сказал, что это может нам здорово помочь в том нехитром дельце, которое мы втроем планируем. Только ничего не выйдет, я уже передумал. Слишком стремно. Не хочется мне понапрасну сгнить в болоте.

– Значит, Азору ты уже все доложил? – не без ехидства заметил Артур.

Жаба с убеждением кивнул.

– Конечно. На мой взгляд, он тут самый нормальный тип будет. От всех остальных меня воротит. Ты тоже ничего, братишка, но все же, как мне кажется, чересчур прямодушен, а в Доргейме хитрые побеждают.

Клипсянин про себя отметил, что Жаба уже перенял у Азора манеру называть всех «братишками». Артур хотел было уже сказать Жабе, что раз тот так обожает Азора, то почему бы ему не послушаться и не сбежать вместе с ним, тем более если у него имеется какая-то «вещица», способная помочь реализовать побег, однако им неожиданно помешали. Широкими мужскими шагами к ним приблизилась Оделян и, поравнявшись с Артуром, грубо толкнула его плечом, как если бы ей не хватало места на дороге для того, чтобы пройти.

– Опять вы рядом крутитесь? – язвительно фыркнула назойливая девица. – Планируете очередную хитрость, или просто влюблены друг в друга?

– Планируешь бегать за мной хвостом, или сама просто влюбилась? – на ее манер дерзко парировал Артур. Оделян сперва подумала, что ослышалась. Так давно уже она не сталкивалась с открытым сопротивлением, что позабыла, каково это – воспитывать дерзких щенков. Скулы ее побагровели, под тонкой полупрозрачной кожей судорожно задвигались сухожилия. В эту секунду она выглядела забавно, и Артур, покосившись на нее, вдруг явственно осознал, что таинственная и суровая госпожа топей младше него. Однако девушка быстро оправилась от потрясения, моргнула длинными ресницами и пробормотала себе под нос:

– Я и не таких ломала, новичок. Ты в Доргейме, привыкай. – Сказав это, она резко прошла вперед, более не задерживаясь.

– Мне кажется, или у нее не все дома? – прошептал Артур, а Четверка весело хохотнул в ответ, заряжаясь смелостью приятеля.

– Тут все, по-моему, немного из гнездимов попа́дали! И, надо отметить, неудачно, – весело и также тихо сказал он. Этот легкомысленный разговор немного разбавил суровую и гнетущую атмосферу, покуда они шли до того самого шурфа, о котором обмолвился Жаба.

В какой-то момент дорога привела начинающих геологов к широкой холмистой поляне. В центре располагалась ровная прямоугольная яма, уходившая вертикально под землю. Стенки шурфа были закреплены балками и настилом, по всей видимости, чтобы предотвратить осыпание, ибо почвы в данной местности были весьма рыхлыми. Черная яма напоминала зев гигантского ящера, из недр которой веяло сыростью, холодом и смертью. Юные старатели спускались по деревянной лестнице с кирками и костяными лопатами наперевес, чтобы корпеть над слоем твердых пород во мраке подземелья. По окончанию работ здесь проходил объездной с ведром, куда узники должны были ссыпать добытое ими золото.

Господин Шандонэ подвел ребят к отвесному обрыву и торжественно указал перстом в темную даль шурфа.

– Мы еще ни разу не обсуждали с вами, зачем ежедневно проводим здесь свои работы… Золото является поистине уникальным металлом. Оно не ржавеет и не чернеет, легко обрабатывается, и при этом оно пластичное, стойко к истиранию и его нельзя подделать. Неспроста золотые венгерики нынче в ходу в Королевстве. Подобно льву – владыке пустынь и равнин, это желтое сокровище является царем всех металлов, и именно оно поможет Доргейму осуществить свое предназначение. Так сложилось, что наши земли, обделенные во всех прочих сферах, оказались плодородными в области золотой руды. Так что, добывая ее, вы приближаетесь к победе. На золото мы сможем приобрести необходимое оружие, продовольствие, доспехи, лучших армутских скакунов… Однако позвольте, теперь я плавно перейду к новому уроку, который мы проведем непосредственно на этой поляне!

С этими словами господин Шандонэ медленно побрел к большому дубовому сундуку, лежавшему неподалеку от зияющей дыры. Артур заинтригованно наблюдал за неторопливыми действиями учителя. Тот сперва снял шляпу и отряхнул ее от капелек дождя, после чего с видимым неудовольствием напялил на свою круглую массивную голову. Затем мужчина, покряхтывая, наклонился к ларцу и приоткрыл крышку. Клипсянин ждал чего угодно – несметных сокровищ, бриллиантов, золотых самородков, но, увидев, наконец, содержимое загадочного сундука, ощутил легкое разочарование, ибо тот был доверху наполнен обычными деревянными палочками, похожими на пестики, которыми хозяйки толкут рис, длиною около десяти единосантиметров.

– Это явара, боевое оружие, которым вы уже не раз отрабатывали технику с господином Треножником, но теперь говорю вам я: каждый получит такую же в последний день вашего пребывания в Доргейме. И она будет не из дерева, о нет – из настоящего золота! Вот такой щедрый подарок готовит вам школа!

– А когда же будет последний день нашего пребывания в школе? – вдруг робко воскликнул какой-то незнакомый парень, и все как-то настороженно замерли, словно испугавшись дерзости своего товарища. На первый взгляд казалось, будто все здесь запуганы до смерти, вот только Артур пока решительно не понимал, чего конкретно страшились узники Доргейма. Неужели того самого школьного психолога? Но что именно он делал с заключенными? Какими средствами превращал бедняг в умалишенных?

Господин Шандонэ недобро взглянул на мальчишку, а затем покосился на Оделян. Артуру даже почудилось, будто девушка едва заметно кивнула головой.

– Когда вы будете готовы, господа, и освоите все необходимые науки, – ответил наконец учитель.

Вот как? Артур почему-то был уверен, что он здесь застрял на два года, если, конечно, принимать во внимание решение беруанского суда.

– Не все из вас помнят, как попали сюда и по чьей милости. Однако самим своим присутствием здесь вы доказываете, что досадили кому-то на дереве. От вас решили избавиться. У вас разные сроки отбывания наказания, однако потом каждого ждет пожизненное пребывание в Полидексе. Но Доргейм не оставит своих птенцов без присмотра. Мы покинем болота лишь все вместе и только с одной целью – восстановить поруганную справедливость!

Ребята согласно закивали головами, и Артур со смутным волнением в душе подметил, что слова господина Шандонэ уже не кажутся ему такими дикими, как в начале. Может, он просто привык к манере его общения, а может… Ах нет, нет, о втором не хотелось даже думать.

– Покажите мне, шалопаи, чему вас научил тренер. Не забывайте, что во время боя должна применяться техника коротких выпадов, постоянно меняйте свое месторасположение, удары наносите по разным частям тела противника. Правильный хват – залог успеха. Основу оружия следует зажать в руке, края остаются снаружи. Совмещайте ударную технику рук и ног. Новичкам придется учиться на лету, явара не такое уж опасное оружие, но в умелых руках оно может стать даже смертельным…

Юным бойцам не нужно было повторять дважды – выверенными солдатскими шагами они приближались к сундуку по очереди и брали в руки неприглядные на вид деревянные пестики. Артур пока слабо понимал, как обращаться с яварой, однако он догадывался, что это оружие позволяло наносить точечные удары по болезненным местам. Когда подошла его очередь, он достал из сундука загадочную палочку – она плотно прилегала к руке, выглядела прочной и чуть выступала за ладонь с обеих сторон. Неожиданно юноше пришло в голову, что Одди использовала именно явару, когда дралась с ним в первый раз.

– Встаньте друг напротив друга! – приказал толстяк, и ученики быстро разошлись по поляне. Никому не приходило в голову медлить, либо же изъявлять недовольство, хоть опять стал накрапывать дождь, а со стороны болот потянуло пронизывающим до костей холодным ветром.

– Будете начинать по очереди, чтобы я смог оценить подготовку каждого из вас. По часовой стрелке! Новичкам сегодня простительно все, но в следующий раз, надеюсь, среди вас уже не будет плохих бойцов.

Внимательно наблюдая за дерущимися, Артур отметил про себя невероятное, удивительное мастерство подопечных Доргейма. И если первая драка без правил напоминала скорее дешевый балаган, то эта была сродни возвышенному искусству. Они не дрались, а танцевали, жили в каждом движении, завораживали, потрясали воображение. Мутная пелена дождя, словно занавес, то полностью скрывала, то чуть приоткрывала великолепных бойцов – сильных и ловких, подобно степным волкам.

Оделян, как и следовало предполагать, бесшумно приблизилась к Артуру. Казалось, и она воплощала в себе грациозного хищника, только вот какого?

– Соскучилась? – тут же съязвил клипсянин, впрочем, пряча за подчеркнутой иронией жгучую досаду. Он искренне не желал драться с ней, однако теперь осознавал, что если раз и навсегда не пресечет дальнейшие попытки Одди досадить ему, то надменная девица превратит его жизнь в Доргейме в сущий кошмар. По крайней мере, ему следовало хотя бы защитить себя; он вовсе не был слабее своей таинственной соперницы, но с техникой у него дела обстояли гораздо хуже. По правде говоря, клипсянин никогда и не умел драться по-настоящему; уличные потасовки в его родном городе развили в нем ловкость и выносливость, но отнюдь не мастерство, а уроки доброго господина Смела лишь приоткрыли завесу правильного ведения боя.

Впрочем, когда очередь дошла, наконец, до них, клипсянин принялся довольно ловко уворачиваться от выпадов Оделян, что невероятно раздразнило последнюю. Так как на драку отводили ограниченное количество минут, Артур мог бы в подобном духе дотянуть даже до конца боя, не пострадав при этом сам и не покалечив свою яростную противницу. Однако где-то в середине действа он немного расслабился, что было вызвано, вероятно, несколькими причинами, среди которых присутствовало обычное мужское самолюбие и некоторая переоценка своих возможностей.

«Неужто я не справлюсь с какой-то дрянной девчонкой? Она же по определению слабее меня», – мелькнуло у него в мыслях, но, увы, как это всегда бывает, не стоило бы слишком переоценивать себя. Излишняя самоуверенность является одной из причин, препятствующих человеку развиваться. Образно ее можно сравнить с могучим колоссом на глиняных ногах; мудрый боец, пусть даже в тысячу раз слабее, одним движением меча может перерубить ему ноги и опрокинуть соперника наземь. И Артур, подобно тому самому невезучему гиганту, не смог устоять на своих ногах. Оделян, быстро перемещаясь вокруг него, вдруг ловко наклонилась вниз и с невероятной силой ударила противника оружием по больному колену, да так, что бедный юноша, не сдержав протяжного стона, тяжело рухнул на землю. Конечно, явару с натяжкой можно отнести к смертельным видам оружия, однако, как справедливо отметил господин Шандонэ, в умелых руках она становилась поистине изощренным орудием пытки.

Первые секунды Артур слабо осознавал происходящее; ему даже почудилось, будто из глаз у него посыпались искры от резкой сильной боли. Сразу же появился отек, а ногу невозможно было согнуть – значит, вывих. Оделян растерянно смотрела на корчившегося в ее ногах новичка; в ее насмешливых карих глазах, поначалу светившихся ликованием от безоговорочной победы, вдруг промелькнуло искреннее сострадание.

– Я не специально, – как-то по-детски прошептала она, обращаясь к Артуру. – Восьмерка на сегодня избавлен от работ! – уже совсем другим, властным голосом произнесла девушка, обведя глазами остальных. Создавалось впечатление, будто учитель, почтительно стоявший за ее спиной, в отличие от юной госпожи, не обладал совершенно никаким правом голоса и властью над своими подопечными.

– Джехар, проводи беднягу к врачу, – с тихим раскаянием добавила Одди, еще раз бросив взгляд, полный сострадания, на лежавшего в грязи юношу. Какой бы суровой, дикой и властной не казалась на первый взгляд хозяйка топей, по натуре своей она вовсе не была жестокой. Ей лишь хотелось немного проучить новичка и склонить к послушанию, но она вовсе не планировала заходить слишком далеко.

Вожак согласно кивнул головой, но как бы с некоторым промедлением, словно не желая тотчас же исполнять приказание владычицы Доргейма. Потом он подошел и рывком поднял Артура на ноги, вызвав у того на лице очередную болезненную гримасу.

– Давай, держись за меня одной рукой, – грубовато произнес главарь, и они в обнимку, под пристальные немигающие взгляды притихших бойцов, принялись медленно удаляться, оставляя ристалище за своей спиной.

Хлеставший во всю мощь дождь терзал им спины, покуда они брели по этой убогой, скудной земле – краю чахлого ракитника и чавкающей почвы. Артур полагал, что они идут к тюремному врачу, у которого он уже имел счастье наблюдаться в первые дни своего пребывания в Доргейме. Все его существо охватило какое-то непостижимое безразличие к самому себе и своей судьбе; вероятно, немалую роль в этом упадническом настроении сыграло небо – оно выглядело толстым пластом гранита, давившим на все живое своей тяжестью. Не хотелось бороться, выживать, надеяться, и даже побег стал представляться мало осуществимым предприятием.

Джехар угрюмо молчал, да и вообще всем своим видом являл к пострадавшему полное безразличие. Одди приказала ему отвести Бунтаря к врачу, главарь подчинился, как лакей на побегушках, ибо иными вариантами действия он не располагал. Если бы хозяйка топей промолчала, он, соответственно, никуда бы и не пошел без лишней на то надобности. Артур тоже молчал – во-первых, все его силы уходили на болезненное продвижение, ну, а во-вторых, ему и правда как будто стало все равно.

Неожиданно путники вышли к озеру, над которым таинственной мутно-белой дымкой клубился туман. Почерневшая верба, скорбевшая о лучших временах, мокрый камыш, охваченный дрожью от ветра, эта податливая почва на берегу, гнусная и лицемерная, ибо стоило погрузить в нее ногу, как сапог застревал, будто творожистый грунт удерживал его насильно. А озеро было вдоль и поперек изрезано небольшими скалистыми островками, разделенными между собой узкими проливами. На сером заиндевевшем берегу одиноко лежала утлая лодчонка с двумя веслами – жалкое напоминание о человеке в этом суровом и диком крае. Джехар аккуратно отстранился от Артура и, наклонившись к лодке, одним движением перевернул ее, по песку таща к воде. Наблюдая за его уверенными действиями, клипсянин вдруг ощутил, как все его безразличие растворяется в небытии, а на смену ему приходит острое беспокойство.

– Мы… Разве мы не возвращаемся в казармы? – тихо поинтересовался Артур, подивившись тому, как непривычно трусливо прозвучал его голос.

Вожак удивленно покосился на юношу.

– Тебе туда зачем?

Клипсянин пожал плечами, однако же продолжать допрос не решился. Странная робость и непостижимый ужас овладевали им.

– Садись в лодку, – голосом, не терпящим возражения, приказал Джехар.

Артур послушно кивнул, но отчего-то сделал шаг назад, а не вперед. Колено предательски заныло, и незадачливый боец закусил губу от боли.

– Послушай, я… Мне уже гораздо лучше. Думаю, нам стоит вернуться на урок. Обычный ушиб, вот и все, – с показным безразличием проговорил клипсянин, с напряжением глядя в глаза Джехару. Тот с подозрением усмехнулся.

– Как скажешь, братишка. Давай, пройдись передо мной – если хромать не будешь, то вернемся обратно. Одди всегда склонна преувеличивать.

Артур с досадой сжал губы и, развернувшись спиной к Джехару, хотел было уйти с этого мрачного пляжа, но дотошный вожак в два счета нагнал его и развернул к себе.

– Так не пойдет, братишка. Смотри на меня.

Клипсянин смерил главного колючим взглядом и резко пошел на него, отчаянно стараясь не переносить вес тела на пострадавшую ногу. Два шага он сделал без происшествий, но на третьем сдался – побледнел и застонал сквозь зубы.

– Сжалься надо мной, Джехар, – умоляюще пробормотал он, – да, мне больно наступать на ногу, но все равно это пустяки. Отведи меня лучше в нашу камеру.

Вожак встряхнул новичка за плечи.

– Да что с тобой такое? – недоуменно буркнул он, вглядываясь в искаженные черты юноши. – Выглядишь так, будто я на заклание тебя веду! Не бойся, авось не утоплю. – С этими оптимистичными словами он все-таки усадил слабо сопротивляющегося Артура в лодку и, спустив ее на воду, плюхнулся на сидение и сам. Вожак, конечно, старательно делал вид, что не догадывается об истинных причинах загадочного поведения Артура, однако на самом деле клипсянин боялся вовсе не его, а того места, в котором они должны были вскоре оказаться.

Вооружившись веслами, как боевыми рапирами, Джехар принялся ожесточенно грести, время от времени бросая на своего соседа недоумевающие взгляды. С этими полусгнившими веслами в массивных ладонях, по уши закутанный в черную арестантскую куртку, ссутуленный, со сдвинутыми на переносице мохнатыми бровями, мрачный, окруженный со всех сторон туманом, он казался каким-то жутким проводником в мир небытия. То с левой стороны от них, то с правой периодически возникали мрачные скалистые островки, поросшие густыми папоротниками, мхом и хвощем. Воздух, казалось, звенел от напряжения, а у Артура начался озноб. Его буквально колотило, а зубы издавали барабанную дробь.

– Так холодно, что ли? – насмешливо спросил Джехар, у которого безразличие сменилось некой заинтересованностью судьбой своего чудаковатого спутника.

– Скоро мы уже будем на месте? – вместо ответа с грубой интонацией в голосе спросил Артур. Юноше отчаянно не хотелось плыть вперед, но раз уж это не зависело от его воли, он предпочел бы поскорее приплыть.

– Странный ты, Бунтарь. То деру хотел дать, то теперь «скоро ль приедем». Как будем, так и будем, вот тебе мой сказ.

Впрочем, буквально через десять минут они уже причалили у одинокого островка, каменным изваянием возвышавшегося над водной гладью озера. Обдуваемый всеми ветрами, омываемый со всех сторон шумливыми волнами, он упрямо стоял на месте, с суровой невозмутимостью выдерживая нападки со стороны непогоды, будто маленький корабль, бросавший вызов штормам.

– Главный лекарь предпочитает жизнь отшельника, – поделился с Артуром Джехар. – Любит тишину и уединение, хотя, на мой взгляд, какая тут тишина? Погода ломается, шумит.

Не без труда главный причалил к берегу, вылез сам и помог выбраться Артуру. Волны обдавали их напутственными ледяными брызгами, покуда они медленно тащились по кряжистому берегу. Клипсянин поглубже закутался в свою тюремную робу, словно одежда и впрямь могла его спасти от беды. Вся эта переправа, вроде непродолжительная по времени, была столь мучительной для него, что теперь ему хотелось лишь одного – упасть на землю и малодушно молить о пощаде. Впрочем, его возбужденное до крайности состояние было вполне объяснимо. Вяло и подавленно брел он, опираясь на плечо Джехара. Острые серые камни на их пути предупреждали об опасности. Резкие рывки ветра – отчаянно предупреждали. Унылый крик птиц и обреченное хлопанье черных крыльев твердили о том же.

Посреди острова возвышалась могучая обрывистая скала, в которой зияло отверстие – вход в пещеру. Повсюду горками были накиданы протухшие водоросли, от которых разило сырыми грибами. В горных породах изредка мелькали загадочные очертания аммонитов, несменяемых стражей этой каменной крепости. Лучшего жилища не придумать для человека, который не терпит подле себя людское общество.

– Пройдешь туда сам, скажешь, по какому вопросу. Я подожду тебя здесь, – сухо отчеканил Джехар, старательно не глядя на юношу. И куда только делось его дружелюбие, проявленное сегодня за завтраком? Артур с молчаливой мольбой покосился на главного, но шевельнувшаяся в его сердце гордость не позволила высказывать какие бы то ни было просьбы.

Медленно, опираясь руками о влажные стены, юноша в гордом одиночестве побрел в зловонные недра пещеры. По пути ему встречались восковые свечи в красивых старинных канделябрах, располагавшиеся прямо на камнях и бывшие ему друзьями и спутниками, покуда он шел на встречу с таинственным ужасом, который, впрочем, пока существовал только в его фантазии. Каждый поворот извилистой дороги приоткрывал ему в воспоминаниях события минувших дней, когда он впервые познакомился с Тенью. Странное дело, но чем более проходило времени после встречи с Сури, тем ужаснее представлялись в мозгу юноши эти мерзкие существа, лишенные оболочки. Возможно, случайность, но по мере того, как светлый образ Баклажанчика таял и постепенно исчезал из сердца юноши, оно начинало наполняться страхом к Теням. И вроде сколько раз он уже одерживал победу, даже смог оказать открытое сопротивление Сури, но увы, все оказалось напрасным – теперь он трусливо дрожал с головы до ног, как жалкий болотный камыш на ветру.

Отсутствие веры рождает страх. Второй раз, при встрече с Килем, Артур тоже испугался, но с ним были его друзья. За них он боялся больше, нежели за себя, что позволило ему сохранить некоторую даже хладнокровность и способность трезво мыслить. Но теперь он был совсем один, один, и даже Джехар отказался идти с ним! Во рту сразу стало сухо, губы словно намертво склеились друг с другом, руки заледенели. Сможет ли он еще раз выдержать общение с Тенью?

И новый поворот дороги, новые воспоминания. С чего же он решил, что главный лекарь – Тень? На то было несколько причин. Во-первых, юноша не сомневался, что человек, отправивший его в Доргейм, являлся Тенью. Невероятные события с коронером сразу же наталкивали на эту мысль. Только подобные Сури могут перевоплощаться. Но если сюда его направила Тень, стало быть, сам Доргейм тоже отнюдь не был лишен ее внимания и покровительства. Она должна находиться где-то рядом. Загадочная школа, где готовят воинов для свержения короля, это всеобщее, почти фанатичное желание разжечь войну – чем не сокровенная мечта Тени? Ведь и у Сури имелись похожие планы на Троссард-Холл. Здесь даже легче манипулировать сознанием людей, ведь каторжники и так недовольны существующей властью, а значит, их проще направить на тропу кровопролития.

Затем – таинственная история с Неприкасаемыми. Кто эти люди? Артур догадывался, что это невезучие бедняги, открыто попытавшиеся выразить сопротивление и сбежать… А Тень, в свою очередь, жестоко расправилась с ними, как когда-то с Антуаном Ричи и Корнелием Саннерсом, лишив их разума. Наконец, кто открыто взаимодействовал со всеми учениками, как не главный лекарь, школьный психолог и он же отшельник, зачем-то поселившийся на уединенном острове?

Да, сомнений быть не могло: господин Тукай являлся самим порождением зла. Возможно, Оделян все известно, и она направила Артура сюда неспроста, а чтобы проучить еще больше, показать, что в случае неповиновения ему грозит кара куда более страшная, чем обычный вывих коленного сустава.

Смертная истома охватила сердце бледного как полотно юношу, покуда он шел на встречу со своей судьбой; каждый нерв его тела трепетал, а руки немилосердно дрожали. Наконец позади остался последний поворот дороги, а за ним появилось небольшое круглое помещение, в котором, разумеется, кто-то был.

«Ах, в какой это момент я стал таким трусом!» – с непримиримым раздражением на самого себя подумал Артур. Инк не боялся встретиться лицом к лицу с Тенью.... Но Инк был естествознателем, а я абсолютно беспомощен перед ее силой…

Пройдя весь путь и испытав, наверное, все возможные стадии страдания душевного и нравственного порядка, юноша замер, беспомощно прислонившись спиной к каменной стене. Силы буквально покидали его, и, если бы не опора, он бы, наверное, свалился на пол, подкошенный одной только разбушевавшейся фантазией.

Господин Тукай стоял к нему спиной; он был высок и строен, с могучим торсом и длинной шевелюрой совершенно белых волос. Альбинос. Вооруженный стальными ножницами, он ловко кроил лосиную кожу, лежавшую на дубовом столе, и был, судя по всему, всецело поглощен своей незамысловатой работой. На нем были мокасины из того же материала, разноцветное пончо, сшитое из лоскутного одеяла, плотные толстые штаны с ворсом. На правой его руке красовался устрашающего вида браслет из акульих зубов. Более жуткого персонажа для роли школьного психолога сложно было даже вообразить.

– Чего тебе надо? – холодным злым голосом поинтересовался негостеприимный хозяин, словно глаза его располагались не на лице, как у всех нормальных людей, а на затылке. Но никто и не считал его нормальным человеком. Так как Артур молчал, напрочь потерявший дар речи, мужчина раздраженно обернулся и колючим взглядом впился в посетителя.

Серые глаза. Вдумчивые. Злые. Но не желтые. Клипсянин глубоко выдохнул, чувствуя, как напряжение немного схлынуло. Впрочем, потом тут же вспомнилось, что у коронера тоже были серые глаза, в то время как он наверняка был Тенью. Может, желтизна глаз не является какой-то отличительной характеристикой существ из Желтого моря? Либо же этот очевидный факт можно как-то замаскировать… Волнение вновь вернулось.

Между тем хозяин пещеры впал в совершенное раздражение.

– Приводят тут всяких истуканов без предупреждения! Что молчишь, как каменное изваяние? Зачем ты здесь?

– Я вывихнул колено. Мне сказали, вы можете помочь, – робко пролепетал Артур, не отводя напряженного взгляда от серых глаз. Господин Тукай несколько смягчился. Он быстрым шагом подошел к юноше и помог ему взгромоздиться на кресло-качалку, стоявшее напротив камина. Артур принялся было поспешно подворачивать свои штаны, чтобы показать врачу больное место, но мужчина мягко отвел его руки и прикоснулся к колену. Юноша прикрыл глаза, думая, что сейчас придет боль, как всегда бывает, когда вправляют вывих. Но к своему огромному удивлению, он не почувствовал ничего неприятного, лишь легкое покалывание, как от швейной иглы.

– Я не видел тебя раньше, – задумчиво произнес мужчина. У него был приятный ровный голос. А в серых умных глазах горела неприкрытая издевка.

– Я недавно появился в Доргейме, – ответил Артур через силу. Да и к чему был весь этот спектакль, разве Тень не сама отправила его сюда?

– Почему ты так дрожишь, разве у меня холодно? – с притворным участием поинтересовался беловолосый мужчина. Артур с горечью усмехнулся. Неужели Тени мало, что он едва выносит ее присутствие, так надо еще задавать издевательские вопросы? Совершенно неожиданно мужчина взял со стола восковую свечу и, приблизив ее к лицу юноши, вдруг другой рукой схватил его за подбородок и резко поднял, вынуждая смотреть ему прямо в глаза. Это выглядело невероятной фамильярностью, и гордый дух возмутился в юноше, на время прогнав страх. Резко мотнув головой, Артур вырвался из цепкой хватки хозяина пещеры.

– Вы вылечили меня, и я, стало быть, свободен? – сухо поинтересовался он, с неприкрытым вызовом глядя на господина Тукая. Тот искренне улыбнулся, а в суровых чертах его просквозило нечто мягкое и доброжелательное.

– Как твое имя? – с любопытством спросил он.

– Бунтарь, – с насмешкой отвечал ему клипсянин. Он уже не боялся и вполне овладел собой.

– Твое настоящее имя?

Как глупо, в самом деле. Весь этот диалог. Либо Тень слишком небрежна, раз позабыла имя того, кого с такой изящной ловкостью запихнула в Доргейм, либо чрезмерно жестока и желает лишний раз поиграть с ним, зная наверняка, что он и так на поводке. Артур не терпел притворства, а от подобных игр его воротило.

– Н-настоящее имя? – пробормотал он, отчего-то начиная страшно волноваться. – Кажется, его разменяли на Восьмерку, когда я прибыл сюда.

– Не на того злишься, парень. Я не виноват в твоих злоключениях, – сухо ответил ему господин Тукай. – И я вправил тебе сустав. Разве это не заслуживает хотя бы вежливого обращения?

– Спасибо, – без малейшего признака благодарности в голосе сказал Артур и попытался встать. К его удивлению, нога действительно уже почти не болела. Оставался лишь слабый отголосок боли и еще эта непостижимая усталость.

– Если почувствуешь одиночество, приходи, потолкуем с тобой о том о сем, – с широкой улыбкой на лице вдруг выдал господин Тукай. Хорошо, что здесь было плохое освещение, и он не видел, как от жгучей неприязни перекашивается лицо юноши.

Джехар верным вассалом стоял перед входом в пещеру; казалось, он все это время не двигался с места, подобно окаменевшим аммонитам. Увидев Артура, он изобразил на своем грубоватом лице нечто наподобие дружелюбной улыбки.

– Как все прошло?

– Прекрасно, – соврал Артур. Откровенно говоря, он чувствовал себя полностью опустошенным и измотанным, но какая разница, ведь и Джехар задал вопрос лишь для виду, а не потому, что действительно озаботился судьбой новичка. Ребята вновь сели в лодку и без лишних разговоров отправились в обратный путь. Хорошо, что Джехар не отличался болтливостью, как, впрочем, и он сам. Главарь вновь открыл рот лишь тогда, когда они вдвоем вытащили лодку на берег.

– Одди освободила тебя от работ. Так что можешь заняться своими делами. Бродить по болотам не советую, но, если хочешь, можешь начать исследовать местность. В четыре будет ужин в столовой.

– А обед? – скептически поинтересовался Артур.

– Не поверишь, Бунтарь, обед тоже будет в четыре, – усмехнулся Джехар, обнажив крупные белые зубы. С этими оптимистичными словами он скрылся в темном подлеске, оставив после себя лишь клочки тумана. Артур с безотчетной грустью посмотрел ему вслед. Затем он подошел к лодке, которая, перевернутая и неприкаянная, валялась на берегу, и, сев на мокрое и грязное от песка днище, устремил свой задумчивый взгляд в бескрайнюю даль. Моросящий дождь наконец закончился, но стояла такая влажность, что одежда намокала сама собой и навязчиво прилипала к телу.

Впереди открывался необычный пейзаж, даже не лишенный своеобразной прелести, но слишком уж безрадостным он представлялся человеку, надолго разлученному с дорогими сердцу людьми. У Артура было странное предчувствие, что эта разлука с его друзьями – последняя. Не от того ли, что он уже никогда больше их не увидит?

Перед глазами его возник образ Дианы – родной, прекрасный, манящий и уже ставший таким невыразимо далеким и недостижимым. Ах, зачем он наобещал ей столько всего несбыточного в Тимпатру? Стать частью его семьи… Какой семьи? Малолетнего преступника без гроша за душой? Человека, за которым вечно следуют неприятности, куда бы он ни направился? Тот, у кого имеется непостижимая способность собирать всех Теней на своем пути? А теперь Диана будет ждать его одного. Но зачем, зачем, если ему вряд ли удастся выбраться из этой передряги?

Кажется, на пути незадачливого сына естествознателя вновь стоял неумолимый враг, скрытый под чьей-то личиной, чьи коварные планы окутывали, подобно липкой паутине. Столько разных людей вокруг, хотя бы в этом Доргейме, но никому из них нет до него никакого дела, они безразличны и пусты, как мраморный сосуд без содержимого, стало быть, помощи ждать неоткуда. Один, один…

Потом перед мутным взором до смерти уставшего юноши вдруг появился живой образ Левруды; кажется, кормилица была им откровенно недовольна. Вечно оптимистичная и неунывающая, она бы осудила его теперь за столь мрачные мысли, за эту омерзительную и недостойную настоящего мужчины жалость к самому себе.

– Тоскуешь? – вдруг раздался тихий грудной голос за его спиной. Артур даже не стал оборачиваться, ибо и так знал, кто это.

– Вовсе нет, наслаждаюсь прекрасными видами, – не без издевки ответил клипсянин, но Одди совершенно не почувствовала иронии.

– Виды в Доргейме действительно прекрасные, – с внутренним оживлением согласилась она и робко присела рядом с Артуром. – Не против? – запоздало спросила она. Юноша безразлично пожал плечами.

– Меня не привлекает перспектива весь день хромать, так что я не против.

Оделян весело хохотнула.

– Откровенно говоря, я ненавижу, когда хитрят. Меня разозлил тот факт, что ты не захотел драться с Четверкой. Если мы не будем выкладываться на занятиях, то из нас ничего не получится.

«Из нас и так ничего не получится», – мрачно подумал Артур, благоразумно утаив свои скромные рассуждения.

– Почему ты не стал драться? Пожалел его?

– Да, пожалел.

– Но если сильный человек будет жалеть всех слабых, то он сам вскоре станет таковым. Разве мы сможем тогда победить беруанцев, если будем испытывать жалость на каждом шагу?

– Добрый человек должен быть милосердным, – возразил Артур. – На мой взгляд, сила проявляется не в том, чтобы поднять кулак, а в том, чтобы вовремя удержать его. И потом, Одди, я вовсе не собираюсь побеждать беруанцев. Это ваша мечта, не моя.

Девушка, сидевшая рядом с ним, вздрогнула и подняла на него свои прекрасные темные глаза.

– Как ты назвал меня?

– Разве это не твое имя?

– Щенки могут звать меня госпожа Лян, или госпожа Оделян, но никак иначе.

Артур с неприкрытым раздражением взглянул на девушку.

– Помешана на собачках? Клички всем выдумала? Только это люди, Одди, люди, не собаки, а ты вовсе не хозяйка, а обычная девчонка, которая возомнила себя царицей топей.

– Замолчи! – резко воскликнула девушка, совершенно выходя из себя. – Если в строю не будет дисциплины и порядка, то дело обречено на провал. Здесь я главная, и мой авторитет непререкаем, в противном случае Доргейм обвалится, как прогнившая ветка! А ты, если немного придержишь свою гордость и постараешься вести себя как все, однажды непременно поймешь, почему система построена таким образом, а не иначе. Я вообще-то хотела извиниться перед тобой, но ты просто самовлюбленный и самоуверенный мальчишка, который думает, что лучше всех разбирается во всем! А еще и беруанец, каких я терпеть не могу! – девушка сбилась и замолчала, грудь ее взволнованно вздымалась, ноздри трепетали, и она, несомненно, выглядела прекрасной в эту минуту, прекрасной и дикой, как гордая лесная лань. Артур с удивлением и интересом покосился на девушку, но ничего не ответил.

– Когда я в первый раз увидела тебя, то подумала, что ты испорченный, избалованный чужим вниманием столичный франт, воришка и любитель жить за счет других. Но сейчас, я наблюдала за тобой и заметила…

– Ты наблюдала за мной? – переспросил юноша, и голос его помимо воли выразил насмешку. Оделян же забавно покраснела и гневно толкнула его рукой в плечо.

– Я не… Это вовсе не то, что ты подумал…

Артур искренне рассмеялся, наверное, в первый раз с момента его прибытия в Доргейм.

– Обещаю, я никому не расскажу, – заговорщицки проговорил он и дурашливо подмигнул, отчего суровая хозяйка топей, не выдержав, тоже весело рассмеялась.

– Друзья? – с забавной важностью спросила вдруг Оделян и по-мужски протянула ему ладонь для рукопожатия.

Друзья – это те, кому безоговорочно доверяешь, но я не уверен, что могу доверять тебе, Одди.

– Друзья, – просто ответил Артур, пожав крепкую и шероховатую, как у мальчишки, ладонь Оделян. Девушка широко улыбнулась, и, как показалось подозрительному клипсянину, с большим облегчением.

– Тогда я расскажу тебе кое-что про Доргейм, чтобы ты понимал. На первый взгляд кажется, что я тут единственная госпожа, и все подчиняются мне напрямую. Так и есть. Если правила нарушаются, я приказываю жестоко наказать нарушителей. Но это вовсе не от того, что я излишне жестока. Просто если не накажу я, накажет он.

– Он?

– Да, он, Бунтарь. Доргейм.

Артур с удивлением посмотрел на Одди, намереваясь застать на ее лице хоть какой-то признак, указывающий на то, что она шутит. Но нет, госпожа топей была серьезна и грустна.

– Ты не шутишь? – на всякий случай уточнил он. – И если нет, то о ком конкретно, собственно, идет речь?

Оделян пожала плечами.

– Я не знаю, о ком конкретно. Представь, один из обитателей Доргейма вдруг вздумал артачиться на уроках. Он перестал делать задания, принялся грубить преподавателям, потом устроил голодную забастовку в качестве протеста. Я наказываю его максимально жестоко, чтобы у него не возникло иллюзии, что все сойдет ему с рук. В моих интересах проучить его с максимальной суровостью, потому что мне небезразлична его дальнейшая судьба. Допустим, моего внушения оказывается недостаточно, и нарушитель планирует побег. Ему даже удается уйти за пределы школы… А потом он пропадает навсегда, либо возвращается, но уже в таком видоизмененном состоянии, что лучше бы ему было, поверь, послушаться меня с самого начала. Я не знаю, кто это делает. Между собой мы зовем его Доргеймом. Незримый дух школы, который денно и нощно следит за нами. К несчастью, он не дает второго шанса. Сначала он позволяет мне наказать отступника, а потом расправляется и сам по своему усмотрению. Правила просты: слушаться лидеров, исправно учиться, выполнять ежедневные работы и не помышлять о побеге.

– И ты… Вполне принимаешь такой порядок? Тебе кажется это нормальным?

Одди покачала головой и с потаенной грустью посмотрела вдаль, как несколько минут назад это делал Артур.

– Я считаю происходящее нормальным, поскольку мои и его цели совпадают.

– Может, ты просто до конца не знаешь, какая на самом деле твоя цель?

Оделян фыркнула.

– Опять забываешься, новичок. Не боишься оказаться в стане Неприкасаемых? Одна ошибка, вторая, а потом… Врач пытался их вылечить, но тоже безуспешно.

Артур вздрогнул. Джехар, кажется, говорил, что Неприкасаемые становились таковыми уже после того, как попадали к главному лекарю, а не до того.

– Одди, а вы не пытались вычислить того, кто мог совершить…

– Нет, Бунтарь. Нас устраивает распорядок. Вера в то, что это поможет нам в будущем, столь крепка, что поддерживает каждого из нас и дает силы.

– А почему ты, кстати, не любишь беруанцев?

Лицо Одди изменилось и сделалось жестким.

– Ненавижу политику Беру по избавлению от собственных жителей. Если нет места на ветках, так обеспечьте жителей альтернативой! Но король едва ли об этом задумывается. Моя собственная семья предпочла избавиться от меня. Удивлен? Да, у меня были брат и сестра, так вот этот самый милый братишка собственноручно сдал меня армутскому купцу. Не знаю, сколько он за это получил, да и не хочу знать.

– И где ты потом оказалась? – спросил Артур, испытывая невольную жалость к девушке, сидевшей рядом с ним. Оделян хмыкнула.

– В Мире чудес.

И этим все было сказано. Артур понимал Одди, как никто другой, ибо и сам прошел испытания кочевого города.

– Так что не кручинься, Бунтарь, – с горькой улыбкой произнесла девушка, и Артуру в этот момент показалось, будто она старше его лет на двадцать, хоть в действительности все было совсем не так. – Доргейм не самое плохое место на земле. И потом, мы выберемся отсюда. И восстановим справедливость. Хотела бы я посмотреть в лицо своей мерзкой семейке, когда мы будем завоевывать ветку за веткой.

Потом Оделян изящно поднялась на ноги.

– Я пойду. Ты мне не понравился в начале, но теперь мне хочется тебе доверять. Я знаю, что ты не подведешь и не наделаешь глупостей. В противном случае мне будет действительно искренне тебя жаль. Встретимся за обедом, и, если хочешь, можешь сесть за мой стол. – Выдав данную тираду, Оделян развернулась и оставила Артура в одиночестве.

Этим же вечером, когда ребята уже утрамбовывали клопов в своей камере, Азор, проходя мимо Артура, тихонько шепнул тому на ухо, чтобы остальные не услышали:

– Завтра мы должны попытаться. Четверка не против. Что скажешь ты?

Несколько минут Артур обдумывал сказанное. А затем в тишине раздался его уверенный голос.

– Я согласен.

Следующее утро началось с нервного мандража. Всю ночь Артур не мог сомкнуть глаз: ему чудилось, почти физически, как над его головой сгущаются черные тучи, несшие в себе разрушительные громы и молнии. Юноша основательно обдумывал все произошедшее с ним в исправительной колонии, с первого дня до настоящего момента. Каждая реплика обитателей школы, даже самая обыденная, казалось, несла в себе сакральное значение. Все до мельчайшей детали представлялось важным. Только вот ему пока было не под силу разгадать загадку лукавого Доргейма. Артур пытался мысленно представить лицо таинственного лекаря-отшельника; чем более он это делал, тем более сомневался в том, что господин Тукай является Тенью. Беловолосый мужчина исцелил его одним прикосновением, в то время как при вправлении вывиха наверняка должна была появиться ужасная боль. А существа из Желтого моря, насколько это вообще было известно Артуру, не умели исцелять. По крайней мере, Триумфия лечила лишь с помощью трав, и никак иначе.

Способность помочь другому человеку относилась к высокому искусству, которое единорог однажды передал человеку. Значило ли это, что господин Тукай был естествознателем? Значило ли это вообще хоть что-нибудь разумное? Но ведь из живых естествознателей остались лишь Ирионус, Нороган и Индолас; правомочно ли будет наречь господина Тукая Нороганом? В какой-то момент подозрительный лекарь принялся разглядывать его лицо, словно желая узнать в нем кого-то… Впрочем, может и не стоило искать в болоте второго дна, и местный табиб – это все-таки Тень? Артур догадывался о неспособности обитателей Желтого моря стать естествознателями, однако нельзя было исключать другой вариант – естествознатель мог стать Тенью. Ведь Дантрос же как-то подпал под влияние Сури, хоть и являлся с самого начала ревностным последователем Вингардио. Это был первый момент, над которым следовало обстоятельно поразмыслить.

Второе важное дело, страшно беспокоившее Артура, было связано с побегом. Правда состояла в том, что юноша совершенно не продумал осуществление этого рискового и отнюдь не легкого предприятия. Вместо этого он всецело доверился Азору, как опытному человеку, который уже давно находился в Доргейме и прекрасно понимал, в каком направлении стоило действовать. Не опрометчиво ли это? Не слишком ли легкомысленно? Являлся ли Азор ему другом, или врагом? Но юноша отчаянно мечтал сбежать, а мысль о длительной разлуке со своими дорогими друзьями представлялась ему столь мучительной, что малейшее промедление становилось для него изощренной пыткой.

Второй причиной (и, пожалуй, основной) толкавшей его на немедленное осуществление своего плана, было то, что клипсянин всем сердцем боялся Тени. Хотя вернее будет сказать, он ужасался скорее последствий встречи с ней. Он страшился, что коварная Тень сможет завладеть его существом, полностью подавить волю и сопротивление, что он станет подобием послушного Дантроса, жалкой собакой на коротком поводке. Наконец, Артур боялся, что Тень навсегда изменит его сущность, и он перестанет быть самим собой. Этот безотчетный страх был такой невиданной силы, что гнал юношу прочь из Доргейма, без рассуждения.

Все утро клипсянин провел в том же скверном состоянии: вихрь в душе и безмятежное лицо. Да, внешне он старался выглядеть совершенно беспристрастным, и никто, решительно никто не догадывался, сколько беспокойных мыслей за секунду проносилось у него в голове.

На завтрак им давали копченых змей. Повариха аккуратно складывала пресмыкающихся в спираль, чтобы они помещались на подносах. С рябой коричневой кожицей, шершавые, с цельной, неповрежденной головой, они выглядели почти живыми, и казалось, что при малейшем неверном движении мерзкие пресмыкающиеся очнутся и поползут прочь с подноса. Тугую кожицу надо было надрезать кончиком ножа, непременно так, чтобы сок брызгал во все стороны. Это выглядело отвратительно и совсем неаппетитно, но жители Доргейма не роптали. Очевидно, они уже не в первый раз получали на завтрак подобные деликатесы.

Артур предпочел пренебречь предложением Оделян и сел за столик со своими сокамерниками. Жаба был непривычно бледен; любой знаток людских душ сразу бы распознал нечеловеческий страх, появившийся в сердце пугливого юноши. Было ли это связано с побегом, Артур не имел ни малейшего понятия. Оделян какое-то время пристально наблюдала за их столиком, а затем вдруг подошла к поварихе и шепнула той что-то на ухо. Полная женщина согласно кивнула, и уже через секунду на столе камеры номер шесть возвышалась тарелка с необычайным для местных краев деликатесом – горячей индейкой, запеченной в яблоках. Произошедшее показалось удивительным не только Артуру: остальные ребята с откровенной завистью косились на счастливчиков, при этом отчаянно давясь копчеными змеями.

– Я что, сплю и вижу сны? – весело и немного удивленно проговорил Азор, обращаясь к своим товарищам по камере. – Что это Одди так расщедрилась сегодня?

– Это из-за новичка! – со злобной завистью проговорил беловолосый Спайки, тем не менее не отказавшись запихнуть изрядную порцию индейки за веснушчатые щеки.

– Кого конкретно? У нас три новобранца, и двое из них сидят за нашим столиком, – шутливо подначил приятеля Азор, хоть всем было отчетливо понятно, какой именно новичок заинтересовал Оделян.

Спайки хмуро сплюнул на пол.

– Нашего голубоглазенького. Сначала она лупила его на чем свет стоит, а теперь откармливает!

– Хватит! – грозно рыкнул Джехар. Своим устрашающим видом вожак напоминал сейчас льва саванны.

– Ты чего, Джех? – тихо засмеялся Азор. – Ревнуешь?

– Не хочу обсуждать всякие глупости, – отрезал Джехар, так и не прикоснувшись к угощению.

Начало сегодняшнего дня мало отличалось от предыдущего, за исключением того, что узников с самого раннего утра так измотали на тренировках, что они едва шевелились. Господин Треножник оказался сущим зверем в человеческом обличье; он заставлял приседать, отжиматься, подтягиваться, бегать, перепрыгивая через бревна, ползать на животах по грязи, подолгу стоять на одной ноге, драться. Все вышеуказанные мероприятия циклично повторялись, впрочем, в разной последовательности, чтобы, как выразился блистательный тренер, «ни у кого не возникло желания поковыряться в носу». С чего именно он взял, что учеников должно одолевать сие желание – загадка, но факт остается фактом, и в конце концов ребята так измотались, что ни о чем постороннем уже и не помышляли. Артур с некоторой досадой отметил про себя, что физически он слабее остальных. Даже неповоротливый Жаба на удивление неплохо справлялся с нагрузкой. Это казалось поразительным, особенно при его грузной комплекции. К завершению всех многочисленных упражнений клипсянин ощутил себя настолько вымотанным физически и морально, что просто не представлял, как он будет еще работать, не говоря уже о злосчастном побеге. Впрочем, их подстрекатель помалкивал, а Артур не пытался выяснить деталей. День шел своим чередом, а после дневного обеда-ужина Азор наконец подошел к измучившемуся от беспокойства юноше.

– Пойдем, братишка, настало время батрачить. Я покажу, что к чему, – миролюбиво заявил он, сопроводив свои слова хитрой заговорщицкой улыбкой.

– А как же Уткен? – озадаченно поинтересовался Артур. Он подумал было, что Азор уже призывает его к осуществлению главного плана.

– Он уборщик, а ты садовник, чуешь разницу? Вы батрачите в разных местах, – весело ответил Азор, делая вид, что не догадывается о волнениях, терзавших душу Артура. Клипсянин кивнул головой, смекнув, что Азор пока не хочет говорить о столь беспокоившем его предмете, то есть о побеге. Что ж, значит, время еще не пришло.

Пока они шли до места предполагаемых работ, Артур глазел по сторонам. Был первый день в Доргейме без дождя. Небо над головой сияло голубым с отливом, словно покрытое лаком, повсюду сновали диковинные большекрылые стрекозы, солнце блестело как золотая руда, ярко-зеленый мох расстилался причудливым ковром, и вокруг стояла тишь, будто в исправительном учреждении на время убрали все посторонние звуки. Словом, весьма благоприятная атмосфера, особенно для тех, кто намеревался убежать.

Когда Азор с Артуром отошли на значительное расстояние от столовой, брюнет в упор посмотрел на своего спутника и спросил голосом, не лишенным серьезности:

– Спрашиваю еще раз. Назад пути нет. Ты со мной?

Артур нетерпеливо передернул плечами.

– Я же сказал.

– А ты слов на ветер не бросаешь, а, Бунтарь?

– Проверь! – дерзко парировал юноша.

Азор иронически хмыкнул:

– Проверю, не сомневайся.

– Хотелось бы понимать, что конкретно мы планируем делать.

– Слишком много хочешь, братишка. Повсюду уши. Доверься мне и все.

Какое-то время они двигались по мосткам, а затем ступили на мокрую, вспучившуюся от постоянных дождей землю, и побрели по палым листьям, держа направление на опушку. Скоро начнется смрадень. А в Троссард-Холле – учебный год. Место, теперь навсегда закрытое для Артура.

– Здесь ты будешь работать, братишка, – сказал Азор, прервав его тягостные мысли.

Оказалось, что вся опушка была засажена картошкой. Ее еще не убрали, впрочем, до начала смрадня обычно никогда не убирали. Хотя в некоторых местах земля была перерыта, и вдоль распаханных борозд валялась полусгнившая черная ботва.

– Окучить, подкормить навозной жижей, опудрить древесной золой от колорадского жука, – будничным голосом провозгласил Азор, с садисткой ухмылкой перечисляя трудовые обязанности новоиспеченного садовника. – А еще, – добавил он, наклонившись к самому уху Артура, – набери побольше сырого картофеля с собой, путь у нас неблизкий. Свистнем лодчонку, на ней переплывем Зло-озеро, а потом в сторону армутского города почапаем. Усек? Никому ни слова, разумеется. У тебя отведено два часа на работу, час, соответственно, работаешь, а потом, когда весь песок в склянке ссыплется, сигаешь в лес. Охраны здесь не будет, принимать твою работу должен буду я, но, как понимаешь, мне тут нечего делать. Я буду ждать на берегу озера с Уткеном. Опоздаешь – пеняй на себя.

– Нас не хватятся? – с сомнением пробормотал Артур. Он все никак не мог поверить, что в Доргейме за узниками следят спустя рукава.

– Непременно хватятся. Но уже вечером. У нас есть пару часиков форы.

– Ты говорил, что убежать можно только втроем? Почему?

Азор помолчал немного, а его благообразное лицо как-то подозрительно напряглось.

– Да это, брат, такое дело… Нам ведь придется долгое время идти по безлюдью… В лесах клюквы полно, да только на ней одной далеко не выедешь, – он сбился и замолчал, испытующе взглянув на Артура.

– Ну и что? – нахмурился клипсянин, не понимая, к чему клонит приятель.

– Да ничего, Бунтарь. Двое будут тащить лодку, один – идти впереди и палкой проверять почву. Ясно тебе? Здешние места страсть какие гиблые.

– А карта? У тебя есть план местности?

Азор насмешливо хмыкнул.

– Есть. У меня в голове. Я, братишка, тут почти всю свою жизнь прожил, знаю уж, что к чему.

Неожиданно их разговору помешали: недалеко от сообщников хрустнула сухая ветка, и ребята невольно вздрогнули и замолчали. К ним торопливой взволнованной походкой приближался парень весьма подозрительного вида. Большой бездонный рот его был полураскрыт, как бы в ожидании, что туда кто-нибудь залетит, рябая кожа на лице была толстой и плотной, как у носорога, ясные голубые глаза смотрели отстраненно, впалая волосатая грудь была перетянута кожаным ремнем, на котором болталась пустая лейка, одна штанина у странного субъекта была опущена, другая чуть подвернута, спутанные черные волосы выглядели грязными и неопрятными. Поравнявшись с заговорщиками, незнакомый парень резко остановился, будто уперся в невидимую стену и, сложив губы трубочкой, вдруг протяжно замычал во весь голос:

– Му-у-у!

Это возмутительное и даже бестактное поведение со стороны выглядело весьма пугающим и зловещим; человека всегда страшит любое отклонение от нормы, где норма – это поведение большинства. Но мало кто задумывается о том, что количественное преимущество группы не всегда говорит в пользу адекватности ее составляющих, и зачастую именно самые странные и чудаковатые персонажи являются наиболее талантливыми, умными, словом, заслуживающими внимания.

Азор крайне недовольным взглядом смерил больного и с презрением воскликнул:

– А, это Чероки! Сквакнувшийся.

Артур с искренним удивлением покосился на сокамерника; этот брезгливый пренебрежительный тон как-то совсем не подходил Азору – доброму, заботливому, готовому всегда прийти всем на помощь, даже самым слабым и жалким.

– Неприкасаемый? – спросил клипсянин, с искренней жалостью взглянув на подошедшего парня.

– Да, именно. Хотя вернее будет сказать, чокнутый. А ну, кыш, сваливай отсюда, братишка, пока по шее не надавали! – вместо оружия угрожающе взмахнув песочными часами, прикрикнул Азор, обращаясь к сумасшедшему. Тот же явно рассердился, не понимая, за что его гонят. Обиженно мыча во весь голос, парень приблизился к Азору и вдруг грубо выхватил у того из рук столь раздражающий предмет.

– Фу ты, отдай немедленно!

– Дай, дай, дай, – передразнил Неприкасаемый, жутко выпучив глаза и издавая звуки, похожие на смех. Затем он во всю прыть кинулся в другую часть поля, разнуздано крича и брызжа во все стороны слюной:

– Не догонишь, не догонишь, б-ууу!

Азор возмущенно всплеснул руками.

– Что теперь прикажете, по всему полю за ним бегать, а? Когда он так начинает делать, мне хочется его из арбалета уложить, честное слово! Давно уже пора что-то решать с этими Неприкасаемыми!

Артур пожал плечами:

– Бедняга не виноват в том, что с ним произошло.

Брюнет с доброй усмешкой покосился на собеседника.

– А как ты теперь время до побега определять будешь? Других часов у меня нет.

Артур покосился на небо. Он хотел было сказать «по солнцу», но потом увидел надвигающиеся со стороны леса тяжелые облака и задумался.

– Ладно, Бунтарь, как начнет темнеть, приходи. Понял? Будем пытаться ориентироваться в сложившихся условиях. Мы с Уткеном в любом случае придем раньше, у нас работы практически в одном месте.

– И чем ты занимаешься?

– Я старатель, – небрежно ответил Азор. – А Уткен придет собирать наше вонючее барахло. Мы ведь в грязи возимся, как, впрочем, и ты сейчас будешь.

Он вручил приятелю необходимые для работы инструменты.

– Пойду-ка я все-таки быстренько вздую этого мерзкого мальчишку и отберу часы!

– Не надо, – возразил Артур. – Мы ведь все решили. Как стемнеет, я пойду к озеру.

– Бунтарь, мне мерещится, или ты его защищаешь? Он же пропащий уже, считай, что и не человек вовсе, а так, вредоносное насекомое. Они тут преспокойненько живут, не работают, паразитируют на нас, да еще и фокусы регулярно устраивают. Весь Доргейм ненавидит Неприкасаемых, но избавиться от них тоже нельзя.

– Весь Доргейм? Для меня это вовсе не показатель, – сухо возразил ему Артур. – Иди уже, Азор. Я присмотрю за ним.

– Да не слюнтяйничай, братишка. Ты бы тоже возненавидел Неприкасаемых со временем. Смотри, как бы Чероки и дальше не продолжил портить нам все планы… Ладно, я пойду, надо совершить необходимые приготовления. И потом, меня уже ждут братишки на шахте. Кстати, ведро с золой в конце поля. Работай не покладая рук, чтобы потом не придраться было. Бывай, Бунтарь.

Сказав все это, Азор отсалютовал ему рукой на прощание и быстро скрылся в ельнике. После его ухода воцарилась ужасающе гнетущая тишина. На другом конце поля в сырой бурой земле возился Чероки; несчастный закапывал песочные часы, а затем вновь откапывал, изредка посмеиваясь над своими бессмысленными действиями.

Клипсянин тяжело вздохнул и принялся за окучивание картошки. На душе образовался неприятный осадок после разговора с Азором, но юноша не думал сейчас об этом. Монотонные физические действия, которые он совершал, отвлекали от всяких мыслей, в том числе и дурных. Вначале солнце приятно согревало ему спину, однако вскоре оно перестало справляться со своей основной задачей и окончательно скрылось за тучами. Сразу резко потемнело, и Артур, растерянно глядя на небо, прервал работу.

Клипсянин совершенно не представлял, сколько времени он провел за своим кропотливым занятием; увы, у него не было ценного опыта Алана, который мог в любую погоду успешно ориентироваться во времени и в пространстве. Всеми ощущениями юноши завладевало чувство предстоящей беды, приближавшейся с подступающими грозовыми тучами. От тревоги вновь засосало под ложечкой. А вдруг не получится? Простит ли его сумасбродную выходку таинственный дух Доргейма, либо же обратит в одного из этих несчастных, полностью лишенных разума? Раз вспомнив про Неприкасаемых, Артур принялся с беспокойством оглядываться. Лучше бы, все-таки, чтобы Чероки не видел, как он направляется в сторону озера. Вокруг никого, если не принимать в расчет двух драчливых крикливых ворон, не поделивших что-то между собой. Прямо как у людей, только проще и, сколь бы странно это не звучало, человечнее.

В два счета стемнело, и стужа начала пробирать до костей. Клипсянин поежился от мучительного холода и отложил в сторону лопату. Бежать, немедля. Вдалеке угрожающе громыхнуло. Интересно, в Доргейме вообще когда-нибудь бывает хорошая погода продолжительное время? Юноша намеревался было покинуть поле с распаханной картошкой, однако смутная тревога в сердце задержала его еще на пару минут. Он вдруг стал переживать по поводу того, что Чероки куда-то делся. И если бы еще тот был совершенно здоров, то все происходящее было бы даже на руку Артуру, однако мысль о том, что бедняга бродит где-то по непроходимым болотам, совершенно один, без присмотра, в то время как скоро начнется гроза, вызывала в сердце благородного юноши острую жалость и желание отыскать Чероки и убедиться, что с ним все в порядке. С другой стороны, его уже наверняка ждали Азор и Уткен. Не мог же он подвести их обоих.

Размышляя таким образом, юноша в конце концов решил направиться к озеру, туда, где еще слабо брезжила надежда на скорое освобождение. Артур шел медленно и осторожно, стараясь не шуршать опавшими листьями. Как затравленная куропатка, он опасливо озирался, одержимый суеверным страхом, что неведомый враг угадает его тайные помыслы, отыщет, вернет в камеру, а затем придумает страшную кару в наказание. Небо сквасилось мокрыми тучами, на отдалении снова несколько раз предупреждающе громыхнуло. В воздухе запахло дождем и предстоящей грозой, насекомые летали близко к земле, появились липкие тучи навязчивой мошкары.

Страх острыми иголками пронзал тело юноши; удивительное дело, ведь раньше он почти ничего не боялся. Неужели в жизни бывает и так, что смелый человек может в иной момент превратиться в труса? Очевидно, да. Либо же присутствие Тени накладывало отпечаток на этот край и делало его более мрачным и устрашающим, чем он являлся на самом деле.

Опять прогремел гром; отчетливо, ровно и неумолимо. Он словно предупреждал, что беглецам не скрыться. Сразу за этим мрачным звуком последовал чей-то отчаянный вскрик и звуки борьбы, перемежающиеся со всплесками воды. Клипсянин замер, настороженно прислушиваясь. По левую сторону от него расстилались изумрудные можжевельники и кусты перезрелой клюквы, за ними – небольшой ельник. Отчаянный крик повторился, и Артур узнал в нем голос Чероки. Скорее всего, тот попал в беду. Разумеется, клипсянин сразу же кинулся на помощь, однако в голове его, тем не менее, промелькнула одна странная, совсем не свойственная его характеру, мысль. Заключалась же она в следующем. Зачем, собственно, тратить драгоценное время на помощь Чероки? Ведь свобода уже витала в воздухе и хладным ветром подгоняла его в затылок, ему оставалось только добежать до озера и найти остальных. Тем более, Чероки уже действительно нельзя было считать в полной мере человеком, ведь он не осознавал себя и происходящего; для него, возможно, лучшим исходом была бы смерть, а не скверная жизнь в полном забвении.

Продолжая эту мысль, нужно отметить, что сам Артур, будучи в здравом уме и твердой памяти, имел сейчас неплохой шанс сбежать от Тени и вернуться к друзьям, чтобы впоследствии никогда не превратиться в такого, как Чероки. Так зачем же он стремглав бежал на голос, а не в противоположную сторону? Задав только мысленно этот роковой вопрос, Артур внутренне ощутил спазм из-за непреодолимого отвращения к самому себе. Какие же это были мерзкие и подлые рассуждения, и как жаль, что никто от них не застрахован! Увы, даже самый праведный человек не всегда может контролировать свои мысли, но, разумеется, это вовсе не означает, что он при этом неспособен возвыситься над ними, оценить их правильность, а затем в конечном итоге поступить по совести.

Клипсянин в два счета добежал до пирамидальных елей, которые непроходимой игольчатой стеной закрывали болотный мшаник. Юноша, лихорадочно торопясь, взбежал на него и тут же почувствовал, как ноги предательски утопают в тягучей грязи. В шаге от него в грязном болоте беспомощно трепыхался несчастный Чероки, угодивший в ловушку коварных топей. Упав на колени и нащупав руками более-менее твердую кочку, отважный клипсянин наклонился вперед и схватил Неприкасаемого за руку. Тот сразу же перестал барахтаться и затих; густая грязь уже засосала его по пояс. Жажда жить, казалось, превратила его в совершенно нормального и адекватного человека. По крайней мере, все последующие его действия не были лишены логики. Он постарался принять горизонтальное положение и медленно поплыл в сторону нежданного спасателя, который вытягивал его на сушу одной рукой.

Нельзя вставать, делать резкие движения, паниковать, иначе – смерть… Болото нехотя отпускало свою жертву; от напряжения лицо Артура покраснело, все тело его напряглось, а на руке буграми вздулись вены. Несколько ничтожных минут казались вечностью, как всегда бывает, когда вступаешь в неравный бой со смертью. Но вот Чероки ухватился за узловатый корень и, тяжело дыша, медленно вылез из гиблой трясины. Какое-то время он стоял перед Артуром, дрожащий, не в меру жалкий, со стекающей по подбородку густой грязью, а потом его губ коснулась робкая и немного смущенная улыбка.

– Спасибо, – хриплым от волнения голосом проговорил он. – Спасибо те-бе.

И на глазах его выступили слезы.

Артур ласково улыбнулся. Так радостно стало ему в этот миг, словно весь Доргейм, сотканный из серых и невзрачных нитей, вдруг обернулся изящным разноцветным ковром самой тонкой работы. Юноша вспомнил слова доброй Левруды, которая говорила ему: «Когда, не имея крыльев, захочешь полетать, мой мальчик, помоги другому человеку. Поверь, ты будешь парить, как никто другой». А потом клипсянин вспомнил про Азора, побег, минуты, пробегавшие быстрее табуна лошадей, и честное благородное лицо его снова нахмурилось. Что теперь делать? Оставить Чероки и бежать? Либо же самому проводить беднягу в сторону казарм, чтобы тому смогли оказать помощь? Но тогда он все же подведет своих товарищей…

И снова ему приходилось делать выбор: идти на сделку со своей совестью и спасать собственную шкуру, либо же довести начатое доброе дело до конца. Однако спасенный парень неожиданно избавил Артура от мучительной необходимости выбирать. Улыбнувшись во весь рот, он сказал совершенно нормальным и естественным голосом:

– Прости, что забрал у вас часы. Вот они. Я с самого начала перевернул их. Песок почти весь ссыпался, так что, если поторопишься, как раз успеешь присоединиться к друзьям.

Клипсянин с готовностью вскочил на ноги и уже готов был без рассуждения последовать чужому совету и ринуться к озеру, однако почти сразу же он принудительно остановил себя и с нескрываемым интересом оглянулся на Неприкасаемого.

– Ты не… – Артур запнулся, ощутив некоторое затруднение. Действительно, как следовало построить вопрос? Спрашивать у совершенно нормального человека, не сумасшедший ли он, как-то бестактно и даже неприлично, а задавать подобный вопрос человеку все-таки нездоровому совсем уж бессмысленно, ибо тот, в силу своей болезни, при всем желании не смог бы ответить ничего вразумительного. Чероки же молчал и с доброй усмешкой смотрел на юношу, очевидно, вовсе не желая приходить тому на помощь.

– Не… Не тот, за кого тебя все принимают? – наконец сконфуженно пробормотал Артур, отчетливо понимая, что несет околесицу. Чероки искренне рассмеялся, отчего болотная грязь потоками полилась с его лица.

– Я тот, кто я есть, – философски изрек он, наконец перестав смеяться. – И от представлений других людей моя сущность, к счастью, не поменяется.

– Гм, – озадаченно отозвался клипсянин, внутренне пытаясь определить, насколько реплики Чероки соответствуют ответам нормального, то есть здорового человека.

– Зачем ты забрал часы? – спросил тогда Артур, решив перейти к материям более приземленным. Парень беззаботно пожал плечами.

– Вообще-то я не хотел, чтобы ты попал в беду, новичок. Тем более, что господин Тукай приказал следить за тобой.

Артур нахмурился.

– А почему… – но он не договорил, ибо Чероки подошел вплотную к нему и, одной рукой сжав его плечи, с невиданной силой для своей тщедушной комплекции рывком потянул в сторону приземистых можжевельников. Клипсянин попробовал было оттолкнуть от себя нахального юношу, но почва вдруг сделалась совсем рыхлая, дряблая, и Артур почувствовал, как земля и вовсе уходит из-под его ног, рассыпаясь, подобно бисквитному печенью. Он со своим компаньоном провалились куда-то в темноту мрачного подземелья, не сулившего ничего хорошего.

На мгновение ослепнув от нехватки света, юноша оказался совершенно дезориентированным в пространстве. Но вот кто-то уверенным рывком поставил его на ноги, и, подняв голову, клипсянин увидел перед собой одного из тех странных ребят в столовой, которые ели из тарелок друг у друга. Неприкасаемый весьма вызывающе смотрел на нежданных гостей, для пущей убедительности чуть выпятив вперед нижнюю губу. Маленькую круглую голову его венчала валяная шапка, а вместо тюремной робы облачением его служил черный сплошной комбинезон, в руках же юноша держал фонарь и кирку – словом, выглядел, как старатель.

– Зачем ты притащил его сюда, Чер? – с ноткой недовольства в голосе поинтересовался он.

– Не серчай, Баз, я чуть не утоп в проклятой луже, а он помог мне.

– Вот как? – не без язвительности проговорил человек с фонарем. – И что теперь делать? По твоей милости мы отступили от плана!

–Зануда!

– Беспечный дуралей!

После подобного обмена любезностями, которые, как Артур догадался, считались у них вполне в порядке вещей, юноша с фонарем, таинственно улыбаясь, поманил гостей за собой, вглубь пещеры. Идти приходилось на согнутых коленях, ибо повсюду угрожающе торчали узловатые, спутанные между собой корни деревьев, а потолок располагался весьма низко.

– Мы тоже иногда работаем. Или делаем вид. В частности, Базил, Кокос и Шнурок являются старателями. Эта пещера соединяется с главным шурфом, но о ней мало кто знает, кроме нас самих. Мы называем ее «Яма», – деловито объяснил Чероки Артуру. Они дошли до более-менее вместительной по своим размерам пещеры, от которой разветвлялись несколько туннелей в разные стороны. Посреди пещеры уютно горел костер и валялись котомки со скромными пожитками, черствым хлебом с подвядшим базиликом, жестяные ведра, лопаты, кирки и промывательные лотки, а вокруг всего этого добра по-армутски сложив ноги, сидели два человека в одежде старателей, в которых Артур так же распознал чудаковатых ребят из столовой.

– Наш гость, прошу любить и жаловать, – язвительным голосом провозгласил Базил. – У нас мало времени, так что, думаю, надо познакомиться поближе.

Едва только он закончил свою речь, как один худощавый парень, необычайно подвижный и шустрый, торопливо вскочил на ноги и быстро отрекомендовался, шутливо при этом поклонившись:

– Я – Шнурок.

– Смышленый, ловкий, но при том невозможный торопыга, любит делать все раньше, чем успеет осмыслить, – обстоятельно описал товарища Базил, при этом ласково глядя на него.

– Вовсе и не торопыга! – с наигранным возмущением тут же возразил Шнурок, одной рукой привычно взлохматив свои черные волосы, торчавшие во все стороны. С такой неопрятной шевелюрой, походившей больше на птичье гнездо, нежели на волосы, парню, вероятно, не так сложно было играть роль сумасшедшего.

– Еще какой торопыга. Съедает всю еду с подноса еще до того, как донесет до стола, – зачем-то объяснил Базил Артуру. – И вообще, мне кажется, с подобной нетерпеливостью он бы и в могилу запрыгнул раньше, чем узнал о собственной смерти.

При этих словах ребята весело заулыбались, а Артур продолжил с недоумением таращиться на их компанию. Странно и непривычно было видеть Неприкасаемых в нормальном состоянии после всего, что ему довелось о них услышать.

– Кокос. Полный антипод Шнурка. Любит основательно подумать перед тем, как действовать. Порою думает так долго, что сам забывает о причинах столь длительных размышлений. Отлично понимает, как все устроено. Любой механизм может разобрать и собрать с закрытыми глазами, – продолжил Базил, в то время как парень, которого назвали Кокосом, молча сидел и грел грязные руки у костра. Он был невысокого роста, с грубоватой физиономией, коренастый, а его проницательные серо-голубые глаза под оправой очков казались поистине огромными, что несколько смягчало его, в общем-то, нахальный облик.

– Чероки. Невероятный оригинал и забияка. Любит насолить окружающим. Ломает систему Доргейма изнутри, пользуясь своим положением Неприкасаемого. И, наконец, я. Ничего особенного, человек как человек, – Базил скромно замолчал, а на его отчетливо выделявшихся скулах проступил едва заметный румянец.

– Страшнейший зануда и любитель жить по плану, – съязвил Чероки, глядя на приятеля. – А еще надежный лидер нашей группы, готовый принять на себя всю ответственность. Широкой души человек, щедрый не в меру и добрый, каких поискать.

– Да брось, Чер.

– Чуть не забыл, еще и скромняга. Перед новичком, что ли, выделываешься?

– Просто не люблю говорить о себе. Теперь твой черед, Бунтарь, Восьмерка, или как там тебя?

Артур обвел глазами всю компанию с любопытством глазевших на него парней. Что он мог им рассказать о себе, да и следовало ли вообще откровенничать с этими людьми?

– Что молчишь, язык проглотил? – нагло и развязно заявил вдруг Кокос, молчавший до сих пор, и Артур невольно ощутил себя, как на допросе. Эта фраза во многом повлияла на его последующий ответ.

– Я тоже не люблю говорить о себе, – отрезал он с некоторым вызовом в голосе.

– Пфф, – язвительно выдохнул Кокос. Его глаза из-под очков смотрели недобро. – А почему, изволь спросить? Нашему новичку есть что скрывать?

– Как уж тебе меня понять, особенно учитывая, что вам-то скрывать совсем нечего, – насмешливо парировал Артур.

– Объяснись! – потребовал Базил.

– Это ведь я изображаю из себя психа, вводя в заблуждение всю округу! Бегаю по полям с жуткими мычаниями, которым и доргеймские коровы бы позавидовали, если бы они тут водились!

– Господа, по-моему, он нас оскорбляет! – живо воскликнул интеллигентный Шнурок, в волнении вскочив со своего места.

– Да настучать ему по шее киркой для сговорчивости, да и все, – вставил куда менее интеллигентный Кокос.

Чероки же возмущенно загородил собой Артура.

– Он спас меня, говорю вам! Спас, хотя и поставил под угрозу свой побег!

Клипсянин необычайно удивился. Он-то наивно полагал, что об их далеко идущих планах с Азором никто не знает, кроме них самих.

– Откуда тебе известно про побег? С чего ты взял, что я…

– Да ну хватит тебе комедию ломать! – невежливо перебил юношу Кокос, продолжая враждебно таращиться на него из-под своей оправы с поломанной дужкой, из-за чего очки немного косо располагались на лице. – Ты хотел убежать, разве нет? С Азором и другим новичком, как там его звать, не помню…

Артур растерянно смотрел на ребят. Глупо было врать и отнекиваться, поэтому он предпочел промолчать, ибо молчание – лучшее средство во всяких затруднительных ситуациях.

– Перестаньте, – сказал тогда Базил строго. – Раз уж новичок отказался от побега ради нашего Чера, думаю, мы можем кое-что рассказать для его же собственного блага. Тем более я убежден: он вовсе не Лукавый. Старина Тук, кстати, такого же мнения.

– Кто-кто? – насмешливо приподнял брови Артур.

– Рассказать – при условии, что ты будешь смиренно молчать и перестанешь задавать тупые вопросы.

– Идет, – хмыкнул Артур. – Я весь внимание.

– Ты упрекнул нас в том, что мы притворяемся и обманываем других. С какой-то стороны это правда, но, поверь, иначе нельзя. Мы действительно были немного не в себе. Пока господин Тукай не исцелил нас от этого злого недуга. Но он поведал нам также, что человек, сделавший с нами подобное, может (и скорее всего, захочет) повторить свою попытку. Поэтому мы ведем себя, как прежде, стараясь ничем не выдать настоящее положение дел. Конечно, приходится порой идти на досадные ухищрения, но, с другой стороны, у нас есть некое преимущество перед духом Доргейма, или Лукавым, как мы его называем, – он не знает о том, что мы выздоровели. Но, увы, и мы тоже не знаем его в лицо, так что наши шансы с ним приблизительно равны.

– Но почему он сделал это с вами? – не удержался от вопроса Артур.

Базил с грустью опустил голову.

– Мы пытались убежать из Доргейма. Но, как видишь, безуспешно. Каждый раз что-то шло не так, и нас обнаруживал Лукавый. Жаль только, что лицо его никто не запомнил. Ведь почти сразу же он наводил на нас какую-то жуткую порчу, или хворь, когда забываешь все на свете, даже то, как держать вилку в руке. К счастью, врачу удалось нас исцелить, но сама встреча с Лукавым так и не восстановилась в нашей памяти. Теперь мы здесь как бы работаем под прикрытием и пытаемся обнаружить дух Доргейма, если он вообще существует, а не живет исключительно в нашем больном воображении.

Артур с живым интересом слушал Базила. Выяснились кое-какие весьма важные подробности. Так значит, лекарь все-таки не Тень, как он полагал вначале, а естествознатель? Но кто же тогда является Тенью, неужели директор?

– А лекарь объяснял что-нибудь по поводу вашей болезни? И говорил, как отыскать врага?

Базил тяжело вздохнул.

– Кое-что говорил, только в это довольно сложно поверить. Вон, материалистично настроенный Кокос до сих пор думает, что нас водят за нос.

– И что, что конкретно он вам говорил? – в нетерпении воскликнул Артур, не в силах уже сдержать истового желания поскорее узнать хоть что-нибудь по столь интересующему его вопросу.

– Почему мы должны ему что-то рассказывать? – хмуро спросил Кокос. – Сам-то он предпочел промолчать о себе.

– Потому что он теперь один из нас. Чер привел его в наше убежище, стало быть, он теперь может выдать нас всех разом, если только захочет.

– Тогда я собственноручно подсыплю ему яда в сельдереевую кашу! – совершенно серьезно выдал Кокос.

– Я… правда не представляю, что могу о себе рассказать. Что конкретно вы хотите услышать? – сказал тогда Артур смущенно. С одной стороны, ему жизненно необходимо было втереться в доверие к этим людям, чтобы узнать побольше, с другой – он не желал распространяться о себе. – Меня зовут Артур, и я из Клипса. Достоверно мне неизвестны причины, по которым я оказался здесь, однако, подозреваю, это может быть как-то связано с тем человеком, которого вы называете Лукавым, или Духом Доргейма. Я же привык звать его по-другому. Тенью.

Если слова могли бы разом материализоваться, то последняя реплика, сказанная Артуром, превратилась бы в черный гранит, из которого изготавливаются кладбищенские надгробия. Едва только истинное наименование существ из Желтого моря прозвучало в пещере, как здесь словно стало холоднее, и даже костер, с жалким треском выпустив пару искр, как будто съежился от страха, не решаясь пылать в полную силу. Кокос чуть сгорбился, а глаза его под оправой сломанных очков испуганно моргнули. Шнурок зачем-то суетливо вскочил с места, потирая руки, Чероки с напряжением поморщился, и только Базил выглядел спокойным, как прежде.

– Тень, – задумчиво повторил он, пожевав губу, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном и естественном. – Спасибо за откровенность, Артур. Теперь ты наш, уж прости. Надеюсь, ты и сам понимаешь, что Тень не должна узнать о нас.

Артур согласно кивнул.

– Так с чего вы взяли, что я собирался убежать?

– Может, мы и психи, – хмыкнул Чероки, – но при этом чертовски наблюдательные психи. Достаточно было проследить за тобой и Четверкой, чтобы сделать соответствующие выводы. И потом, мы достаточно хорошо знаем Азора.

– А что не так с Азором?

– А то, приятель. Попал ты в шакалью нору, бедняга. Мерзавец частенько пользуется своей благовидной внешностью и втирается в доверие к новичкам. Если он вдруг узнает, что у каких-то растяп после шмона остались ценные вещи, то сразу предлагает им сбежать из Доргейма. Разумеется, Азор делает вид, что все организует наилучшим образом, а по факту заводит новичков подальше в болота и обкрадывает до нитки, после чего оставляет в самых гиблых местах, откуда без проводника не выбраться. Ежели кому по счастливой случайности и удается спастись, то он немедля докладывает Оделян, представляя все таким образом, будто новичок сам решил сбежать, несмотря на его увещевания и предупреждения. Одди верит ему, ведь он уже давно ябедничает на всех.

Артур с грустью опустил голову. Как можно было так ошибиться и довериться столь сомнительному человеку! Поистине, ему повезло, что на его пути встал Чероки! Как порой одно доброе дело может благотворно повлиять на всю жизнь. Он спас Чероки из болота, а тот спас его от печальной участи пропасть на болотах. Вдруг лицо юноши побледнело, и он вскинул голову.

– А как же Уткен? То есть Четверка? Он же тоже должен был идти с ним!

Базил покачал головой.

– Странно, кстати, что Азор решил завести в топи вас обоих. Обычно он обрабатывает людей по одиночке. Но у нас есть кое-какие соображения на этот счет.

– Да, – торопливо вставил Шнурок, нетерпеливо перебивая своего лидера. – Мы думаем, что именно Азор является Лукавым.

Артур нахмурился.

– Вот как? Но почему…

– Мы тоже на свою беду пытались убежать. Полагаю, и нас кто-то подбил на побег, – ответил Базил. – По нашим наблюдениям, одним из наиболее явных подстрекателей является Азор. Возможно, он как-то влияет на своих жертв, вследствие чего они теряют память и становятся сумасшедшими. Только мы пока не понимаем, как обычный человек вообще способен на подобные деяния. Ведь не кудесник же он какой, в самом деле? По словам господина Тукая, Лукавый может менять обличье, подобно животным, которые сбрасывают шкуру. А еще якобы он обладает невероятными способностями… Впрочем, и наш лекарь, насколько мне известно, не так уж и прост. Он говорит, что только ему под силу справиться с Духом Доргейма.

– Значит, он все-таки естествознатель? – с сильным сомнением вымолвил Артур.

– Естество… Что?

– Человек, способный уничтожить Тень.

– Не знаю. Он называет себя лекарем. А еще он приказал следить за тобой. Ему показалось, будто он узнал тебя.

Артур озадаченно посмотрел на Базила. Что ж, очень странно, учитывая, что он сам видел его впервые в жизни.

– Мы здесь, как бы тебе сказать, его команда. Ищейки. Наблюдаем, смотрим. Разыскиваем Лукавого, чтобы в один прекрасный момент сообщить об этом нашему главному.

– Вы больше не пытались убежать?

– Нет, Артур. Здесь много наших друзей. Пока мы не выясним, что творится в этой проклятой колонии, не уйдем.

– Я не могу больше задерживаться здесь, мне надо помочь Уткену. Пока Азор не завел его на болота.

Ребята переглянулись между собой и как-то излишне виновато посмотрели на своего гостя.

– Прости, приятель. Но ты никуда не пойдешь.

– Это еще почему?

– Нельзя, чтобы Азор догадался, будто ты его раскусил. Иначе все наше предприятие под угрозой. Если он и правда Лукавый, то нам всем несдобровать.

Артур упрямо качнул головой и шагнул назад.

– Я не готов жертвовать кем-либо. Обещаю, я сделаю все так, чтобы Азор не догадался. Придумаю что-нибудь. Но я должен во что бы то ни стало помочь Уткену. Он один и не подозревает о грядущей беде.

– Хорошо. Слушай, приятель. При необходимости мы найдем способ связаться с тобой, но знай: здесь, в пещере, мы иногда собираемся во время работ, чтобы обсудить дальнейшие действия. Попасть сюда можно либо из главного шурфа (но ты вряд ли самостоятельно найдешь дорогу), либо же здесь, через эту яму, которую мы закрываем сухим вереском и хвойными ветками. Смотри только, не шныряй в укрытие без дела – слишком рискованно. Прийти можешь тогда, когда тебе действительно будет что рассказать нам. Впрочем, Чер известит тебя о следующей сходке. Пока план таков: следим за Азором и его дальнейшими действиями, – сказав все это, Базил едва заметно кивнул, что послужило сигналом для Чероки, стремительно шагнувшего в сторону Артура. Увы, клипсянин не был готов ни к чему подобному, в глазах тут же потемнело, словно в пещере окончательно погас костер.

Очнулся юноша от жуткой мысли, что тонет. Ему померещилось, будто судьба вновь занесла его на корабль, у штурвала которого стоял отважный Даниел Фук. Вокруг находились его друзья, и сколь бы ни было трудным и непредсказуемым путешествие, Артур не чувствовал себя одиноким. Но вот поднялся страшный шторм, судно стало разваливаться на части, как трухлявый пень, ветер безжалостно выкорчевывал мачты и в клочья трепал паруса, а волны с методичной жестокостью смывали с палубы всех пассажиров, одного за другим. Артур не выдержал и закричал от ужаса, а потом почувствовал во рту воду – соленую, горькую, до крови разъедающую горло. Он в страхе распахнул глаза и обнаружил себя на картофельном поле: под головой у него лежал свернутый куль с сырой картошкой, а поблизости валялась лопата и грабли. Казалось, кто-то заботливо положил его сюда на ночлег, ведь уже почти стемнело, а из-за рваных туч серебристым серпом проглядывал полумесяц.

Юноша ругнулся сквозь зубы и медленно поднялся с земли; ноги его успели окоченеть от холода, а на лбу бугром вздулась шишка. Клипсянин промок насквозь, ибо снова пошел дождь.

– Чтоб тебя! – расстроенно пробормотал Артур, в мыслях на все лады отчитывая предательского Чероки, отплатившего ему скверной выходкой за спасение, а вместе с ним и всю разбойную шайку Неприкасаемых. Шалопаи ведь специально подстроили все таким образом, чтобы он ни при каких условиях не смог прийти на помощь Жабе. А теперь еще появлялся неоправданный риск, что надзиратели начали искать и его, ведь время было уже позднее, наверняка узники стали расходиться по своим камерам.

Дрожа от холода, юноша уныло потрусил в сторону казарм, не переставая прокручивать в голове то, что он узнал от Неприкасаемых. Местный врач – естествознатель? Он узнал его? Но каким образом… Неужели господин Тукай взаправду являлся Нороганом? Но как тогда он догадался, что перед ним непременно Артур? Индолас хорошо знал его и видел маленьким, равно как и Доланд. Но вот про Норогана отец ничего не рассказывал… А что, если врач – это все-таки Тень, которая морочит всем голову? Точнее, естествознатель, который по неизвестной причине стал Тенью… Поэтому господин Тукай и смог исцелить бедняг, которых сам же до этого вероломно сделал невменяемыми… Но зачем, с какой целью? Чтобы втереться к ним в доверие? А зачем ему нужен он, Артур? От всех этих сумбурных разрозненных мыслей у юноши еще сильнее заболела голова. По правде говоря, Артур сейчас не отказался бы от целительного сеанса у врача. Впрочем, нет, об этом не стоило даже помышлять.

А что насчет Азора? Мог ли тот быть Тенью? Обкрадывал новичков? Слишком уж мелко для Тени… Хотя, впрочем, как знать… И Киль когда-то выглядел недостаточно подходящим для своей роли. Страшно, страшно… Знать, что где-то за твоей спиной шныряет неприятель, который имеет на тебя планы…

Спустя десять минут Артур, грязный и вымокший, как дворовая псина, оказался перед входом в казармы. Луна с трудом освещала людей; то тут, то там воровато мелькали черные тени, одиноко лаяла собака. У черных, поросших мхом, ворот стоял грозный надзиратель и проверял, сколько человек вернулись с работ. Губы мужчины были плотно сжаты, а подозрительный режущий взгляд карих глаз добавлял ему сходства с хищной птицей. К счастью, клипсянин успел до отбоя. Юноша надеялся незаметно от остальных проскользнуть в свою камеру, однако уже в коридоре его ждал Джехар. Лицо того было смертельно бледно; это отчетливо просматривалось в полумраке казармы, даже полные губы его, казалось, стали совершенно бескровными, как у мертвеца.

– Бунтарь! – окликнул опоздавшего главный, и Артур, невольно вздрогнув, постарался придать лицу небрежное выражение.

– Я замерз, как собака, Джех, дай мне пройти.

– Не торопись, братишка. Почему ты так припозднился? Разве не знаешь, сколько времени отводится на работу? Азор не оставил тебе часов, чтобы ты мог сверяться с ними?

Артур небрежно пожал плечами, словно речь шла о чем-то совершенно естественном и вполне объяснимом, и сказал уверенным голосом:

– Азор сказал, что сам придет и примет у меня работы, но по какой-то причине не сдержал слово. Я до последнего ждал его на поле, но потом решил, что если не вернусь в казармы, у меня появятся проблемы…

– И они появятся! – в сердцах рявкнул Джехар, едва сдерживаясь. Другие ребята, проходившие мимо, принялись оглядываться на них. – Азор пропал, ты в курсе? А вместе с ним и Четверка! Последний раз их видели возле главного шурфа!

– Странно, – тихо пробормотал Артур, в глубине души искренне расстроившись за Жабу. Ему так и не получилось помочь бедняге и отвратить от него опасность. Что ж, теперь уже ничего нельзя было сделать, кроме как надеяться, что ему удастся самому выбраться из передряги. Джехар резко шагнул к юноше, вынуждая того вжиматься в стену.

– Я отвечаю за них, ясно тебе? Если с ними что-нибудь произойдет… Вся ответственность на мне.

Артур постарался сохранить невозмутимый вид.

– А при чем здесь я? – невинным голосом произнес он, глядя Джехару прямо в глаза. Тот нервно усмехнулся.

– Я прекрасно видел, как Азор крутился возле тебя все эти дни! Признавайся, он склонял тебя к побегу? Если да, то это очень серьезный проступок!

– Азор помогал мне найти дорогу и разобраться в распорядке Доргейма, ты-то ведь делал вид, что слишком занят, – спокойно заявил Артур, хоть на самом деле у него дрожали поджилки. – Позволь, я пройду в нашу камеру, Джехар, я устал и вымок до нитки.

– Валяй, – как от зубной боли скривился главный. – Но если я узнаю, что ты солгал мне… Я собственноручно закопаю тебя на том самом поле, где ты сегодня выкапывал картошку!

– В Доргейме мне уже столько раз угрожали смертью, что я начинаю думать, будто попал не в исправительную колонию, а в лагерь смертников! – хмыкнул Артур, проходя мимо Джехара.

В камере, как и следовало ожидать, собрались все, за исключением Азора и Жабы. Чанг сидел на своей кровати, свесив ноги вниз, и жевал клюкву, с удовольствием размазывая красные ягодки в ладонях, Спайк занимался тем, что с усердием давил на своем матрасе клопов.

– Так понравилось работать, да, братишка? – язвительно проговорил Чанг, с необычайной проницательностью взглянув на вошедшего Артура. Клипсянин мог биться об заклад, что тому известно куда больше, чем Джехару. Кстати, последний тоже зашел к остальным; лицо его было грустным и уставшим. Дверь за ними не стали закрывать. На отдалении лаяли собаки-ищейки.

– Их ищут… – с какой-то безнадежной тоской в голосе вымолвил главный. Но Артур наверняка знал, что вернется, скорее всего, лишь один. Азор. Жабе, увы, уже не суждено будет делить с ними их жалкую комнатушку. Клипсянин подоткнул одеяло и, сняв с себя мокрую одежду, переоделся в сухое. Затем он лег на матрас и закрыл глаза, надеясь хоть немного отдохнуть от сегодняшнего дня, как вдруг Чанг, со своей койки, ехидно поинтересовался:

– А почему у тебя шишка на голове, Бунтарь, а? Опять с кем-то подрался?

Артур почувствовал, как все внутри у него буквально холодеет от страха, однако он постарался не подавать виду и пробормотал язвительно:

– Так беспокоишься за меня?

– Конечно, ты ж у нас особенный, не такой как все. Вон и Одди тебя заприметила…

Чанг не договорил, поскольку Джехар в два счета подскочил к нему и с такой силой рванул его за ноги вниз, что бедняга с грохотом свалился на пол, а сверху ему на голову в довершение всего упал его собственный вонючий матрас.

– Ты чего, Джех? – жалобно поинтересовался пострадавший, но тот был грозен и походил на голодного льва.

– Всем спать! Если завтра Азор и Жаба не вернутся в школу, ты, Бунтарь, пойдешь объясняться с Одди! И это будет первое предупреждение!

Сказав так, он лег на свою койку. А Артур еще долго не мог заснуть; неконтролируемый страх перед Тенью не давал ему покоя. Первое предупреждение… Это значило, что грядет расплата. За все его неверные действия. За каждое ошибочное решение. Бедный Жаба…

Дождь со всей неистовостью, на которую только был способен, хлестал по изможденной земле Зловещих топей, но покатая крыша казарм столь густо заросла мягким желто-зеленым мхом, приглушавшим посторонние звуки, что нападки со стороны непогоды почти не ощущались внутри помещения. Между тем, несмотря на оглушительную тишину, царившую после отбоя, жильцы камеры номер шесть провели весьма беспокойную ночь. Мимолетного взгляда на их изможденные и понурые лица было достаточно, чтобы определить этот факт. Джехар был бледен и раздражителен сверх меры: он разбудил своих соседей по камере еще до сигнала тюремщиков, причем сделав это в весьма грубой и бесцеремонной форме – порою стаскивая с человека на пол одеяло, а в иной раз и самого беднягу за пятку. Когда Джехар с грозным рыком подскочил к койке Артура, тот уже предусмотрительно встал, не желая в полной мере ощутить на себе гнев вожака.

– Они не пришли! – выкрикнул Джехар, чрезвычайно раздражаясь. Юноша явно плохо себя контролировал, голубые глаза его смотрели яростно, а на бледных щеках проступили лихорадочно-красные пятна, как от чахотки. Клипсянин, призывая на помощь всю свою выдержку, лишь спокойно пожал плечами.

– Если бы я знал, куда они запропастились, то сказал бы тебе первому!

– Ты лжешь! – возмущенно воскликнул вожак, впадая в совершенное неистовство. – Я не верю, что Азор просто так лисом крутился возле тебя! Ты наглый лгун, Бунтарь, и по твоей милости у меня могут возникнуть серьезные проблемы!

– Зря стараешься, Джех, видно же, что новичок – та еще скрытная скотина, – отозвался из угла Спайки, всегда скорый обругать своих соседей по камере. Эта подлая фраза словно послужила для главного сигналом: он самозабвенно ринулся к Артуру и, наверное, драки было бы не миновать, однако клипсянин выпрямился и тоже угрожающе шагнул в сторону Джехара, отчего тот принужден был замереть на месте, подавив в себе первый импульсивный порыв.

– Хватит! – тихим, но твердым и проникновенным голосом произнес Артур. – Я действительно вначале помышлял о побеге, Джехар, я тебе об этом говорил. Теперь, однако же, я и сам понял, что это не очень хорошая затея. Вокруг непроходимые болота, идти некуда, выбраться отсюда невозможно. Я не самоубийца. И я действительно не знаю, где сейчас Азор с Четверкой!

Юноша проговорил все это таким искренним и невинным тоном, что ему сложно было не поверить. Впрочем, почти все сказанное являлось неоспоримой правдой. Артур действительно не знал, куда запропастились незадачливые беглецы. Разумеется, ему пришлось утаить от Джехара кое-какие детали, но он просто не мог подставить Жабу – вдруг тому все-таки удастся выбраться из передряги и благополучно вернуться в лагерь. Ведь если Джехару станет известно, что они все вместе планировали побег, тогда Жабе точно не избежать наказания, а так, возможно, бедняга сумеет как-то оправдаться. Артур не любил ложь всем сердцем, но только не в том случае, когда она могла послужить другому человеку во благо.

– Ладно, потолкуешь еще сегодня с Одди, – раздраженно буркнул главарь, отступая от Артура. Очевидно, в глубине души вожаку не хотелось затевать драки с воинственным клипсянином, от которого можно было ждать всего, что угодно. Артур коротко кивнул. Он, конечно, весьма сомневался, что разговор с девчонкой, вообразившей себя царицей топей, будет плодотворным, однако Джехара в том состоянии, в котором он теперь пребывал, лучше было не злить. Выходя из камеры на завтрак, Артур мучительно размышлял над своей непростой ситуацией. Неприкасаемые здорово подставили его; если бы он не опоздал на отбой и вовремя вернулся с работ, Джехар, вероятно, не стал бы подозревать его. И только сейчас юноше в голову пришла одна любопытная мысль, заключавшаяся в следующем: если Азор и раньше проворачивал подобные штуки с побегом, почему прозорливый дух Доргейма не наказывал его? А вдруг догадки Неприкасаемых на его счет были верны, и Азор правда является Тенью?

Это прояснило бы некоторые моменты. Но зачем Тени уводить людей из Доргейма, да еще и оставлять их гибнуть на болотах? Ведь существам из Желтого моря, насколько догадывался Артур, нужно было совсем другое, а именно: живые люди, вместилище для самих себя.

Приход Азора в лагерь многое бы объяснил, и Артур ни секунды не сомневался в том, что придет лишь он один.

В столовой стоял непривычный для казарм суетливый галдеж, и даже надзирателям не получалось утихомирить взволнованных узников; слишком уж необычным оказалось вчерашнее происшествие. Бесследно пропали двое, не вернувшись с работ – событие, совсем несвойственное предсказуемому Доргейму, где каждый день повторяет предыдущие. Неприкасаемые тоже вносили свой неоценимый вклад во всеобщий гомон, но в отличие от остальных, они продолжали вести собственную игру, весьма профессионально изображая сумасшедших. Так, Чероки с упоением, которому позавидовали бы даже обитатели психиатрических лечебниц, обливал остальных жидкой кашей из осоки, Базил с мрачным видом уставился в одну точку, не замечая ничего вокруг, Шнурок и Кокос фальшиво горланили какую-то странную песню, состоявшую не из человеческих слов, а из нечленораздельных мычаний. В их компании были и другие, но Артур не знал их. Бросив испепеляющий взгляд в сторону Чероки, юноша прошел с подносом к повару. Ему показалось, правда довольно смутно, что наглец тихонько прошептал ему в спину:

– Как шишка? Не болит?

Артур горько усмехнулся. Вздувшийся бугор на виске, пожалуй, был одной из наименьших неприятностей, которые могли с ним приключиться. Получив скудную порцию осоковой каши с кленовым сиропом, клипсянин хотел было сесть к своим, однако Джехар прогнал его.

– Вали к Одди, братишка. Заодно и потолкуешь с ней по душам, – безапелляционно заявил он. Артур увидел, как на лицах Спайки и Чанга появились двусмысленные ухмылки. Юноша с деланным безразличием пожал плечами и направился к девушке, одиноко восседавшей за своим столом.

Оделян была одета, как парень, и манеры ее были грубыми и жесткими, однако, возможно даже помимо ее собственной воли, подобное поведение делало владычицу топей еще более женственной. С копной волнистых черных волос, строгими плотно сжатыми аккуратными розовыми губами, серьезными, немного грустными карими глазами, она смотрелась настоящей красавицей армутского толка. Деланно улыбнувшись Артуру, она спросила, не без доли любопытства и некоторого кокетства, присущего многим девушкам:

– Сам пришел, или Джехар прогнал?

– Решил разнообразить утреннее времяпрепровождение, – хмыкнул Артур, подделываясь под ее тон. Оделян сверкнула карими глазищами и улыбнулась, на этот раз куда более искренне. Юноша с аппетитом принялся за осоковую кашу, которая, впрочем, по вкусу отчетливо напоминала болотную тину, а Оделян, не притронувшись к тарелке, без тени смущения глазела, как ее сосед по столу поглощает завтрак.

– Ты ничего не ешь? – сказал наконец юноша, не сумев сдержать раздражения в голосе. Ему не нравилось, как Одди таращилась на него. Впрочем, не одна только госпожа топей, но и все ребята с огромным любопытством смотрели теперь в их сторону, словно ожидая забавного театрального представления, которое вот-вот должно было разыграться в столовой.

– Вчера кое-что произошло, – строго произнесла Оделян. – Джехар считает, что ты хотел сбежать вместе с Азором и Четверкой. Это правда?

– Разве похоже, чтобы я сбежал? Как мне кажется, я сижу напротив тебя сейчас, а не пробираюсь по непролазным болотам… – буркнул Артур, впрочем, избегая прямолинейного ответа.

– А вдруг пропавшие найдутся, признаются в неудавшемся побеге и расскажут, что ты был с ними заодно? Что тогда станешь делать? Клянусь, для твоей шкуры было бы лучше правдиво поведать мне обо всем сейчас… По крайней мере, я настоятельно советую тебе избрать именно эту линию поведения. Если же мне станет известно, что ты врешь, я накажу тебя, причем довольно жестоко, несмотря на установившиеся между нами дружеские отношения. После чего у тебя уже не будет никакой защиты перед Духом Доргейма.

– То есть если кто-нибудь, например Азор, станет на меня наговаривать, ты сразу ему поверишь, мигом забыв про нашу дружбу? – с иронией поинтересовался Артур, с вызовом глядя на девушку. Та пожала плечами.

– Азору или Четверке, если они найдутся, я поверю. Они будут вынуждены сказать правду, чтобы Дух Доргейма не наказывал их сразу же, ведь, пытаясь убежать, они уже совершили одно серьезное преступление. А Дух, как ты знаешь, не дает второго шанса.

– Понятно, – сухо ответил клипсянин, даже не скрывая досады в голосе. Он хотел бы поинтересоваться у Оделян про те случаи, когда Азор делал вид, что совершает побег, а на самом деле вероломно обкрадывал новичков. Так ли он боялся соврать? Судя по рассказу Неприкасаемых, Азор врал напропалую и, что самое любопытное, всякий раз выходил сухим из воды. Как же ему удавалось обыграть всеведущего Духа? А может, суровая Оделян сама испытывает слабость к благообразному Азору, как знать? И всячески выгораживает его…

Оделян покровительственно положила свою мозолистую ладонь на руку Артуру и произнесла проникновенным голосом:

– Ну так что ты выбираешь? Скажешь мне правду?

– Конечно. Ты испачкалась в каше, – невозмутимо ответил клипсянин, пальцем указывая на ее щеку, на которой действительно остались следы кленового сиропа. Одди вздрогнула и очень хмуро посмотрела на своего наглого собеседника; очевидно, она просто не знала, что ответить на эту бестактную дерзость.

– Я бы не хотел опоздать на урок, ведь Доргейм не дает второго шанса, – иронично добавил Артур и, пока девушка не опомнилась, поспешно встал из-за стола. Он был прав; время, отведенное на завтрак, подошло к концу. Лишь Неприкасаемые имели право сидеть в столовой до бесконечности, но даже они лениво поднялись со своих мест.

Если бы Артур знал, каким сегодня будет первый урок, он бы вряд ли так спешил на него. На открытой мшистой поляне ребят уже с нетерпением поджидал господин Шандонэ, облаченный в одно лишь трико, которое настолько туго обтягивало его тучное тело, что он со стороны казался жирной колбасой в черной кожуре. На ногах у него красовались блестящие жокейские сапоги из змеиной кожи, а в руках он держал длинную крючковатую палку, с каковой обычно люди ходят за грибами. Почти прямо над ним висела одинокая черная туча и секла дождем; так что по гладкому костюму преподавателя скатывалась влага, оседая где-то в недрах его глубоких сапог. С надрывом визжал ветер: здешний суровый и аскетичный край показывал скверный характер.

За спиной господина Шандонэ угрюмо возвышался темный бор с высокими разлапистыми елями, которые, будто суровые стражи, не позволяли узникам покинуть надоевшую им до дрожи тюрьму. Мрачные декорации как бы свидетельствовали о том, что в скором времени на этой одинокой мшистой поляне, выщербленной серым камнем, разыграется не менее унылое представление. Кто же населял Доргейм? Школьники или заключенные? Преступники или добропорядочные люди? Казалось, они и сами ничего о себе не ведали. Рядом с учителем, чуть дрожа своим гибким телом, стоял олененок; и такой он был неуклюжий, смешной, так доверчиво малыш прижимался к толстой ноге хозяина, что ученики невольно начинали улыбаться, глядя на него. Животное забавно шевелило ушами и тянуло носом, словно пытаясь по запаху определить людей. Артур встал вместе с остальными напротив учителя и горестно покосился на животное; он уже сердцем почувствовал что-то нехорошее. Учитель же дождался, когда остальные соберутся, и провозгласил громко и радостно, словно возвещая о скором внеплановом пиршестве:

– Сегодня мы будем стрелять из лука.

Напряженное молчание послужило ему ответом. Юношеские лица были направлены в сторону учителя, но ни одно из них не выражало тех эмоций, которых, судя по всему, ждал господин Шандонэ.

– Что же, разве вы не любите стрелять из лука? – с наигранным удивлением поинтересовался учитель.

– Мы не видим мишени, господин, – ответил тогда Джехар за всех. Голос его дрогнул, как натянутая тетива.

Господин Шандонэ хмыкнул с явным неодобрением.

– И правда не видите?

Несколько ребят посмелее робко покачали головами.

– Как же так случилось, что у вас у всех разом отказало зрение? Разве наш школьный врач столь некомпетентен, что не смог предотвратить данное вредоносное заболевание? Между тем, вот и мишень, перед вами. Отличная, надо сказать, мишень, – с этими словами он по-хозяйски положил ладонь на голову олененку, отчего тот забавно задергал ушами, пытаясь сбросить с себя непривычную ношу.

Узники Доргейма хмуро переглядывались между собой. Задиристый Спайки, суровый и непреклонный Джехар, циничный Чанг, да и все остальные с неприкрытой жалостью смотрели на будущую жертву. Какими бы испорченными и черствыми не казались на первый взгляд обитатели колонии, тем не менее они, судя по всему, таковыми не являлись на самом деле. Так или иначе, они были вполне способны понимать ценность другой жизни, и отнимать ее просто так, потехи ради, им вовсе не хотелось. Даже Оделян смутилась, не зная, как реагировать на слова учителя. Артур догадался, что ранее ребят не заставляли оттачивать свое мастерство на живых мишенях.

Заметив всеобщую растерянность, учитель прокашлялся, а затем принялся убеждать, пуская в ход все свои ораторские уловки. Суть его речи заключалась в том, что будущим бойцам следовало бы заковать сердца в броню, дабы они не дрогнули при встрече с настоящими испытаниями. Действительно, им впоследствии предстояло воевать с живыми людьми, а не манекенами. Если они не научатся отнимать чужую жизнь теперь, немедленно, то, следует полагать, не смогут и потом. А еще учитель настаивал на мысли, что только по-настоящему храбрый человек может забрать другую жизнь; ведь одно дело отвечать только за самого себя, и совсем другое – дерзнуть распоряжаться судьбой других людей.

– Да и потом, – закончил свою речь учитель, – у вас действительно нет выбора. Вы уничтожите лишь небольшую часть (притом не самую лучшую!), а взамен спасете тысячи обреченных, которых каждый год прогоняют с дерева без средств на существование, что равносильно смертной казни. Но, к сожалению, часть может состоять из людей вполне безобидных и даже симпатичных на вид, как это животное перед вами. Не дрогнет ли у вас рука? В противном случае, вы подвергаете риску все наше предприятие, товарищей, дружбу, идею, ради которой боретесь. Этого олененка все равно ждет незавидная участь; школьные повара намереваются приготовить его на ужин. Его судьба предопределена свыше, от вас же требуется лишь участие в неизбежном. Сейчас я отойду, вам же полагается взять в руки оружие. Цельтесь хорошенько – он не привязан и легко может сбежать. Проявите ловкость и мастерство, стреляйте без жалости!

Во время этой длинной и довольно абсурдной тирады Артур хмуро смотрел на говорившего; клипсянин с удовольствием исполнил бы его приказ, за тем лишь исключением, что в роли мишени он выбрал бы самого учителя. Суровые доргеймцы, кажется, были вполне солидарны с ним, ибо и в их глазах читалось отвращение и неприятие ситуации. Господин Шандонэ поискал глазами Оделян.

– Можете начинать, – предложил он ей. Девушка помедлила, но затем все-таки подняла с земли лук и выверенным движением вложила стрелу в тетиву. Мышцы на ее крепких руках вздулись, как если бы они в действительности принадлежали сильному мужчине, а не хрупкой девушке. В какой-то момент Оделян замерла и с любопытством взглянула на Артура, проверяя, следит он за ее действиями или нет. Затем девушка выпустила стрелу на свободу; взметнувшись вверх, она чуть-чуть не долетела до бедного олененка, который пока еще с любопытством наблюдал за происходящим и шевелил ушами.

– Ая-яй, Одди, – с мягким укором произнес господин Шандонэ. – Я ведь знаю, что ты отличный стрелок!

Девушка невинно пожала плечами; на губах ее появилась мимолетная лукавая улыбка, предназначавшаяся, как оказалось, вовсе не прославленному учителю, а Артуру. Очевидно, пример Одди был очень важен для других ребят; теперь каждый умелым движением брал в руки лук, с наигранной ловкостью натягивал тетиву и благополучно не попадал в цель. Кажется, спустя несколько таких удачных непопаданий учитель стал кое о чем догадываться. Он нахмурил брови, а когда клипсянин (и без того не особо отличавшийся меткостью) так же демонстративно выстрелил мимо цели, хотел было уже вмешаться и выдать очередную, слабо убедительную тираду, но возмущение его было прервано неожиданно в тот момент, когда стрела, пущенная Артуром, приземлилась возле высокой сосны и воткнулась в мокрый мох.

– Не стре-еляйте, пожалуйста! – послышался робкий блеющий писк, раздавшийся откуда-то из леса. Господин Шандонэ замолк на полуслове, так и оставшись стоять с широко разинутым ртом. Остальные с удивлением перевели взгляд от неблаговидной гримасы учителя на источник подозрительного звука: из пролеска, размашисто шагая, вышел Азор. Артур выдохнул. Это можно было предвидеть. Ах, как жаль, что он не успел ничем помочь Жабе… Эта благочестивая мысль замерла, так и не оформившись окончательно, ибо вслед за благообразным брюнетом на свет вылез и сам Четверка.

Ребята были полностью измазаны в болотной жиже, словно им обоим пришла в голову одна и та же абсурдная мысль – принять грязевые ванны. Но погода совсем не располагала к подобным курортным процедурам, а жалкие лица беглецов выдавали такой искренний испуг, что мысль об их праздном времяпрепровождении сразу решительно отбрасывалась, и на смену ей приходили размышления совсем иного толка. Артур почувствовал, как от страха у него сжалось сердце, а ладони похолодели. Судьба его в некотором смысле зависела теперь от слов этих двоих; выдадут ли его, расскажут ли, что он тоже хотел бежать? Наверное, лицо его покрыла неестественная бледность, раз Оделян с подозрением покосилась в его сторону. Впрочем, справедливого гнева владычицы топей Артур боялся меньше всего на свете, на самом деле его страшила встреча с Духом Доргейма, или же с Тенью – если набраться смелости и называть вещи своими именами.

Беглецы нерешительно приблизились к тренирующимся и встали напротив них, как бы отдавая себя на их суд. Оба выглядели виноватыми и растерянными, казалось, они не предполагают, что делать дальше.

Оделян, оправившись от удивления, выступила вперед и грозно воззрилась на провинившихся.

– Где. Вы. Были? – с убийственной отчетливостью проговорила она в полной тишине. Азор уныло переглянулся с Жабой и сделал нерешительный шажок в сторону Оделян. Артур отметил, что у того расцарапана щека, и с нее свисает почерневшая кожица, будто кто-то когтями драл ему лицо.

– Госпожа Лян, я бы хотел признаться кое в чем. Вернее, мы оба хотим признаться, – своим приятным звучным голосом начал незадачливый беглец. Клипсянин напрягся всем телом.

– Говори, – вполне благосклонно вымолвила Одди, чуть наклонив свою прекрасную голову. Никто не усмотрел никакого противоречия в том факте, что провинившийся обратился к девушке напрямую, а не к учителю; ведь, исходя из иерархии Доргейма, именно она была здесь главной.

Азор, запинаясь, продолжил:

– Ни для кого не загадка, что я нахожусь в Доргейме уже очень долго. Я отлично знаю здешние края и вполне привык к болотам. Еще в самом начале заточения мне пришла в голову интересная мысль – а что если попробовать извлечь некоторую выгоду из моего пребывания здесь?

– Это разве как-то относится к делу? – строго перебила его Оделян. Азор немного подумал и нехотя кивнул.

– Хорошо, продолжай.

Снова у Артура в голове мелькнуло подозрение, что девушка испытывает к Азору нечто сродни симпатии.

– И я кое-что придумал. Пользуясь своей безупречной внешностью и прекрасными манерами, я втирался в доверие к новичкам, все досконально узнавал про них и, если оказывалось, что ловкач припрятывал во время шмона ценные вещи, я предлагал ему побег. Разумеется, до тех пор, пока бы у меня не набралась кругленькая сумма, я планировал оставаться в Доргейме. Мне достаточно было заманить наивного простака на болота, забрать причитающиеся мне трофеи и оставить его погибать в топях. Возвращался я всегда точно к завершению работ; никто и не думал начать меня подозревать. Так я проделывал несколько раз: с Бобби, Арчибальдом, Дрейком и еще кое с кем. Мне хотелось собрать деньжат, чтобы в конечном итоге благополучно свалить из Доргейма. Вот у Четверки я хотел стянуть золотую цепочку, которую я бы успешно сбыл в Мире чудес. Разумеется, я не собирался участвовать в освободительной войне против беруанцев, или как вы там называете ту белиберду, в которую так истово верите, – Азор резко замолчал. Казалось, он сильно устал, выдохся, но было непонятно, своя ли обличительная речь столь его утомила, либо же вынужденная ночевка посреди болот. Брюнет держался вызывающе и даже небрежно, но конвульсивно сжатые руки и дергающийся уголок рта явно свидетельствовали о плохой актерской игре.

Услышав это откровенное и, надо признаться, несколько вызывающее признание, ребята страшно заволновались. Кто-то даже выкрикнул с презрением: «у-у, гадюка!», «сдохни, гад!». Да что там говорить, сама Оделян покраснела от внезапной злости и обиды; здесь надо отметить, что хозяйка топей всегда искренне доверяла Азору, считая благообразного юношу своим, в некотором роде, доверенным лицом. Даже ее ввела в заблуждение приятная внешность, обходительные манеры, невинный взгляд влажных зеленых глаз и скромная улыбка.

Азор частенько с охотой рассказывал Оделян про своих сокамерников, выдавая все их секреты. С помощью него госпожа Лян контролировала Джехара, второго вожака Доргейма. А теперь выясняется, что Азор не только ябеда, но еще и подлец? Злостный убийца и вор, а она сама потворствовала тем ужасным вещам, которые творил этот негодяй? На глазах Одди выступили слезы злости и разочарования, но Азора, казалось, мало трогало мнение других. Он нагловато ощерился, как хищный волк, который, предвидев близкую гибель, скалит желтые клыки своре собак.

– Я и на сей раз захотел обдурить новичков. Четверка вот клюнул. Только мне не удалось сделать ничего путного. Мы были вынуждены вернуться.

– Ты… Раскаялся в своих поступках и поэтому решил вернуться? – очень медленно и с каким-то мрачным нажимом проговорила Оделян.

– Черта с два! – с циничной усмешкой хмыкнул Азор. – Я ни в чем не раскаиваюсь, разве только в тупости людей, готовых бездумно внимать каждому моему слову.

Артур заметил, что несмотря на излишнюю браваду, Азор конвульсивно сжимает и разжимает кулаки, из чего, вероятно, следовало, что подобная игра дается ему с превеликим трудом.

– Мы вернулись, потому что… – здесь у Азора не хватило выдержки, и он шумно выдохнул, – встретили его.

– Его? – тихо переспросила Оделян.

– Духа!

Ребята взволнованно ахнули. Да, про него говорили, судачили, травили байки, но никто еще не встречался с незримым властителем Доргейма лицом к лицу. Разве только Неприкасаемые, за что они, собственно, однажды и поплатились.

– Это произошло сразу после того, как я оставил Четверку на Чертовом болоте, – изменившимся голосом произнес брюнет, каким-то беззащитным жестом дотронувшись пальцем до своей щеки; очевидно, рваная рана доставляла ему немало хлопот, но при этом явно имелось кое-что пострашнее пустяковых царапин.

Оделян, да и все остальные, включая самого преподавателя, с неподдельным интересом и удивлением уставились на беглецов. Таинственный каратель Доргейма являлся скорее некой страшной фантазией отчаявшихся ребят, жуткой сказкой для подростков, но никак не реальным персонажем. Никто даже не представлял, что Дух имеет плоть и кровь, как любой нормальный человек, и его действительно можно случайно повстречать на территории школы, праздно прогуливающимся по черничным полям. Господин Шандонэ, судя по выражению его лица, вообще не был в курсе происходящего.

Взрослые, к сожалению, очень часто не придают должного внимания словам подростков, считая решительно все сказанное ими детской болтовней, лишенной смысла. Иные же, чуть более сознательные взрослые, понимают, что высказывания детей порой наполнены такой мудростью, которую им самим никогда не постичь. Кстати, именно поэтому они специально не слушают, чтобы их увеличенное до невероятных размеров самолюбие лишний раз не страдало. Преподаватели Доргейма не вмешивались в отношения своих подопечных, ибо таков был установившийся порядок в колонии. Так что господин Шандонэ молчал, с нетерпением ожидая развязки.

– Опиши его! – властно потребовала Оделян, которой, наравне со всеми остальными, не терпелось узнать, как же выглядит загадочный субъект, уже столько времени будораживший их умы. Но ко всеобщему удивлению остальных, Азор лишь обреченно опустил голову и тихо пробормотал:

– Я не могу его описать.

– Вот как? И почему же?

– Он не разрешил этого делать. Собственно, в своем рассказе я подошел к объяснению причин моей внезапной откровенности.

Узники Доргейма обступили Азора и Четверку со всех сторон: каждому хотелось первому услышать разгадку. Побеги из колонии были столь редким явлением, что, несомненно, произошедшее с двумя беглецами, если выразиться метафорически, не могло не всколыхнуть застоявшуюся воду Доргеймских болот. Азор отчетливо видел, как взоры, обращенные к нему из крайне неприятельских, превращаются в жадные и любопытные, и в глазах его загорелся огонек досады.

– Дух обнаружил меня на обратной дороге к Доргейму. – Азор нервно сглотнул и продолжил, справившись с собой: – Мы встретились, и он вполне доступно изложил и обосновал ошибочность моих намерений… И пообещал, что более мне не удастся обманывать других. Он сказал, что я должен во всем признаться, чтобы вы сами решили, как меня наказать. Насчет Четверки… У него еще есть шанс. Да, он так и сказал: «Есть шанс». Конечно, Четверка не так виноват, как я. Но все же он хотел сбежать, нарушив правила, следовательно, его вы тоже должны наказать по своему усмотрению.

– Но… Дух – это человек? – воскликнул кто-то.

Азор рассеянно взглянул на толпу окружавших его людей, тех, кого он ни во что не ставил и тех, кто должен теперь решать его судьбу, и произнес с небольшой задержкой:

– Я не могу сказать вам больше позволенного.

«На самом деле Дух вовсе не человек, а Тень», – с досадой подумал Артур. Теперь ему стала предельно ясна причина, из-за которой Азор признался: Тень пообещала сделать с ним то же самое, что с Чероки и другими Неприкасаемыми, если он не скажет правду. И Азор счел, что гнев Одди все же не столь страшен и разрушителен, как воздействие Тени, что, конечно же, было вполне справедливым размышлением. Однако почему Азор при этом придал своей речи такой вызывающий и нахальный оттенок? Почему не попытался изобразить раскаяние? Будучи обманщиком по жизни, ему бы не составило труда и на сей раз немного притвориться, однако по какой-то загадочной причине ушлый Азор не захотел использовать свои умения и выставил себя с самой неприглядной и невыгодной стороны. Зачем? На этот вопрос, как и на многие другие, пока не находилось ответа.

Одди выглядела ужасно расстроенной. Казалось, ее действительно заботит происходящее в Доргейме.

– Четверка? Что ты можешь добавить? – обратилась она к человеку, про которого все на время забыли. Круглое и неказистое лицо Жабы не выражало ни единой эмоции; даже на вопрос юноша отреагировал с заметным опозданием. Впрочем, подобное поведение казалось логичным; он испытал сильный стресс и теперь находился целиком и полностью под влиянием пережитого.

– Я… Азор говорит правду, – наконец промямлил он и уставился себе под ноги.

Оделян резким движением руки поправила свою пышную черную гриву, а ее ледяной взгляд словно бы пронзил Азора насквозь. В нем читался приговор. Здесь надо отметить, что хозяйка топей по своему характеру была весьма категорична и прямолинейна. Для нее не существовало полутонов, а были только кардинально противоположные понятия. Предатель для нее всегда оставался таковым, несмотря на причины, толкнувшие его на предательство, а хороший человек, по ее мнению, и вовсе не имел права на ошибку. Она не учитывала тот фактор, что люди бывают переменчивы, словно полузеньская погода; так называемый «хороший» может за считанные секунды стать плохим и переметнуться в противоположный лагерь, равно как и наоборот, поэтому вполне логично, что, обладая таким категоричным складом характера, а также учитывая, что осужденных в дальнейшем готовили к войне, где не имелось места для ошибок, она немедленно приговорила Азора к суровому наказанию.

– Вы говорили, нам надо учиться убивать? – невинным голосом вопрошала она учителя.

Господин Шандонэ важно кивнул головой, ибо уже предвидел скорое развлечение.

– Только… Одди, дорогая, заключенных нельзя приговаривать к смерти, – добавил он виноватым голосом. Девушка небрежно повела плечом и переглянулась с Джехаром.

– Мы не собираемся убивать его, только проучим. Ты не против, Джех? – спросила она.

Главный покачал головой. Откровенно говоря, ему было совсем не жаль провинившегося, ибо он сам уже давно подозревал, что с Азором не все так чисто. Медовые речи, ласкавшие слух, непривычно звучали в Доргейме, где ругань и сквернословие главенствовали над всеми прочими звуками, а масленый взгляд и навязчивое желание помочь новичкам крайне настораживали.

– Четверка тоже совершил серьезный проступок, – задумчиво добавила Оделян. – Но ему будет довольно карцера. Азор же виноват в смерти своих товарищей, предательстве, обмане и воровстве. Если ты думал, что подобное может сойти тебе с рук, то ты просто глупец. Видишь того оленя? Ты встанешь на его место. Каждый сможет подойти к тебе и ударить. Я считаю это справедливым возмездием, ведь ты виноват не только передо мной, но и перед всеми остальными. Своим поведением ты разгневал Духа Доргейма. Мы, конечно, не знаем, друг он или враг; но пока, судя по тому, что происходит, он все-таки на нашей стороне. После того, как каждый потренирует на тебе коронный удар, ты отправишься в карцер и будешь находиться там до тех самых пор, пока мы все не покинем Доргейм. В полной темноте и одиночестве, холоде и сырости ты проведешь часы, отведенные для наказания. Никто не придет справиться о твоем здоровье, ты ничего не будешь знать о внешнем мире. Только мрак и голые стены станут твоими вечными спутниками. Ты услышал меня?

Пока Одди произносила свою речь, застывший взгляд Азора становился будто острее и напряженнее, а на висках его выступили крупные капли пота. Очевидно, наказание показалось ему слишком суровым. Но, возможно, и поделом ему? Сколько невинных ребят он затащил в топи на верную гибель… Как бы то ни было, от бывшей бравады не осталось и следа; перед палачами стоял испуганный и оробевший мальчик, не желавший провести все свои молодые годы в заточении.

Затем Оделян взяла олененка за ошейник и потянула в сторону; счастливец недоуменно шевелил ушами, даже не представляя себе, какой ужасной участи ему удалось избежать. Отведя животное подальше, она жестом указала Азору, куда тому следует встать.

Юноша хотел было запротестовать, а его взгляд судорожно метнулся к спасительному ельнику, но в самый последний момент, очевидно желая сохранить остатки гордости, брюнет остановил себя и на негнущихся ногах встал на место, которое ему указала безжалостная Одди. На уроке господина Шандонэ присутствовало около тридцати учеников; если хотя бы один из двух ударит в полную силу, то Азор мог и не дотянуть до карцера, на что, кстати, последний весьма надеялся.

Как отреагировали на подобную экзекуцию остальные ребята? Кто-то искренне жалел Азора, кто-то считал, что поделом ему. Но ни один при этом не усомнился в правильности выбранного наказания. Разве смогут они победить беруанцев, если среди них будут люди, прогнившие насквозь? Тогда их всех будет ждать безоговорочное поражение.

Жестокое представление началось. Ребята по очереди подходили к Азору, смотрели тому в глаза, пытаясь найти признаки раскаяния, а затем безжалостно били его. После первого удара выдержка окончательно отказала наказуемому, и он, беспорядочно топча спелую чернику своими громоздкими сапогами, кинулся было в ельник. Его тут же вернули на прежнее место и для верности связали ноги. Тогда он заскулил от страха, не помня себя. Поистине это было жалкое зрелище.

Артур с досадой отвернулся. Да, пусть Азор тысячу раз заслужил все, что с ним сейчас происходит, тем не менее, человек не должен вершить суд над себе подобными. Азор оставлял ребят погибать на болотах, а иные (считающие себя при этом весьма добропорядочными и благочестивыми людьми) убивают друг друга в мыслях. Азор подло поступал? Но разве он один такой? Разве найдется счастливец, никогда в своей жизни не совершавший подлостей? Едва ли. Так имеет ли право один человек осуждать другого? Артур был уверен, что не имеет. И он сам не желал участвовать в этом мнимом правосудии. Поэтому, когда очередь дошла до него, он просто прошел мимо Азора, даже не глядя на него. Возможно, никто не обратил бы внимания на сей малозначимый факт; доргеймцы были слишком разгорячены предстоящей расправой, но наказуемый вдруг сам подал голос.

– Шты! Падла! – грубо прошепелявил он своим разбитым ртом, и все невольно поморщились, ибо не привыкли слышать от благовоспитанного Азора каких бы то ни было ругательных слов. – Сам планировал сбежать с нами, но в последний момент слился! Как удобно, да? Мерзкая тварь! Почему не ударил меня, а? Почему не ударил? Брезгуешь? – Азор продолжил браниться, кажется, у него начиналась истерика. Но Одди было достаточно этих первых слов бывшего подопечного, ибо она тут же перевела свой острый цепкий взгляд в сторону Артура. На ее красивом лице отразилась неподдельная ярость.

– Ты обманул меня! – прошептала он так четко и выразительно, что, несмотря на гвалт и возгласы, Артур предельно ясно услышал каждое ее слово. Юноша резко поднял голову, и взгляд его голубых глаз рассеянно пробежал по искаженному от гнева лицу Оделян. Да, он не сказал всю правду. Чтобы помочь Жабе. Артур надеялся, что, скрыв факт готовящегося побега, Четверке удалось бы избежать наказания. Возможно, тот смог бы придумать что-то вроде «заблудился после работ на болоте». Но теперь, разумеется, в этой маленькой лжи не было никакого смысла.

– Азор врет! – вдруг раздался чей-то робкий и тихий голос. Оделян огляделась, пытаясь найти источник звука. Говорил второй беглец. – Он врет, – уже более ясным и твердым голосом повторил Жаба. – Азор невзлюбил его с самого начала. А еще он несколько раз предлагал ему бежать, но Восьмерка всегда отказывался.

– Вот как? – Оделян с некоторым удивлением покосилась на Жабу. Впрочем, не только она одна. Артур тоже искренне недоумевал. Признаться, он не ждал от трусливого и забитого Жабы какого бы то ни было заступничества. Мальчик на побегушках, готовый первым относить парашу, только чтобы его не били, теперь выгораживает его, проявляя тем самым самое настоящее благородство?

Артур посмотрел на Жабу, а когда их глаза встретились, на губах того показалась едва заметная слабая улыбка. Дружеская улыбка. Клипсянин с облегчением выдохнул. Признаться, он уже было подумал, что его ждет такая же незавидная участь, как и Азора. Значит здесь, в этом темном и мрачном месте, где даже деревьям нельзя доверять, у него все-таки есть друг! Такое, казалось бы, короткое и невзрачное слово, которое заключает в себе бесконечно много. А еще Артур лишний раз убедился в том, насколько ошибочным может стать первое впечатление о человеке. Ты вроде смотришь на его осанку и манеру одеваться, слушаешь речь, анализируешь поведение, и тебя посещает нелепое заблуждение, будто ты досконально изучил его вдоль и поперек и способен даже предсказать все его дальнейшие действия. Но это, конечно, неправда. Первое впечатление может оказаться весьма и весьма обманчивым.

Азор сперва выглядел самым положительным и честным человеком среди всего доргеймского сброда, а на деле оказался беспринципным убийцей. Джехар представлялся самым решительным, храбрым и справедливым, но (только сейчас Артур стал об этом догадываться) в действительности являлся трусом, боявшимся Оделян до дрожи. С чего Артур так решил? Очень просто: во-первых, он вспомнил диалоги между главным и Азором, когда последний пытался шантажировать вожака упоминаниями об Оделян. Кстати, вероятно, именно из-за страха перед Одди Джехар не решился напрямую предупредить Артура о недобросовестности Азора. Наверняка ведь главный догадывался, что с его соседом по камере не все так просто, но он тем не менее не предупредил Артура и Жабу, испугавшись, что Азор, если узнает, настучит на него Оделян. Таким образом, смельчак оказался трусом. А сам Четверка? Парень, которого Джехар небрежно назвал «мусором»? Забитый и вечно испуганный, он тем не менее нашел в себе смелости вступиться сейчас за Артура.

И не только это. Внимательный клипсянин заметил, что, когда подошла очередь Жабы ударить Азора, тот не стал этого делать, последовав примеру Артура. Он тоже просто прошел мимо, не подняв руки на уже основательно избитого беднягу, не соглашаясь с мнением большинства и проявляя тем самым благородную смелость и милосердие.

Азор лежал на земле, втоптанный чужими сапогами в мокрый мох и грязь; у него уже не было сил подниматься на колени и молить о пощаде, он просто тихо поскуливал в такт новым ударам. Впрочем, Оделян и сама сжалилась над ним.

– Забери его, Джех. Отнесите в зиндан, – не глядя на беспомощно распластавшегося на земле юношу, приказала Одди. Но в тот самый момент, когда сильные руки вожака подняли Азора, тот, оттолкнув Джехара от себя, бросился в ноги Оделян.

– Прошу, госпожа, не оставляй меня там одного! – взмолился приговоренный каким-то диким, прерывающимся голосом. Грудь его душили рыдания, на нем не осталось живого места, но он жадно цеплялся окровавленными руками за брюки Одди, оставляя на них красные отметины. – Я обещаю, клянусь, что больше не совершу ничего дурного! Только не там, только не в темнице! Дух придет за мной! – и опять эти истеричные подвывания. Но Оделян была непреклонна в своих решениях. Ее сложно было разжалобить, а в особенности, когда речь шла о благополучии ее питомцев.

– Прости, Азор. Я не могу больше никем рисковать, – твердо сказала девушка, сжав зубы. За свою пока еще недолгую жизнь Оделян пришлось сталкиваться с такой чудовищной жестокостью, что ее собственное сердце уже давно оделось в броню и было глухо к чужим страданиям.

Джехар и Единица подхватили рыдающего Азора и поволокли в сторону казарм. Четверке приказали идти следом; ведь второму беглецу тоже грозил карцер. Когда незадачливый беглец проходил мимо Артура, то незаметно коснулся пальцами его ладони. От этого на первый взгляд простого и обычного жеста у клипсянина потеплело на душе. Среди всего сонма враждебно настроенных незнакомцев у него теперь появился друг, сообщник, напарник, которому (как юноше хотелось надеяться) можно доверять.

Неприятный урок наконец-то закончился, о чем ребят не замедлил оповестить господин Шандонэ. До следующего занятия оставалось около десяти минут, но узников нагрузили внеплановой работой, чтобы они не слонялись без дела, а именно – сбором черники. Взбудораженные доргеймцы расходились по поляне; мыслями они витали в прошлом, и все думали, как же Азору удавалось так ловко всех провести? Столько жертв на его совести, и никто, решительно никто не догадывался о происходящем.

Артур наклонился к раскидистому кусту, заманчиво блестевшему сочными черными ягодами, как вдруг его окликнула дотошная Одди, которая, казалось, повсюду следовала за ним по пятам.

– Что это такое? – растерянно спросила она, подобрав что-то в траве. Артур покосился на ее ладонь: на ней лежал подарок Тода, красивый рогатый жук.

– Это мое. Выпало, когда я наклонялся, – рассеянно пробормотал Артур. Юноша хотел было еще что-то сказать, но земля неожиданно оказалась ближе к нему, чем он смог рассчитать. Бессметные кусты черники окрасили все пространство вокруг в черный цвет, и у него тоже потемнело глазах.

Возвращение к реальности было куда более неприятным, чем в предыдущий раз.

«Еще немного, и это войдет у меня в привычку…» – мрачно подумал Артур, пытаясь разлепить глаза. Голова раскалывалась еще сильнее, чем прежде; скверный Доргейм явно не шел юноше на пользу. Предметы возникали по очереди, подобно неким ярким вспышкам: вылинявший плед на кровати, отвратительно пахнущий дегтярным мылом, клочья седой пакли между крупных бревен, мухобойка у стола, фиолетовая скатерть, большая белая печь на половину комнаты, кресло с колючими подушками из спрессованного сена. Парило, как в хорошо натопленной бане и повсюду раздавались ароматы сушеной травы. Видно было, что дом принадлежал особе женского пола: слишком опрятный и чистый вид, слишком приятно пахло и слишком много недоделанного, либо же сломанного. Крупные капли дождя просачивались сквозь прохудившуюся крышу и невероятно громко стучали по полу, барабанной дробью отдаваясь у юноши в голове. А он сам полулежал на полу со связанными за спиной руками, словно ненужный мешок с картошкой. На виске его запеклась кровь; наверное, удар и впрямь оказался нешуточным. Напротив него в кресле, подобно судье, восседала Оделян и пристально всматривалась в его черты. Артур поморщился: от этого назойливого внимания к своей персоне у него вновь случился сильнейший приступ головной боли.

– Зачем ты ударила меня? – с глухим раздражением поинтересовался он, желая прервать затянувшееся молчание.

– Ты что… Мой брат? – обвиняющим тоном спросила тогда хозяйка топей, насупив густые брови. Артур недоуменно покосился на девушку, а потом вдруг его озарило полное понимание ситуации. Он догадался, что Оделян, увидев того самого злополучного жука – подарок Тода, вспомнила его и подумала, что Артур приходится ей братом. Сразу во всех красках всплыл разговор с Тодом в Тимпатру, когда тот рассказал ему про реликтового дровосека и про то, как они вместе с Оюной ухаживали за жуком, как за своим питомцем. Несмотря на свое плачевное состояние, Артуру стало весело.

– К счастью, нет, – язвительно сказал он, не сумев сдержать насмешливой улыбки. – Надеюсь, за этот ответ я не получу очередной удар по голове?

– Я еще не решила, – сквозь зубы пробормотала Одди. – Но ты ответишь на все мои вопросы, причем ответишь честно, в противном случае – я за себя не ручаюсь.

– Тогда, может, развяжешь меня? – невинным голосом предложил Артур. – Вести беседы в таком положении, видишь ли, не очень-то удобно.

– Твое удобство меня заботит сейчас в последнюю очередь!

– Понимаю, именно поэтому я сам тебе это предложил.

– Ты слишком наглый, беруанец, и не умеешь держать язык за зубами!

– Я вовсе не беруанец, Одди. Я из Клипса.

Оделян порывисто вскочила на ноги; создавалось впечатление, что она до конца не понимает, следует ли ей доверять пленнику. Как говорят мудрые люди, «обжегшись на молоке, дуют на воду» – так и Одди, подпустив слишком близко к себе коварного Азора, не хотела вновь повторять ошибок. Лицо девушки было очень подвижным; казалось, каждая его часть живет своей жизнью: изящный нос трепетал от волнения, будто парус на ветру, глубокие карие глаза то прищуривались, то широко раскрывались, губы слегка дрожали от волнения.

Наконец хозяйка топей пришла к какому-то разумному заключению и, решительно шагнув в сторону юноши, ножом перерезала путы на его руках. Клипсянин с облегчением вздохнул и попробовал подняться на ноги, но его зашатало, и он неловко плюхнулся на кровать, покрытую настилом из сена.

– Что с тобой? – ворчливо поинтересовалась Оделян.

– Странный вопрос, – хмыкнул юноша. – У тебя обычно бывает другая реакция, когда тебя бьют по голове?

– Меня здесь слишком уважают, чтобы бить.

– Повезло тебе. Это твоя комната?

– Да, моя. Папаша Мильхольд разрешил мне здесь жить.

– Неплохо. Лучше, чем казармы.

– Я не совершала ничего противозаконного, в отличие от некоторых.

– Не поверишь, но я тоже, Одди.

– Бунтарь, а как твое настоящее имя?

– Что это ты вдруг заинтересовалась? Я думал, в Доргейме никого не волнуют настоящие имена.

Оделян пожала плечами.

– Да, это не так важно, ведь не имя красит человека, а наоборот. Но мне бы хотелось узнать твое.

– Артур.

– А теперь скажи мне, Артур, откуда у тебя эта вещица? – Оделян показала юноше сушеного жука, уже основательно помятого и потрепанного. У бедняги оторвались передние лапки.

– Подарок. Мне его подарили.

– И кто же?

– Полагаю, твой брат, – совершенно серьезным голосом вымолвил Артур, устремив свой честный и открытый взгляд на Оделян. Девушка резко вздрогнула, словно дотронувшись до раскаленного камня.

– Расскажи мне все. Пожалуйста, – с мучительной запинкой проговорила она. Тогда Артур подробно описал ей свое знакомство с Тодом, Троссард-Холл, а также поведал об истовой мечте брата отыскать потерянную сестру. Одди не прерывала его, а, напротив, слушала так внимательно и прилежно, что, если присмотреться, можно было увидеть, что она, подобно дикому зверю, чуть ведет ушами, как бы еще сильнее вслушиваясь в сказанное. Когда Артур, наконец, закончил и посмотрел на Одди, то увидел, что у той в глазах стоит пелена слез.

– Мне хочется верить тебе, Артур, так хочется! – с щемящей тоской проговорила она, наконец. – Значит, мой брат пытался меня найти? И родители тоже… Я не была нежеланным ребенком? Ах, как же я ошибалась все время! Я ведь думала, что они специально избавились от меня! Но как же радостно, что мы встретились здесь с тобой! А где же мой брат, где Тод? – Оделян подбежала к Артуру и, сев рядом с ним, в нетерпении встряхнула волосами, как ребенок, требующий внимания.

У юноши в голове возник образ Тода, его прямая осанка, задиристая и чуть самодовольная усмешка, откровенный наглый взгляд и привычка франтоватым движением руки откидывать назад свои кудри. Удивительно, но Одди внешне совсем не походила на брата. Скорее Киль в образе Лики и то представлялся более подходящим кандидатом на роль сестры заносчивого беруанца. Как удивительно порой происходит в жизни: Тод всем сердцем стремился отыскать сестру, даже бросил учебу в самой престижной школе Королевства, проделал ради достижения желаемой цели огромное и весьма рискованное путешествие по морю, сквозь гиблые пески Тимпатру и затхлые крысиные подземелья Раторберга, но вместо этого девушку повстречал он, Артур, не то его друг, не то враг, не то соперник, причем повстречал совершенно случайно. Впрочем, разве происходит что-то в нашем мире просто так, ненамеренно, как бы невзначай, или же за всеми событиями стоит совокупность чьих-то волеизъявлений и вполне осознанных действий? Клипсянин больше склонялся ко второму.

– Он живет в Беру. Мы с ним немного… повздорили в нашу последнюю встречу, – уклончиво ответил Артур, сразу же вспомнив фиглярский суд, унизительные показания обвиняющей стороны, а также последующее подлое предательство Тода.

– Но вы же друзья, разве нет? – немного по-детски поинтересовалась Одди, как будто это могло разрешить все их с Тодом недопонимания. Тогда Артур понял, что должен рассказать Оделян чуть больше. Ему следует поведать о Тенях, естествознателях, единорогах и прочих вещах, которые необходимо знать, особенно учитывая темные дела, происходящие в Доргейме.

– Я должен еще кое-что тебе рассказать, – интригующе заявил Артур. – И тогда ты поймешь, что все эти идеи о необходимости воевать с беруанцами придуманы кем-то и умело навязаны вам. Сознанием доргеймцев весьма ловко манипулируют, хоть мне пока и не совсем понятно, с какой целью. Вернее, об одной я догадываюсь. Ты хочешь меня послушать?

– Разумеется, – живо откликнулась Одди. – Я уже начала верить твоим словам, так неужели я не дослушаю до конца! Кстати, прости меня. За то, что ударила. Просто я так разозлилась! Мне показалось, ты с самого начала был неискренен со мной. Я было подумала, что ты мой брат, отказавшийся от меня в детстве.

Артур хотел сесть поудобнее, но резь в правом виске была такой сильной, что он невольно зажмурился и закусил губу.

Оделян с беспокойством посмотрела на красивого юношу.

– Болит, да? Наверное, лучше поскорее отвезти тебя к врачу. У нас еще будет полно времени, чтобы поговорить. Но пока мы не расстались, мне важно прояснить один момент. Я уже предлагала тебе однажды свою дружбу, но, боюсь, ты не слишком серьезно отнесся к моим словам. Надеюсь, теперь, когда выяснилось, что я сестра твоего лучшего друга, ты станешь больше мне доверять.

Артур пожал плечами. Нельзя было сказать, чтобы он с подозрением относился к Оделян или имел что-то непосредственно против нее. Но он не доверял Тени, которая, по сути, могла быть в каждом из них.

– Обещай, что ты расскажешь мне все, что знаешь. От этого зависит благополучие обитателей Доргейма, – серьезно попросила Оделян, в упор глядя на Артура своими большими глазами.

– Да, разумеется, расскажу, – рассеянно ответил Артур, с досадой потирая висок. Боль все усиливалась, так что юноша вовсе не был против незамедлительной встречи с врачом, ибо голова его действительно раскалывалась на части. Тем более Артуру хотелось поговорить с господином Тукаем по душам и прояснить для себя кое-какие детали. Кто он такой и какую роль играет в жизни Доргейма? Какие цели преследует в конечном итоге? И самое главное, откуда таинственный врач из этого удаленного и затерянного среди болот края его знает?

– Джехар отвезет тебя. Я могла бы послать кого-то еще, но лучше все-таки Джеха. Надеюсь, он уже закончил с Азором.

– Он не оправится от побоев, если его не полечить, – сказал тогда Артур, вспомнив, во что превратился Азор после жестокой экзекуции. Оделян передернула плечами и с удивлением покосилась на собеседника.

– Разве он не заслуживает подобной участи? Собаке собачья смерть.

– Он не собака, Одди, а человек, – тихо возразил Артур, нахмурившись.

– Ладно, хоть ты и близкий друг моего брата, но все же еще пока не главный Доргейма. Поэтому предоставь мне самой вершить суд. Пойдем, вернемся в казармы, Джехар проводит тебя к нашему врачу.

Артур подчинился, и спустя какое-то время он вновь стоял перед черным входом в мрачную пещеру отшельника.

Сегодня остров не выглядел столь тоскливым и безнадежным, как в прошлый раз. Поистине вещи таковы, каковы они есть, и лишь наша фантазия и богатое воображение придают им разную окраску. Теперь Артур видел величавые каменистые уступы, гладкие, словно отполированные искусным мастером, пушистый бело-зеленый ягель, шерстяным пледом заботливо укрывавший землю, кряжистые сосны, распространяющие вокруг себя чарующий аромат хвои. И пресное озеро, омывающее здешние крутые берега, казалось настоящим морем, бескрайним и манящим, сулившим удивительные путешествия и необыкновенные открытия. Пышные, точно взбитые белки, облака кокетливо гляделись в спокойную воду, безмолвие царило повсюду и в каждом изгибе берега, в каждом камне присутствовала легкая иллюзия спокойствия, тишины и умиротворения.

Суровый нрав здешней погоды лицемерно маскировался отсутствием ветра и волн. Берега острова были разными, и ни один уступ не повторял другой. Где-то угловатые камни с розовым отливом спускались к пляжу с таким белым песком, что при взгляде на него появлялась болезненная резь в глазах. Где-то просматривались резкие скалистые обрывы, свалившись с которых весьма вероятно было сломать себе шею. Казалось, будто остров отшельника зиждется на каменном пьедестале, выступающем из воды. Крикливые чайки беспечно парили над озером; они не ведали страха и не боялись сорваться вниз.

Перед тем как зайти в пещеру, Артур невольно замер, любуясь открывшимся пейзажем – Доргейм был поистине удивительным водным краем тысячи озер и островов, болот и непроходимых топей.

– Давай, Бунтарь, не задерживайся, – сухо поторопил его Джехар. А потом, когда Артур уже собрался идти, добавил:

– Скажи мне, с чего это ты вдруг так сошелся с Одди?

Юноша рассеянно пожал плечами. Потому что она оказалась сестрой Тода. Но можно ли было об этом рассказывать Джехару?

– Не понимаю. Раньше она никого особенно не выделяла, – озабоченным голосом продолжил свою мысль Джехар, и к Артуру вдруг впервые пришло понимание того факта, что главарь на самом деле страшно ревнует девушку ко всем остальным.

Клипсянин поспешно скрылся в пещере. В этот раз в приемной господина Тукая никого не оказалось. Впрочем, огонь все же слабо тлел в жаровне, а над очагом заманчиво булькала жирная похлебка. Артур с интересом осмотрелся. Каким должно было выглядеть жилище человека-одиночки, который сам сознательно ушел от людей и добровольно заперся в пещере? Врач, не желающий никого видеть – не звучит ли это, как оксюморон? С другой стороны, не много ли среди нас подобных оригиналов, называющих себя одними словами, а по сути являющимися совершенно другими?

Комната господина Тукая чем-то походила на своего хозяина: то есть она выглядела суровой, дикой, неприступной, как обрывистый кряж, и совершенно нелюдимой. Каждая деталь здесь должна была отталкивать случайных посетителей, но никак не привлекать. Темные своды пещеры нависали и давили, полумрак и сырость вызывали неудобство, отсутствие нормальной человеческой мебели рождало желание поскорее уйти. Два древних побитых весла одиноко стояли у стенки, а дальше перед очагом возвышался грубо сколоченный деревянный стол с самой непритязательной кухонной утварью, длинный, вытянутый и похожий чем-то на операционный. На нем лежала сырая рыба; пуская копоть, горел светильник в виде зеленой бутыли из-под эля, а также красовались устрашающие тесаки разных размеров и форм, словно основной специализацией врача были хирургические операции. Неужели кто из студентов в здравом уме и памяти захочет по собственной воле тут оказаться и мило побеседовать с хозяином мрачного логова? Эта мысль сама по себе казалась абсурдной.

Неожиданно на полу появилась длинная черная тень; так бесшумно вошел в пещеру господин Тукай, что создавалось ощущение будто он и не входил вовсе, а влетел, возник, неожиданно материализовался в пространстве. Тихий сухой смешок оповестил о его прибытии, а черная тень заколыхалась, будто в припадке.

– Снова ты? Что на этот раз? Второе колено? – довольно грубо и бесцеремонно поинтересовался врач. Впрочем, Артуру и не пришлось отвечать, потому что в один шаг преодолев расстояние между ними, господин Тукай устремил взгляд на его голову. – У тебя кровь запеклась на виске. Опять вы, парни, что-то не поделили между собой? – с издевкой поинтересовался он, словно бы прощупывая гостя со всех сторон своими проницательными серыми глазами. – Шишка есть, может, даже небольшое сотрясение. У тебя не кружится голова?

– Немного.

– Очень скверно.

– Думаю, вам эта задача не покажется сложной, ведь вы естествознатель, – довольно смело и откровенно заявил Артур. Он решил играть в открытую. Хозяин пещеры резко рванул юношу к себе, словно желая вытрясти из него душу.

– Что ты там мелешь? – грубо поинтересовался он.

– То, что не надо меня трясти с такой силой, если не хотите усугубить мое сотрясение, – ровным голосом ответил Артур, пытаясь вырваться из сильной хватки негостеприимного хозяина.

– Я бы скормил тебя акулам за дерзость, парень.

– Давайте ограничимся моим выздоровлением?

Мужчина тяжело вздохнул и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но неожиданно принюхался.

– Похлебка готова, – произнес он самым мирным и естественным тоном. Затем мужчина отпустил Артура, шагнул к чану и, погрузив в кипящую воду указательный палец с длинным черным ногтем, немного повозил им внутри, после чего сунул его себе в рот и, причмокнув, довольно улыбнулся. Само по себе это дикое зрелище выглядело странно и жутко, а тем паче в совокупности с мрачной обстановкой пещеры.

– Тебе не предлагаю, у вас ведь свое питание, особое, – с ехидной улыбочкой заявил хозяин. Артур, в общем-то, не возражал.

– Сотрясение не лечится так легко, я пропишу тебе кое-какие лекарства на случай головокружения. Как тебя, бишь, звать, я забыл?

– Артур.

Мужчина замер, так и не донеся половник с супом до своих губ.

– Я так и думал, – наконец изрек он спустя минуту молчания. Затем, вспомнив, что в воздухе все еще висит ложка с похлебкой, он все-таки опустил ее в свой рот и снова причмокнул от удовольствия. – Отличная стряпня. Мясо чайки со сливками, между прочим. Сегодня утром подстрелил, – зачем-то сообщил он.

– Значит, вы меня знаете? – удивился Артур.

– Да, парень, и очень даже хорошо.

– Но я вас не знаю.

– Это уже твои проблемы.

– И кто же вы?

– Близкий знакомый твоего отца, если вкратце.

– А если поподробнее?

Мужчина добродушно рассмеялся.

– Ну и дерзкий же ты отрок! Был бы я на месте твоего отца, порол бы денно и нощно.

Артур с нескрываемым презрением покосился на беловолосого мужчину, но ничего не сказал. Господин Тукай вызывал в нем острую антипатию, хоть юноша и не мог объяснить, чем это чувство было вызвано: грубыми манерами, излишне порывистыми движениями, или этими неестественно белыми, как у альбатроса, волосами. Но как же это глупо и поверхностно, в самом деле, если он смог искренне невзлюбить человека только из-за таких, в сущности, мелочей.

– Вот и правильно, молчи, особенно в Доргейме, если жизнь тебе дорога.

– Как ваше имя?

– Тебе я могу сказать, однако сомневаюсь, что ты слышал обо мне. Хотя, может, старина Ирионус и поведал тебе что-нибудь… Доланд. Вот мое имя.

Артур потерял дар речи и только с нескрываемым удивлением смотрел на беловолосого мужчину. Как такое возможно? Доланд пал, сражаясь с Дантросом, слугой Сури. Он героически погиб, защищая Ирионуса. Тот самый, кого Инк, увы, так и не дождался.

– Что глазищи вытаращил? – засмеялся господин Тукай.

– Но ведь вы, то есть Доланд, умер! Мне отлично это известно! – запальчиво возразил Артур.

Мужчина захохотал еще сильнее.

– Вот как? Ему известно! А ты там присутствовал лично, господин всезнайка?

– Да… То есть нет, но я точно знаю.

– Вот она, юношеская самоуверенность. А что еще ты знаешь?

– Дантрос убил Доланда – тот умер, защищая Ирионуса и меня.

– Опять двадцать пять. Но я-то жив. И сижу перед тобой. Этого доказательства тебе недостаточно? Не думал, что у старины Ирионуса такой упрямый сынок.

Клипсянин с досадой взглянул в серые насмешливые глаза, чуть вытянутое лицо, пытаясь найти сходство с Инком, но безрезультатно. Разве что волосы у Инка были похожего оттенка, но все же чуть темнее.

– Тогда, может, объясните мне, что вы тут делаете? Почему никого не уведомили, что остались в живых? Почему не известили Ирионуса, свою жену, Инка, наконец? – обвиняющим тоном воскликнул Артур, невольно повышая голос. Мужчина тяжелым взглядом вперился в юношу; на его лице уже не было ни тени улыбки.

– Полегче, парень, – угрожающе процедил он. – Если не хочешь получить еще одно сотрясение.

Артур резко вскинул голову; он уже и думать забыл про головную боль. Всем его существом постепенно завладел неудержимый гнев, и вспыльчивый клипсянин уже не мог контролировать себя в полной мере. Ему вдруг стало ужасно обидно за друга; достаточно было вспомнить, как Инк всю жизнь страдал из-за отсутствия отца, а потом трагически погиб, искренне полагая, что совершает подвиг, достойный памяти своего родителя, а этот самый отец, оказывается, все время скрывался на острове, никак не давая о себе знать! Разве так поступил бы любящий родитель? Разве так поступили бы Левруда, Ирионус, его мать? Страшная боль, вызванная потерей друга, затуманила юноше разум, и ему не пришло в голову, что как раз-таки Ирионус тоже не мог открыться своему сыну до поры до времени, ибо на то действительно имелись причины.

– Так, может, вам, как заботливому папаше, будет интересно узнать, что случилось с вашей семьей, пока вы тут прохлаждаетесь на этом острове? Может, захотите все-таки услышать о судьбе своего сына из моих уст? – звонкий обличающий голос Артура неестественно громко звучал в пещере, эхом отдаваясь в ее сводах. Жестокая оплеуха откинула его на каменный пол, заставив тут же прикусить язык.

– Успокоился? – насмешливо и совершенно спокойно поинтересовался господин Тукай, свысока взирая на коленопреклоненного юношу, с досадой потирающего ушибленную голову. – Если да, то садись в кресло, и мы потолкуем с тобой обо всем. Право же, Ирионус разбаловал тебя и, судя по всему, не научил разговаривать со старшими.

– Вы ударили меня, и я…

– Да. И ударю еще раз, поверь, парень. Я не особо-то дружу с политесом. Живу в пещере уже довольно давно и, видишь ли, порядком огрубел из-за отсутствия человеческого общества. И если какой-то наглый мальчишка проявляет ко мне неуважение, я готов показать ему его место.

– Уважение надо заслужить!

– Я его заслужил тогда, когда спас тебя и твоего отца, рискуя собой! Поэтому хватит скулить и выслушай меня.

Артур, пошатываясь, поднялся на ноги. В ушах гудело, а перед глазами все плыло, как если бы они долгое время находились на неустойчивой палубе корабля в открытом море. Последние дни были слишком тяжелыми во всех смыслах; только сейчас юноша вдруг понял, насколько сильно устал от пережитого. Как бы ему хотелось оказаться сейчас с друзьями! Преданными людьми, совершенно однозначными для него, которых не надо было разгадывать подобно сложному ребусу. Он бы, наверное, отдал все на свете за одно, пусть даже мимолетное свидание с Дианой. Вероятно, в его потемневших от грусти голубых глазах отразилась безысходная тоска, потому что взгляд беловолосого мужчины неожиданно потеплел.

– Ну, ну, – сказал он неловко. – Я совершенный дикарь, признаю. Но и ты, парень, уж больно языкастый.

Щека юноши сильно покраснела – последствие незаслуженного удара, но при этом вся его ярость улетучилась, как дым. Покачнувшись, он сел в любезно предложенное ему кресло и поднял глаза на хозяина дома.

– Вот видишь, все недопонимания можно решить мирным образом, без воплей, от которых у меня несварение желудка, – дружелюбно заметил Доланд. – Я знаю, что должен объясниться. Мы с твоим отцом были очень близки. И да, я находился с ним в момент трагедии. Наверное, ты уже знаешь о том, как погибла твоя мать.

Да. Он знал об этом.

– В городишке под названием Делия на нас с Ирионусом неожиданно напал неизвестный. И нам пришлось защищаться. Я помог твоему отцу переместиться, а сам остался, надеясь задержать неприятеля. Враг, кажется, являлся естествознателем, хоть и наделенным какими-то странными способностями, мне недоступными. Помимо этого, с ним были помощники – жуткие твари, не то гигантские пауки, не то скорпионы. Но я, без ложной скромности замечу, могущественный естествознатель, потому и выжил, несмотря на многочисленные ранения. Целую ночь провалялся без сознания, пока добрые люди не подобрали и не выходили меня. Моя сила позволила исцелить себя до конца. Что потом мне следовало делать? Увидев, какое несчастье поразило семью Ирионуса, я задумался. А что если враг (я тогда подумал, что это происки Вингардио) уничтожает всех естествознателей? В таком случае моя собственная семья оказывалась в зоне риска. Но жена моя не была естествознателем, поэтому я решил просто исчезнуть, убежать, чтобы сохранить их жизни. Я пошел на этот серьезный шаг, потому что знал наверняка: я не смог бы перенести потерю, подобную той, что случилась с моим другом в ужасную безлунную ночь в Делии. Мне казалось, я смогу уберечь свою семью, только навсегда исчезнув, вычеркнув все, связанное с естествознательством, из их жизни. И это решение, как ты понимаешь, далось мне с огромным трудом. Даже теперь, спустя столько лет, я стараюсь не помышлять о семье в своем разуме, чтобы не страдать слишком сильно… Ну так что, ты меня осуждаешь, парень? Считаешь сбежавшим трусом или жестоким злодеем, оставившим близких? – голос естествознателя звучал глухо и надрывно, как будто раздавался из-под толщи воды.

Артур устало прикрыл глаза; опять возникла эта ужасная резь в голове, как будто слова господина Тукая острой пилой входили в его воспаленное сознание.

– Я не имею права вас осуждать, простите меня, – немного подумав, тихо ответил он.

– Да и ты не серчай. Я тоже не имел никакого права тебя бить. Просто мне было больно слышать столь обвиняющие слова из уст сына моего друга. – С этими словами мужчина осторожно взял юношу за руку, и тот почувствовал блаженное облегчение: мучительная боль уходила прочь, а вместе с ней – усталость, раздражение, гнев и страх. Хотя через какое-то время, как только все негативные эмоции покинули его сознание, юноша почувствовал неприятное опустошение. Как будто на душе не хватало чего-то важного.

– Я еще не ответил на все твои вопросы. Ты говоришь, что я тут делаю? Слушай же. Ты наверняка знаешь, что мы с твоим отцом и остальными естествознателями искали один очень важный свиток, дарующий и забирающий силу одновременно. Я подумал, что Вингардио или его приспешники ведут охоту на естествознателей именно затем, чтобы заполучить «Последнее слово единорогов». Вероятно, ему стало известно, что мы ищем этот артефакт, и, (как я подозреваю), скорее всего враг полагал, что свиток уже у нас. Впрочем, потом я узнал, что Вингардио пропал бесследно, стало быть, вовсе не он стоял за всеми трагичными событиями, произошедшими в Делии. Кто же мог оказаться этим бесчеловечным господином, отправившим на смерть жену одного из самых влиятельных естествознателей своего времени, Ирионуса? И главное, зачем? Я думаю, интерес его был связан с «Последним словом единорогов». Кто-то знал, что мы ищем свиток, и решил, что мы его уже нашли. Здесь возможны различные варианты. Если это Тень, то свиток ей нужен был по нескольким причинам: во-первых, она хотела, чтобы все оставшиеся естествознатели потеряли силу, а во-вторых, она сама заполучила бы некоторые естествознательские способности. Если свиток искал другой естествознатель, вероятно, он думал избавиться от конкурентов за власть. Если же за всем происходящим стоял простой человек… Возможно, он сам захотел обрести естествознательскую силу, не прилагая к этому никаких усилий. Как видишь, предположений великое множество, но какое из них наиболее верное, я не знаю. И потом, все перечисленные мною версии упираются в злополучный свиток, будь он трижды неладен, который, если я не ошибаюсь, пока так никто и не нашел. Поэтому после того, как мы расстались с Ирионусом, я продолжил работу по поискам артефакта. Ведь если бы я его отыскал и уничтожил – исчезла бы сама угроза для меня, моей семьи и других, оставшихся в живых естествознателей. Поэтому именно в дальнейших поисках я видел смысл своей жизни. Я не имел понятия, где он может быть. В библиотеке Воронеса его не оказалось. Где еще было искать? Я много читал, изучал записи первых естествознателей и в конечном итоге обнаружил весьма интересный факт: оказывается, «Последнее слово» сможет обрести только человек, обладающий чистым сердцем и бескорыстными намерениями, а также при условии, что он сам добровольно откажется от естествознательства. Только такому человеку откроется свиток. Это своеобразная защита, придуманная единорогами против тех, кто захотел бы использовать «Слово…» в своих корыстных целях. И тогда я догадался, почему никто из нас так и не смог обнаружить свиток. Мы уже были естествознателями, а артефакт открывался лишь тому, кто потерял силу и не захотел возвращать ее вновь. Таким образом, получается, чтобы найти свиток, мне нужно перестать быть естествознателем, что (как это ни парадоксально) без самого свитка невозможно! Замкнутый круг. Поэтому в какой-то момент я оставил бессмысленное занятие по поиску «Последнего слова», решив сменить данный вид деятельности на нечто более полезное. Не думай, что я оставил своих близких совсем без присмотра. Долгое время я наблюдал за семьей, равно как и за Ирионусом. Я знал, что ему пришлось оставить тебя в Клипсе. Понял я также, что кто-то ищет тебя, отправляя белых единорогов за мальчиками, похожими на тебя внешне. Меня заинтересовала данная история, так как я посчитал, что она должна была вывести на нашего общего врага. Тогда я стал следить за похищенными мальчиками. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что все они, один за другим, оказываются в Доргейме! Их приносили сюда и бросали, безжалостно оторвав от семьи и родного города. Эти мальчишки были из разных краев нашего обширного Королевства, но все они, как один, являлись точной твоей копией. По крайней мере, в детском возрасте. И я понял, что если хочу разгадать загадку смерти твоей матери Иоанты, то должен обосноваться в Доргейме, следя за всем происходящим, чтобы, по возможности, успеть вторгнуться в планы неприятеля и помешать ему. Собственно, я занимаюсь этим и по сей день. В стенах Доргейма обитает Тень. Этот факт даже не подвергается сомнению. Она руководит всеми процессами, происходящими в колонии. Но я не знал об этом с самого начала. Впервые я столкнулся с ее проявлениями в тот момент, когда ко мне на лечение привели мальчика, полностью потерявшего разум. Я тогда смутно понимал, как ему помочь, но моя сила естествознателя подсказала способ исцеления пострадавшего. Что же, дело было сделано, но нельзя было допустить, чтобы Тень догадалась о том, что у нее под боком существует естествознатель. Так около меня постепенно сложился круг сообщников, или же тех, кто когда-либо пострадал от злых воздействий врага. Так называемые Неприкасаемые. Это мои уши и глаза в Доргейме. С их помощью однажды я обнаружу Тень и непременно уничтожу ее, отомстив за все зло, что она причинила естествознателям, а в особенности – моему дорогому другу. Про свиток я уже даже не помышляю, но подозреваю, что враг все еще ищет его.

– Я понял теперь, почему Инк возлагал на меня такие надежды, – тихо, скорее для самого себя пробормотал Артур. – Он верил, что именно я найду свиток! Ведь я потерял свои способности в пещере, а потом добровольно отказался от них, следовательно, свиток должен открыться мне, если я случайно повстречаю его на своем пути!

– Вот как? – с живым интересом воскликнул господин Тукай. Серые глаза его загадочно блеснули в полумраке. – Может, ты уже его нашел, но только не знаешь об этом? Тебе не попадались какие-то древние свитки, письмена, принадлежавшие естествознателям?

Артур крепко задумался. Затем расстроенно покачал головой.

– Нет, не припоминаю. Ничего подобного мне не попадалось. Я бы, наверное, запомнил. Как вы думаете, что нужно Тени в Доргейме?

– Тень всегда стремится завладеть сердцами как можно большего количества людей. Думаю, планируется что-то весьма грандиозное. Здесь всех настраивают на войну.

– Неужели вы никого не подозреваете?

Врач с досадой сжал свои тонкие губы.

– Увы. Это непросто. Сам я не присутствую постоянно среди учеников, а Неприкасаемые тоже не всемогущи. Я в этой пещере, как паук, который плетет смертельную паутину для своего врага. Но пока, к сожалению, жертва не долетает до моего логова. Возможно, последние обстоятельства что-то прояснят…

– Вы говорите о неудавшемся побеге?

– Да, именно. Мальчики утверждали, что во время побега им повстречался Дух Доргейма.

– Откуда вам это известно?

– Ты забываешь, что у меня есть уши и глаза в виде Неприкасаемых. До меня очень быстро доходят все новости.

– И что вы думаете?

– Не знаю. Думаю, что Тень и правда могла им повстречаться.

Артур крепко задумался, вспоминая подробности возвращения Жабы и Азора в Доргейм. Азор сперва вел себя слишком нагло и дерзко для человека, который крепко провинился. При этом он упоминал, что Тень вынудила его сказать всю правду. Но он ведь мог рассказать эту самую правду иным образом, подбирая более мягкие слова и выражения. Так зачем он специально наговаривал на себя?

И Артур вдруг понял: весь этот спектакль затевался непосредственно для Тени. Именно для нее, ибо она приказала ему вести себя подобным образом. Но значит ли это, что она во время признания находилась среди остальных и внимательно слушала, что скажет Азор? Значит ли это, что она контролировала любое его слово, из-за чего он просто не мог повести себя иначе? Но кто бы это мог быть?

– Я вижу по твоим глазам, что у тебя есть какие-то размышления на этот счет? – с участием поинтересовался господин Тукай, пристально вглядываясь в изменившиеся черты юноши. Клипсянин разочарованно покачал головой.

– Увы, я не знаю. Каждый раз не знаю, кто может оказаться Тенью.

– Ты уже встречался с этими существами, не так ли?

– Да, и не раз. И мне кажется, именно Тень отправила меня сюда.

Беловолосый мужчина резко встал на ноги и в волнении прошелся по комнате.

– Мы обязательно потолкуем об этом после. Но теперь пришла пора нам расстаться. Тебя ждет Джехар; слишком долгое отсутствие будет рождать ненужные подозрения.

Артур рассеянно поднялся на ноги. Он все еще никак не мог уложить в голове всю ту информацию, которую только что получил от господина Тукая.

– Артур?

– Да?

– Никому не говори про нашу с тобой беседу. Никому не рассказывай про Теней. Даже самым близким друзьям, если таковые у тебя имеются в стенах Доргейма. Это слишком рискованно. Я уже почти достиг своей цели; не хочу, чтобы столько лет кропотливого труда рухнули в одночасье.

Он как раз хотел все рассказать Оделян.

– Никому. Ты слышишь меня?

– Я понял, – нерешительно отозвался юноша и поспешно направился к выходу.

– Злишься за то, что я тебя ударил?

– Нет.

– Отлично. На самом деле, я ужасно рад, что мы с тобой наконец познакомились, парень. Нрав у меня дикий, но это вовсе не значит, что я напрочь лишен всяких чувств. Мы будем поддерживать связь посредством моих помощников. Если у тебя появятся какие-то подозрения, можешь смело говорить ребятам, они не подведут. Но никому более. Только им. И еще. Артур, не ввязывайся больше в драки, хорошо?

– Постараюсь, – хмыкнул клипсянин.

– Ирионус был моим лучшим другом. Надеюсь, и мы с тобой неплохо поладим, парень.

Юноша согласно кивнул головой и вышел из пещеры. Еще какое-то время на своей спине он ощущал пристальный всепроникающий взгляд, который, как ему казалось, просвечивал до костей. В Доргейме слишком много людей желало иметь с ним доверительные отношения, но при этом Артур решительно не понимал, кому в действительности он может доверять. Значит, Доланд. Один из самых близких друзей его отца.

Клипсянин вспомнил вдруг Индоласа, и на сердце ему сделалось совсем тоскливо. Как же встреча с владельцем трактира «Веселая индюшка» не походила на сегодняшнее сумбурное общение с Доландом! Почему-то в своей фантазии Артур совсем иначе представлял себе отца Инка. Но, с другой стороны, какое он имел право додумывать образ совершенно незнакомого ему человека? Все люди разные. И сам факт, что Доланд рисковал своей жизнью, защищая их с отцом, говорил о многом.

Подумав только об этом, Артур ощутил себя неблагодарным и эгоистичным. Господин Тукай однажды спас его жизнь, а потом несколько раз исцелял, а он накинулся на него с громкими обвинениями, вместо того чтобы сперва внимательно выслушать.

Однако уже на выходе из пещеры юношу посетила еще одна любопытная мысль, не дававшая ему покоя. Господин Тукай так и не справился о судьбе своего сына.

Дни проходили своим чередом, но Артуру казалось, что жизнь вихрем пролетает мимо него, не закручивая его в свой водоворот событий. Где-то далеко, во внешнем мире, его друзья (и юноша очень на это рассчитывал) вернулись в Троссард-Холл продолжать учебу, единороги делились с людьми мудростью, по неведомым тропам бродил Алан – если, конечно, тому удалось вылечить ногу, Мир чудес уверенно направлялся в сторону Полидексы, Тин уже, наверное, окончательно поправился, а Диана… Любимая, вероятно, с нетерпением ждала его возвращения и тосковала так же сильно, как и он.

Доргейм-штрасс, подобно гигантскому болоту, постепенно засасывал его своей рутиной, дождливыми унылыми вечерами, каждодневной пресной кашей со вкусом тины, однообразными призывами к войне, уже переставшими казаться Артуру столь же дикими и бессмысленными, как в самом начале пребывания в колонии. Видимо, сказывалось непрерывное воздействие Тени. Клипсянин искренне надеялся, что сумеет до конца сохранить свободную волю и стремление к тем идеалам, которые он всегда старался отстаивать в своей жизни, но странная апатия порой завладевала всем его существом; в такие минуты ему не хотелось бороться, а лишь мирно плыть по течению, подобно опавшим листьям, начисто лишенным желаний и устремлений.

В один из бесконечно долгих и серых часов работы юноша с некоторым удивлением узнал из уст Джехара, что сегодня третье число смрадня, то есть день его рождения. Артур излишне отстраненно принял этот факт, посмотрел на него свысока, как сторонний наблюдатель, а не непосредственный виновник торжества. Ему исполнялось семнадцать лет; в Клипсе юноши, достигшие этого возраста, уже считались взрослыми мужчинами, на которых ложилось бремя кормить семью и зарабатывать на хлеб. А он находился в тюрьме.

Чем он будет заниматься, кем станет, когда выйдет? Без должного образования, необходимых навыков, наличия денежных средств и гнездима в столице, с ужасным клеймом преступника – кем он вообще мог быть? А ведь при этом он уже нес ответственность не только за себя, но и за Диану. Впрочем, Артур был уверен, что обязательно выкрутится, придумав что-нибудь, как бывало не раз. Отважный юноша не собирался опускать рук, жаловаться на свою судьбу, стенать, тосковать, праздно проводить время. Он намеревался использовать каждую минуту, чтобы исправить свое плачевное положение. Только бы выбраться из проклятого Доргейма…

Надо сказать, Артур уже не столь настойчиво помышлял о побеге, как прежде. Не стоит заблуждаться и думать, что эта сладкая мысль навсегда покинула голову свободолюбивого юноши, нет. Но он стал отчетливо понимать всю сложность этой затеи. Тень, притащившая его сюда, подобно хищному зверю, следила за каждым шагом своей добычи, каждым неверным движением. Коварная тварь ни за что бы не допустила, чтобы он так просто ускользнул из ее лап.

Юноша так и не поговорил по душам с Оделян. После общения с Доландом он побоялся затрагивать с ней эту тему. Конечно, он не сомневался теперь в том, что хозяйка топей действительно является сестрой Тода, иначе как она узнала про жука? Знал он и то (теперь уже наверняка), что девушка не причастна к коварным помыслам Тени. Однако Оделян, будучи главным двигателем доргеймской жизни, отвечала за многие процессы в колонии и общалась со слишком большим количеством разных людей, поэтому он опасался, что девушка могла проговориться, пусть даже бессознательно, и невольно выдать Доланда и Неприкасаемых вместе взятых. Нельзя было так рисковать чужими жизнями.

Очевидно, сестра Тода злилась на него, и немудрено: он пообещал ей откровенность, а взамен кормил какими-то байками и пустыми отговорками. Будучи умной и проницательной по натуре, Оделян, конечно же, догадывалась, что Артур неискренен с ней, но ничего не могла с этим поделать. Оскорбленная девушка всячески игнорировала его, не разговаривала, просила Джехара нагружать самой тяжелой и неприятной работой: так, вместо легкой прополки его заставляли копать целину, вместо сбора урожая он вынужден был выкорчевывать гигантские пни и носить на себе тяжелые бревна.

От подобных трудовых повинностей юноша смертельно уставал, мышцы на его руках забились и словно окаменели, порой он едва переставлял ноги в своих высоких сапогах с налипшей грязью, которые, как ему казалось, весили несколько пудов. На спортивных занятиях он тренировался вяло и неохотно, ибо понимал, что следует беречь силы на вечер, чтобы потратить их на те испытания, которые готовила для него изощренная фантазия Одди.

Но халтурить ему удавалось не всегда. Частенько его ставили в пару с Единицей, который был раза в два больше него самого и значительно крепче. В такие моменты клипсянину приходилось бороться, как говорится, не на жизнь, а на смерть, чтобы не ходить постоянно избитым и не посещать через день врача. Злопамятный Единица все никак не мог простить дерзкому новичку ту случайную первую победу, и теперь он словно бы всякий раз пытался доказать окружающим собственное превосходство. Он старался воздействовать на противника не только с помощью физической силы, но еще и используя моральное угнетение. Присказка «смазливая принцесса Джеха» стала его любимой среди прочих обидных прозвищ, которыми он награждал Артура.

Впрочем, хладнокровный клипсянин почти никогда не терял самообладания; на глупые словесные издевательства он никак не реагировал, втайне лелея мечту однажды как следует проучить Единицу, уложив того на лопатки или же основательно поколотив.

Надо сказать, далеко не все тренировки были столь энергозатратными; в арсенале Доргейма имелись и другие, которые воспринимались Артуром, как блаженная передышка. Среди таковых, например, числились уроки по минералогии, ориентирование на местности или же плотничество. Никаких драк, беспорядочных либо хорошо организованных, метаний копий, стрельбы из лука и арбалета, борьбы, сражений на мечах и яварах, боевых приемов, от которых Артура уже выворачивало наизнанку, ибо он не любил драться. На уроке плотничества юноша с упоением строгал и мастерил, с какой-то трепетной любовью всматриваясь в безликий кусок дерева, обещавший в будущем стать прекрасным изделием – отражением руки самого мастера.

Пока у клипсянина не появлялось возможности переговорить с Неприкасаемыми, если не принимать во внимание тот случай, когда Чероки, словно бы нечаянно задев его плечом в столовой, сунул ему в руку заскорузлый кусок пергамента. С неожиданным трепетом в сердце юноша развернул послание; он надеялся увидеть там хоть какую-то надежду на скорое избавление, хоть какой-то призыв к действию. Но там, весьма корявым и грубым почерком, было начертано следующее:

«Я не успел спросить про сына. Надеюсь, ответным посланием ты убедишь меня, что с ним все в порядке. Д.»

Артур с досадой скомкал бумажку. Ему не хотелось писать ответ. Нет, разумеется, он считал, что отец должен быть в курсе произошедшего, но какая-то неведомая сила словно удерживала клипсянина от написания ответного письма. Сложно было сказать, в чем крылась причина этого странного и весьма стойкого нежелания. Может, юноша малодушно боялся сказать отцу правду? Либо же ему казалось, что, напиши Артур эти горькие правдивые строки, Инк словно бы умрет снова, только на сей раз письменно, как бы на листе бумаги. Все это, конечно, являлось совершенной нелепицей и пустыми отговорками, но Артур, каждый раз честно намереваясь ответить, брал в руки перо, начиная старательно выводить букву за буквой, но затем так и останавливался на середине, не имея в себе душевных сил закончить начатое.

Прошло еще несколько дней. Доланд, кстати, не торопил. Возможно, где-то в глубине души несчастный отец догадывался, что правда окажется такой неприятной, что лучше бы оставить ее в полном забвении на дне, чем вытаскивать на поверхность.

Таким образом, время шло и ничего не менялось. Однообразным казалось решительно все: вплоть до лиц самих узников. Впрочем, их удивительное сходство с Артуром теперь объяснилось: это те самые несчастные дети, которых единороги Сури по ошибке собирали по всему Королевству. Они не погибли, как изначально подумал Артур, а живы, здоровы и содержатся в Доргейме, искренне полагая себя правонарушителями, которых однажды изгнало из своей среды несправедливое беруанское общество. Сури не стала избавляться от ненужных детей, что, впрочем, было вполне логично: Тень не стремится убивать физически, в отличие от человека, готового во имя удовлетворения своих эгоистических потребностей пойти на любые способы уничтожения возникших препятствий. Порой Артур с искренней жалостью и сожалением вглядывался в лица узников Доргейма, таких похожих и одновременно непохожих на него. Странно было видеть столько своих копий армутского типа, загорелых, черноволосых и голубоглазых. Клипсянин чувствовал себя в какой-то мере ответственным за то, что с ними произошло – ведь Сури искала Артура, остальные были ей не нужны.

С другой стороны, чем дольше юноша находился в колонии, тем более стал догадываться, что никаких ошибочных или ненужных действий Тень никогда не совершала. Напротив, все было тщательно спланировано и задумано именно таким образом. Ей зачем-то понадобились эти дети, для какой-то последующей цели, но вот какой конкретно? Артур не мог ни с кем в открытую поговорить хотя бы потому, что его предупреждал об этом Доланд.

Со стороны могло сложиться ошибочное впечатление, что дни несправедливо заключенного в тюрьму узника были абсолютно безрадостны, серы и унылы, но это суждение все же находилось далеко от истинного положения дел. Дружба с Уткеном, которая становилась все крепче и сильнее, скрашивала дождливые смраденьские будни, утешала в тоске по дому и дарила некоторые отблески надежды на скорое спасение. Жаба оказался совсем не таким, каким он представился Артуру в первый день знакомства, когда их, поместив в клетку как экзотичных зверей для потехи, принялись разглядывать и безжалостно забрасывать картошкой. Да и вообще, в последнее время клипсянин стал с неудовольствием отмечать за собой один неприятный факт: встречая человека впервые, он почему-то сперва видел исключительно одни недостатки, в то время как достоинства всегда неуловимо ускользали от его пристального внимания. Вероятно, подобная характерная черта свойственна многим людям; человек всегда скор на осуждение и медлителен на признание чужих достоинств. Так и Уткен при первом рассмотрении выглядел ушлым, трусливым и способным на любую подлость, но реальность оказалась совсем иной.

Жаба был родом из Епистофена, довольно крупного города вблизи Полидексы. Совсем маленьким отец отдал его проезжему купцу в подмастерье, надеясь, что сын впоследствии выучится торговому делу и станет странствующим купцом. Семья Жабы была очень бедной, и они буквально сводили концы с концами: мать шила и пряла, младшая сестра относила изделия на продажу, а отец за гроши разгружал торговые телеги. И вот одного-единственного сына они отправили за тысячу единомиль от дома, в надежде на светлое будущее, однако, как это часто бывает, случилось совершенно противоположное ожиданиям добропорядочной семьи Уткена.

Приезжий купец оказался ушлым армутом из Мира чудес, который продал бесполезного мальчишку на первом же базаре. Потом в жизни Уткена было еще несколько хозяев, не слишком благочестивых и милосердных, покуда мальчик не попал в руки главаря беруанской воровской банды. Мерзавцы занимались тем, что обворовывали богачей на крупных ярмарках. С этой сомнительной компанией бедному мальчику приходилось сосуществовать еще какое-то время, покуда, наконец, преступный образ жизни окончательно не опротивел его натуре.

Он решился сбежать. И вот тогда-то, догадавшись о его далеко идущих планах, главарь банды вероломно сдал мальчишку властям, испугавшись, что тот предаст и выведет представителей порядка на их шайку. Таким образом Жаба и оказался в тюрьме. Конечно, глупо и недальновидно было бы полагать, что, проведя половину своей жизни в воровской банде, мальчик не научится от своих главарей всем тем скверным вещам, которые процветают среди представителей подобного сброда.

Подросток стал сквернословить, использовать в речи преступный жаргон, от которого он, кстати, в последнее время старательно пытался избавиться, и воровство в его глазах представлялось обычным видом деятельности, ничем не отличавшимся от, например, садоводства либо же врачевания. Парень привык хитрить и не считал это чем-то плохим или неблагородным; ведь он сам вряд ли бы выжил, не прибегая к различного рода изощренным уловкам и обману. Но в глубине души мальчик оставался прежним Уткеном из порядочной и честной семьи, которая, вероятно, по-прежнему ждала его в городе с красивым и многообещающим названием Епистофен.

Всю эту информацию Артур узнал непосредственно от Жабы во время очередного разговора по душам. Впрочем, прошло еще немало времени, прежде чем они окончательно сдружились. Этому способствовало несколько обстоятельств, среди которых значилось общее дело, пусть даже неудачное, а именно побег и последующее благородное заступничество Уткена.

Имелись и другие причины. Довольно быстро они оба сделались изгоями, так и не вписавшись в мир Доргейма. Яркая личность Артура, его стремительный взлет в связи с неожиданным покровительством главных, а затем такое же быстрое и унизительное падение, полное отторжение со стороны Оделян и безразличие Джехара, так и не определившаяся роль в неудавшемся побеге, – словом, все эти, на первый взгляд, незначительные факторы способствовали сначала недоверию, а затем и глухой неприязни. Многим Артур казался заносчивым гордецом из-за своей молчаливости и нелюдимости, иные же просто выслуживались перед вожаками. Некоторых раздражало само поведение юноши: в сложившихся обстоятельствах он не пытался что-либо изменить, выслужиться, получить заступничество старожил, склонить других на свою сторону.

Между тем он просто являлся самим собой, не желая притворяться, выделываться и, в сущности, был сам по себе, как одинокий волк, добровольно оставивший стаю. Молчаливый, уверенный, замкнутый, угрюмый, постоянно витающий в своих мыслях. Все растущая непопулярность Артура быстро распространилась и на Жабу, второго новичка, у которого, кстати, был выбор: он мог сойтись ближе со Спайки, который хоть и пытался всячески им манипулировать, тем не менее обеспечил бы его надежной защитой от других забияк, либо же продолжить общение с Артуром, человеком, которого доргеймцы решительно не хотели принимать в свое общество. И трусливый Жаба, на удивление всем, выбрал второе. Он готов был терпеть унижение со стороны Единицы по кличке Питбуль, который, встречая его одного, прижимал к угловатой каменной стене Северного дола и мерзким низким голосом шептал на ухо:

– Вот что, братишка, ребята у нас сегодня загадили сральник, тебе вымывать. Если увижу, что плохо стараешься, собственноручно окуну тебя в дерьмо.

Иногда приятель Питбуля Сотка, такой же мерзкий и подлый субъект, развлекался тем, что подлавливал Жабу и специально перед его носом раскидывал мусор, ведь тот значился в Доргейме уборщиком. А если парень отказывался поднимать ошметки, то нещадно колотил его ногами и при этом злорадно смеялся.

Жаба, на свою беду, был физически слабее остальных и не мог отразить нападки озлобившихся доргеймцев, и если Артура попросту боялись в открытую задирать (разве только Единица отваживался это делать), то здесь все было с точностью до наоборот: Жабу задирали все, кому не лень, в том числе самые слабые и отверженные обитатели Доргейма, таким образом вымещая на бедняге скопившуюся злобу и обиду.

С соседями по камере дело обстояло не лучше. Джехар с самого начала невзлюбил Жабу, Спайки был откровенно зол, что тот отказался ему подчиняться, Чанг, казалось, в принципе не был способен на дружеские чувства.

Но, надо отдать должное Жабе, несмотря на общественный остракизм и постоянные издевки, он все-таки выбрал общество Артура. До этого всеми его действиями в основном двигало эгоистичное желание спасти собственную шкуру (кстати, именно по этой причине он быстро сошелся с Азором), но дружба с Артуром выходила за пределы разумного. Клипсянин вряд ли бы сумел обеспечить ему надежную защиту в стенах Доргейма – слишком уж много у него самого имелось неприятелей. Тем более он едва справлялся с забиякой Единицей. Но почему-то именно в Артуре Жаба увидел того, кто был ему на самом деле нужен – друга.

В один из дней клипсянин, глядя на круглое веснушчатое лицо Жабы, хмуро поинтересовался:

– Кто это тебя?

Уткен с досадой мотнул головой.

– А, сам шмальнулся о стену. Неловкий я больно, тем более когда в руках ведра с отходами.

Следующим вечером, встретившись с другом, Артур обнаружил над бровью у Жабы еще один синяк, который уже стал наливаться отвратительным зеленым цветом и расползаться в сторону лба.

– Опять стена? – насмешливо заметил клипсянин, а Жаба виновато посмотрел себе под ноги, словно намереваясь отыскать там ответ на поставленный вопрос.

– Скажи мне, кто это, и я разберусь с ним! – самонадеянно воскликнул отважный клипсянин, всегда готовый бороться за правду. Юноша ненавидел травлю слабых. Жаба недоверчиво хмыкнул.

– Да уж. Разберешься. Не знаешь, что ли, как живодер любит бить по батареям? То есть по ребрам. Это Питбуль!

Артур задумался. Единица был единственным в колонии, с кем он никак не мог совладать. Тот всегда был на шаг впереди – в ловкости, силовой подготовке, умении пользоваться боевым оружием. Лишь несколько раз Артуру удавалось победить соперника, да и то случайно, используя хитрость. От полного разгрома и безжалостного избиения его спасал только Джехар, хоть и не всегда. Чаще всего взгляд главного безразлично скользил по фигурам дерущихся, а он сам никак не вмешивался. Господину Шандонэ же, казалось, доставляло особое удовольствие наблюдать кровавые расправы. Как Артур догадывался, тот по своей натуре являлся весьма жестоким человеком. Как же было справиться с Единицей, что придумать? Клипсянин решил напрямую поговорить с главным.

Как-то вечером, после завершения работ, все узники собрались в камере. Артур подошел к Джехару.

– Мне нужно поговорить с тобой, – решительным голосом произнес юноша, вызывающе вздернув подбородок.

Брови главного поползли наверх, а он сам сложил свои полные губы в насмешливую ухмылку.

– Говори, братишка.

– Это личный разговор.

– Чтобы потом меня обвинили в том, что я выделяю тебя среди остальных? Нет, уж, валяй при всех.

Артур вздохнул.

– Ладно. Ты же ведь главный в Доргейме, не так ли?

– Только сейчас это понял? Туго соображаешь, однако.

– Тогда почему в колонии нет никакой дисциплины? Почему одни безжалостно травят других? Почему Единица позволяет себе ежедневно избивать Четверку, а ты смотришь на это спустя рукава?

Джехар сдвинул брови и сурово взглянул на Артура.

– В Доргейме каждый сам за себя. Если он – половая тряпка, я тут ничего не могу сделать.

– Не можешь или не хочешь? В таком случае, ты не главный, а просто… Пустое место! – раздражаясь, обвиняющим голосом выкрикнул Артур.

Спайки лениво захлопал в ладоши.

– Бунт в камере? Занятно. Сейчас Джех тебя извозит в параше, будь уверен.

Но Джехар, к огромному разочарованию драчливого Спайки, не сделал ничего подобного. Взглядом он поискал Жабу, забившегося на нарах, и приказал:

– Эй ты, мямля, подойди!

Дрожа от страха и чуть ли не пригибаясь на ногах к полу, Четверка подошел к главному.

– Правда ли, что Единица пристает к тебе?

Четверка оглянулся на Артура, пытаясь найти в его лице поддержку, а затем пробормотал едва слышно:

– Не… То есть да. Правда.

– Что он делает?

– Он не… Бьет меня.

Джехар неожиданно со всех сил размахнулся и влепил Четверке смачную оплеуху.

– Вот так? – насмешливо поинтересовался он, когда бедняга ойкнул от боли и схватился за пострадавшую щеку.

– Та-ак. – Четверка чуть не плакал.

– А почему же ты не даешь сдачи, а, слабак? – насмехаясь, продолжил издеваться Джехар, но не успел договорить свою фразу, поскольку совершенно взбешенный Артур свалил его с ног и так сильно отбросил назад, что тот с размаху ударился о каменный стол головой.

В камере воцарилась гнетущая тишина. Чанг и Спайки с удивлением выглядывали из своих углов, Четверка едва сдерживал слезы, а Джехар, судя по всему, отключился. Впрочем, спустя уже минуту армут открыл глаза и с неподдельным удивлением воззрился на смельчака, дерзнувшего поднять на него руку.

– Почему же ты лежишь и не даешь сдачи, а, главный? – на его манер насмешливо протянул Артур, с откровенным презрением глядя на поверженного врага.

– Ой, сейчас начнется заварушка! – восторженно воскликнул Спайки, с готовностью вскакивая со своего места. Забияка всегда готов был участвовать в любой потасовке. Но он ошибся и на сей раз. Джехар с показательной медлительностью поднялся с пола, небрежно стряхнул с себя тараканов, неловко потер шишку и сказал Артуру уставшим и хриплым голосом:

– Уговорил. Завтра я потолкую с Единицей, братишка. Надеюсь, он не будет больше вас донимать.

И все. Никакого наказания за свою дерзость Артур так и не получил, хотя всем было совершенно очевидно, что возмутительный проступок, а именно нападение на самого главаря, не должен оставаться без внимания. Тут же на следующий день по колонии пошли отвратительные слухи, что Джехар и впрямь неровно дышит к своему соседу по камере. Иначе как можно было объяснить такое странное поведение?

Между тем Джехар, как и обещал, поговорил с Единицей, и тот действительно на время оставил Жабу в покое. Однако не стоило слишком обманываться на сей счет. Как-то вечером, когда уставший клипсянин, не подозревая ничего дурного, в одиночестве возвращался в Северный дол с картофельного поля, неизвестный налетел на него из темноты. Мощный удар по печени, фирменный захват, с которым Артур столько времени никак не мог справиться, и он уже оказался прижат к влажной земле, дрожа от гнева, унижения и боли. Его соперник громко и шумно сопел, как он всегда делал во время боя из-за своей грузной и тучной комплекции. Это самое ненавистное сопение жирного кабана над ухом вызывало в сердце Артура крайнее отвращение, но он едва ли мог ослабить захват и вырваться на свободу.

Толстая мясистая рука крепко обхватила его шею и стала самозабвенно душить, а хриплый голос, проникающий в самое сознание, принялся издевательски вещать:

– Скучал по нашим встречам на поле? Мне вот их очень недоставало… Меня упекли в зиндан на целых два дня! Как думаешь, почему? Что я сделал такого противозаконного, что главный на меня взъелся, а?

Артур с ужасом почувствовал, что давление руки усиливается, и ему перестает хватать воздуха. Тяжело дыша, клипсянин нервно дернулся в сторону, стараясь ослабить бульдожью хватку, но тщетно.

– А я скажу тебе, что я сделал! Обидел его смазливую принцессу! Ты ведь настучал на меня? А теперь слушай внимательно, крыса! Старина Джех уже давно никого не устраивает. Спроси любого. Он дал слабину. Ладно еще Одди, но она всего лишь глупая девчонка и притом приемная дочурка Мильхольда, ее никто не тронет. А вот Джех не обладает неприкосновенным статусом. Если он когда-нибудь не вернется с работ – скажем, заплутает в лесу или сгинет в болотах – мы вынуждены будем выбрать нового предводителя. И все ребята единогласно проголосуют за меня, и знаешь, почему? Меня все боятся. Под моим контролем в Доргейме никто и пикнуть не посмеет. Это время уже скоро настанет, поверь. И как думаешь, что я сделаю тогда с тобой и твоим трусливым дружком? Участь Джеха покажется слишком сладкой, когда ты будешь целиком и полностью в моей власти! Помнишь наш первый бой? Ты еще тысячу раз пожалеешь о том, что победил меня тогда!

Увидев, что Артур начал натужно хрипеть, а глаза его стали закатываться в агонии, Питбуль милостиво ослабил хватку.

– Не боись, сейчас не прикончу. Живи пока. Но если вздумаешь вновь стучать Джеху, мы начнем с твоего приятеля. Ты не сможешь вечно ходить с ним под ручку и защищать, тем более, ты и сам слабак! И да, немаловажная деталь. Ты один, а одному в Доргейме не выжить!

С этими словами он отпустил руку, позволяя своей жертве немного отдышаться. Единица с противной усмешкой наблюдал за тем, как Артур пытается восстановить дыхание и прийти в себя после его мощного удара.

– Советую, уже сейчас выбрать, на чьей ты стороне, принцесса. Пойдешь за Джехом – тебе крышка. Выберешь меня – будет тебе и защита от других, и поблажки в работе, и двойная порция каши. Преимуществ много, не пожалеешь. Пресмыкаться будешь только передо мной, остальные будут валить лесом. Ну так что?

– Да пошел ты! – хриплым голосом вымолвил Артур, когда вновь обрел способность говорить. Единица насмешливо хмыкнул, однако в глазах его все же промелькнула досада. Питбуль, как и многие люди, обожавшие власть, любил ломать фарфор, но ненавидел иметь дело со стальным железом.

– Как знаешь, – с заметным разочарованием в голосе сказал он и тяжело поднялся на ноги. Его здорово мучила одышка. – Назад пути нет, принцесса.

А потом он бесследно исчез в темноте; только еще какое-то время было слышно его шумливое дыхание, точно где-то вдали раздувались гигантские кузнечные меха для нагнетания воздуха при ковке железа.

Артур со стоном перекатился на другой бок и вновь прокашлялся, пытаясь восстановить работу легких. Появилась еще одна серьезная проблема, которую следовало решать, и как можно быстрее.

Юноша не без труда поднялся на ноги и медленно побрел в сторону казарм, время от времени с досадой стряхивая с шеи лосиных мух (докучливых завсегдатаев болот) и комаров. Повсюду зажигали факелы: для Доргейма это была обычная мера предосторожности. Дни становились короче, туманы непроницаемой мглой окутывали болота, было легко свернуть с тропы и угодить в гибельные топи.

У ворот в Северный дол клипсянин обнаружил Жабу, переминающегося с ноги на ногу и зябко кутающегося в свою протертую до дыр ворсяную жилетку. Увидев едва ковыляющего Артура, юноша глубоко вздохнул и с виноватым видом подошел к нему.

– Слушай, я… Прости меня, чесслово, – глухо пробормотал он. Артур недоуменно посмотрел в лицо друга.

– Ты ведь с Единицей повстречался, так? Э-эх, хоть бы кто ему проредил штакетник. То есть зубы повыбивал.

Артур вспомнил толстую и неповоротливую тушу своего врага, издевательский голос, омерзительное сопение, и голубые глаза его гневно блеснули в свете факелов.

– Как ты догадался?

Жаба хмыкнул.

– Взглянув на твою унылую физиономию, не столь сложно догадаться. И потом, только он один осмеливается к тебе приставать.

– Да, это был он. Его выпустили из карцера. И, кажется, он имеет зуб на Джехара. Намекает на то, что в скором времени Джеху не поздоровится. А он хочет занять его место.

– Но ведь есть еще госпожа Лян. Она всех прищучивает. Неужели Одди допустит подобный произвол?

– Не знаю. Одди хоть и учится вместе с нами, но все же она держится особняком, как бы на расстоянии. Она не живет в казармах с остальными, не ходит вместе с другими заключенными на работы, почти не участвует в жизни Доргейма. Сомневаюсь, что она что-то сможет сделать.

– Азора-то она придумала, как наказать. Да и меня… За побег.

– Азор – это единичный случай, а на стороне Питбуля куча народу. Не заметил, что половина Доргейма поддерживает его?

– А что он тебе говорил, кстати? Угрожал?

Артур хмуро опустил голову.

– Склонял на свою сторону. Сказал, что если не послушаюсь – тебе и мне несдобровать.

– И… Что ты ему ответил? – с едва заметной запинкой поинтересовался Жаба.

– А ты как думаешь? – криво усмехнулся Артур.

– Что он – жирная скотина, которая только и годится, что на убой, – с грустным смешком ответил его друг.

– Не совсем, но смысл был приблизительно такой.

– И как нам быть, братишка? Я боюсь его до дрожи. Прям поджилки трясутся, когда вспоминаю его мясистую рожу. Просто мокрушник, ей-богу. Я еще и тебя втянул в эту скверную историю. Зря ты заступался за меня, лучше бы сидел тихо и не высовывался. Кстати, ты расскажешь о сегодняшнем происшествии Джеху?

– Пока не знаю. Надо придумать, как мы сможем одолеть толстяка.

– Забудь. Таких не победить.

– У каждого есть слабое место. Надо просто найти его.

– И не стоит лыбиться. Дело слишком серьезно, чтобы относиться к нему так беспечно, – грубовато заявил Кокос, хмуро взглянув на Артура. Но тот только отмахнулся.

– С чего вы вдруг решили, что это Четверка? Единица надоумил?

Чероки фыркнул и, подойдя к Артуру, неожиданно стиснул того за плечи, очевидно пытаясь изобразить дружеские объятия.

– А ты смекалистый тип, вроде меня. Я тоже страсть как люблю всякие проделки! Только на сей раз ты весьма ошибся в выборе друзей, понимаешь, приятель?

Артур с некоторой опаской отстранился от не в меру эмоционального Чероки.

– Если честно, то не понимаю.

– Неплохо придумал, как проучить Единицу, но спорим, ты и не предполагал, что Четверка и правда окажется Духом? Хотя, что говорить, никто из нас не мог о таком помыслить. Он ведь все-таки новичок…

Артур внутренне напрягся. Неужели Неприкасаемым стала известна какая-то дополнительная информация, напрямую указывающая на недобросовестность Уткена? Ему ужасно не хотелось в это верить. Базил с пониманием покосился на Артура; казалось, руководитель Неприкасаемых прочитал его мысли.

– Я знаю, в это сложно поверить, – начал он, – но, увы, кажется, мы обнаружили так называемого Духа… Начнем с того, что у Четверки не было никакой цепочки.

– Но Утке… то есть Четверка сам говорил, что ему удалось во время шмона припрятать ее… – нахмурился Артур. Базил развел руками.

– Нет. Его очень хорошо обыскали. Поверь, надзиратели умеют это делать получше полицаев. У него и правда ничего не было.

– Но зачем он тогда вообще упоминал цепочку? Зачем сказал о ней Азору?

– А вот это и есть самое важное. Действительно, зачем ему говорить того, чего нет? Очень просто: он преследовал определенную цель. Посуди сам, в колонии уже давно кто-то подталкивает других ребят на побег, а затем заманивает в гиблые места. Духу это, судя по всему, не нравится. Он хочет выявить подстрекателя. Только как это сделать? А надо всего-навсего самому прикинуться наивным и слабеньким новичком, что он и делает. Ведь Дух наверняка может принять какую угодно форму, раз он не человек? Стало быть, ему не составит особого труда прикинуться на время Четверкой. Дух и есть тот новичок, который хочет вычислить главного злодея Доргейма, что он и проворачивает с легкостью. Ничего не подозревающий Азор попадает в ловушку. Впрочем, до тех пор, пока Азор не попытался забрать воображаемую цепочку, Дух не мог осознать до конца его злостные намерения, однако потом, когда тот агрессивно нападает, все становится на свои места, и Дух в полной мере понимает, что из себя представляет мерзавец. Тогда он хорошенько запугивает его, обещая превратить в овощ вроде Неприкасаемых, ну и заставляет рассказать другим правду.

– Насчет овоща – это ты зря! – обиженно пропищал Шнурок.

– Но я все же не понимаю… – задумчиво проговорил Артур. – Почему раньше Дух наказывал беглецов, а в случае с Азором решил изменить свою тактику? Почему он не попробовал сделать из него нового Неприкасаемого?

Базил с досадой покачал своей маленькой круглой головой.

– Да шут его знает! Это ж Дух. Разве простым людишкам вроде нас под силу разгадать его коварные замыслы? Может, для того, чтобы другим было не повадно. Однако ясно одно: когда Азор воодушевленно вещал нам свою скверную историю, Дух стоял рядом и следил за каждым его словом. Ведь в противном случае этот прощелыга не стал бы наговаривать на самого себя!

Артур нахмурился, и на лбу у него появилась продольная складка. Базил только что выразил своими словами его собственные мысли! Именно так он подумал вначале, и именно эти соображения он привел Единице, чтобы убедить того оставить Жабу в покое! Но самое главное, как мастерски Уткен справился со своей ролью! Словно простой мальчишка из Епистофена был рожден актером… А что если забитый, не умеющий постоять за себя новичок и правда Тень? Артур внутренне содрогнулся, горло перехватил спазм, и ему на мгновение стало трудно дышать. Базил невесело улыбнулся.

– Мы тоже боимся Лукавого, – честно признался предводитель, слегка покраснев. – Но теперь у нас есть перед ним кое-какое преимущество: мы догадываемся, кто он такой. Мы укажем на него господину Тукаю, и тот разберется с ним по своему усмотрению! Надеюсь, расправа будет быстрой и короткой, после чего в Доргейме все изменится!

Честное открытое лицо Базила горело решимостью и праведным желанием, чтобы истина в колонии, наконец, восторжествовала, но Артур, как это частенько случалось, не был согласен с мнением большинства.

– Нет! – энергично запротестовал он. – Мы не уверены до конца, что Утке… То есть Жаба, тьфу ты, то есть Четверка является Духом! Это лишь догадки, не подтвержденные фактами! Разве можно вредить человеку, основываясь только на субъективных домыслах?

– А твоего мнения никто не спрашивает! – недобро зыркнул из-под своих запыленных очков Кокос. – Мы все расскажем лекарю и точка.

– Прекрати, Кок, – сердито заявил Базил, справедливо считавшийся среди своих миротворцем. – Мы привели новичка именно затем, чтобы послушать его мнение! Хватит вести себя так, будто тебя с верхней ветки по канализации спустили!

– Зануда! – тихо пробубнил забияка и посильнее натянул на голову валяную шапку, словно намереваясь таким образом закрыться от остальных.

– Так ты считаешь, что Четверка не Лукавый? – вновь обратился главный к Артуру.

– Я считаю, что не нужно делать поспешных суждений! – сердито отозвался тот.

Базил легонько пожал плечами.

– Увы, мы весьма ограничены во времени. Кое-что произошло. Вряд ли ты слышал, мы ведь оторваны от мира людей, но господин Тукай, к счастью, отличный информатор. В Омароне случился большущий пожар!

– Что?!

– Как я и сказал. Крупный пожар недалеко от ствола и нижних веток. Говорят, это сделали омаронцы. Только какого короеда им это надо, ежели они и сами живут вблизи дерева? Тукай считает, что виноваты полидексяне, тем более что несколько разбойных отрядов желтокожих весьма сомнительного вида шныряли вблизи столицы. Как бы там ни было, теперь все ожидают официального ответа из Беру. Если король решит начать расследование и обвинит во всем своих злополучных соседей, начнется война между Беру и Омароном. В этом случае Полидекса, разумеется, вступится за Омарон, как за более слабый город, и под этим предлогом постарается захватить столицу.

Артур с грустью выслушал эти тревожные вести; лицо его сильно омрачилось, а голубые глаза потемнели от тоски. А если Диана еще в Беру? Вдруг она не смогла вернуться в Троссард-Холл, что тогда? Кто защитит девушку, если начнется война? Ах, как хотел бы он все время находиться рядом со своей подругой, особенно в это неспокойное время! Мужественный юноша пережил бы любую беду, случись она с ним самим, но одна лишь мысль о том, что любимой грозит опасность, повергала его в такой страх и отчаяние, что у него буквально начинали трястись поджилки.

– Доргеймцы тоже скоро отправляются в путь. Мы уже готовы, и пусть среди нас и есть новички, но все же общая масса людей вполне себе представляет, что такое военные действия. Это очень выгодно; вместе с полидексянами мы определенно сможем одержать победу. Только вот нам с ребятами не хочется никуда идти. Мы надеемся, что, обнаружив Лукавого и уничтожив его, мы станем свободными и сможем сами уйти из Доргейма.

– Почему вы раньше не говорили, что подозреваете Четверку? – поинтересовался тогда Артур.

– Зачем было торопиться? Но теперь, когда ты с ним подружился и втерся к нему в доверие…

– Ни к кому я не втирался! – возмущенно прервал его клипсянин.

– Ты с ним дружишь, и он, похоже, доверяет тебе. Поэтому у штаба для тебя задание: вывести Лукавого на чистую воду. И чем скорее, тем лучше.

– У штаба? – скептически повторил Артур, с иронией осматривая компанию собравшихся вокруг него ребят: грязных, со смешными фонарями на головах, в бездонных сапогах с налипшей грязью и чрезвычайно серьезными выражениями лиц.

– Говорил я, что он не согласится! Слишком спеси много! – с откровенным презрением воскликнул Кокос, но Базил не обратил ни малейшего внимания на эту вызывающую сентенцию: он ждал ответа от Артура.

– Я не знаю, – нехотя протянул тогда клипсянин. – Я поговорю с ним, но мне кажется, вы ошибаетесь. Я не верю, что Четверка – это и есть Дух.

– Придумай что-нибудь, ты ведь смекалкой не обделен! – вмешался настырный Чероки. – Помни, от этого зависит жизнь всех нас! Если мы найдем и уничтожим Лукавого, никто уже не пойдет ни на какую войну!

Артур тяжело вздохнул. Еще через какое-то время они благополучно расстались: Неприкасаемые отправились на старательские работы, а клипсянин с самыми плохими и мрачными предчувствиями пошел к главному выходу из пещеры, как заяц, петляя в темных промозглых лабиринтах шахты.

По углам то тут, то там валялись чадившие шахтерские лампы, едва освещавшие туннель, и неприкаянные вагонетки с тачками, оставленные рабочими. Дни напролет здесь трудились старатели, желая отыскать золотые самородки. Но неужели в столь беспросветном мраке, гнили и затхлости можно было найти хоть что-нибудь стоящее? Впрочем, обычно именно в таких забытых местах легче обнаружить сокровище, когда оно светит посреди кромешной тьмы, как одинокий воин, на смелости которого держится вся крепость. Оценить значимость явления или вещи можно лишь сравнив со своей полной противоположностью, то есть с мусором и подделкой, равно как и добро мы начинаем замечать, лишь однажды познав зло.

Артур шел вперед и напряженно размышлял. Разве под силу будет ему одному распознать Тень среди всех многочисленных обитателей колонии? И неужели Базил прав, подозревая Жабу? Но ведь многоликая Тень может прикидываться разными людьми: сегодня – Жабой, завтра – Азором… Как в таком случае обнаружить ее присутствие? Тем более, когда нет никаких опознавательных признаков, деталей – даже глаза у всех ясные, голубые, как и у него самого, и никаких желтых примесей! Но как же не хотелось верить, что Четверка не тот, кого за себя выдает!

И вновь противоречивые мысли и подозрения раздирали душу Артура на части, а за всем этим сквозило безысходное одиночество, мрачное и тяжелое, как каменная плита. Когда-то юноша не ощущал так остро чувство брошенности; клипсянин искренне верил в своего единорога, но постепенно это светлое чувство угасло, истлело и заменилось жгучей обидой, а после и вовсе Артуру стало казаться, что он никогда не был всадником, а баклажанового единорога не существовало и в помине.

Зато в его жизни неизменно присутствовали Тени. Страшные загадочные существа, хоть для многих людей и казавшиеся выдуманными, но для него ставшие сущим кошмаром. А еще было бессчетное множество людей с уродливой душой, властолюбивых, алчных, жадных до наживы, среди которых числились убийцы, воры и садисты. Разве в таком жестоком мире осталось еще место для единорогов? Пока Артур колебался при ответе на этот вопрос, но чаша весов уже начинала склоняться к тому, чтобы полностью вычеркнуть прекрасных крылатых созданий из своей жизни.

А теперь еще и Четверка! Единственный человек, которому он стал более-менее доверять в стенах Доргейма! На какую-то долю секунды Артура охватило малодушное желание сдаться врагу, так, чтобы Тень, наоборот, как можно быстрее встретилась с ним лицом к лицу, одолела его, раз и навсегда забрав свободу выбирать, чтобы не было впредь так мучительно сложно во время принятия решений.

Но потом он вспомнил Диану, Даниела, Тина, Кирима, Тилли и даже Тода. И ему стало стыдно. Поистине, излишние волнения за свою персону и самокопание порождают лишь уныние, которое, в конечном счете, является разрушительным для человека. А подумал ли он о друзьях, оставшихся в Беру? Что стало с ними? Успели ли они улететь в Троссард-Холл, пока не начались беспорядки? Все ли хорошо у Дианы?

Начав размышлять только в подобном ключе, юноша сразу перестал волноваться за себя. Он должен бороться и принимать удары судьбы стойко, ибо именно от этого зависит его благополучное возвращение домой. И если Четверка и правда Тень, он примет этот факт с твердым сердцем и холодным разумом, и постарается в свою очередь сделать все возможное, чтобы скрыться от ее цепких лап.

Юноше уже почти удалось полностью овладеть собой и подавить разрушительную панику, как вдруг чья-то тяжелая ледяная рука опустилась ему на плечо, и он судорожно вздрогнул, тут же почувствовав острое желание пуститься наутек. Впрочем, клипсянин усилием воли заставил себя обернуться и посмотреть в глаза своему страху: оказалось, что тревога его была напрасна (как, впрочем, происходит в большинстве случаев с нашими страхами), ибо это был Доланд. В руке сурового естествознателя был глиняный светильник, таинственно освещавший во мраке пещеры его скуластое заостренное лицо. На мужчине были поношенные желтые мокасины, серое шерстяное пончо грубой вязки, все вымокшее от дождя и приобретшее какой-то зеленоватый оттенок, на руке его предостерегающе поблескивал белым браслет из акульих зубов, а на веревке из китового уса, обхватывающей его мускулистую и упругую шею, висели какие-то деревянные символы на сверуйском. Артур сощурил глаза, пытаясь разобрать слово (когда-то он довольно неплохо знал сверуйский благодаря старой Левруде), но в пещере было слишком темно.

– Не стоит идти к главному выходу, – отрывистым рыкающим голосом предупредил Доланд. – Там сейчас как раз с кружкой обходят старателей; если вылезешь из шахты, тебе непременно будут задавать вопросы, на которые, полагаю, ты не придумал заранее достойных ответов. Пойдем лучше за мной, приятель. Я покажу тебе одну лазейку.

Артур пожал плечами и послушно устремился в темные лабиринты пещер вслед за своим новоиспеченным провожатым. Где-то над их головами шумно хлопали крыльями летучие мыши, создавая крайне неприятную гнетущую атмосферу.

– Вы шли за мной? Я не слышал, как… – начал Артур, но Доланд вдруг хрипло рассмеялся, да так громко, что отрывистые шакальи смешки эхом прогремели над пустынными каменными сводами.

– Я же естествознатель, парень, – язвительно сказал наконец он. – Могу появляться где угодно и когда угодно. Даже летучая мышь не пискнет, когда я промчусь перед ее носом. Если мне не изменяет память, ты тоже был естествознателем, стало быть, знаешь, как у нас это происходит.

Артур хмыкнул, но ничего не ответил. Да, разумеется, он знал. Но почему-то всякий раз забывал. Когда сам не обладаешь подобными способностями, сложно все время помнить о том, что некоторые индивидуумы успешно ими пользуются.

– Что нос повесил? – вдруг с тихим смешком проговорил Доланд, с интересом взглянув на хмурое лицо Артура. – Знаешь, а у меня ведь есть новости, которые смогут тебя развеселить.

Юноша со смутной надеждой покосился на отца Инка. Порою ему начинало казаться, что в Доргейме вряд ли в ближайшее время сыщется хоть что-нибудь, способное внушить ему ободрение и утешение.

– Я помогу тебе убежать, – многообещающе проговорил мужчина и замолчал, очевидно, ожидая восторженной реакции. Но Артур только с огорчением покачал головой.

– Я не могу уйти один, без Одди, – твердо сказал юноша. – Она сестра моего друга, и я обязан ей помочь.

Мужчина иронично фыркнул.

– Похоже, ты не понимаешь, приятель. На тебя возложены слишком большие надежды. Ты просто не вправе думать о ком-то другом, кроме себя.

На губах Артура мелькнула мимолетная грустная улыбка: юноша вспомнил, как нечто подобное ему с жаром доказывал Инк.

– Обычно я стараюсь помогать другим, когда у меня появляется такая возможность. Разве вы, защищая моего отца, думали о чем-то другом, кроме как о спасении друга?

– С тобой все иначе. Только ты можешь найти свиток. Собственно, именно поэтому я хочу, чтобы ты как можно скорее убирался из Доргейма. Тень, разумеется, знает про тебя, иначе она не затащила бы тебя в колонию, к себе под крыло. Но мы, надеюсь, нарушим ее планы. Ты убежишь под покровом ночи, я дам тебе ключ от вашей камеры, карту, компас, деньги и кошель из бересты с провизией на первое время. Ночью надзиратели спят, все уже давно потеряли бдительность. Мы окружены непроходимыми болотами, из-за чего охранники считают себя вправе пренебрегать своими прямыми обязанностями. Но я, в отличие от них, знаю дорогу. Она ведет к Разбойному тракту, а там рукой подать до Полидексы и Мира чудес. Кочевой город наверняка уже подошел к степи, ведь сейчас смрадень. Ты постараешься найти свиток, а затем уничтожишь его. Предлагаю его сжечь; этот нехитрый способ и есть самый верный. Так ты раз и навсегда избавишь мир от большой угрозы, ведь если Тень однажды найдет свиток… Ты представляешь, что может произойти? Естествознатель и Зло в одном обличье – это слишком разрушительное сочетание. В таком случае, во-первых, Тень станет непобедимой, а во-вторых, все оставшиеся в живых естествознатели потеряют свои способности. Это приведет мир людей к гибели. Разве что единороги вмешаются… Но достаточно ли у них могущества, чтобы противостоять такой силе? Я не знаю. Так что у тебя, мой мальчик, важная миссия, от успешной реализации которой будет зависеть благополучие всех людей на земле. У меня же роль более скромная: я, в свою очередь, прослежу за доргеймцами, и, клянусь, покуда я жив, ни один волос не упадет с их голов! Через неделю мы выступаем в военный поход на Беру. Тебе следует убежать до того момента, как мы все покинем стены Доргейма.

Артур крепко задумался. Слова Доланда согревали ему сердце и тешили сладкими надеждами на скорое избавление, но в действительности следует ли ему сейчас уходить из Доргейма? Если он пойдет вместе со всеми в поход, то сможет быстрее оказаться в столице. А ведь в Беру его друзья, Даниел, Диана, Тин… С другой стороны, там ли они сейчас? Да и сможет ли он в присутствии Тени чувствовать ту же свободу, как если бы он действовал в одиночку? Юноша не знал. И какая-то часть его души отчаянно звала решиться на немедленное осуществление побега, который ему так благодушно предлагал Доланд.

– А вдруг Тень узнает, что я собираюсь убежать? – помедлив, спросил юноша.

– Не знал, что сын Ирионуса обделен смелостью, – язвительно заметил естествознатель, чем невероятно раздразнил Артура. Гордый клипсянин резко вскинул голову и уже хотел было произнести какую-нибудь возмутительную дерзость, но, увидев, что темно-серые глаза Доланда смотрят ласково, юноше расхотелось грубить.

– Я шучу, парень, не стоит взрываться от каждого моего слова. Я же сказал, что мне обычно недостает такта.

– Мне бы очень хотелось попробовать убежать, – проговорил тогда Артур. – Но я все же не хочу оставлять Одди одну. Что конкретно будут делать доргеймцы в Беру, вы знаете? Какие планы у Тени на этот счет?

– Полагаю, ждать. Власть в Беру трещит по швам, обстановка в Королевстве весьма шатка и нестабильна. Вот-вот разразится война.

– Значит, ребята будут участвовать в войне?

– Парень, я, кажется, уже сказал тебе, что ни один волос не упадет с головы доргеймца. Я лично прослежу за этим, ведь я тоже отправляюсь в путь. Я умею исцелять, помимо прочего, я надеюсь еще раньше распознать среди других Тень. Здесь у меня не было возможности наблюдать за каждым; я врач и веду весьма уединенный образ жизни. Но в походе я буду день и ночь следить за своими подопечными; уверен, я обнаружу Тень раньше, чем начнутся какие бы то ни было военные действия. А про Оделян забудь. Тебя одного я еще смогу прикрыть, а вот с ней уже сложнее. Она главная среди ребят; ее исчезновение не пройдет бесследно. Подойди к моим словам с должным разумением, доверься мне, как однажды доверился твой отец.

– Я… Хорошо, я вас понял, – тихо сказал тогда Артур. – Я подумаю, ладно?

Доланд с заметным раздражением фыркнул и театрально закатил свои насмешливые серые глаза.

– Что тут думать? Я предлагаю тебе свободу, а ты ломаешься, как кокетливая девица! Вот ведь связался на свою голову… Ладно, думай, что еще тут сказать. У тебя есть не больше двух дней. Сегодня ночью под своим матрасом найдешь все необходимое для побега. Надеюсь, ты умеешь пользоваться компасом? Прими несколько советов. На Разбойном тракте будь незаметнее кустов и деревьев, ибо народец там бродит преступный, шальной. Как придешь в Полидексу или Мир чудес, постарайся как можно скорее арендовать единорога и убраться подальше, ведь в Полидексе тебя будут отлавливать, как беглого преступника. Если попадешься охотничьему отряду – смерти тебе не миновать, подстрелят, как куропатку. В Беру, разумеется, тоже не суйся. Советую тебе отправиться в Воронес. Что-то мне подсказывает, что свиток все-таки в библиотеке. Есть еще один вариант. Искать неумелов. Они знают гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Не удивлюсь, если свиток у них.

– Но я вовсе не думал искать свиток! – живо возразил Артур. – Я хочу отыскать отца, который…

– Ирионус жив? – перебил его Доланд.

На красивое лицо юноши легла тень.

– Я не знаю, жив он или нет. Он остался в одной из пещер единорогов!

– Ах, нет! – простонал естествознатель сквозь зубы. – Значит, он мертв, парень. Не стоит даже пытаться. Ты разве не знаешь, какие существа водятся в пещерах единорогов?

– Я тоже был в этой пещере. Но, тем не менее, стою сейчас перед вами. Стало быть, и у отца имеется шанс, – возразил Артур дрогнувшим голосом. Своими резкими словами Доланд словно бы забирал у него ту хрупкую надежду, за которую он цеплялся с того самого момента, как расстался с Ирионусом.

– И кстати, Индолас хотел помочь мне его найти…

– Старина Индолас всегда был мечтателем, – горько усмехнулся Доланд. – Я же не хочу взращивать в тебе ложные надежды. Лучше узнать правду сейчас, чем жить в иллюзии, а потом жестоко разочароваться, не так ли? Я слишком дорожу тобой и Ирионусом, чтобы сейчас отправлять тебя в столь рискованное и, главное, совершенно ненужное путешествие.

Артур не стал спорить. Почему-то ему показалось бессмысленным это занятие. Они уже почти вылезли из шахты.

– Запомни, когда найдешь свиток, не читай его, хорошо? Ведь тогда ты лишишь силы всех оставшихся в живых естествознателей и сократишь в разы наш шанс на победу над Тенями. Один же ты вряд ли справишься с врагом, не обладая должными навыками. Поэтому свиток следует немедленно сжечь, ты понял?

Артур слабо качнул головой. Да, он знал об этом, ведь Ирионус тоже искал «Последнее слово», чтобы уничтожить.

Выбравшись из узкого туннеля, похожего на кроличью нору, Доланд с готовностью нагнулся и помог вылезти Артуру. Они оказались на черничной поляне; вокруг не было ни души.

– Не переживай. Если Тень узнает о твоем побеге… Поверь, я смогу тебя защитить, пусть даже ценой собственной жизни, – серьезно проговорил Доланд, невозмутимо глядя на Артура.

Юноша на миг опустил глаза, ему вдруг показалось, что настал момент поделиться с Доландом кое-чем очень важным.

– Я… Должен рассказать про Инка, он… – дрогнувшим голосом начал Артур, но, к своему удивлению, когда юноша вновь поднял глаза, то не увидел перед собой естествознателя. Тот испарился в одно мгновение, так и не узнав страшную правду о своем сыне. Клипсянин разочарованно выдохнул и ругнулся сквозь зубы. Что ж, когда-нибудь Доланд, наверное, узнает обо всем произошедшем. Артур не успел рассказать ему о том, что уже давно грызло ему сердце – о гибели друга. Увы, юноша собирался не оправдать ожидания естествознателя еще по одному крайне важному вопросу, но он просто не мог поступить иначе.

На следующее утро Артур сделал для себя весьма неприятное наблюдение: доргеймцы стали косо смотреть в его сторону (впрочем, так бывало и раньше, однако в последнее время его присутствие предпочитали игнорировать). Означало ли подобное пристальное внимание, что Одди проговорилась? Это, увы, не представлялось возможным узнать, ибо спросить было не у кого, даже с Жабой он теперь перестал общаться.

Кстати, за завтраком он был хмур как дождевая туча, надолго зависшая над Доргеймом. Жаба избегал прямых взглядов в сторону Артура, а если тот смотрел на него, то поспешно опускал голову. Что ж, его вполне можно было понять. Вчера Артур не обмолвился с ним ни словом, в то время как раньше все свободные от работы вечера они проводили вместе за разговорами.

Да и остальные ребята выглядели какими-то понурыми, даже невозмутимый Джехар. Главарь сидел напротив со злым выражением лица и ожесточенно размазывал своей ложкой брюквенную кашу по стенкам тарелки, словно надеясь, что таким нехитрым образом она быстрее исчезнет и прекратит издавать столь неаппетитные ароматы. Когда заключенные закончили трапезу, вожак тяжелым взглядом смерил Артура:

– Мне надо поговорить с тобой.

И это тоже было неприятно, ибо обычно Джехар не горел желанием с ним общаться, и, помимо отрывистых лающих приказов, от него нельзя было услышать ничего дельного. Артур с безразличием пожал плечами. Ну хочешь – говори. В конце концов, не он здесь главный. Дождавшись, когда все заключенные разбредутся по тренировкам, а столовая опустеет, Джехар вновь исподлобья взглянул на Артура.

– Разве сегодня мы не будем учиться? – невинным голосом поинтересовался тогда клипсянин. Вожак скривился, будто, не запивая водой, проглотил целого короеда.

– Так любишь здешние уроки, Бунтарь? – не без ехидства ответил, наконец, он.

– Нет, но это лучше, чем смотреть на твою унылую физиономию.

Джехар язвительно усмехнулся.

– Да, за все время пребывания здесь ты так и не научился одной малости – уважению к своему главному. А я-то было подумал, что ты способный. Впрочем, ты чертовски прав на мой счет, братишка. Не уважаешь меня? Я и сам себя не уважаю.

Артур с удивлением покосился на вожака: загорелое лицо того выражало искреннюю досаду и огорчение.

– Однажды меня поставили начальствующим в Доргейме. Я успешно справлялся со своей ролью, ибо эта должность вполне тешила мое самолюбие. Я выглядел дерзким, руководил, наказывал, поощрял, нещадно издевался над новичками (но вовсе не оттого, что мне это нравилось, ведь мне претят любые формы жестокости, а потому что издевательств требовали остальные). Если бы я начал заступаться за слабых, то и меня признали бы слабаком; а я ведь больше всего на свете боюсь услышать мнения других. Ты знал, что я жуткий трус, Бунтарь? – последний вопрос Джехар произнес тихо, дрожащим шепотом, словно искренне веря в то, что безжизненные стены опустевшей столовой взаправду способны предать огласке все его смехотворные слабости.

Артур же неопределенно пожал плечами. Он не знал, почему это вдруг Джехара потянуло на искренность, однако сметливый юноша уже догадывался, что это как-то связано с его вчерашним визитом к Одди. Понимал ли он, что вожак на самом деле труслив? Действительно, в какой-то момент ему в голову приходила подобная мысль, однако клипсянин не останавливался на ней долго. Слишком много странных событий происходило в Доргейме, слишком о многом стоило поразмыслить.

– Между тем, я жалкий трус, – опять с нажимом повторил Джехар, с отвращением отбросив от себя ложку, измазанную в брюкве. – Поэтому ты, Бунтарь, как моя полная противоположность, сразу пришелся мне по душе. Ты смел, честен, независим и (что уж там говорить!) благороден. Как мне кажется, ты действуешь без оглядки на кого-либо. Общественное мнение для тебя явно не авторитет. Я не мог в открытую благоприятствовать тебе, однако старался помогать, пусть даже ценой тех мелких насмешек, которыми меня втайне награждали сокамерники. Я всячески пытался сделать так, чтобы тебя не трогали. Поверь, новеньким в Доргейме несладко. Хочешь узнать о судьбе третьего новичка, который прилетел с вами на карете? Буквально через день я возил его к врачу после ужасных побоев, которыми его награждали все, кому не лень. Разумеется, ты ничего этого не знал и не замечал, равно как не понимал и малой доли того, что я для тебя делаю. Впрочем, мое скромное покровительство едва ли помогало, ибо ты постоянно лез на рожон. Что бы ни происходило возмутительного и из ряда вон выходящего в Доргейме, все это непременно было связано с твоей персоной. Сначала ты что-то не поделил с Одди (здесь я уже ничем не мог тебе помочь), затем случился возмутительный побег Азора и Четверки. Я был убежден в твоей виновности, хоть по какой-то причине в последний момент ты и предпочел остаться в Доргейме. Однако ты не только не захотел подтвердить мои справедливые догадки о своем участии в заговоре, но еще и дерзко соврал, сказав, что не имеешь к побегу ни малейшего отношения. Между тем, искренняя беседа, возможно, помогла бы поскорее отыскать беглецов. Ты очень подставил меня; ведь именно я был ответственен за тебя и твои поступки! А потом вся эта скверная история с возвращением Азора, Духом и прочее… Я не знал наверняка, что Азор в действительности такой мерзавец, но, честно признаться, догадывался, что он замешан в разных гнусных делах. По крайней мере, он частенько шантажировал меня или Чанга, обещая настучать Оделян. Если бы не покровительство Одди, его бы уже давно изваляли в параше. Моя вина, возможно, состоит в том, что я не предупредил тебя об опасности со стороны Азора. Но, к своему стыду, я до дрожи боялся его скрытых угроз и молчал, как делал всякий раз до этого. Как бы то ни было, ты все равно не должен был мне врать. После рассказа Азора мы с Оделян поняли, что и ты был причастен к побегу. Чтобы не разгневать Духа, она хотела засадить тебя в карцер до нашего отбытия из Доргейма, но я уговорил ее этого не делать, предложив иной вариант: нагружать тебя тяжелой работой, чтобы ты изматывался и постепенно предавал забвению все мысли о сопротивлении и побеге. А когда ты пришел ко мне с этим возмутительным требованием осадить Единицу… Искренне страшась чужого мнения, сперва я поступил, как от меня того ждали другие – справедливые требования я пропустил мимо ушей, а вместо этого принялся прилюдно издеваться над Четверкой. В Доргейме существует негласный закон: на болотах выживает сильнейший. Тот, кто ежечасно доказывает всем остальным свою силу, зачастую прибегая к побоям и унижениям более слабых. А новички по определению попадают под категорию последних. Однако ты, Бунтарь, показал мне, что есть еще один закон, другой, и он куда более важный. Кажется, я только сейчас начал постигать его.

– Зачем ты завел весь этот разговор? – тихо спросил Артур, с неподдельным интересом взирая на взволнованное лицо вожака: по-армутски загорелое, но вместе с тем, как это ни парадоксально, совершенно белое, как чистый лист бумаги.

– Мне захотелось объясниться с тобой. Перед тем как ты навсегда покинешь колонию. Наверное, и здесь отчетливо проглядывается моя основная слабость – мне действительно необходимо, чтобы другие думали обо мне хорошо. Но твое мнение не просто важно, оно дорого для меня.

– Одди все рассказала тебе?

– Да, все.

– Ты будешь мне мешать?

Джехар задумчиво покачал головой, а на полных губах его показалась грустная улыбка.

– Оделян рассказала мне все про Теней, Духа и прочие вещи. Она считает, что каждый из нас должен знать правду, чтобы решить – оставаться или нет. Сама же она предпочла идти вместе с тобой. Постепенно мы уже начали подготавливать ребят и рассказывать им твою историю, однако, как ты понимаешь, единодушного мнения мы от них не дождемся. Наверняка будут те, кто не поверит и захочет остаться, дабы продолжить общее дело. Ради таких людей останусь и я. Меня поставили вожаком, значит, я в какой-то степени отвечаю за своих подопечных. Не могу просто взять и бросить их здесь одних. Я трус, но не шакал. Понимаешь, о чем я?

Артур очень хорошо понимал.

– Ты не трус, – сказал тогда клипсянин от всего сердца. – Ты честный и благородный человек, и я тоже рад, что познакомился с тобой. Одди рассказала тебе, почему все мальчики в Доргейме так похожи друг на друга внешне?

Джехар вновь улыбнулся.

– Да. Мы как бы все твои копии, или что-то вроде того, так? Хотел бы я походить на тебя не только внешне.

– Вы всем ребятам расскажете про существование Тени?

– Да, конечно. Они имеют право знать правду. Также должны они понимать, зачем в их сердцах взращивают ненависть к беруанцам.

– Не думаешь ли ты, что это может быть опасно? Тень ведь находится среди нас… Она способна прикинуться кем угодно: Чангом, Азором, Спайки… Если все ребята будут знать про побег, то она тоже непременно узнает и вряд ли повременит с наказанием.

Джехар упрямо вздернул подбородок и немного вызывающе посмотрел на Артура.

– А зачем ты, Бунтарь, рассказал все Одди? Разве это не было опасно?

– Я хотел ей помочь. Она сестра моего близкого друга.

– Так вот, заруби себе на носу, все доргеймцы – мои друзья! Я тоже не могу оставить их в беде. Мы с Одди приняли это решение совместно. Она знает также, что я хочу остаться.

Джехар без тени смущения посмотрел Артуру прямо в глаза, и клипсянин подметил про себя, что грубое лицо вожака выражает теперь не жестокость, а такое искреннее благородство, каковым не всегда могут похвастаться иные, куда более красивые на первый взгляд лица.

– Только, Бунтарь, пообещай мне кое-что. Не бросай ее одну, слышишь? Одди жестока, своевольна, властолюбива и капризна, однако многие из этих качеств напускные; она делает вид, что жестока, но на самом деле сердце у нее мягкое и доброе, как подтаявшее на огне сливочное масло. И я буду спокойнее спать, зная, что ты заботишься о ней.

– Ты любишь ее? – догадался вдруг Артур, а Джехар лишь коротко кивнул. Главарь всегда отличался немногословностью; а о своих глубинных чувствах говорить ему и подавно не хотелось, пусть даже другу.

– Я позабочусь о ней, – серьезно произнес тогда клипсянин. – Только, по-моему, скорее уж Одди позаботится о нас всех. Кто уже изъявил желание уйти?

– Знает пока только Чанг и Спайки из нашей камеры. Они пойдут с тобой. Одди тоже рассказала кое-кому, но я не знаю, что они решили.

– Постарайтесь не ввязываться ни в какую войну, – попросил Артур. – Для Тени не составит огромного труда разжечь всеобщую ненависть.

– Мы постараемся уйти от нее. Но сперва, как ты сказал, надо понять, кто за всем этим стоит. Возможно, господин Мильхольд. Так или иначе, он здесь главный. Когда вы будете готовы уйти?

– А когда все узнают?

– Новости в Доргейме распространяются очень быстро. К сегодняшнему вечеру все будет готово.

– Тогда завтра ночью мы попробуем убежать. У нас мало еды с собой, а идти долго. Что думаешь на этот счет?

– Ограбим немного нашу столовую. Я прослежу за этим, Бунтарь, не переживай. Постараюсь подготовить побег. Знаешь, что я думаю? Раньше нам не удавалось убежать именно потому, что среди нас не было единства. Теперь же мы постараемся действовать слаженно.

– Хорошо, спасибо тебе!

Джехар широко улыбнулся, показав свои ровные белые зубы, и покачал головой.

– Нет, Бунтарь. Тебе спасибо.

На том благородные юноши и расстались, ибо хоть в Доргейме в ближайшем будущем и намечались глобальные перемены, все еще приходилось делать вид, что ничего не происходит. Каждый из них едва ли мог оценить вероятность новой встречи, но при этом и тот и другой навсегда сохранили в своих сердцах доброе воспоминание, дружескую искру, которая непременно разгорится, когда судьба вновь пересечет их пути. Иногда по жизни мы встречаем людей, хоть еще и не успевших в полной мере стать нам друзьями, но тем не менее уже оставивших о себе приятное воспоминание, некую связующую точку на карте твоих перемещений, которая отчетливо говорит: помни, где-то в забытом всеми краю болот и топей, у тебя есть надежный человек, на которого ты всегда можешь положиться. Это твоя крепкая опора и прикрытие на случай отступления. Тогда ясно видишь, что на темном, еще пока не начертанном до конца атласе твоей жизни, подобно звездам, светят эти маленькие дружеские точки, и на сердце сразу становится теплее. Так приходит осознание, что ты не один.

День прошел быстро и незаметно; доргеймцы никоим образом не выдавали свое волнение. Дисциплина и уважение к вожакам были слишком велики; как солдаты – приказы, они принимали новые известия без лишних эмоций и раздумий. Правда, Джехар оказался прав: находились и те, кто не желал разом отказываться от мечты покорить древесную столицу. Не все так страшились войны. Многие весьма легкомысленно полагали, что это их единственный шанс выбиться в люди, подзаработать, разбогатеть, стать известными и почитаемыми. И хоть искреннее желание угодить старшим присутствовало в сердцах доргеймцев, амбициозные мечтания оказались поистине сильнее и непоколебимее.

В конечном счете человек часто стремится действовать с наибольшей выгодой в первую очередь для себя. Большинство решительно отказывалось верить в честность Артура и недобросовестность Духа. Именно отказывались, потому что искренней вере обычно мешает не сам факт неправдоподобности предмета веры, но лишь стойкое нежелание самого человека, чтобы этот предмет стал правдой и воплотился впоследствии в его жизни.

Итак, многие пожелали остаться. В сущности, почти все решили идти за Джехаром. К Оделян и Артуру пока примкнули лишь Чанг, Спайки и еще трое, – люди, по той или иной причине страшившиеся и избегавшие войны. Артур не знал, дошли ли новости до Четверки. Уткен весь день ходил грустным и даже мрачным. Он ни с кем не общался и всех обходил стороной.

Глубокой ночью, когда камера номер шесть погрузилась в беспокойный сон, лишь один человек предпочел отказать себе в долгожданном отдыхе. Он специально лег на нарах так, чтобы острый край берестяного короба сильно давил в ребра, тем самым мешая заснуть. Артур беспокойно ворочался на своем неудобном ложе, нетерпеливо прислушиваясь к дыханию сокамерников. Он не знал, сколько прошло времени – песочных часов у него, увы, не имелось. Сквозь бамбуковые решетки просачивался мягкий свет от лучины: очевидно, надзиратели старательно делали вид, что охраняют своих питомцев, а на самом деле уже давно предавались снам, предварительно сдобренным ядреной тростниковой водкой.

Клипсянин, будучи ужасно нетерпеливым по своей натуре, едва смог пролежать еще пару минут. Может, прошло больше – с достоверностью сказать он не мог. Затем юноша осторожно поднялся на ноги и, уподобляясь лисице, тихо прокрался к двери. В кармане у него лежал заветный ключ – долгожданный проводник на свободу. Но лишь завтра юношу ждало избавление от заточения, теперь же у него имелись другие планы. Артур не мог навсегда уйти из Доргейма, предварительно не прояснив для себя кое-какие очень важные детали.

Ключ неприятно скрипнул в старой замочной скважине; этот звук был слишком тихим для того, чтобы разбудить до смерти уставших каторжников, однако все же достаточным для того, чтобы сам юноша внутренне сжался от волнения, страшась своего обнаружения. Но нет, все прошло успешно, и дверь послушно отворилась. Артур осторожно вышел из камеры и прикрыл ее за собой, чтобы ни у кого не возникло ненужных подозрений. Грациознее дикой кошки юноша прошел длинный коридор; его черная тень устрашающе выделялась на фоне стен.

Внутри Северный дол тоже весьма походил на старый прохудившийся корабль; Артур словно бы проходил бесчисленные каюты моряков, вслед за чем, казалось, он непременно должен был выйти на палубу, где свободно гулял вольный морской ветер. Но не стоило тешить себя ложными иллюзиями: здесь находилась тюрьма, чьи обитатели, в отличие от вольных матросов, вовсе не имели права плыть, куда пожелают.

Юноша поспешно вышел на улицу. Дощатый настил тихонько скрипел под его ногами, факелы догорали, ибо в них не было надобности, ветер крепчал, собирался дождь. Зябко поежившись под своей тощей арестантской жилеткой из ослиного ворса, Артур пошел дальше, уверенно обходя по кругу громоздкое и весьма неуклюжее здание казарм. В голове отважного юноши зародился один любопытный и весьма рискованный план. Впрочем (как непременно заметил бы Инк), все его планы были в той или иной степени рискованны и сумасбродны; вероятно, он уже привык ходить по краю.

Клипсянин отлично знал тут каждый уголок. За столько дней, проведенных в Доргейме, он успел изучить его вдоль и поперек.

Чуть дальше за Северным долом показались мрачные помещения карцера, где он провел свои первые дни пребывания в колонии. Взору открылись вспучившиеся над землей кочки, густо поросшие белесым ягелем и подсвечиваемые луной. Здесь особенно чувствовалась безраздельная власть природы; создавалось впечатление, что люди еще не успели добраться до этих краев, но, между тем, уже и к ним они успели приложить руку, ведь темные безжизненные кочки являлись еще одной жестокой прихотью человека – тюрьмой, которая изначально задумывалась, как могила.

Артур осторожно прошел две первые кочки; за ними на отдалении возвышалась третья, самая громоздкая и унылая. Древнее царское захоронение и то показалось бы не столь величественным, как этот высокий серебристый холм под тонким серпом молодой луны. Внутрь можно было зайти без проблем, отсутствие двери весьма помогало в этом нехитром деле. Да и зачем нужна дверь, когда земляные насыпи кочки скрывают за собой глубокий кувшин, зарытый в землю – мрачный зиндан, из которого и так не выбраться? Когда настанут холода, несчастному обитателю тюрьмы не поздоровится.

Именно обитателю, поскольку здесь находился только Азор. Надзирателей поблизости не было. Днем они с важностью павлинов прохаживались возле карцера, чтобы пресечь любые попытки доргеймцев передать что-нибудь своим провинившимся товарищам. Ночью же, уповая на тот факт, что все арестанты находятся в своих камерах, они спокойно спали в служебной кочке, не ожидая никаких непредвиденных ситуаций. Доланд действительно подсобил Артуру, передав ключ. Только вот как выберутся остальные, кто захочет идти с ним? Но этот вопрос обещал решить Джехар.

Клипсянин подошел к самой горловине кувшина и осторожно заглянул вниз. Дно тюрьмы скудно освещалось факелом; очевидно, огонь служил также и для того, чтобы заключенный не умер раньше времени от лютого холода. Рядом с источником света и тепла беспорядочно валялось какое-то слипшееся от застарелой грязи и крови тряпье, в котором едва угадывалось присутствие живого человека.

Артур с жалостью посмотрел на Азора. Вздохнув, юноша поднял с земли небольшой камень и бросил вниз. Тот с легким шуршанием скатился по неровной стенке и с глухим звуком приземлился неподалеку от заключенного. Воцарилась тишина, а затем вдруг Азор вздрогнул всем телом. Казалось, он реагирует немного с запозданием, что было вполне объяснимо, учитывая его теперешнее плачевное состояние. Сперва он, напоминая гигантского навозного жука, беспорядочно завозился на месте, вороша свое грязное тряпье и совершенно не понимая, что происходит, но в какой-то момент, очевидно, ему все-таки пришла в голову идея посмотреть наверх. И когда его немного безумный взгляд остановился на том, кто осмелился нарушить его покой, пленник вздрогнул еще раз, будто сам страшный Дух Доргейма в обличье Артура пришел вершить над ним свой справедливый суд.

Бедный юноша молчал и дрожал всем телом; было отчетливо видно, что он сильно запуган, удручен, да и вообще находится в состоянии крайней эмоциональной нестабильности. Бледное лицо его привело бы в ужас любого, кто на него посмотрел; мускулы окаменели, на белых стиснутых губах запеклась кровь вперемешку со слюной, глаза смотрели неподвижно, а на лбу при свете факелов блестели крупные капли пота.

– Азор! – тихо позвал Артур, надеясь своим спокойным голосом хоть немного привести того в чувство. Однако пришлось подождать еще пару минут, прежде чем несчастный пленник ответил.

– Ты. – Это прозвучало не то как вопрос, не то как утверждение. – Зачем пришел?

– Я помогу тебе, – сказал тогда Артур. Азор чуть приподнялся на колени и вдруг истерично захохотал, после чего его безумный смех перешел в надрывный кашель и свистящие хрипы.

– Мне уже не поможешь, – откашлявшись, слабо пробормотал тот. – Разве ты оглох на то время, что Одди произносила свой приговор?

– Я все слышал. Но, тем не менее, попытаюсь тебе помочь.

Пленник настороженно замер, уподобляясь дикому зверю, почуявшему добычу, а затем попытался сесть и привести себя в более-менее пристойный вид; очевидно, чужая речь действительно напомнила ему о том, что и он когда-то являлся человеком.

– Как думаешь, Бунтарь, есть у меня шанс? – вдруг хриплым и совершенно серьезным голосом спросил Азор.

– Да, – кратко ответил Артур. – Ты ведь еще не умер.

Азор снова хохотнул, давясь очередным приступом кашля.

– Но, согласись, братишка, я близок к смерти, как никто другой.

– Расстояние до конечной точки весьма относительно.

– То есть она все-таки будет? Конечная точка?

– Кто как верит.

Тогда Азор поник головой.

– Ночью, когда я сплю, ко мне приходят разные люди…

– Люди?

– Да, да, люди. Мальчики. Они все думают, что я хочу их спасти, вывести на свободу, подальше от Доргейма. И, клянусь, они так преданно смотрят мне в глаза, будто я… Единственная их надежда. Кстати, ты считаешь, я сам убивал их?

– Полагаю, это не мое дело.

– Да, не твое. Но я все-таки скажу. Не сам. Я всего-навсего оставлял их на болотах. Сперва заводил в самое опасное место. Затем предлагал остановиться на ночлег. Под покровом темноты обкрадывал несчастных и оставлял умирать… Как думаешь, вина моя уменьшается, раз я не сам убивал?

– А что по этому поводу думаешь ты?

Азор по-звериному ухмыльнулся, и в свете факела выражение его лица напомнило отвратительный злобный оскал.

– Я думаю, без разницы. Итог-то один получался. Но довольно длительное время мне удавалось вполне успешно убаюкивать свою совесть. Однако теперь, когда меня самого оставили подыхать в этой вонючей темнице, признаюсь, я стал постепенно понимать тех мальчиков, так как сам оказался в подобной ситуации.

– У тебя еще есть шанс, – подытожил Артур, пристально глядя на Азора сверху. – Я выпущу тебя завтра. Но есть одно условие.

Азор зло усмехнулся.

– Какое еще условие? Благодарно ноги лизать уж точно не стану, я же не Джех.

– Ты расскажешь мне правду.

На секунду в зиндане воцарилась зловещая тишина, прерываемая лишь натужным сопением снизу.

– Что ты имеешь в виду? – наконец переспросил Азор, хоть Артур и был отчетливо уверен в том, что пленник вполне понял суть его требования.

– Мне нужны все подробности твоей встречи с Духом. И это должна быть правдивая история, а не то, что ты наплел нам всем на поляне.

Азор так сильно выдохнул из легких воздух, что огонь от факела заплясал, роняя на песок тлеющие искры.

– Я не рассказал тогда, не расскажу и теперь, – наконец, с каким-то глухим остервенением рыкнул он.

– Тогда ты умрешь, – спокойно ответил ему Артур. – Доргеймцы скоро отправляются в путь. Школа опустеет. Тебя же решили бросить здесь одного.

– Уходи! – в отчаянии пробормотал Азор.

Клипсянин, пожав плечами, с наигранной нерешительностью отошел от края колодца. Нарочито медленно, для верности шаркая ногами, направился он к зияющей пещере – выходу из кочки. Интуиция и на сей раз не подвела сметливого юношу, буквально тут же раздался жалкий голос из темницы:

– Постой!

Артур замер, не сумев скрыть на своем лице триумфаторской улыбки. Что же, по-видимому, всякая живая тварь, даже самая жалкая и коварная, желает продлить свое существование.

– Прости, Азор, но думаю, я вряд ли смогу тебе помочь, – громко сказал он, упирая тем самым на одну характерную для всех людей слабость – чем недостижимее объект нашего вожделения, тем он более желанный. Да, может, сейчас он поступал не совсем честно, пытаясь манипулировать запуганным и вконец отчаявшимся Азором, однако делая это, клипсянин преследовал цель более важную – ему хотелось узнать, кто является Тенью. Этот факт смог бы помочь как ему самому, так и всем остальным.

– Прошу, постой! Я расскажу все как есть, клянусь! Клянусь собственной кровью.

Словно нехотя Артур вернулся к краю колодца и вновь посмотрел вниз. Азор поменял дислокацию, теперь он живо поднялся на ноги и подошел вплотную к стенке кувшина, будто намереваясь, подобно обезьяне, вскарабкаться по ней наверх.

– Расскажи мне правду, что с вами произошло. Но самое главное… Кто был Духом? – задав этот вопрос, Артур внутренне замер, ибо искренне страшился услышать в ответ имя Уткена. Но фраза, произнесенная Азором, действительно удивила его:

– Проблема в том, что Дух – это… Я.

– Прости, что?

Пленник принялся испуганно озираться по сторонам, словно этот простой вопрос был в состоянии призвать самого Духа в зиндан. Но затем, увидев, что не происходит решительно ничего подозрительного, Азор немного успокоился и перевел дыхание.

– Дух – это я сам, понимаешь ты это или нет?

– Если честно, то все же не очень…

– Я расскажу тебе, хоть, возможно, мне и не стоит этого делать. Однако умирать в карцере мне совсем не хочется. Поэтому я рискну. В целом, я не соврал тогда. Действительно, я завел Четверку на болото и предложил остановиться на ночлег. Дуралей все порывался подождать тебя; я же успокоил его, сказав, что ты, возможно, задержался на работах и рано или поздно догонишь нас. Он, кажется, был удовлетворен таким ответом. Ночью, пока он спал, я тщательно обыскал его одежду в поисках золотой цепочки, о которой он столько трепался. Каким же было мое разочарование – у него не оказалось решительно ничего, заслуживающего моего внимания! Между тем, с этой цепочкой и остальными, накопленными мною сбережениями, я вполне смог бы какое-то время безбедно существовать в Полидексе. Уходя вместе с Уткеном, я планировал навсегда оставить Доргейм и начать новую жизнь. Но Четверка солгал – причины мне неизвестны, вероятно, он просто пытался произвести на меня впечатление. Признаюсь, если бы ты пошел с нами, то и тебе не поздоровилось бы. С твоей помощью я хотел добраться до Мира чудес, а затем сдал бы тебя кочевникам, как сбежавшего преступника. Им, конечно, наплевать на приговоры, вынесенные беруанским судом, однако за поимку беглых каторжников назначается награда – в таком случае и я оказался бы в доле. При этом мне самому бы ничего не угрожало, ведь мне посчастливилось попасть в край топей отнюдь не по судебному решению. Это гнилое место стало моим домом еще задолго до того, как Доргейм превратился в тюрягу. Таким образом, хоть мои планы были весьма далеко идущими, мне при этом не повезло по всем пунктам, в которых я рассчитывал преуспеть. Ты, видимо, оказался хитрее, чем можно было о тебе судить вначале. Четверка не имел при себе ни гроша. Я же решил вернуться в Доргейм ни с чем. Я оставил Четверку на болотах, а сам направился в сторону лагеря. Однако по дороге меня стали посещать разные странные мысли. Например, я вдруг впервые подумал, что поступил нечестно и подло. Я привел на смерть человека; и ладно бы еще была какая веская причина – но ведь нет же, просто так привел и оставил погибать! Тревожные мысли весьма замедляли путь назад; в какой-то момент я даже почувствовал себя так плохо, что остановился у дерева передохнуть. Кажется, я прикрыл глаза (а возможно, меня просто одолела усталость), теперь уже сложно припомнить. Но когда я очнулся, то увидел перед собой Духа. Или… Самого себя. Признаться, я даже сперва не узнал, кто стоит передо мной. Вроде и похож, но в то же время совсем другой. Будто кто-то содрал с меня кожу и напялил на себя, криво так, несуразно. Согласен, звучит абсурдно, но это факт. Какое-то время я с удивлением разглядывал самого себя. Мне не было страшно, нет, ведь не боялся же я раньше, созерцая себя в зеркале. А любоваться собой мне всегда особенно нравилось.

«Узнаешь?» – спросил тогда неизвестный моим голосом. Это уже было хуже, поскольку если себя в зеркале мне и доводилось ранее наблюдать, то свой собственный голос со стороны я еще не слышал. Я вздрогнул, не на шутку струхнув. А он тогда сказал, будто я правильно сделал, что испугался, поскольку вскоре меня ожидает возмездие за все мои злостные деяния. Он спросил меня, не я ли подбиваю мальчиков к побегу, на что я, разумеется, будучи в здравом уме и памяти, ответил отрицательно. Тогда он (то есть я) с укором покачал головой и сказал, что за вранье мне придется ответить. А потом…

Азор замолчал, словно у него внезапно перехватило дыхание.

– Потом он сделал со мной что-то странное. Я не в силах теперь точно описать, но это было очень больно. Мучительно больно.

– Он попытался прочитать твои воспоминания, – ответил Артур, не без дрожи вспомнив свои малоприятные диалоги с Сури.

– С этого момента все шло, как в тумане. Страшная боль; мне кажется, потом я даже потерял сознание. А Дух как будто придерживал меня за руку все это время. Потом мне стало чуть легче, и я снова обрел способность мыслить. Тогда он жестоко усмехнулся и сказал мне, что все знает. Каким-то немыслимым образом он понял, что именно я обманывал всех в Доргейме. А затем Дух добавил, что теперь я больше так не сделаю, ведь отныне он будет контролировать все мои действия. Якобы он вселился в меня. Я плохо понял суть, однако, по его словам, ему теперь будет известно любое мое слово. Боюсь, и наш с тобой разговор ему уже давно известен.

После нашего короткого, но внушительного разговора, Дух приказал мне вернуться к Четверке и помочь ему выбраться из болот. Затем я должен был публично признаться во всех злодеяниях, которые совершил, но самое главное условие: свои слова я должен был облечь в максимально жесткую и неприглядную форму. Словом, мне нельзя было себя щадить. Конечно, я соврал тогда, сказав, что мне совсем не было жаль всех этих мальчиков. Это близко к правде, но все же не так. Однако я был вынужден преувеличить, поскольку боялся, что Дух находится во мне и слышит каждое мое слово. Я поверил ему; да и как можно не поверить тому, кто способен принять твой облик? Оставалось надеяться лишь на то, что Одди, всегда ранее испытывавшая ко мне слабость, окажется снисходительнее и не станет наказывать меня слишком уж строго. Я и не мог предположить, что она захочет избавиться от меня подобным образом. Теперь я сгниваю заживо в этой паскудной тюряге. Не знаю, прав ли я, что рассказал тебе все так откровенно? Вдруг Дух накажет меня за это тем же способом, как он это сделал тогда, в лесной чаще? С другой стороны, я уже и так приговорен. Что мне терять? Моя жизнь едва теплится, как этот жалкий факел, освещающий мое теперешнее жилище. Несвобода. Тюрьма. Смерть…

Азор с грустью замолчал, о чем-то глубоко задумавшись.

– Как считаешь… Четверка не мог быть Духом? – спросил его тогда Артур осторожно. Азор вздрогнул всем телом, очнувшись от тяжелых воспоминаний.

– К-кто? – нерешительно переспросил он дрогнувшим голосом.

– Четверка не мог оказаться Духом?

– Нет-нет, – поспешно возразил Азор.

Слишком поспешно.

– Дух какое-то время шел со мной. Он был за моей спиной, когда я подошел к месту, где оставил Четверку. Так что это не мог быть он. Если только ему не под силу раздваиваться. И я же сказал тебе, что он выглядел, как моя точная копия.

Артур облегченно вздохнул. Ему отчаянно хотелось верить Азору.

– Хорошо, – сказал тогда клипсянин. – Завтра ночью в это же время я приду за тобой и помогу вылезти из кувшина. Тебе придется навсегда уйти из Доргейма, но так, чтобы тебя никто не увидел и не нашел. Если Одди узнает об этом, она непременно убьет тебя.

– Бунтарь?

– Что?

– А ты не боишься, что я расскажу о твоих планах Одди, тем самым вернув себе ее расположение? Ведь не с ее же королевского согласия ты бродишь по ночам, в то время как должен отсиживаться в камере с Джехом и другими?

– Не боюсь, – послышался решительный ответ.

– Еще один вопросик?

– Валяй.

– Ты вообще хоть чего-нибудь боишься?..

Но клипсянин уже выходил из страшного зиндана, оставляя позади себя вместо ответа лишь тихий шелест ночного ветра. Помог ли юноше хоть сколько-нибудь разговор с Азором? Если тот говорил правду, то, скорее всего, Четверка не виноват. С другой стороны, стоило ли ждать абсолютной искренности от человека, так долго обманывавшего других?

Здесь о многом стоило поразмыслить. Артур больше всего на свете хотел бы услышать, что Уткен невиновен, ибо он намеревался взять друга с собой. Но разговор с Азором, на который он возлагал столько надежд, не только ничего не прояснил, но еще и поставил новые вопросы.

«Думай, думай!» — мысленно приказывал себе Артур, возвращаясь в камеру. Сперва надо разобраться, какими исходными данными он обладал. Во-первых, Тень каким-то образом была осведомлена о готовящемся побеге. Но кто вообще знал о нем? Неприкасаемые? Джехар? С другой стороны, в какой-то момент все и так воочию убедились, что Азор и Четверка не вернулись в камеру после работ. Тени вовсе не обязательно было знать о побеге заранее, чтобы предотвратить его. Она просто отправилась на поиски беглецов и наткнулась на Азора.

Второе. Тень почему-то сразу поняла, что виноват во всем Азор. Почему он, а не Четверка? Впрочем, и это вполне объяснимо; ведь Уткен – новичок, и, соответственно, просто не мог ранее никого подбивать на побег. Значит, для Тени вовсе не составило труда понять, кто стоит за этой выходкой. Но для верности она решила все же прочитать воспоминания Азора.

Здесь был еще один немаловажный момент, над которым стоило обстоятельно поразмыслить. После непродолжительных сеансов с Сури Артур был так болен и немощен, что буквально не мог шевелиться. А Корнелий Саннерс после своей судьбоносной встречи с Тенью напрочь потерял рассудок. Между тем с Азором не только не приключилось ничего дурного; он еще и нашел в себе силы вернуться за Четверкой, а потом вместе с ним дойти до школы! После чего последовали жестокие побои, санкционированные Оделян, которые, кстати, Азор тоже перенес вполне сносно. Не странно ли это все? Артур почувствовал, как его голова вновь раскалывается. Снова в сердце своем он пережил острое желание поскорее убраться из Доргейма.

Однако, когда чего-то хочешь очень сильно, то обычно время до исполнения желаемого тянется бесконечно долго, будто издеваясь над человеческой нетерпеливостью. Так и для Артура последующий день казался невыносимо длинным, нудным, а главное – беспокойным. Юноше все казалось, что в последнюю минуту его план сорвется, а Тень уже давно обо всем догадалась и с предвкушением планирует свою кровожадную месть. В каждом взгляде, случайно брошенном на него, юноша видел подвох, в каждом слове тренеров ему чудилась скрытая издевка.

«Еще немного, и я стану параноиком», – мрачно подумал он про себя, направляясь после тренировки на поляну в лес. Там его ждала нехитрая работа – собрать дров для розжига камина, чтобы отапливать Северный дол.

– Последний день в Доргейме? – послышалось за его спиной, и Артур от неожиданности вздрогнул, чуть не свалившись с деревянного мостка в трясинное болото.

– Боишься линять, да? – в голосе слышалась очевидная издевка. – Не бойся, я же не ляпаш, тебя не сдам.

– Я вообще-то хотел тебе рассказать, – тихо сказал тогда Артур, чувствуя, как от неловкости у него пересыхает горло. Уткен поравнялся с ним, круглое лицо его сильно раскраснелось от бега. Было видно, что он торопился, изо всех сил пытаясь нагнать Артура.

– Хотел? – скептически переспросил Четверка. Это была чистая правда; Артур действительно думал рассказать обо всем Уткену. Теперь в скрытности не оставалось никакого смысла, ибо благодаря стараниям Джехара вся школа знала о готовящемся побеге. Кроме учителей, директора, тюремных надзирателей и, как Артур надеялся, Тени. Однако, несмотря на искреннее желание поделиться с Четверкой последними новостями, клипсянин почему-то малодушно откладывал разговор до самого последнего момента. Уже вечерело; скоро беглецы отправятся в путь. В какой же момент рассчитывал он обо всем поговорить со своим приятелем?

Неловкая пауза затянулась, покуда ребята бок о бок шли по доскам, минуя болота и редкие деревья, заледеневшие от холода. То тут, то там поблескивала почерневшая клюква, покрытая инеем. Потом Уткен решил прервать неприятное молчание:

– Врешь ты все, вот что я тебе скажу. Ты думал слинять без меня.

Артур покачал головой.

– Нет, я действительно хотел тебе сказать. Просто… Пока не представлялась такая возможность.

– Да? Поэтому я узнаю все любопытные новости от… Угадай, кого… Моим информатором сделался Чанг! Чесслово, это последний человек в Доргейме, с которым я хотел бы иметь хоть какие-то дружеские отношения! Тем не менее он благородно предупредил меня, сказав, что сегодня ночью все желающие смогут покинуть Доргейм и уйти в свободную жизнь. В то время как мой лучший друг таинственно молчит, да и вообще ведет себя так, будто я заболел оспой. Или чумой.

Артур подавленно молчал. Четверка был прав, осуждая его. Эти несколько дней он действительно вел себя отвратительно. Выходило так, что суеверный страх перед Тенью затмил все его дружеские чувства к Уткену.

– Прости меня, – сказал тогда юноша, виновато глядя на Четверку. Тот лишь саркастически хмыкнул.

– Если расскажешь, в чем дело, прощу.

– Ты пойдешь с нами? – спросил тогда Артур.

Уткен задумался.

– Опасно валить сейчас. Охотники, разбойники на дорогах, смрадень, болота… Как отреагируют в Доргейме? Вдруг Дух обо всем догадается? Что тогда нас ждет? Карцер, как Азора? Или нечто похуже? Я не знаю, дельце стремное. Но если ты не против, я бы все-таки ушел с тобой. Ведь ты мой друг. Не знаю, считаешь ли ты меня таковым… Может, думаешь, воры и домушники дружить не умеют? А ведь наша братва еще почестнее ваших будет. Вспомни, ведь я не настучал тогда, когда Оделян уже готовилась отдать тебя на растерзание! И еще раньше, когда мы с Азором удалялись от Доргейма, я специально шел медленнее, надеясь, что ты сможешь нас догнать. Я рисковал ради тебя, хоть и знал, что нас могут поймать охранники или еще кто похуже. А случай с Единицей? Я намеренно не рассказывал тебе про его издевательства, так как не хотел, чтобы ты начал заступаться, и у тебя появились лишние проблемы. Конечно, это все, наверное, ничтожные мелочи в твоих глазах. Но ты должен знать: раньше я ничего такого ни для кого не делал. Вообще ни для кого. Это ведь хоть что-нибудь значит, братишка?

– А почему ты соврал мне про цепочку? – спросил Артур, и неожиданные слова его в морозном воздухе словно бы обратились в застывшие куски льда. Четверка с едва уловимым укором покосился на приятеля.

– Соврал, значит?

– Во время шмона у тебя ничего не обнаружили, хотя забрали все вещи. Да и Азор, пытаясь обокрасть тебя ночью, также ничего не нашел.

– Слова Азора, конечно же, вполне заслуживают доверия. Не то что мои.

– Вовсе нет! – с досадой оборвал его Артур. – Просто я не понимаю, как тебе удалось ее спрятать.

– А я вот не расскажу тебе! – развязным голосом ответил Уткен. – Ты же не говоришь, отчего вдруг стал холоден и заносчив, как богатый прощелыга.

– Если она у тебя, то покажи ее, – упрямо настаивал Артур, но Четверка только с обидой махнул рукой и, круто развернувшись на пятках, пошел по доскам обратно в сторону Северного дола. Клипсянин с досадой вздохнул. Разговор с Уткеном на деле оказался неприятнее, чем он себе его представлял в мыслях.

Вечером, вместе с остальными сокамерниками готовясь ко сну и одновременно к побегу, юноша вдруг обнаружил на своей жиденькой подушке красивую золотую цепочку с крупным алым рубином и записку, на которой корявыми буквами в стиле его нового друга было выведено:

«Если она тебе так уж понадобилась – возьми насовсем».

Никто так и не смог заснуть. Впервые в истории Доргейма заключенные массово восставали против сложившегося порядка и всесильного господина болот – Тени. А любое сопротивление и борьба неизменно влекут за собой страшные риски для жизни. Лишь Артур знал, что Тень не убивает; остальные же боялись смерти, что, впрочем, вполне объяснимо: ведь все они были молоды и страстно хотели жить.

Глухой ночью к нарам, на которых в ожидании назначенного часа бодрствовал Артур, тихо подошел Джехар.

– Спишь? – осторожно поинтересовался вожак.

– Нет, – был такой же тихий ответ.

– Пора. Спайк, Четверка, Чанг уже готовы. Остальных выведет Одди.

Без лишних слов узники покинули темницу. Пока самонадеянные беглецы еще не осознали в полной мере, что отныне образуют некий отряд, единое целое. А это налагало свои обязательства. Возможно, весь успех предприятия зависел теперь от их совместных, слаженных действий. Между тем, выходя из Северного дола, ребята еще были разобщены внутренне; каждый, казалось, намеревался отделиться тотчас же, как только подвернется благоприятная возможность. Когда юноши уже выходили на улицу, Артур вдруг нерешительно остановился, в беспокойстве оглядываясь назад. Джехар с волнением покосился на товарища.

– Подожди, – пробормотал клипсянин с озабоченным выражением лица. – Кажется, я забыл взять свой берестяной короб! Там деньги, еда и карта. Мне непременно нужно вернуться.

– Фу ты! – язвительно вымолвил Спайки. – У тебя что, голова брюквенной кашей набита?

– Пойти с тобой? – взволнованно поинтересовался Джехар, предупреждающе ткнув локтем в бок не в меру задиристого блондина. Артур отрицательно покачал головой.

– Нет, идите без меня, Оделян наверняка уже ждет. Я быстро вернусь за коробом, а потом сразу догоню вас.

– Хорошо, – нехотя пробормотал Джехар, бросив на Артура пронизывающий взгляд. Казалось, чрезмерно догадливый юноша начал подозревать что-то неладное. – Тогда встречаемся у Гнилого болота. Только прошу тебя, Бунтарь, постарайся не разбудить надзирателей.

– Конечно, – успокаивающе улыбнулся Артур и вновь скрылся в Северном доле. Отлично, его хитрая уловка удалась. Клипсянин действительно забыл берестяной кошель под своим матрасом, однако сделал он это вовсе не случайно, а намеренно. Вернувшись в осиротевшую камеру, клипсянин сперва взял драгоценный короб, а затем окинул грустным взглядом свое временное пристанище. Безусловно, свобода манила, опьяняла и кружила голову, но благородный юноша не забывал тех, кто по доброй воле согласился остаться. Неприкасаемые, отец Инка… Он сильно тревожился за них, а более всего – за отважного Джехара, который, рискуя собой, оказывал им поддержку в их весьма сомнительном предприятии. Но медлить было нельзя, тем более что юноша обязан был выполнить свое обещание.

Незаметно проскользнув по темному коридору, он вновь покинул казармы, но теперь уже, как он страстно надеялся, навсегда. Затем клипсянин направился в сторону, противоположную от той, куда пошли беглецы. Знакомые кочки мелькали перед глазами, а затем появился и он – третий зиндан, карцер для провинившихся. Как и следовало ожидать, Азор не спал. Пленник с алчным нетерпением ждал своего спасителя. Наверное, он продолжил бы ждать и в том случае, если бы даже Артур обманул его. Надежда, пусть и несбыточная, возвращает к жизни.

Увидев наконец Артура, он энергично бросился к шершавой стенке кувшина и, казалось, готов был скулить от радости, как щенок, издали заприметивший своего любимого хозяина. Не говоря ни слова, Артур скинул тому веревку, которой его предусмотрительно снабдил естествознатель. Разумеется, Доланд не мог даже и предположить, что его ценный дар будет использоваться в качестве средства спасения коварного убийцы и даже, возможно, самого преступного обитателя Доргейма, если не считать Тени. Один конец веревки Артур ловко привязал к дереву, которое росло у входа в карцер, другой же сбросил Азору.

– Держись за нее и попытайся забраться. Наверху я подхвачу тебя, – сказал клипсянин. Азор с готовностью мотнул головой, истово вцепившись в спасительную веревку. Волнение, вот уже сутки будоражившее его разум, придало сил истощенному организму; подобно ловкой обезьяне, юноша смог быстро вскарабкаться наверх. Впрочем, Артуру все же пришлось чуть помочь ему. Теперь они стояли друг напротив друга: один – взлохмаченный, избитый, дрожащий от озноба и страха, и другой – спокойный, уверенный, решительный. Чтобы унять дрожь во всем теле, Азор обхватил себя руками, но это отнюдь не придало его виду уверенности и былого апломба.

– Ну, спасибо, что ли, братишка, – пробормотал он, воровато пряча взгляд.

– За мной идти не надо. Советую быстрее уходить из Доргейма, пока тюремщики не опомнились, – сказал Артур и сунул тому в руку кусок хлеба и маленький ломтик аппетитного белого сала с розовыми прожилками. Азор с жадностью вцепился в кусок и, воровато оглядываясь по сторонам, тут же сунул лакомство себе в рот. Было впечатление, что он даже не прожевал его. От его былого благородного вида не осталось и следа; казалось, с него, как с луковицы счистили шелуху, а под ней оказался он настоящий – дикий, озлобившийся на весь мир звереныш.

После этого они немедленно расстались, и каждый направился в свою сторону. Артур сразу же перестал думать об Азоре, поскольку имелись вещи поважнее, о которых стоило бы озаботиться. Правильно ли он сделал, что освободил убийцу? Успел ли Азор исправиться, находясь в карцере, либо же он только лицемерно делал вид, что раскаивается? Эти вопросы кому-то не покажутся праздными, но Артур отчетливо понимал, что не ему следует давать на них ответ.

Юноша торопился нагнать своих. Темная безветренная ночь, мокрый падающий снег, черные фигуры карагачей и разлапистых елей напомнили вдруг Артуру тот день, когда он вместе со своими друзьями покинул Троссард-Холл, чтобы отправиться навстречу неизвестному и загадочному Тимпатру. На сердце его тогда было легко и спокойно, теперь же юноша был обуреваем волнением и тоской по своим близким. Он искренне надеялся, что дорога, открывавшаяся перед ним, приведет его к друзьям.

Болота тянулись перед ним черной полосой; снег, падая, тут же таял, превращаясь в жижу, а в душе Артура появилось легкое приятное томление, как всегда бывало перед дальним путешествием. Жаль, что он не успел попрощаться с Базилом и его компанией. Обидно, что не получилось рассказать Доланду про Инка. Но мрачный Доргейм, оставаясь за спиной юноши, словно бы стирался из его воспоминаний; каждый новый шаг вперед погружал в забвение дни, проведенные в колонии. Дорога настолько окрылила Артура, что он, замечтавшись, почти удивился, столкнувшись с обеспокоенным Джехаром, Одди и всеми остальными. Юноша как бы на время позабыл, что ему предстоит путешествовать не одному, а в весьма сомнительной компании.

– Почему так долго? – резко поинтересовалась Одди, с крайним неудовольствием взглянув на юношу. Облаченная в щегольское дорожное манто, отороченное мехом лисицы, девушка на фоне скромно одетых доргеймцев поистине смотрелась богатой госпожой, по странной прихоти окружившей себя нищенским сбродом.

– Ему понравилось в тюряге, вот он и не торопится, – зло пробормотал Спайки. Артур нахмурил брови. Разумеется, клипсянин предпочел бы любыми способами избежать сих любезных компаньонов, однако выбирать не приходилось. Еще больше его расстроило, что среди других беглецов, подобно гигантской горе на голой равнине, возвышался во весь рот ухмыляющийся Единица, или Питбуль. Артур с некоторым беспокойством взглянул на своего недавнего соперника. Догадался ли тот о его невинной проделке? Ответ напрашивался положительный, судя по характерному жестокому блеску его глаз.

– Посмотрите друг на друга, – сказал тогда Джехар тихим, но внушительным голосом. – Вы пойдете вместе до Полидексы. Там ваши пути разойдутся. Постарайтесь не поцапаться по дороге, избегайте охотников и разбойников, а как доберетесь до места – арендуйте единорогов. Еды вам должно хватить на первое время.

– Ты точно не с нами, брат? – озабоченно поинтересовался Спайки, и Артур был готов поспорить, что тот не хочет расставаться с вожаком лишь из-за своей чрезмерной трусливости. Джехар расстроенно покачал головой. Затем он взглянул на Единицу:

– Я прошу тебя позаботиться о сохранности вашего отряда. Ты самый сильный в группе. Надеюсь, ты употребишь силу во благо.

Могучий Питбуль чуть склонил голову в знак согласия, однако у Артура сжалось сердце от дурных предчувствий. Как бы тому не пришло в голову отомстить? Четверка, кажется, тоже был откровенно не рад соседству с громилой: он неловко переминался на месте, по всей видимости, уже тысячу раз раскаявшись в том, что пошел с остальными. Нет, Уткен точно не мог быть Тенью. Это исключено.

– Чанг? – обратился Джехар к своему бывшему сокамернику. Тот насмешливо приподнял голову. При свете луны его лицо носило еще более желтушный оттенок, чем обычно.

– Присмотри за Спайки, чтобы он не натворил дел.

– Я ему что, нянька?

Но Джехар уже перевел взгляд на Оделян, и его ясные голубые глаза затянула пелена грусти.

– Прощай, Одди. Береги себя, – только и смог проговорить бедняга, очевидно борясь с сильным душевным волнением. Впрочем, девушка явно не разделяла его нежных чувств, ибо была собрана, насмешлива и почти не глядела в его сторону.

– Заканчивай уже, Джех, свою канитель, пока нас не нашли! – досадливо проговорила она, и Артуру вдруг стало обидно за Джехара. Наконец вожак повернулся к нему самому, и он увидел, что в голубых глазах того стоят слезы.

– Возвращайся домой, Бунтарь. И постарайся не попасться на глаза Тени или охотникам. И, надеюсь, у тебя впредь не будет проблем с правосудием.

Артур ласково улыбнулся другу. Проблем с правосудием у него никогда не было, а вот судьи ему встречались прескверные.

– Джехар… А тебя не накажут, когда увидят, что наша камера пуста? – задал тогда юноша давно беспокоивший его вопрос. Но вожак лишь небрежно повел плечами.

– Главных не наказывают. Разве кое-кто еще прознает…

Под кое-кем еще Джехар, разумеется, подразумевал Духа. Но Артур искренне надеялся, что естествознатель сможет уберечь остальных от пагубного влияния Тени. В конце концов, Доланду как-то удавалось до сих пор обманывать коварное существо из Желтого моря и спасать Неприкасаемых.

– Прощай, Джехар, – сказал тогда юноша и с чувством пожал приятелю руку. Пора было уходить. Они дружно стащили в воду лодку, забрались в нее, а затем Джехар оттолкнул маленькое суденышко от берега. Лодка бесстрашно устремилась вперед, рассекая носом чернильно-темные воды Гнилого болота. Единица и Чанг интенсивно заработали веслами. Вожак стоял на берегу и с напряжением следил за беглецами. Артур так и запомнил его одинокую фигуру на темной полоске берега, похожей на причал, которую постепенно скрывала мгла. Главный стоял, вытянувшись по струнке, как болотная выпь, с уверенно сжатыми в кулаки руками и гордым, бесстрашным взглядом. Джехар, Джехар, надеюсь, тебя не обвинят в побеге Азора…

Беглецы подавленно молчали. Каждый из них с некоторой опаской глядел друг на друга; казалось, они взглядом прощупывали своих соседей, безмолвно вопрошая: ты надежный человек, братишка? Или ждать от тебя беды?

Только Оделян ни на кого не смотрела; она была грустна и задумчива. Очевидно, ее сильно тяготило расставание с Доргеймом.

Какое-то время они плыли, а их движение сопровождалось равномерным плеском воды. Затем Единица и Чанг поменялись с Артуром и Спайки. И вновь воцарилось тягостное молчание, с самого начала сопровождавшее их путь.

На другом берегу ребята благополучно причалили и, замаскировав лодку еловыми ветками, нестройным отрядом направились в лес. Здесь уже в полной мере ощущалась нехватка удобных деревянных настилов; идти было тяжело, мокрая почва угрожающе чавкала под ногами, рискуя затянуть в свои земляные чертоги. В какой-то момент все же пришлось прервать молчание, ибо Артур захотел свериться с картой и компасом.

– Постойте, – сказал он, снимая со спины берестяной кошель. Здесь у него произошла первая стычка с Оделян, ибо властной девушке ужасно не понравилось, что бесправный новичок желает определять их дальнейший путь.

– Не делай этого! – приказала она в своей обычной нагловатой манере, увидев, что тот достает карту и силится что-то разглядеть при лунном свете. – Так мы только время потеряем. Я знаю эти места лучше кого бы то ни было.

– Тем не менее я хочу понимать, куда иду, – спокойно возразил девушке Артур, невозмутимо продолжая начатое. Тогда она резко повернулась к нему и попыталась вырвать из его рук карту, вследствие чего ветхий свиток надорвался с одного края.

– Ты в своем уме? – взвился клипсянин, отпихивая от себя полоумную хозяйку Доргейма.

– Мы не будем тратить на это время! – повторила вздорная девчонка с нажимом. Остальные во все глаза глядели на них. Никто не подумал вмешаться в спор. Они еще не так далеко ушли, чтобы забыть, что слово Одди – закон. Однако Четверка, к удивлению прочих, вдруг поспешно сказал, придя на помощь товарищу:

– Я бы тоже посмотрел на карту и компас. В конце концов, на болотах легко заплутать.

Оделян фыркнула так громко, что сама выпь бы ей позавидовала, однако в конечном итоге ей все же пришлось уступить. Артур тогда еще не догадывался, что этот маленький спор в дальнейшем приведет к беде. Между тем это был первый звоночек. Потеря авторитета. Власть Оделян зиждилась на крепком каменном постаменте, однако теперь из него словно бы достали один маленький камушек. Доргеймцы удивленно переглядывались, словно спрашивая друг у друга: а что, так можно – не слушать свою госпожу?

Но Артур, разумеется, вовсе не имел в мыслях ничего дурного. Он привык быть лидером. Теперь же именно в его руках находилась карта с ценными указаниями Доланда; так разве стоило ими пренебрегать, поддаваясь скверному характеру Одди? Он так не считал. Поэтому юноша предпочитал каждый их шаг сверять с маршрутом, дабы не уйти в те гиблые края, которые ему советовал избегать естествознатель.

Путники без устали шли всю ночь. Одди боялась, что по их следу пустят собак. Хорошо было уйти как можно дальше, позволив метели скрыть их следы. Давно уже Артур не ходил так долго; все тело его одеревенело, а ноги переставлялись с огромным трудом, будто кто-то надел на них свинцовые доспехи. Четверке тоже было нелегко. Остальные же, казалось, участвовали в увеселительной прогулке по парку.

Утро на болотах было сырым, холодным и мглистым; с земли наползал густой туман, и чудилось, будто не путники продвигаются вперед, а все остальные предметы движутся на них с огромной скоростью. Вот тогда-то Одди и решила устроить привал. С удовлетворением глядя на наступающий белый туман, она проговорила:

– Он скроет нас от преследователей. Теперь мы в относительной безопасности. Я предлагаю поесть и немного поспать.

Предложение было воспринято с нескрываемым энтузиазмом, ибо выяснилось, что закаленные и выносливые доргеймцы тоже не прочь отдохнуть. Так, вскоре задымились ветки и образовался уютный костер, вокруг которого сели уставшие и продрогшие насквозь беглецы. Они с особым удовольствием поели лоснящееся сало в травах с ржаным хлебом, запивая эти нехитрые деликатесы сладким брусничным напитком. Во время перекуса выявился неприятный факт: оказалось, что Единица может за один присест проглотить несколько порций подряд; по очереди он закидывал в рот смачные куски сала, и создавалось впечатление, будто внутри него находится бездонная дыра, способная поглотить все на свете, в том числе и его менее прожорливых спутников вместе взятых. Сначала ребята тактично помалкивали, опасливо косясь на исчезающие ломтики еды, однако потом Чанг, который менее остальных страшился Питбуля, не выдержал и возмущенно воскликнул:

– Хватит жрать, ненасытная утроба! Нам еще столько дней идти!

Питбуль вздрогнул и поспешно отложил от себя столь привлекательный кусочек сала.

– Простите, не удержался, – сконфузившись, виновато пробормотал обжора, очевидно, так пока и не избавившись от удивительно полезной привычки извиняться за свои неправильные действия.

– Ты не удержался, а мы голодать из-за тебя должны, – с откровенной неприязнью проворчал Чанг, зло оглядываясь по сторонам и думая, кому бы еще досадить. Какое-то время они сидели молча, млея от сытой пищи и приятного тепла, исходившего от костра. А потом пришло время подбросить веток в огонь. Спайки грубо толкнул в плечо Уткена:

– Давай, иди, недоносок, собери дров!

Четверка, будучи по натуре исполнительным и миролюбивым, по привычке послушно вскочил со своего места, однако Артур, рывком поднявшись на ноги, шагнул к Спайки. Он не намеревался терпеть издевки по отношению к своему другу. Если в Доргейме он еще мало на что мог повлиять, то сейчас ему надо было с самого начала установить правила в их маленьком отряде. На лице блондина появилась издевательская усмешка; и хоть забияка сейчас располагался ниже, ибо сидел на земле, в то время, как клипсянин мощной скалой возвышался над ним, он все равно каким-то непостижимым образом умудрялся смотреть на собеседника сверху вниз. Как некоторым людям это удается – загадка. Оделян с интересом наблюдала за повздорившими ребятами; казалось, подобные стычки ее только забавляли.

– Еще раз обзовешь его, макну тебя в золу, понял? – грубо сказал Артур, обращаясь к блондину. Тот лишь пожал плечами, словно вопрос клипсянина касался его в самую последнюю очередь, а затем с наигранным смирением сказал:

– Ну надо же кому-то сходить за дровами. Одди – главная, ее не попросишь. Иди тогда ты, Чанг.

Юноша смерил блондина длинным насмешливым взглядом.

– Не хочу, – бросил он. – Мне лень.

Артур не стал дослушивать этот весьма содержательный диалог; развернувшись на носках, он решительно пошел в сторону ельника. Юноша терпеть не мог, когда человек начинал ломаться, помыкать окружающими и строить из себя беруанского вельможу. Подумать только, великое дело – собрать хворост!

– Побольше собери! – в спину ему прокричал наглый Спайки.

Увязая в мокрой почве, Артур принялся собирать дрова. Как бы ему хотелось немедленно оставить эту малоприятную компанию! Не зря ли он, в самом деле, связался с Одди… Одно дело отправляться в поход со своими друзьями, и совсем другое – с людьми, вызывавшими стойкое отвращение. С другой стороны, Артур очень хорошо понимал, что ему не следовало поспешно судить их. Правда состояла в том, что он почти не знал никого из них, хоть с некоторыми прожил столько дней в одной камере.

Вокруг него с земли клубами поднимался туман, сквозь который разглядеть предметы было почти невозможно. Задумавшись, юноша не заметил, как кто-то подошел к нему сзади. Впрочем, до его уха донеслось знакомое мерзкое сопение, и он поспешил обернуться. На него, противно ухмыляясь, глазел рослый Питбуль, на котором тюремная роба выглядела безразмерной. Плечи его украшала шкура дикого зверя, придававшая образу Единицы совсем необузданный вид. Питбуль резко шагнул в его сторону, и Артур вынужден был отшатнуться, неудачно врезавшись спиной в дерево, скрытое в тумане.

– Четверка-то вроде не Дух, как думаешь, а, Бунтарь? – с язвительной усмешкой проговорил он. Артур почувствовал, как во рту его сразу стало сухо. Еще не хватало здесь устраивать драки! А он так устал, что вряд ли будет способен оказать достойный отпор своему врагу. Питбуль с показным дружелюбием положил ему одну руку на плечо, и показалось, будто он водрузил на него, по меньшей мере, свинцовую гирю. А затем он согнул пальцы в кулак и поднес их к самому лицу юноши, внушительно потрясая в воздухе своей огромной конечностью.

– Я могу раздавить тебя, как червя, за твою дурацкую выходку!

Артур, которому ничего не оставалось, вздернул подбородок и бесстрашно посмотрел Единице прямо в глаза. Он по-прежнему ничего не отвечал, собираясь с духом перед неизбежной потасовкой. Однако все пошло совсем не так, как ожидалось. Питбуль неожиданно расплылся в веселой улыбке и вместо удара сделал рукой несколько дружеских похлопываний Артура по плечу, словно и не собираясь минуту назад безжалостно давить.

– Не боись, тебя-то я не трону! У тебя мозгов палата, да и не из трусликов ты. Я, конечно, могу придушить тебя одной левой, однако это не добавит мне спортивного интереса. А если совсем честно, то я хотел бы стать твоим другом, ты не против?

Увидев, что Артур продолжает с откровенным подозрением коситься на него, Питбуль сделал шаг в сторону и развел руками.

– Вот, видишь, говорил же, что не трону! На самом деле, ты кое в чем подсобил мне, Бунтарь. До того памятного вечера с Четверкой у меня совсем не было друзей, одни лишь завистники и трусы. Потом же, начав вести себя по-другому, я обнаружил, что людей ко мне тянет вовсе не от того, что они меня боятся. Им действительно стало приятно со мной общаться! А ведь это целиком и полностью твоя заслуга. Не верю я, чтобы наш задохлик, ну, Четверка то есть, придумал бы всю историю с Духом. Слишком уж хитро. Но, признаться, вы меня здорово одурачили, как последнего болвана!

– Его зовут Уткен, а меня Артур, – дерзко заявил тогда клипсянин. – Мы уже не в Доргейме, значит, и клички ни к чему.

Единица растерянно улыбнулся.

– А если я не помню другого имени? Да и откуда у доргеймцев, отвергнутых всеми и забытых, настоящие имена? Но если уж это доставит тебе удовольствие, зови меня братец Пит. Это мне куда больше по душе, чем Питбуль.

– Договорились, – хмыкнул Артур.

– Я пошел за тобой, чтобы помочь собрать хворост, – с некоторым смущением проговорил новообращенный братец Пит. – И не удержался от маленькой мести. Признайся, ведь у тебя поджилки затряслись, а? Когда ты меня увидел?

– Да, – честно ответил юноша и тут же добавил с насмешливой улыбкой: – Я ведь действительно испугался за твою участь.

В первую секунду Единица не сообразил, что Артур имеет в виду. Однако потом, догадавшись, рассмеялся низким басом, откинув назад голову.

Вместе они довольно быстро собрали хворост. Преимущество вмешательства Единицы в процесс сбора дров было огромным – он, наверное, смог бы утащить на своей широкой спине весь лес, да и самого Артура в придачу.

Спайки, заприметив их, противно ухмыльнулся.

– Мы уж думали, тебе крышка, Бунтарь. Одди предположила, что тебя искупают в болоте, я же был больше склонен к версии, что тебя подвесят на суку. А Четверка вообще уже готовился идти по вашему следу. Что же ты так пугаешь своего приятеля?

– Ваши версии слишком примитивны, – усмехнулся Артур.

– Ну не всем же быть такими смекалистыми, как ты, новичок.

– Мы уже не в Доргейме, и правила изменились. Мы должны держаться вместе, а не пререкаться по пустякам. В противном случае нам не выбраться.

– Вот как? Неужто ты у нас теперь главный?

Артур смерил Спайки презрительным взглядом.

– Чтобы принимать решения и нести за них ответственность, вовсе не обязательно быть главным. Но если тебе так хочется видеть меня в этом образе – пожалуйста.

– Ты слышала, Одди? Что он себе позволяет! – возмущенно воскликнул веснушчатый блондин, приподнимаясь на месте. Казалось, он был готов, подобно разъяренному петуху, наброситься на Артура, однако Единица предостерегающе поднял руку:

– Еще одно слово от тебя услышу, Спайк, накормлю лягушками. Мы в бегах, за нами наверняка уже послали собак. И без твоих криков тошно.

Блондин так удивился, что даже замер. Почему-то он был изначально убежден, что Питбуль на его стороне! Да и как могло быть иначе, когда Артур с Четверкой провернули над Единицей такую скверную шутку! Но, как выяснилось, самоуверенный новичок очень быстро переманивает других на свою сторону. С минуту простояв на месте с чрезвычайно глупым видом, Спайки вновь плюхнулся на пенек, служивший ему стулом.

– Наш Бунтарь всем по душе… И Джеху, и тебе, Пит. Забыл уже, как он тебя извиняться заставил перед всеми? Или так нравится унижаться? – злобно пробурчал он и уперся взглядом в огненные всполохи от костра.

– Вас, конечно, очень занятно слушать, щеночки, – вдруг подала голос Одди. – Но кое-что вы должны усвоить раз и навсегда: я главная, а вы мне подчиняетесь без ропота. Если же кто-то будет выступать против…

Артур толком не успел понять, что произошло: Одди молниеносно вытянула вперед ладонь, как будто прямо из центра которой вылетело смертоносное оружие – стальной нож с красивым изумрудом на рукояти. Нож лихо пронесся между Единицей и Артуром, чуть не задев обоих, и со свистом вонзился в дерево позади. Шокированные ребята замолчали, а Оделян победоносно улыбнулась.

– Я сражаюсь лучше любого из вас. Поэтому не советую оспаривать мое главенствующее положение.

Никто не высказался против, однако один факт был совершенно очевиден: вне Доргейма Оделян стала одной из них, не лучше и не хуже. За ней уже не стоял могущественный Дух, готовый немедленно покарать за любое неправильное действие. Здесь не было Джехара, главного пособника Одди, злых тюремщиков, мрачного зиндана, камер и кандалов. А в самом начале пути Артур, сам того не желая, показал остальным, что авторитет Одди не так уж и непререкаем. Поэтому, несмотря на зрелищное и весьма красноречивое представление, каждый затаил внутри себя нечто особенное, но лишь в одном злобном сердце это отчетливо походило на мятеж.

Спали они мало. Оделян несколько раз переворачивала песочные часы; Артур сквозь полуприкрытые ресницы следил за ее действиями. Прошло около часа. Недостаточно для тех, кто брел всю ночь по колено в грязи. Но оставаться было опасно, поэтому путники не роптали. К вечеру они благополучно покинули край топей и дошли до печально известного в Полидексе Разбойного тракта.

Это была довольно широкая грунтовая дорога, соединявшая Беру и Полидексу. По ней лениво перемещались длинные караваны, груженые всякими столичными товарами – сушеными короедами в сахаре, пахучим чаем Ваах-лаба, лекарствами из толченой древесной коры, одеждой, сшитой по последней беруанской моде. На тракте имелось несколько занятных постоялых дворов: для купцов – чтобы те смочили горло горячим ароматным кофе с корицей и закусили сладким шербетом, и для лошадей – чтобы те, в свою очередь, вдоволь напились родниковой воды и отдохнули от монотонного и совершенно бессмысленного для них продвижения. Однако знающие армуты не любили эту дорогу из-за отсутствия надлежащей охраны и большой вероятности оказаться жертвами нападения разбойников, каковых здесь промышляло немало. Одни трудятся, чтобы преуспеть, иные же предпочитают бесплатно пользоваться чужим трудом, прилагая к этому минимум усилий.

И если отряды головорезов и убийц еще остерегались нападать на большие караваны, то купцами-одиночками они вовсе не гнушались. (Поэтому, когда имелась возможность избежать ненадежного Разбойного тракта, купцы предпочитали ею обязательно воспользоваться.) Однако у маленького отряда доргеймцев, увы, альтернатив не было никаких. Они при всем желании не могли избежать коварной дороги, поскольку местность вокруг была слишком болотистой и непредсказуемой.

Когда беглецы, уставшие и голодные, подошли, наконец, к дороге, Оделян сурово посмотрела на своих спутников и сказала:

– Передвигаться будем ночью. Днем же прятаться в лесах. Я не доверяю этому пути.

Это была тяжелая новость, ибо они и так уже почти весь день шли. Неужели предстояло так же провести и ночь? Четверка, не сумев сдержать огорчения, застонал – он стер ноги до кровавых мозолей. Бедняге начало мерещиться, что он идет в деревянных колодках.

– Я больше не могу, – в какой-то момент прошептал он Артуру с плохо скрываемым отчаянием. – Если упаду прямо здесь, как думаешь, меня хватятся?

Уткен сказал так потому, что они шли последними и замыкали строй, а спины Оделян с остальными маячили где-то впереди.

– Надо идти, – сказал Артур с нажимом. – Одди права, если по пути встретятся охотники, то нам всем несдобровать. Хочешь, обопрись на меня.

Благородный юноша предложил это, хоть и сам уже едва переставлял ноги.

– Нет-нет, – живо возразил Уткен. – Тебе тоже нелегко. Я не хочу быть обузой.

– Кстати, я хотел вернуть тебе цепочку, – сказал тогда Артур. – Прости, что избегал тебя. Забавно, но почему-то я в какой-то момент стал больше слушать других, вместо того, чтобы прислушаться к самому себе. В глубине души я никогда не верил, что ты можешь оказаться Духом.

Четверка так удивился, что даже замер на месте.

– Кем-кем? Ду-хом? Но ты же сам придумал всю эту историю, чтобы одурачить громилу? Или мне показалось, что это была твоя идея? Неужели я был столь убедителен?

– Нет, думаю, тут дело во мне и моем страхе, – откровенно признался Артур. – Я боюсь Тени, понимаешь? Раньше не боялся. Теперь… Чем больше времени проходит с момента нашей последней встречи с ней, страх мой как будто возрастает. Не знаю, с чем конкретно это связано. И как бороться, я тоже не знаю. Даже одна малейшая вероятность того, что в тебе могла быть Тень, так вывела меня из равновесия, что я готов был разом забыть нашу дружбу, – Артур опустил голову вниз и сжал зубы. Юноша всегда старался преодолевать свои страхи, но теперь почему-то делать это стало в разы сложнее.

– Ты меня боялся? – растерянно повторил Уткен, с недоумением и легкой обидой глядя на товарища. – Ты, самый смелый и безрассудный человек из тех, что мне довелось узнать… И при всем при этом ты… Боялся меня?

Артур с горечью улыбнулся.

– Не тебя. Тени. Но это все равно позор.

– А что такое Тень, Артур?

– Зло.

– А зло – это…

– Отсутствие добра, я полагаю.

– Так может, тогда надо просто быть друг к другу добрее?

Артур ласково посмотрел на друга:

– В этом я совершенно с тобой согласен.

Четверка серьезно кивнул головой. Казалось, он записал эту истину где-то у себя в сердце. Затем, подумав немного, он добавил:

– Вообще-то мне не нужна цепочка. Она фальшивая.

– Вот как?

– Да, это и не золото вовсе. Я пользовался ею, когда подворовывал в Омароне. Очень удобная штука. Приходишь к ювелиру, у которого сотни похожих изделий, и просишь все выложить на прилавок. Затем ловкость рук, подмена – и у меня в руке настоящая цепочка, а у него подделка. У меня было несколько таких.

– Понятно.

– Мне нравится воровать. В этом проявляется мое мастерство и ловкость. Думаю, у меня талант.

– Мне кажется, твой талант предназначен вовсе не для воровства.

– Что ты имеешь в виду? – с некоторой обидой в голосе проговорил Четверка.

– Думаю, ты способен на большее, Уткен.

– Не понимаю, чем ремесло вора отличается от других ремесел.

– Это нечестное и недостойное ремесло. Представь, у тебя есть дорогая вещь. Например, она досталась тебе от близкого человека. А потом кто-то забирает ее у тебя без спроса. Разве тебе бы это понравилось?

Четверка задумался.

– Наверное, нет. Но врач тоже не всегда делает то, что нам нравится.

– Да, но врач действует для твоего же блага, пытается вылечить тебя. Вор же забирает то, что не принадлежит ему по праву, как ты не видишь разницы?

И они вновь пошли, более не разговаривая и не останавливаясь. Дорога вилась перед ними, как спутанный нитяной клубок, а они шли по нему, едва волоча ноги. К утру они, как и предрекала Одди, зашли в небольшой подлесок недалеко от Разбойного тракта.

И вот тут обнаружилась первая неприятность. В лесу послышался шорох и треск веток, как если бы там прошелся дикий кабан. Этот звук произвел резко взбадривающее действие, ибо все тут же повскакивали на ноги и взяли в руки оружие. Впрочем, только у Одди имелся охотничий нож, остальные же располагали лишь деревянными палочками, которыми, кстати, Артур так и не научился умело пользоваться. Единица, как самый рослый и сильный член отряда, бесстрашно выступил вперед и сжал зубы – поистине челюсть его приобрела такой массивный и громоздкий вид, что сам бы медведь испугался, встретившись с подобным соперником. Клипсянин тоже приготовился – оружием он, увы, не располагал, однако же без боя сдаваться не хотел.

Опасения оказались напрасными, ибо из-за тощей ели выполз не менее тощий человек, выглядевший настолько жалким и ничтожным, что у воинственно настроенных беглецов тут же опустились руки.

– Кто такой? – гортанным голосом поинтересовалась Одди, однако резкий вопрос ее, казалось, замер у нее в глотке, ибо она тут же поняла, кем является жалкий незнакомец. Клипсянин тоже узнал встречного и в досаде сжал губы. Говорил же он ему: бежать подальше! Но Азор, встав на колени перед остальными, принялся быстро объяснять:

– Прошу, не убивайте меня. Я умираю от голода, а от мерзлой клюквы у меня пучит брюхо. Охранники, преследовавшие меня вот уже несколько часов, совсем загнали! Вдобавок во время побега я неудачно упал и в кровь разбил руку. Кажется, у меня лихорадка. Помогите мне, не бросайте, – выпалив все это как на духу, Азор и правда зашелся в дикой конвульсии, как если бы его действительно мучил сильный жар. Одна его рука была обернута какой-то тряпкой, которая уже вся пропиталась кровью.

– Охранники? – встрепенулась Одди. – Они идут по нашему следу?

– Да. К счастью, мне удалось запутать следы. Но нас уже начали искать, будут и другие.

– Как ты выбрался?

Вопрос повис в воздухе; какое-то время Азор его обдумывал, после чего заявил, глядя под ноги Оделян:

– Во время кормежки один тюремщик забыл поднять веревку. По ней я и вылез.

Артур тихонько выдохнул. Азор отплатил ему доброй монетой, не став выдавать. Если бы Оделян узнала правду, ему не поздоровилось бы.

Девушка задумчиво кивнула головой. Затем она быстро подошла к коленопреклоненному юноше. Что-то смертоносное мелькнуло у нее в руке, но Артур вовремя успел, не дав свершиться убийству, и тогда Одди грубо отпихнула дерзкого клипсянина, закричав вне себя от ярости:

– Что ты себе позволяешь, щенок? Хочешь, чтобы я убила и тебя тоже?

– Не будешь потом жалеть, что прикончила доброго друга своего брата? – миролюбиво поинтересовался Артур, отшатываясь от не в меру вспыльчивой царицы топей.

– Почему ты все время вмешиваешься и лезешь на рожон?! Я лишь хочу прекратить его страдания; Азор был злым человеком, тем более ты же видишь, он болен и у него лихорадка. Раненый будет замедлять наше продвижение, так мы подвергаем опасности все предприятие с побегом! И у нас, помимо прочего, не так много запасов еды, чтобы мы могли еще кого-то кормить!

Азор, все это время сидевший на коленях и слушавший тираду Одди, вдруг вскинул голову и испытующе посмотрел прямо на Артура:

– Она права, – сказал он тихо. – Я – та еще тварь, ради меня не стоит лишний раз рисковать. Тем более злосчастная рана так донимает меня, что я и сам предпочел бы покончить все разом, да только духу не хватает. Пусть госпожа Лян закончит начатое.

– Все господа остались в Доргейме, – сухо возразил Артур. – Я буду делиться с тобой едой и перевяжу рану. У меня есть целебная камышовая мазь. И я никому не позволю убивать, какой бы весомой ни казалась на первый взгляд причина.

– Я тоже буду делиться своей порцией, – скромно вставил Четверка, проявляя чудеса человеколюбия. Подумать только, он простил человека, который по своей злой воле затащил его на болота, хотел обокрасть и оставил умирать! Четверка же не только полностью отказался от мести, но еще и предпочел не оставлять Азора умирать теперь – жалкого, ничтожного, раненого.

Оделян беспомощно покосилась на остальных. Ранее не бывало такого, чтобы ее приказы оспаривались. В Доргейме система работала сама за себя, и госпожа топей совсем позабыла, что такое открытое сопротивление. С удивлением смотрела она на Артура, словно бы только теперь начав узнавать его – человека, которого она никогда не воспринимала всерьез. Оделян не понимала искренней привязанности Джехара к Артуру и его покровительство. Новичок казался ей капризным, самоуверенным, нахальным и не умеющим постоять за себя. Подобный поспешный вывод она сделала после того неудачного боя, когда проигравший поединок Артур оказался на приеме у лекаря.

Впрочем, девушка и не ставила никогда себе цели по-настоящему понять тех, кто ее окружал. Все было предельно просто: жители Доргейма являлись по большей мере преступниками, значит, они по определению не могли обладать какими-то хорошими качествами. А она их перевоспитывала, стало быть, по определению занимала более высокую позицию, как в должностном, так и в нравственном смысле. А теперь перед ней стоит тот же самый человек, о котором она уже успела составить суждение, и вдруг неожиданно осмеливается ярко выказывать свое «я» и диктовать новые правила! Более того, остальные слушают его! Не только жалкий Четверка, чье мнение и так никого не волнует. Но и Единица слушает, открыв рот, да еще и, как заведенный, кивает головой, будто она у него на шарнирах.

Лицо Одди вспыхнуло от гнева, ей захотелось немедленно броситься на дерзкого клипсянина и расцарапать тому лицо, однако (что оказалось еще более странным при данных обстоятельствах) она просто не отважилась этого сделать! Хоть в бою девушка была в тысячу раз сильнее и ловчее его, в чем не раз убеждалась на уроках, сейчас она просто не смогла ему воспрепятствовать! Крылась ли причина в непоколебимой уверенности и мрачной решительности, исходивших от его лица, либо же еще отчего, сложно было сказать. Оделян беспомощно опустила руки.

– И что тогда ты предлагаешь? – спросила она тихо, и сама подивилась тому, как повелительные нотки в ее голосе трансформировались в робкие и даже покорные.

– Мы возьмем Азора с собой. В ближайшей деревне оставим, чтобы ему смогли оказать врачебную помощь. Я смотрел по карте, скоро будет Двояго. Кажется, вполне большой населенный пункт. Да и нам самим стоило бы купить еды и одежды. У меня-то есть во что переодеться, однако у других нет. Любой жандарм, заприметив тюремную робу, немедленно схватит вас.

– Но это очень опасно! – сердито возразила Оделян. – Значит, ты сам и пойдешь в деревню, раз такой умный!

Артур кивнул.

– Да, я могу это сделать.

Вопрос был решен; в ближайшее время Азору уже не грозила гибель от ножа опасной воительницы топей. Впрочем, измученный юноша так и не дождался конца столь важного для него разговора, ибо теперь находился в обмороке. Слишком много крови он потерял, слишком мало у него было с собой еды, слишком много сил было оставлено на то, чтобы оторваться от преследования. Артур с Четверкой промыли ему рану холодной талой водой, затем смазали мазью и заново перебинтовали, оторвав ткань от своей собственной тюремной одежды. Спайки и Чанг открыто не возражали против пополнения их отряда, однако, глядя на их суровые и недовольные лица, можно было кое о чем догадаться.

Действительно, с этого дня они стали идти медленнее. Артур с Четверкой тащили Азора, из-за чего все время отставали и плелись в хвосте. Оделян же из вредности шла быстрее и не давала передохнуть даже на привалах. Так, мучительно долго и нервно они добирались до неизвестной деревни. Но в какой-то момент их мучения были вознаграждены, ибо, выйдя вновь на Разбойный тракт, они увидели долгожданную деревянную табличку, прибитую к колышку. На ней корявыми буквами было выведено: «Станица Двояго. Проезд запрещен, моровая язва».

В нерешительности путники остановились перед этим грозным предупреждением, не сулившим им ничего хорошего.

– Что такое? – в сердцах воскликнул Единица. – Какая еще язва, выпь на вашу голову!

– А я знаю, – опасливо проговорил Уткен. – Это очень опасная болезнь. Человек начинает харкать кровью. Сначала на теле появляются такие крупные желтые бубоны, при надавливании на них очень больно… Затем они лопаются, и обильно вытекает гной…

– Заткнись уже! – с крайним отвращением воскликнул Спайки. – Еще этого нам только не хватало.

– Я лишь прояснил картину, – скромно ответил Уткен.

– Да уж, прояснил! Еще немного, и меня бы вывернуло наизнанку от твоих описаний!

– Я же только…

– Заткнитесь оба! – приказала Одди, после чего, подумав, в нерешительности взглянула на Артура. – И что теперь? Все еще хочешь в Двояго, главный? – последнее слово она произнесла нарочито издевательски, однако юноша и бровью не повел. Он размышлял. Стоило ли заходить в деревню, где бушевала опасная болезнь? Или попробовать рискнуть? С другой стороны, он чувствовал, что они с Четверкой бредут уже на последнем издыхании и вряд ли протянут таким же манером до следующего населенного пункта, которого, кстати, и не предвиделось в ближайшее время. Однако Одди продолжала саркастически смотреть на него, стало быть, необходимо принять какое-то решение.

– Если нам помогут остальные, мы сможем дойти до другой деревни, – предложил тогда Артур. Но Единица и так тащил на себе все вещи, а Спайки с Чангом заговорщицки переглянулись, после чего Чанг заявил с наглым апломбом:

– Ты нас в это дело не втягивай, Бунтарь. Сам хотел его брать – сам и тащи. Мне лично не хочется перенапрягаться.

– Понятно, – насмешливо хмыкнул Артур. – Человек, которому лень для самого себя собрать хворост, чтобы не замерзнуть, вряд ли станет думать о других.

Чангу это не понравилось. Он страстно любил говорить правду другим, но про себя ее слышать не желал. Он сделал какое-то угрожающее движение вперед, однако затем силой остановил себя, словно о чем-то вспомнив. Выдохнув, он произнес все тем же циничным голосом:

– Я не собираюсь тащить на себе эту падаль.

– Мы ждем другое решение, – ехидным голосом добавила Одди. – Первое нас не устраивает. Или, может, ты захочешь отдать бразды правления в мои руки, щеночек?

Артур хмуро покосился на Оделян. Девчонка раздражала его неимоверно; как жаль, что из всех нормальных, воспитанных девочек сестрой Тода оказалась именно эта вздорная девица, помешанная на власти и собаках! Даже Лика представлялась ему теперь более привлекательной.

– В таком случае я понесу его! – борясь с собственной вспыльчивостью, ответил клипсянин. – Только дайте немного передохнуть, а то я сам свалюсь замертво.

Оделян невинно пожала плечами.

– Как скажешь. Когда надоест строить из себя героя, скажи.

Итак, они остановились на ночлег недалеко от негостеприимной деревни с малопривлекательным названием Двояго, где, судя по всему, в настоящий момент было находиться весьма опасно для жизни. Единица наспех собрал палатку, которую Джехар выкрал у тюремщиков, и накидал вокруг еловых веток, чтобы было не так холодно. Это был первый раз, когда они останавливались на более-менее продолжительное время. Ребята расположились на холме, откуда отчетливо просматривалась дорога.

Спайки отошел в сторону, желая поднять с земли хворост для костра, но вдруг настороженно замер, всматриваясь вдаль. Заснеженная дорога, освещенная луной, оказалась не такой уж и пустынной! Группа вооруженных всадников перемещалась по ней.

– Армуты! – отчаянно воскликнул Спайки. – Скорее тушите костер!

Единица одним взмахом ноги разбросал ветки, но не было ли уже слишком поздно? Испуганные беглецы притаились и затихли. Конечно, с дороги вряд ли просматривался их маленький лагерь, но вот огонь в темноте вполне могли заприметить. Опасения подтвердились: всадники свернули в сторону ребят и принялись с подозрением осматриваться, словно вынюхивая добычу.

– Если они нас увидят, то непременно сдадут охотникам! Ведь за это дают вознаграждение! А те уж разделают нас, как свиной окорок! – шепотом взвыл Спайки, сразу начав отчаянно трусить. Но более смелая и решительная Оделян резко встала со своего места, жестом призывая всех успокоиться.

– Если нас сейчас поймают, то во всем случившемся будет виноват один лишь Бунтарь. Мы уже давно были бы в Полидексе, если бы не проклятый раненый. Тысячу раз мы еще пожалеем, что послушались нашего миролюбивого выскочку! Но я, обладая большим опытом, говорю вам, что ничего плохого не произойдет. Нас не схватят, потому что мы будем драться! – с этими словами суровая воительница топей рывком выхватила нож. Поистине в эту минуту она выглядела устрашающе – с лихорадочно горевшими темными глазами, раздувающимися ноздрями, растрепанными черными волосами она напоминала обезумевшего мустанга.

Доргеймцы встали плечом к плечу, намереваясь драться с яростью львов саванны. Азор же находился в счастливом неведении, ибо метался в лихорадке. Между тем всадники приближались к ним. Несомненно, они их давно заметили.

– Не двигаться с места! – предупредил грозный мужской оклик. – Мы знаем, кто вы. Не советую сопротивляться!

Услышав это, Спайки принялся шумно шмыгать носом, так как совсем обезумел от страха. Более всего на свете он боялся оказаться в лапах охотников.

Прошло мучительное ожидание, а затем всадники во всей красе предстали перед незадачливыми беглецами. В руках мужчин в лунном свете поблескивали длинные армутские сабли. Судя по одежде и вооружению, всадники были воинами.

Оделян уже хотела дать знак к нападению, однако, ко всеобщему недоумению, Артур вдруг первым кинулся к близстоящему всаднику и бухнулся перед ним на колени, несказанно удивив своей дикой выходкой не только достопочтенного воина, но еще и его коня, который постарался отворотить морду подальше от странного субъекта.

– О, какое счастье! – что было сил завопил Артур, прерывая затянувшееся молчание. Шок от происходящего был столь силен, что армут даже отодвинул в сторону свою кривую саблю, словно позабыв, где она должна находиться. – Какое счастье, что вы нас нашли! – продолжил свою тираду полоумный юноша, простирая руки к всаднику, словно намереваясь обнять его. Конь заволновался не меньше своего хозяина и принялся нервно скрести копытом промерзлую землю.

– Не понимаю, – неловко пробормотал всадник, переглядываясь с остальными. Это был рослый армут в чалме, укутанный своей густой бородой, как полушубком.

– Одди, мы так хотели, чтобы нас, наконец, обнаружили, и вот это случилось! Я же говорил, что надо верить! – продолжил в экзальтации восклицать странный парень. Затем он позволил себе совсем уж возмутительную вещь: поднялся на ноги и принялся настойчиво тянуть коня за узду в сторону, где столпились доргеймцы, с открытыми ртами таращась на разыгрываемое представление. Всадник, в свою очередь, принялся тянуть лошадь назад, из-за чего бедняжка совсем растерялась. Да и любой другой бы на ее месте смутился.

– Пойдемте, пойдемте, – нетерпеливо говорил юноша, одной рукой продолжая тянуть за узду, а другой указывая в сторону, где в лихорадке дрожал Азор. – Видите, там лежит бедный человек? Нет, право же, какое везение!

– Что он там бормочет, Искандер? – тихонько поинтересовался другой всадник, не рискуя, однако же, приблизиться.

Искандер пожал плечами и с любопытством покосился туда, куда так настойчиво указывал юноша. Действительно, на земле кто-то лежал скрючившись, завернутый в грязные тряпки.

– Только что нам пришлось вырезать тому бедняге бубон, я слышал, это помогает от заразы! Только среди нас нет толковых лекарей, а он уже помирает! Говорил же я остальным, что не стоит заезжать в Двояго!

При этих словах всадник так сильно потянул за узды, что озадаченная лошадь встала как вкопанная.

– Что ты там сказал? Двояго? Но там же бушует чума!

– Вот именно, – как неразумному младенцу, терпеливо продолжил объяснять Артур. – Я и не хотел заезжать, однако эти упрямые ослы затащили меня туда! Видите ли, им постоялый двор понадобился! Скажите, господин, а эта болезнь и вправду так заразна, как о ней говорят? – при этих словах Артур сделал шаг вперед, как бы желая приблизиться к своему собеседнику, однако тот отшатнулся в совершенном ужасе. Одного взгляда на человека, лежавшего поблизости, было достаточно, чтобы Искандер правильно поставил диагноз – у того, несомненно, была моровая язва! Да и как могло быть иначе, если он трясется в лихорадке, пожелтел, а на руке у него кровавый платок? По всему видно, что бедняга уже начал харкать кровью! Все эти наблюдения всадник совершил в своей голове почти мгновенно, и лютый страх пронзил его тело.

– Они из деревни! – вскричал он не своим голосом и со всей силы пришпорил лошадь. Та, освободившись, наконец, от настырных рук незнакомого юноши, с радостью послушалась своего хозяина и поскакала прочь. Остальные последовали примеру первого всадника, не сговариваясь.

– Подождите! – слезно кричал им вслед Артур. – Добрые люди, не бросайте нас, мы ведь погибнем!

Однако, как частенько бывает в подобных случаях, «добрые люди» благоразумно решили, что спасение заразных больных – дело рук самих больных. Поэтому спустя секунду на холме уже никого не было. Артур повернулся к своим, которые все так же стояли, не шелохнувшись, с разинутыми ртами. Они увидели, что на лбу клипсянина выступила испарина, что говорило о чрезвычайном перенапряжении. Но вот находчивый юноша тяжело выдохнул и заявил в своей обычной насмешливой манере:

– Все еще считаете Азора обузой?

Единица, Чанг, Спайки, Четверка – все они как один переглянулись и захохотали во весь голос. Слишком сильное волнение требовало выхода, вот они и смеялись, обхватив бока руками. Только Одди было не до шуток, ибо властолюбивая девушка отчетливо поняла, что на сей раз окончательно проиграла.

Хорошенько отдохнув и прикончив оставшиеся съестные припасы, беглецы продолжили свой опасный путь. Надо сказать, расстановка сил в их отряде разительно поменялась. Оделян уже не шла первой, теперь она уныло плелась в конце и выглядела притом ужасно угрюмой: казалось, будто девушка искренне сожалеет, что им удалось безнаказанно уйти от армутских воинов. От нее было невозможно добиться ни единой реплики – как плохой, так и хорошей, что, впрочем, никого особенно не смущало, а даже напротив, несказанно радовало.

Спайки и Чанг теперь дружно тащили на себе больного Азора, проявляя чудеса неожиданного милосердия и человеколюбия, а Четверка с Артуром, отдохнувшие и приободрившиеся, отныне возглавляли их маленький отряд. По правую сторону от них, подобно мощной горе, которая вопреки законам природы обратилась в движение, брел Единица, груженный поклажей, как ездовая лошадь. Он пыхтел и сопел сильнее обычного, но при этом не сбавлял темпа, ибо ему очень уж хотелось идти непременно в ногу с Артуром.

Лучший боец Доргейма, тяжеловесный и неуклюжий, Питбуль являлся таковым не только в физическом плане; мысли его, казалось, тоже были громоздки, неповоротливы, обширны и нескладны. Сложные рассуждения редко посещали его голову, но в том не было его вины. Единица рано потерял родителей и воспитывался у дальних родственников, своих «благодетелей», которые почему-то с самого начала были свято убеждены, что мальчик трагически окончит жизнь в одной из тюрем Полидексы.

Возможно, немалую роль в этом стойком убеждении сыграла сама внешность ребенка, его размеры и формы, которые с детства отличались особой громоздкостью и свирепостью. Каждая шалость мальчика выглядела в глазах благочестивых родственников настоящим преступлением, за которое, разумеется, полагалось немедленное выдворение с дерева. Наперебой провозглашая про своего питомца негативные вещи, родственники, вероятно, хотели как лучше и желали в конечном итоге воспитать порядочного беруанца, однако в реальности вышло так, как они и предсказывали – мальчик поверил в несправедливые слова о себе и невольно воплотил их в своей жизни. Его называли преступником – и он, не задумываясь о последствиях, делал то, что обычно делают преступники. Дрался, подворовывал, сколотил вокруг себя шайку таких же несчастных и покинутых детей. В конце концов он добился того, что терпение благочестивых родственников лопнуло, и они отказались от него с такой же очаровательной легкостью, с какой несколько лет до этого приняли в свою семью, после чего юного разбойника сослали в Доргейм, где он до поры до времени чувствовал себя вполне неплохо и вольготно. Единице сложно давались науки, но, надо сказать, никто и не пытался помочь ему в освоении этого трудного дела. Таким образом, мальчик рос со стойким убеждением в своей никчемности и тупости. Единственная область, где он хоть как-то преуспевал – так это в боях, что подсказало ему закономерную мысль о том, что применение грубой силы и драки являются его настоящим призванием.

Впрочем, все вышесказанное не мешало мальчику втайне восхищаться другими, куда более способными и смекалистыми детьми. Его очаровывал незаурядный ум, как очаровывает ребенка красивая дорогая игрушка, для него в этот момент недоступная. Стоило ли удивляться тому, что он стал восхищаться находчивым клипсянином сразу, как только узнал, какую шутку тот с ним провернул. Уже тогда ему захотелось узнать новичка получше, возможно, даже подружиться с ним. Бедному юноше казалось, что Бунтарь сможет научить его тем качествам, которыми он сам не обладал. Когда Оделян предложила сбежать из Доргейма, Питбуль, немного поразмыслив, решил согласиться. В колонии он оставался бы прежним Единицей, грузным и неповоротливым тупицей, а ему от всего сердца захотелось стать другим. Громоздкий юноша еще пока плохо понимал, каким образом свершатся в нем столь желанные изменения, однако до сей поры он преданно шел за Артуром, страстно желая стать таким же. После великолепной проделки с армутами Питбуль и вовсе возвел своего обожаемого кумира на пьедестал.

Во время одной из вынужденных остановок юноша, ужасно робея и немного заикаясь от смущения, обратился к Артуру:

– Х-хочешь, я научу вас с Уткеном освобождаться из моего фирменного захвата? Не хочу, чтобы какой-нибудь безмозглый амбал, вроде меня, однажды застал тебя врасплох.

Спайки, услышав робкое предложение Единицы, громко и обидно фыркнул.

– Посмотрите только, как Пит переживает за нашего новичка! Прямо слеза пошла! Со мной ты что-то не особенно церемонился в Доргейме!

Братец Пит не удостоил задиру взглядом. Он выжидающе смотрел на Артура. Клипсянин пожал плечами; он, конечно, порядком устал. Однако умение защищать себя было весьма полезным качеством, особенно учитывая те ситуации, в которых ему в последнее время приходилось оказываться, поэтому, поразмыслив, он широко улыбнулся и дружелюбно заявил:

– Я буду рад, если научишь нас.

Братец Пит просиял и весь даже как-то выпрямился и расправился, как растение, политое дождем. Ему очень хотелось сделать что-то полезное для своего обожаемого друга, чтобы таким образом извиниться за неподобающее поведение в Доргейме.

– Обычно я нападаю сзади и сразу хватаю за шею – недаром ведь меня прозвали Питбулем, – с небывалой энергичностью в голосе начал новоиспеченный тренер.

– Теперь ты уже не Питбуль, а скорее морская свинка! – в сердцах воскликнул Чанг, которого, равно как и его приятеля Спайки, необычайно стала раздражать странная метаморфоза, произошедшая с Единицей. Над сердцем желтокожего юноши властвовало мрачное и гнетущее настроение: они уже давно шли, порядком измотались и потрепались, запасы сала подошли к концу, а до крупного города еще далеко! Чем они будут питаться? И долго ли еще Азор будет пребывать в беспамятстве?

Оделян, нахохлившись, будто злобный галчонок, сидела в стороне от остальных. Создавалось впечатление, что она не присутствует среди них физически, но пребывает в каком-то потустороннем мире, погруженная полностью в свои мысли и другую реальность.

– Я вряд ли вообще выберусь из захвата, – мрачно подытожил Четверка, хмуро взглянув на возвышающегося над ними Единицу. Тот же, однако, небрежно повел плечом, которое так натягивало тюремную робу, что казалось сплошным узлом из мышц.

– Выберешься. Надо только знать, как. Я нападаю стремительно и сразу начинаю давить на артерии. У противника совсем мало времени, чтобы освободиться. Первое, что надо сделать – повернуть голову в ту сторону, с которой я пытаюсь вас задушить. Так вы освободите свои дыхательные пути. Затем нужно прижать подбородок к груди и выскользнуть из захвата, согнув колени. Этот вариант особенно подходит для Уткена.

– Почему для меня? – удивился субтильный юноша.

– Тебе лучше будет не продолжать драку, а пуститься наутек от противника. Целее будешь. А вот для тебя, Артур, я предлагаю другой вариант. Шагни назад так, чтобы твоя стопа оказалась за моей. Чуть согни грудь вперед, а руками удерживай спереди мои руки. Затем резко развернись к своей ноге, которой ты шагнул назад и потяни меня по диагонали вниз, чтобы я упал на землю.

– Звучит не так уж и сложно, – улыбнулся клипсянин, – только вот насколько это реализуемо…

– Потренируемся? – с нескрываемым азартом предложил Единица. Очевидно, он ужасно скучал по боям и состязаниям. Вероятно, где-то в глубине души он тосковал по Доргейму. Бойцы чуть отошли от огня, разведенного Спайки, и встали друг напротив друга. На решительных, смелых лицах их отражались блики от костра. Как противник, Единица выглядел даже слишком внушительно, или же, как ему самому хотелось думать, авторитетно. Создавалось впечатление, что его невозможно победить в честном бою.

Юноши принялись тренироваться: по очереди Питбуль нападал то на одного, то на другого, и принимался душить. То ли из-за сковавшей все его тело усталости, то ли по каким другим причинам, но у Артура по-прежнему не получалось высвободиться из цепких лап Питбуля, сколь бы он ни старался. Юноша, задыхаясь от нехватки воздуха, беспомощно трепыхался в его руках, как выброшенная на берег рыба, не говоря уже о том, чтобы повалить наземь своего могучего соперника. После очередной бесплодной попытки он отошел в сторону, показывая тем самым, что не прочь немного отдохнуть. Артур принялся внимательно наблюдать за борющимися Уткеном и Питбулем: сперва не происходило ничего особенного, ибо низкорослый Уткен со стороны напоминал степного суслика, на свою беду попавшего в лапы кровожадного льва. Однако спустя несколько повторений ему удалось не только вырваться, но еще и оттолкнуть Питбуля так, что тот едва удержался на ногах. Это была поистине ошеломительная победа, которая поразила не только самого тренера, но еще и всех остальных. Разве только Оделян даже не посмотрела в их сторону.

– Потрясающе! – восхищенно воскликнул братец Пит, хлопнув по спине сияющего Четверку. – Из тебя выйдет славный боец!

Артур же с горькой досадой отвернулся от них и резко подошел к костру. Задумчиво глядя на догорающие ветви, клипсянину вдруг почудилось, будто его сердце также равномерно охватывается всепоглощающим огнем, имя которому страх. Хотя из-за чего, собственно, он так переполошился? Да, пусть ему самому не удалось в честном бою побороть Единицу, однако Четверка смог это сделать. Стоило ли искать в этом, малозначительном на первый взгляд, событии нечто предосудительное, что могло так сильно озаботить его в эту минуту? Клипсянин с мучительным напряжением вспоминал их совместные тренировки в Доргейме, а также и тот факт, что Уткен порой оказывался на редкость способным, несмотря на свою тщедушную комплекцию. Совершенно не к месту в памяти всплыл и Киль, подлый юнга, который, по словам Дианы, один тащил на себе Тода по бескрайней пустыне. Существа Желтого моря все же наделяют человека некоторыми небезынтересными способностями, но ведь он уже определил для себя, что Четверка не является Тенью?

Артур почувствовал, как на лбу у него выступили капельки пота; хотя, возможно, виной тому был сильный жар от огня. Бедному юноше представлялось, будто над всей его тревожной и полной опасностей жизнью, ни на секунду не исчезая, неотступно маячила главная тревога, подобно самому высокому бархану в пустыне, рядом с которым все остальные холмы казались ничтожными.

Неожиданно он ощутил на своем плече чью-то легкую руку – точно гусиное перышко коснулось его.

– Ты расстроился, что у тебя не получилось одолеть его? – виноватым голосом поинтересовался Уткен, словно искренне переживая за то, что сам он справился с поставленной задачей, в то время как его друг сплоховал.

– Не беда, еще пара тренировок, и у него тоже получится! – ободряюще прогромыхал Единица, чувствуя необыкновенный прилив сил после небольшой вечерней разминки.

Артур невольно чуть отстранился от друга; вновь он в сердце своем пережил странное отчуждение, граничащее почти с неприязнью.

– Но ты ведь не обиделся на меня, братишка? – обеспокоенно прошептал Уткен, понизив голос так, чтобы остальные не услышали и не подняли его на смех.

– Конечно, нет, что за ерунда? – отвечал Артур, внутренне содрогаясь от того, как холодно и равнодушно звучал его голос. Будто и не принадлежал ему вовсе, в самом деле. Уткен слабо качнул головой, но, казалось, его не особенно убедил подобный ответ.

Этой ночью клипсянин спал крайне беспокойно. Его зверски мучил голод, а голова его была полна неведомо какими тревогами. Впрочем, несмотря на частые пробуждения, он, на свою беду, все же не смог услышать разговор двух людей, продолживших сидеть у костра уже после всеобщего отбоя.

Чанг и Спайки по очереди подкидывали хворост и уныло переглядывались между собой.

– Как думаешь, Азор выживет? – тихо спросил вдруг Чанг, нарушив тягостное молчание, воцарившееся среди них.

– А шут его знает. Может, выкарабкается. Только меня это не особо волнует. Главное, чтобы я сам не помер раньше времени, а все остальное уже не имеет значения.

– Да уж такая подленькая душонка, как ты точно, всех нас переживет, – с некоторым презрением проговорил Чанг, не глядя на товарища.

– А ты, можно подумать, не подленький? – неожиданно оскорбился Спайки. Одно дело, когда ты сам признаешь себя далеким от идеала, и совсем другое – когда за тебя это делают другие, что во сто крат обиднее.

– Я – нет. Внутри меня есть одна штука, которая помогает мне правильно поступать по жизни, – с заметной гордостью проговорил Чанг. В его взоре и во всем болезненно-желтушном лице появилась какая-то едва уловимая одухотворенность, которая словно бы вознесла его над всеми иными «подленькими», по его мнению, людьми. Казалось, он в эту минуту, подобно гордому степному беркуту, воспарил над поляной, их невзрачной палаткой, равно как и над всеми остальными людьми, ощущая в сердце свою несомненную исключительность.

– И что же это за штука, братишка? – насмешливо, но не без любопытства поинтересовался Спайки.

– Гм, – многозначительно произнес Чанг, как бы не решаясь открыть своему ничтожному другу столь важный секрет. Но желание поумничать оказалось сильнее, поэтому он с гордостью вымолвил:

– Внутренний компас, вот что. Я умею с умом анализировать все происходящее вокруг меня и делать соответствующие выводы. На него-то я и равняюсь.

– На него? То есть на самого себя? – хмыкнул Спайки, с удивлением взглянув на приятеля.

– Ну, можно и так сказать.

– Если бы каждый в нашем отряде равнялся только на самого себя, то мы бы давно друг друга сожрали, как голодные волки.

– Не суди всех по себе.

– Я и не сужу, – огрызнулся Спайки. – Только вот считаю, Бунтарь хорошо придумал, что вступился за Азора. А ты при этом даже не пошевелился, чтобы спасти бедняге жизнь. Что же твой компас молчал в тот момент?

– Бунтарь – дурак, – желчно выплюнул Чанг, скривив тонкие губы в презрительной усмешке. – Он не понимает, что Азор – гниль, которую лучше было бы похоронить в Доргейме. По этому вопросу я совершенно солидарен с Оделян.

– Кем-кем, но дураком я бы его точно не назвал.

– Что, тоже влюбился в него, Спайк?

Блондин возмущенно фыркнул.

– Пожалуй, мне он сперва пришелся не по душе. Но теперь я, тем не менее, признаю, что его проделка с Азором была весьма недурной. И ведь, в сущности, он спас нас всех!

– Свою шкуру разве что. До нас ему нет никакого дела.

– Что ж ты тогда весь день послушно тащил Азора? Почему не бунтуешь?

Чанг загадочно улыбнулся.

– А вот об этом, собственно, я и хотел с тобой потолковать. Откровенно говоря, мой внутренний компас говорит следующее: мы с тобой, Спайк, находимся среди настоящих головорезов. Как я это узнал? Очень просто.

Все с тем же загадочным и не лишенным даже некоторой важности видом Чанг порылся в карманах своей безразмерной робы и достал какие-то мятые свитки.

– Что это? – удивился Спайки.

– А это, братишка, прямое доказательство их виновности. Так, посмотрим, что тут у нас записано… Знаешь, кем, например, числится наш обаятельный миротворец? Зовут «честного» и «благородного» Бунтаря, оказывается, Артур, и он у нас ни много ни мало совершил покушение на убийство одного важного государственного чиновника. Каков, а? Я сразу распознал, что он мокрушник. А тут, видите ли, ему Азора стало жалко. Да врет он все! Просто Бунтарь сразу смекнул, что умирающий Азор подсобит нам в побеге, вот и все. А Единичка, преданный его слуга? Вооруженное нападение на торговый гнездим, в результате чего было украдено несколько корзинок сушеных короедов! Идем дальше. Тихий и покладистый Четверка? Или ловкий Уткен, известный вор-карманник, гроза всего Омарона? Каждому из них выдали специальный документ вроде беруанского пропуска, своеобразное клеймо на всю жизнь. По этим документам они должны будут искать работу после официального освобождения. Только до освобождения они, как понимаешь, не дотянули! Стало быть, наши обожаемые братишки – не просто преступники, но сбежавшие преступники! Смекаешь, к чему я клоню? Я-то сам в Доргейме с детства; меня вовсе не приговаривали к каторге, и я не совершил в своей жизни ничего противозаконного. Стало быть, я хороший и благородный человек, который по трагическому стечению обстоятельств оказался в компании головорезов. И что же в таком случае говорит мой внутренний компас?

– И что же? – тупо переспросил Спайки, до которого очень долго доходила любого рода информация.

– Что я должен как можно скорее избавиться от этого сомнительного сброда. Разумеется, как законопослушный и честный житель Королевства, я просто обязан доложить о мерзавцах кому следует. Чтобы их вернули обратно.

– Вдруг и тебя с ними вернут?

– А я это дельце проверну так, что не вернут, – вновь улыбнулся Чанг, отчего его желтоватое лицо приобрело совсем какой-то неприятный вид.

– Да как же?!

– Слушай, дурень. Мы сейчас идем вдоль Разбойного тракта. Здесь нам могут повстречаться караваны торговцев, либо же армуты. Мир чудес недалеко. Мы наверняка по пути нагоним какой-нибудь продовольственный караван. Во время привала, когда все будут спать, я стащу у Бунтаря его одежду и переоденусь. Так во мне никто не признает узника Доргейма. Затем я потолкую с караван-вожатым, то есть с караван-башем и расскажу о том, что нас с тобой силой удерживают у себя разбойники, или же сбежавшие каторжники. Мы выдадим их месторасположение, да еще и получим венгериков за поимку беглых.

– А как же Азор?

– Азора, пожалуй, пока придержим у себя. Скажем, что он стал жертвой разбойного нападения и пострадал больше всех. Он уже не придет в себя, посмотри на него, какой доходяга. А если и придет, то вряд ли смекнет, что к чему. Мы повозимся с ним еще немного – мало ли что произойдет, и вдруг придется повторить уловку Бунтаря с моровой язвой? Азор станет нашим прикрытием на случай, если ничего не получится. А в Полидексе мы оставим его на дороге, пусть сам выкручивается. С деньгами мы сможем нанять единорогов и улететь куда угодно. Как тебе план?

– А госпожа Лян? – с сомнением проговорил Спайки, который все еще испытывал некий душевный трепет перед бывшей госпожой Доргейма.

Чанг самодовольно ухмыльнулся, говоря тем самым, что он продумал все до мельчайшей детали.

– Похоже, ей жутко не нравится Бунтарь. Так что думаю, она не станет возражать. Но вообще я бы не рисковал и прибегнул к помощи Тэнь-ханьга.

– Чего-чего?

– А это сушеная травка такая специальная, мой неосведомленный братишка. Человек выпивает и засыпает. Навсегда.

Спайки вздрогнул всем телом, услышав только это, не лишенное цинизма, предложение.

– Ну а что? – невинным голосом продолжил Чанг. – Разве Оделян такой уж хороший человек, чтобы ее жалеть? Вон какая она кровожадная, чуть Азора не прибила.

– То есть твой внутренний компас говорит о том, что надо всех своих товарищей отправить на верную гибель? – тихо пробормотал Спайки, переваривая услышанное.

– Да, именно так он и говорит, дуралей. Ты их не жалей, они все равно пропащие. А на нас с тобой никаких скверных дел не числится, мы невиновны и еще можем славно пожить на свободе. Сейчас у нас нет денег, а, сдав беглецов, мы получим по мешочку с венгериками. Да на эти деньги можно несколько лет прожить, ни в чем не нуждаясь! Беруанские власти щедро одаривают тех, кто способствует поимке преступников.

Спайки уставился на костер и крепко задумался. С одной стороны, доводы, приводимые Чангом, были не так уж и глупы. Действительно, ни он, ни его «благочестивый приятель» с внутренним компасом не являлись преступниками в полном понимании этого слова. Спайки, как и многие другие, попал в Доргейм в детстве, но вовсе не белый единорог принес его на своей спине в суровый край болот и топей. Практичные родители, испугавшись, что появление чада повлечет за собой лишние расходы, отказались от него, едва только бедняга появился на свет. А в беруанских родильных домах нежеланных детей предпочитали отправлять куда подальше от дерева, чтобы те, чего доброго, не расплодились и не позанимали все и так уже чрезмерно перенаселенные ветки.

Эту душещипательную историю поведал Спайки господин Мильхольд, когда тот немного подрос и обрел способность худо-бедно воспринимать информацию. Чанга же принес на себе белый единорог. То есть получалось, что они действительно законопослушны и благочестивы, по крайней мере, исходя из норм беруанского кодекса, в то время как остальные, по всей видимости, являлись закоренелыми преступниками. Если смотреть на ситуацию под этим углом, то получалось, что Чанг не так уж и неправ. С другой стороны, Спайки всем сердцем ощущал, что его лицемерный приятель, в сущности, гораздо хуже их всех вместе взятых, в том числе и полумертвого Азора, которого они мучительно долго тащили без передыха.

Почему же он пришел к такому любопытному выводу? Дело в том, что циничный Чанг не просто был отъявленным мерзавцем; у него еще хватало совести верить в то, что он – благородный человек.

В результате всех вышеперечисленных рассуждений в голове у Спайки появилось нечто вроде умозрительной стрелки, которая, по ходу его мысли, балансировала между пунктом «согласиться с Чангом» и пунктом «послать Чанга».

«Как жаль, что у меня нет внутреннего компаса», – с огромным сожалением подумал про себя бедняга. Если бы сей важный предмет имелся у него в наличии, он, вероятно, не мучился бы так сильно, выбирая, на чьей он хочет быть стороне.

Между тем решительно никто не подозревал о подлом заговоре. На следующее утро ребята, как ни в чем не бывало, продолжили свой нелегкий путь. Уныло завывал смраденьский ветер, не суля ничего хорошего бедным странникам, постепенно удалявшимся от Доргейма. Беглецы уже не боялись погони, ибо полагали, что так далеко за ними не пойдут. Разбойный тракт простирался на многие единомили вперед, он был бел от снега, пустынен и тих.

Впрочем, вскоре все изменилось. Изредка на дороге стали встречаться всадники-одиночки – храбрецы, не ведавшие страха перед разбойниками. Они во весь опор мчались по заснеженной земле без остановок и промедлений. Чанг с истовым нетерпением крутил головой по сторонам, высматривая долгожданный караван. Днем путники останавливались в лесу и отдыхали, ночью продолжали свой нелегкий путь. До сих пор им ужасно везло, ибо кроме тех доверчивых армутов-войнов, никто не замечал их присутствия.

Но вот терпение коварного юноши было наконец вознаграждено с лихвой, ибо смертельно уставшие беглецы наткнулись на караван. Впрочем, караван ли то был? Ребята уже могли разглядеть вдали всадников и кибитки, а холодный ветер услужливо принес терпкие ароматы конюшни, конского навоза и опилок, чарующие запахи сахарных плюшек, сладкой кукурузы и мандаринов, перемежающихся со стойкими армутскими благовониями.

– Торговцы! – радостно воскликнул Чанг, однако никто из отряда не поддержал его энтузиазма.

– Надо спрятаться, – прошептала Одди и как бы невзначай взглянула на Артура, словно ожидая его одобрения. Клипсянин рассеянно кивнул, соглашаясь. В последнее время ни одно решение не принималось Оделян единолично, она как бы передала бразды правления Артуру, вроде бы окончательно смирившись с его ролью лидера.

Предложение спрятаться отнюдь не было воспринято с энтузиазмом. Дело в том, что их скудные припасы подошли к концу, есть хотелось нестерпимо. Они совершали такие длительные переходы, которые сами по себе были весьма энергозатратными, что уж было говорить о том, что юные здоровые организмы требовали куда больше пищи. Тем более что в их отряде произошло незапланированное пополнение в виде Азора, который временами все-таки приходил в себя и робко съедал кусочек сала.

Не все, разумеется, было так печально. Один раз путникам повезло набрести на поляну с промерзлой клюквой. Прожорливый Единица с нетерпением бухнулся на колени и принялся пригоршнями собирать кислую ягоду и засовывать себе за щеки, после чего у него несколько часов кряду нещадно болел живот. В другой день счастливчики оказались на заброшенном картофельном поле – некоторые корнеплоды еще не успели окончательно сгнить. Тогда-то Артур впервые в своей жизни попробовал сырую холодную картошку, от которой вязало во рту и сводило внутренности.

С недавних пор беглецы стали опасаться лишний раз разжигать костер, памятуя о том, что крупные города уже близко, стало быть, и всадников на дороге в скором времени прибавится. Так что в ту самую минуту, когда Оделян предложила спрятаться, наступил момент, в своем роде критический. Аппетитные запахи от расположившегося на стоянку каравана столь терзали бедных изголодавшихся путников, что они уже готовы были забыть про свои тюремные одежды, бегство, охотников и погоню ради обычного куска ржаного хлеба и чашки молока.

Тем не менее здравый смысл возобладал над голодом, и ребята притаились за холмом, с неприкрытой тоской наблюдая за тем, как люди, вышедшие из разноцветных кибиток, неторопливо устраиваются на ночлег. Они разжигали костры, и от места их временной стоянки веяло теплом, уютом и надеждой на приют.

– Кажется, они не так опасны на первый взгляд, – неуверенно пробормотал Единица, наблюдая за тем, как предзакатные лучи солнца окрашивают в бордовые цвета многочисленные рваные кибитки. – По крайней мере, это не охотники по отлову каторжников. И на армутов тоже не похожи. Купцы из Омарона, скорее всего.

Оделян согласно кивнула.

– Э-эх, сейчас бы скушать чего-нибудь… – тихонько проговорил Четверка, чья буйная фантазия уже рисовала красивые кренделя с маком, слойки с короедами, сахарные плюшки, пирожки с вареньем из древесной коры, хрустящую сладкую кукурузу и целую гору сусальных леденцов в форме кукушек.

– Я знаю, что надо делать! – уверенно заявил тогда Чанг, обведя немигающим взором поникший отряд. Остальные без особого интереса покосились в его сторону, ибо слишком устали от длинного пути. Четверка с Артуром последние несколько часов тащили на себе Азора, у которого так и не спадала лихорадка, и теперь, совершенно выбившиеся из сил, они сидели рядом, пребывая в каком-то голодном полусне.

– Я переоденусь в обычную одежду и пойду поговорить с караванщиком. Скажу, что на наш отряд напали беглые каторжники, вероломно украли у нас вещи, а одного и вовсе ранили. Попрошу довезти нас до Полидексы. Добрые люди не откажут в помощи.

– Пусть Артур идет! – сказала тогда Оделян, очевидно вспомнив о том, что когда-то и она раздавала всем указания. Чанг удостоил госпожу топей тяжелым угрюмым взглядом. Желтушное лицо его сделалось мертвенно-бледным и, показалось, он даже задрожал от неконтролируемого приступа бешенства.

– Не доверяешь мне, моя госпожа? – прошептал он, и с его приторных слов словно капал сладкий сироп. – Между тем, меня ты уже давно знаешь, а новичок появился среди нас совсем недавно. Я с самого начала зарекомендовал себя, как честный и послушный работник, и мне…

– Да, да, – Оделян скривилась, как от зубной боли. – Хочешь рисковать – иди ты, мне без разницы. В конечном счете, не так важно, кто пойдет. Главное, окажут ли нам помощь или нет. Поверят ли? Армуты вот отчего-то сразу заподозрили в нас беглых.

– Армуты знают, что Доргейм поблизости. А приезжие купцы ничего не смыслят в наших делах. Тем более что я постараюсь быть убедительным, – почтительно ответил Чанг, между тем, как в груди у Спайки клокотало «не верьте ему, не верьте». Но блондин отчего-то не высказал вслух свои предостережения, а продолжил угрюмо молчать.

– Что думаешь ты? – спросила Одди, внимательно взглянув на Артура из-под своих угольно-черных ресниц. Юноша не знал. Он настолько обессилел от постоянных недоеданий, непрерывной ходьбы, холода, своих надуманных страхов из-за Тени, что являлся теперь крайне плохим советчиком. Ему ужасно хотелось спать, поэтому он предпочел бы сейчас остаться и никуда не ходить. С другой стороны, предложение Чанга выглядело разумным. Без еды они не протянут и нескольких дней, а Полидекса еще далеко.

– Я думаю, Чанг прав, нам стоит попробовать, – сказал тогда клипсянин. – Только нужно убедить их в том, что мы простые путники, отбившиеся от своего каравана, а беглые каторжники ограбили нас и отняли одежду, оставив умирать от голода… Одного из нас ранили… Нужно внушить им, что мы – несчастные жертвы обстоятельств.

– Я прекрасно знаю, что говорить, – хмуро ответил Чанг, бросив на Артура неприязненный взгляд. – Поверь, я так же, как и ты, хочу выжить.

– Хорошо, – спокойно ответил юноша и еще раз внимательно взглянул на кибитки, манившие их с такой силой. Риск, конечно, имелся, однако так бывает во всяком деле. Конечно, Артур предпочел бы самолично договориться с караванщиком, однако в настоящий момент у него совершенно не было сил на осуществление этого важного дела. Поэтому он достал из короба свернутый куль с одеждой и бросил Чангу. Тот вцепился в него, словно был собакой, и ощерился в улыбке.

– Я не подведу, – бодро сказал он и был таков. Что ж, оставалось надеяться на правдивость его слов.

Переодевшись во франтоватую одежду не то заморского купца, не то столичного модника, он смело направился к кибиткам, намереваясь осуществить задуманный план. В кармане у него лежали весомые доказательства виновности остальных – всех, кроме Оделян, Азора и Спайки. За троих ему полагалась немаленькая награда, на что он очень рассчитывал. Они доедут с караваном до Полидексы, а по приезду сразу же известят охранников. Так он рассуждал, мечтая о награде и новой благочестивой жизни подальше от Доргейма.

Люди, расположившиеся вокруг костра, с удивлением смотрели на его приближение. Впрочем, удивление это было взаимным, ибо Чанг рассчитывал встретить омаронских торговцев, а вместо этого созерцал перед собой крайне странных личностей. Пухлый господин, удобно расположившийся у костра, был обтянут в меховое полосатое трико с бабочками, а лицо его было так усердно замазано белилами, что почти сливалось со снегом. Симпатичная дама рядом с ним казалась просто высоченной, однако Чанг вовремя заметил, что виной тому деревянные ходули, крепившиеся к ее ногам.

Были тут и двое благообразных молодых людей во фраках и панталонах с золотыми лампасами, а варежки у них были столь огромны, что казалось удивительным, как у таких маленьких и стройных господ могут иметься такие непомерно гигантские ладони. Дряхлая седая старушка, почти по самый нос скрытая меховым воротом своей шубы, нервно перекатывала в морщинистых руках большой прозрачный шар. Эту загадочную публику разбавляли не менее странные животные, среди которых был подстриженный пудель, отчего-то зеленого цвета, большой попугай в игрушечном тулупчике и суровый широколобый волк с седыми бакенбардами.

Увидев только эту чудную компанию людей и животных, Чанг так растерялся, что разом позабыл всю свою речь. Он просто удивленно таращился на незнакомцев, а те, в свою очередь, не менее удивленно таращились на него самого. Чем бы все это закончилось – неизвестно, если бы волк вдруг не поднялся с места и не оскалил желтые зубы.

– Чужак плохой. Нильсон хороший! – в полной тишине прокричал попугай в тулупчике.

– Ты на представление, малыш? Так ведь рано еще, – мягко сказала женщина на ходулях. – Мы обычно только в полночь и начинаем. Когда луна появится на небосводе.

– Нет-нет! – завопил Чанг, вспомнив свои слова и роль, которую он должен был мастерски исполнить. – На мой караван напали беглые каторжники, меня взяли в плен с моим другом, одного из нас ранили… У нас отобрали все деньги, еду, я потерял своих и теперь… Не знаю, что мне делать! Насилу я вырвался от них, но мой друг еще там… Кажется, они планировали напасть на ваш караван тоже! О, это настоящие головорезы, клянусь! И у них есть оружие!

Люди у костра озабоченно переглянулись между собой. Попугай тоже участвовал в этом совместном переглядывании, словно действительно понимал, о чем идет речь. Впрочем, этого никто из присутствующих людей как раз-таки и не мог разуметь.

– Что такое говорит этот мальчик? – переспросил полный напомаженный господин, вроде бы ожидая ответа от Чанга, но при этом почему-то обращаясь к нему в третьем лице.

– Опасность! – экзальтированно воскликнула старушка с шаром в руках. – Я вижу, да-да, вижу, как сей отрок объясняется с нашим управляющим. О, я это сейчас отчетливо увидела в своем шаре!

Чанг с любопытством подошел к пожилой даме, ибо ему тоже захотелось лишний раз поглядеть на себя, однако вредная старушка лихо спрятала загадочный предмет в меховое манто и угрюмо произнесла:

– Иди, мой друг, исполни предначертанное!

– Иди-иди, поговори с господином Вольфом. Уж он-то решит, что делать. Непременно решит.

– А куда идти? – робко отозвался Чанг.

– Он в кабинете в своем. Третья кибитка с пегой лошадью.

Приняв к сведению эти загадочные описания местонахождения искомого господина, Чанг нерешительно потащился вдоль кибиток, ощущая на своей спине любопытные взволнованные взгляды.

«Поверили или не поверили?» – с напряжением думал желтокожий юноша, покуда искал господина управляющего. Очевидно, он попал вовсе не к торговцам. Что ж, это, конечно, лучше, чем ничего, но все-таки и недостаточно удовлетворительно. На торговый караван беглые каторжники еще могли напасть, а вот на этих странных ряженых людей? С какой целью?

В общем, все было довольно неопределенно, и Чанг порядком струхнул. Поэтому когда он, погруженный в свои мысли, хотел был зайти в кибитку, то неожиданно чуть не столкнулся лбом с лошадью, которая меланхолично жевала сено и отнюдь не была бы счастлива такому непосредственному контакту со своей мордой. Оказалось, что это вовсе не кабинет управляющего, а какая-то конюшня, откуда вдобавок ко всему воняло навозом и опилками. Чанг решительно не понимал, куда он попал. Про подобные места он никак не мог узнать, проведя почти всю свою жизнь в Доргейме.

Наконец он все-таки нашел то, что было ему нужно. Поднявшись по лесенке не то кареты, не то кибитки, и отворив деревянную дверь, он воочию увидел управляющего, сидевшего в кресле-качалке и недовольно просматривающего какую-то цветную афишу.

– Прошу прощения! – жалостливо воскликнул Чанг, ввалившись в помещение. – Ваши друзья у костра отправили меня к вам. Дело в том, что я очень нуждаюсь в вашей помощи!

Затем юноша довольно сумбурно пересказал все то, что уже говорил странным людям у костра, добавив только больше душещипательных подробностей. Так, с его слов оказывалось, что Азор и Спайки уже совсем при смерти, да и он сам, если в ближайшее время не получит помощь, вернее всего отойдет в мир иной. Чем дольше он говорил, тем более печальным становился его рассказ, и в конечном итоге Чангу самому так стало себя жаль, что он чуть не расплакался от нахлынувших чувств.

Господин Вольф оказался широкоплечим мужчиной атлетичного телосложения, и в каждой черте его облика сказывалась недюжинная физическая сила – начиная от надутой венами шеи и заканчивая мускулистыми, как у сильного коня, ногами. Лицо у него было на редкость искренним и доброжелательным, а особенно располагал к себе взгляд его вдумчивых серых глаз – полный душевной теплоты и сострадания. Мужчина очень внимательно выслушал нежданного гостя и покачал головой, как бы сожалея, что все эти ужасные события приключились с таким милым мальчиком.

– Значит, вы говорите, они хотят на нас напасть? – спросил он, когда юноша закончил.

– Да, конечно, и обокрасть!

– Бессмысленное дело.

– Но почему?

– У нас нет ничего такого, что могло бы их заинтересовать. Мы бродячие артисты, направляемся в Полидексу, где надеемся заработать денег. Пока же, боюсь, мы не располагаем какими-либо средствами.

– Артисты? – переспросил Чанг. Да, конечно, мальчик знал это слово, однако все равно плохо понимал, что из себя представляют люди, занимающиеся подобным ремеслом.

– Да, циркачи.

– Но преступники-то об этом не знают! Они непременно нападут! Вы поможете мне и моим друзьям? Надо застать разбойников врасплох, связать, а потом сдать охране в Полидексе. Я-то уж знаю, что с ними делать.

Управляющий задумчиво кивнул головой. Затем он мягко произнес:

– Это очень хорошо, что вы обратились ко мне. У меня мягкое сердце, и я не могу отказать в помощи ни одному живому существу, а уж особенно я люблю собак. Когда гляжу на этих бедных заброшенных тварей, мне хочется помочь им всем, немедленно, сразу же! Нет, конечно, и кошки тоже по-своему хороши, и медведи. И барсуки, и суслики, и кроты, и…

Добросердечный господин, вероятно, еще долго бы перечислял всех известных ему зверей и птиц, но у Чанга быстро лопнуло терпение.

– Это все прекрасно, но действовать надо немедленно, пока они остановились на привал! Потом будет слишком поздно.

– Да, да! – живо произнес чудной господин и вскочил со своего места. – И норки, и воробьи, и куницы, – продолжал бормотать он, энергично направляясь вглубь помещения. Чанг с любопытством проследовал за ним.

Оказалось, что комнатка господина Вольфа как бы переходит в другую, более объемную по своим размерам кибитку, заполненную доверху какими-то декорациями, ходулями, помадами, шляпами с павлиньими перьями, цветными платьями с блестками, канатами, обручами и множеством других предметов. Остановившись среди всего этого бесполезного хлама, управляющий развернулся на сто восемьдесят градусов так резко, что Чанг на полном ходу чуть было не врезался в него.

– Несколько дней назад мы проезжали Двояго, – сказал вдруг господин управляющий.

– Где бушует чума? – нерешительно пробормотал Чанг.

– Да, проезд теперь закрыт. Жаль, мы бы там дали представление. Однако даже не заезжая в деревню, мы узнали про сбежавших из колонии заключенных.

– Вот как? – удивленно переспросил юноша. Он не мог предположить, что новости об их побеге распространятся так быстро. Неужели с голубями отправили весточку?

– Да. Такое громкое, видать дело, что на каждом столбе развесили объявления, – с этими словами господин Вольф протянул Чангу какую-то бумажку, на которой, весьма, впрочем, схематично, была изображена вся их компания, и он сам, со своим желтушным лицом, красовался на первом плане. «Внимание, розыск!» – было написано большими буквами. Какое-то время Чанг созерцал самого себя, а затем ощутил, как руки его предательски затряслись.

– Я не преступник! – тихим шепотом начал оправдываться он. – Видите, на мне же обычная одежда! Я случайно попал в Доргейм, клянусь!

Господин с сочувствием улыбнулся и покровительственно положил юноше руку на плечо.

– Да вы не переживайте так, – ласково произнес он. – Людям свойственно ошибаться. Предательство, воровство, убийства, жестокость… Но нет, особенно предательство… Ведь вы предали своих товарищей, когда пришли ко мне, не так ли? Человек – удивительно несовершенное существо. Кстати, именно поэтому из всех живых тварей людей я люблю наименее всего, – произнеся это, управляющий вновь добродушно улыбнулся, а Чанг с глупым видом кивнул, не совсем, впрочем, понимая, куда клонит странный господин. Однако он быстро догадался, о чем идет речь, когда из-за цветных коробок и декораций выступили три огромных волка и, хищно обнажив желтые клыки, направились в его сторону.

Ничего не подозревавшие ребята с нетерпением ожидали возвращения Чанга. Однако тот явно не торопился.

– Я сверну этому оболтусу шею! – в сердцах выругался братец Пит, пребывая в весьма скверном состоянии духа.

– Оболтус! – вдруг, словно в насмешку, прозвучало в тишине.

– Вот именно, и не надо повторять мои слова! – рявкнул взвинченный до предела Питбуль, ошибочно полагая, что Четверка, сидевший неподалеку, взялся его передразнивать.

– Нильсон – хороший, чужак – оболтус, – послышалось вновь. Но теперь уже абсолютно всем стало ясно, что вовсе не Четверка является источником этих нелепых фраз. Переглядываясь между собой осовелыми глазами, крайне уставшие, затравленные и голодные, беглецы, очевидно, являли собой зрелище жалкое и вместе с тем забавное, поскольку голос не преминул с издевкой прокомментировать:

– Оболтусы! Жулье! Форменное жулье!

Только тогда, наконец, показался и сам виновник переполоха – волнистый зеленый попугайчик в игрушечном тулупчике с начесом. Его круглые блестящие глаза смотрели так презрительно, а сам он держался с таким невероятным апломбом (попугай важно восседал на ветке, гордо выпятив вперед грудь, словно у него там блестели по меньшей мере ордена за отвагу), что беглецы и впрямь почувствовали себя неловко.

– Что за чудо-зверь? – воскликнул Единица, ошарашенно глядя на дерзкую птицу. Друзья не ответили ему, ибо в этот момент тоже пребывали в некотором ступоре. Самого попугая, очевидно, не смутила сложившаяся ситуация, за исключением того, что его все же немного задела неосведомленность чужаков в области орнитологии. С обиженным видом взлетев в воздух и стрелой промчавшись мимо голов удивленных беглецов, он преспокойно уселся на плечо рослого незнакомца, который вышел из-за темных раскидистых елей и теперь с интересом наблюдал за их компанией. Одет он был в незамысловатую охотничью одежду – длинную суконную рубаху, подпоясанную сыромятным ремнем, с которого свисал небольшой острозаточенный топор, штаны из того же материала; на голове его была шапка-ушанка, за спиной висел арбалет. Мужчина весьма располагал к себе: у него было приятное добродушное лицо, большие серые глаза, горевшие искренним состраданием к несчастным путникам, и обаятельная улыбка, которая, впрочем, почти сразу же сошла с его губ, ибо мужчина успел охватить взглядом все детали, прежде недоступные с дальнего расстояния. Так, он увидел бедного Азора с окровавленной повязкой, осунувшихся и одетых в весьма сомнительное ветхое тряпье юношей с лихорадочно горевшими щеками – не то от холода, не то от подступающей болезни, и растрепанную уставшую девушку, сидевшую прямо на снегу. Бродяги и те выглядели бы пригляднее, чем эти несчастные.

– Господа! – высокопарно обратился к ним мужчина, хотя в данный момент их жалкий внешний вид заслуживал подобного изысканного обращения в самую последнюю очередь, – господа, мне очень жаль, что по пути на вас напали разбойники. Я имел честь не так давно услышать вашу грустную историю. Позвольте же мне помочь вам. Меня зовут Вольф Штруденс, и я управляющий цирка «Славное послевкусие». В данный момент мы направляемся в Полидексу. Как мне стало известно, вы тоже хотели туда попасть. Предлагаю присоединиться к нашей труппе, а мы, в свою очередь, окажем вам необходимую врачебную помощь. Я вижу, среди вас есть раненый?

– Значит, Чанг не подвел, – прошептал Четверка на ухо Артуру. Клипсянин кивнул и, преодолевая усталость, поспешно встал со своего места.

– Спасибо, – с искренней благодарностью сказал он. – Мы будем рады принять вашу помощь, тем более что некоторые из нас весьма в ней нуждаются. Тот юноша, что лежит на снегу, сильно болен, у него жар не спадал вот уже несколько дней. Помимо этого, у него ранена рука. Мы долго шли, у нас закончилась еда и мы…

– Не надо ничего объяснять, мой мальчик, – сказал добрый управляющий. – Я все прекрасно вижу и без ваших слов. Пойдемте за мной.

– Пой-дем-те! – отчетливо и очень мерзко прокричал попугай. – Пойдемте, оболтусы!

– Нильсон, разве можно в таком тоне разговаривать с почтенными господами? – легонько пожурил птицу управляющий. Но попугай, очевидно, решил, что хозяин сошел с ума, раз величает жалких проходимцев «господами». Поэтому он надолго замолчал, вновь обидевшись.

Жалкой кучкой ребята послушно плелись за господином Вольфом, и со стороны, наверное, казалось, будто он ведет за собой пленников, а не свободных людей. Впрочем, разве можно было подумать иначе, когда на них была тюремная одежда? Единица тащил на себе Азора.

Итак, на беду свою, или на счастье, беглецы попали в бродячий цирк. У костра они имели удовольствие познакомиться почти со всеми членами труппы. Одни уже успели переменить костюм, другие по-прежнему красовались в одежде, предназначенной для выступлений. Мужчина в трико так и не смыл белила со своего лица, а старая женщина с прозрачным шаром зачем-то нацепила на седую голову радужный колпак. Артисты, циркачи, атлеты, дрессировщики и заклинатели змей по очереди приветствовали путников, жалели их и по-своему выражали им свои соболезнования. Впрочем, когда стало очевидно, что гости буквально валятся с ног, их оставили в покое. Им милостиво разрешили присесть у костра.

– Я позову вас через некоторое время, чтобы осмотреть, – вежливо сказал управляющий и был таков. Попугай с крайне начальствующим видом еще немного покружил над костром, а затем, посчитав всех присутствующих недостойными своей особы, поспешил за хозяином.

Участники труппы громко общались между собой и совершенно игнорировали гостей, отчего те чувствовали себя неуютно. В какой-то момент, правда, пожилая женщина с шаром, взглянув на Артура и словно впервые его заметив, живо воскликнула:

– А ведь я знаю, мой дорогой, кое-что любопытное о вас!

Клипсянин с недоумением покосился на старуху, в то время как Спайки язвительно хмыкнул.

– Расскажите, нам тоже интересно послушать, – задиристым тоном проговорил блондин, с любопытством взирая на загадочный прозрачный шар. Старуха вцепилась пальцами в необычный предмет так сильно, что они побелели, а особенно ужасно и неприглядно смотрелись ногти на ее руках – длинные, желтые, с черными трещинами.

– Эта информация не для стольких ушей, – загадочно вымолвила женщина. – Если красавчик заглянет в мою кибитку, я с удовольствием расскажу ему будущее.

Спайки обидно захохотал, впрочем, немного с завистью, ибо и сам хотел, чтобы его удостоили чести, рассказав о том, что его ждет. Всякий человек любит лишний раз поговорить о себе, тем более если остальные люди его интересуют лишь в той мере, насколько они связаны с его собственной персоной.

– Нет, спасибо, я посижу у костра, – вежливо сказал Артур, сопроводив свой отказ приятной улыбкой. Но настырная женщина не удовлетворилась подобным ответом и схватила его за руку.

– Пойдем-пойдем, красавчик. Ты ведь хочешь знать, кто станет твоей суженой? Я все могу рассказать о будущем, поверь. Я очень опытная гадалка. Смерть и болезни никогда не предсказываю, а вот пышную свадьбу, детей, несметное богатство – сколько угодно!

– Я предпочитаю сам влиять на свою судьбу, а не слушать чьи-то слова. Простите, не хочу, – уже более твердым голосом ответил клипсянин.

– А вот мне, напротив, очень интересно знать свое будущее! – вдруг громко заявила Оделян, вплотную подойдя к старухе.

– Пойдем, детка! – искренне обрадовалась старуха и, с трудом поднявшись со своего места, заговорщицки приобняла девушку и повела куда-то за собой. Бывшая царица Доргейма обернулась через плечо, смерив Артура надменным взглядом, в котором крылось что-то вызывающее и непокорное. Складывалось ощущение, что девчонка делает это ему назло, хотя, в сущности, юноше было абсолютно все равно. Его беспокоило лишь то, чтобы сестра благополучно воссоединилась с братом, остальное же выходило за пределы его компетенции. Какое-то время Оделян отсутствовала, а затем вернулась и с крайне обеспокоенным видом плюхнулась на мешок с опилками рядом с Артуром.

– И что тебе предсказали? – с любопытством поинтересовался он, однако девушка неожиданно смутилась.

– Не твоего ума дело, – грубо ответила она.

Они сидели молча; от мягкого тепла, исходившего от костра, Единица задремал. Голова больного Азора покоилась у него на коленях.

– Выпейте лимонаду и не откажитесь поплясать с нами, – предложил бодрствующим гостям клоун с большим красным носом, глубоко сидящими глазками и тяжелым подбородком.

– Честно говоря, мы не очень-то… – начал клипсянин, желая вежливо отказаться, ибо все они как один валились с ног, но клоун не стал слушать. Нарисованные углем брови его грозно взметнулись вверх, и он с каким-то агрессивным напором проговорил:

– Гость не вольный человек, юноша. Где посадят – там и сядет.

Циркач как-то странно выделил слово «посадят», что сразу очень не понравилось Артуру, у которого сейчас все чувства были обострены до предела. Оделян же возмущенно фыркнула и хотела было уже заявить что-то грубое и совершенно неделикатное, но юноша как бы случайно толкнул ее локтем.

– Я имел в виду, что мы не очень-то любим сидеть без дела, а танцы – это славно, – миролюбиво заметил клипсянин, глядя на циркача в упор. Тот лишь ухмыльнулся, очевидно, нисколечко не поверив в эту маленькую ложь.

– Тогда пейте до дна! – с наигранным добродушием сказал мужчина, протянув им стаканы в разноцветную полоску с пузырившимся напитком.

Гости взяли предложенные стаканы, но каждый расправился с угощением по-своему: Оделян с показным равнодушием отпила глоток, поморщилась и тут же решительно вылила жидкость на снег, Артур сделал вид, что допил до конца, равно как и Четверка. Горький опыт подсказывал клипсянину верное поведение: когда путешествуешь не один и отвечаешь за кого-то еще, нужно быть вдвойне осторожным и дипломатичным. Увы, они находились не в том положении, чтобы выказывать характер, и юноша очень отчетливо это осознавал. И если еще господин управляющий был вполне расположен к ним, то не факт, что те же светлые чувства испытывали остальные члены труппы. Беглецам не следовало выделяться и лишний раз проявлять себя, чтобы спокойно и без приключений добраться до Полидексы. Смертельно уставшие и голодные, путники, конечно, предпочли бы перекусить и поспать, но подобная роскошь, увы, пока существовала лишь в их мечтах.

Какой-то тощий музыкант в облезлой шубе заиграл медленную мелодию на гармошке, ему вторил другой на свирели, и танцоры принялись приглашать дам на танец. Вокруг костра создалась толкучка.

– Потанцуем, Одди? – галантно предложил девушке Артур. Царица топей смерила юношу презрительным взглядом.

– В Доргейме я была сама собой, – с ожесточением заявила она. – А здесь ты каждую секунду требуешь от меня притворства. Откровенно говоря, я ненавижу танцевать. Я привыкла драться. Твою самоуверенную физиономию я предпочла бы видеть перед собой исключительно на ринге, где всласть разукрасила бы ее синяками.

– Разве ты не хочешь встретиться с братом? – невинным голосом поинтересовался Артур.

– А что, притворство поможет мне скорее встретиться с ним?

– Не притворство, а умение держать себя в руках. Я не виноват, что ты ведешь себя как дикарка. Так ты идешь? В противном случае, мне придется пригласить Единицу, но боюсь, мы несколько странно будем смотреться вместе.

– Или ту разряженную корову, которая уж точно раздавит тебя в своих жарких объятьях, – шепнула ему на ухо Оделян, указывая пальцем на полную клоунессу, которая и правда направлялась в их сторону, таким жадным взором поглощая Артура, будто тот представлял собой аппетитный крендель.

– Ладно, я, пожалуй, окажу тебе небольшую услугу. Но помни – ты мой должник, – поразмыслив, милостиво согласилась Оделян и легко поднялась на ноги. Спайки удивленно присвистнул, проводив их колючим взглядом.

– Любопытно, а где Чанг? – тихонько сказал ему Четверка, заставив подумать о другом. Блондин с показным безразличием пожал плечами.

– Почем я знаю? Я ему не нянька.

– Просто странно, что его нет у костра.

– Ну иди, поищи его. Или, может, тоже потанцуем? – Спайки дурашливо протянул Уткену руку, но тот лишь хмыкнул.

– Ты не в моем вкусе, братишка.

– А, понимаю. Хранишь верность своему дружку, да?

– Почему ты всегда такой злобный, Спайк?

Блондин неожиданно погрустнел и опустил голову. Он размышлял какое-то время, а затем тихо и даже робко поинтересовался у Уткена:

– Как думаешь, братишка, что такое предательство?

Курносый юноша недоуменно взглянул на Спайки. У того в глазах загадочно мерцали блики от костра, а лицо было непривычно напряженным и сосредоточенным.

– Что это тебя потянуло на философские темы?

– Скучно стало. Единица вон дрыхнет. Азор почти издох. Наша сладкая парочка увлеклась танцульками. Хоть с тобой поговорить по душам.

– Предательство, может, произошло от слова «передавать»? Что-то или кого-то.

– Передавать? То есть если я кого-нибудь, например, возьму и передам охотникам как сбежавшего из колонии несовершеннолетнего преступника, это стоит расценивать как предательство?

Уткен настороженно замер.

– Ну, положим, что так, – осторожно заметил он. – Только ты вроде и сам являешься сбежавшим из колонии преступником, или я ошибаюсь?

Спайки зло ухмыльнулся.

– Да. Я действительно довольно продолжительное время жил в Доргейме, но все же я не нарушитель закона. А ты вор. Полагаешь, сдать карманника правосудию – такая уж и подстава? Наоборот даже: я обязан выдать тебя, чтобы не допустить иного вида предательства, то есть несоблюдения кодекса своего Королевства, чьим подданным я являюсь. Что ты на это скажешь, а?

Четверка почувствовал легкое раздражение.

– Не знаю, с чего ты вдруг завел этот дурацкий разговор? Не терпится выдать меня? Только, Спайк, запомни: мы все в одной упряжке. Сдашь меня, и сам пострадаешь.

– Это не ответ. Мне нужно обоснованное мнение.

– Пф-ф. Обратись к учителю благочестия, а не ко мне. Будто я знаю, как правильно поступать. Единственное, что мне известно: предательство никогда до добра не доводит.

– Но ты думал когда-нибудь о том, чтобы воспользоваться другим человеком себе во благо? – с упорством настаивал Спайки, будто в настоящую минуту не было для него мысли важнее. Четверка уставился на горящие поленья.

– Думал, – наконец, нехотя признался он. – И делал так. Наверное, все зависит от того, какими принципами ты руководствуешься по жизни. Раньше для меня на первом месте в шкале ценностей было мое собственное благополучие, мое «я». Во всяком деле мне хотелось извлечь для себя выгоду. Например, подмазаться к кому-то, обмануть, схитрить – все это не представляло для меня какой-то проблемы. Исходя из этой парадигмы мышления, и предательство не так уж и плохо, если идет мне на пользу.

– Во-во, я о том и толкую, – невероятно обрадовался Спайки, словно почувствовав под ногами твердую почву. – Я вообще считаю, что нет такого понятия, как «предательство». Есть хитрый человек, который, соответственно, знает, как действовать, и глупый – который ему верит. Последний может и пострадать, но его ведь не жалко, а хитрец везде себе лазейку отыщет. Главное в жизни – это уметь выкручиваться и доставлять себе удовольствие. Иначе какая же без удовольствия жизнь? Так, сплошная каторга.

– Да, наверное, – нерешительно согласился Уткен. А потом, пристально посмотрев на Оделян и Артура, беззаботно кружившихся в танце, добавил:

– Только я теперь так не думаю.

– Отчего же?

– У меня появился друг. И я не горю желанием его обманывать. Я буду поступать с ним так, как мне хотелось бы, чтобы поступали со мной. Я не предам его, так как сам не желаю получить по отношению к себе подобную подлость. Получается, мое «я» – вновь мерило всего, но только, если так можно выразиться, в другую, противоположную от меня сторону. Если раньше я был направлен на самого себя, то теперь, напротив, я себя направляю к другим.

– Фу ты! И кто этот твой закадычный друг? Неужто Бунтарь? – Спайки пренебрежительно кивнул в сторону Артура.

– Да, – немного смущенно, но в тоже время твердо произнес Уткен.

– Такие, как Бунтарь, обычно не водят дружбу с такими, как ты, братишка, уж прости за прямоту. Сейчас мы вместе, ибо того требует дело, но в Полидексе, поверь, он забудет про тебя в два счета. Да и сейчас, спорим, он только и мечтает, как бы поскорее от нас слинять. Хитрый он все-таки, да еще и умеет всех на свою сторону переманить. За что его Единица полюбил, в толк не возьму? А Оделян? Смотри-ка, вроде недолюбливала раньше, а теперь вон как к нему липнет, словно медом намазано! Джехар и тот не устоял против его чар.

Четверка вновь невольно взглянул на Артура, и во взоре его темных глаз появилось какое-то едва уловимое трепетное обожание.

– К хорошим людям все тянутся, Спайки. А ты просто завидуешь.

Юноши надолго замолчали, каждый оставшись при своем мнении.

А Оделян тем временем от души наслаждалась танцем, который словно бы забирал своим вихрем всю усталость пройденного пути. Как неожиданно выяснилось, девушка любила не только драки. Красивое изящное лицо ее раскраснелось от удовольствия, карие глаза сияли, и она вновь выглядела сообразно своему возрасту. Пары кружили рядом, едва не задевая друг друга. Вот мимо них пронеслись клоун с клоунессой, а с другой стороны – факир с заклинательницей змей.

– Ты прекрасный танцор, Артур, – беззастенчиво сказала она своему партнеру, не без доли кокетства. – Хотя, признаюсь, я бы с бо́льшим удовольствием врезала тебе пару раз за то, что ты в глазах других лишил меня авторитета. Кстати, почему ты не пошел к гадалке?

– Почему я должен был к ней идти?

– Хотя бы из любопытства.

Артур задумался над этим небезынтересным вопросом. Почему-то он всегда относился к предсказаниям иронически. В Клипсе на праздничных ярмарках порой можно было повстречаться с гадалками, однако юноша всегда обходил их стороной. Он полагал, что будущего, как нечто предопределенного для каждого, не существует. Жизнь человека складывается подобно кирпичикам, которые тот сам выбирает для своего дома. Если выбранный камень окажется с изъяном, то все строение в конечном счете будет кривым и ненадежным, а если, напротив, человек сделает свой выбор в пользу ровного кирпичика, то, возможно, фундамент окажется не так уж и плох. Так разве можно предсказать, какой камень предпочтет человек, если он и сам порой до последней минуты этого не знает, хоть и является главным строителем своей жизни?

На этот вопрос интересно было взглянуть и с еще одной стороны. Допустим, человеку предсказали опасную болезнь. И он действительно через какое-то время заболевает и умирает. Но в предсказании ли дело? Либо же в том, что этот самый несчастный так истово поверил в слова гадалки, что они сбылись в его жизни? Вера способна на многое: правильные убеждения укрепляют сердце, а иные могут и погубить. Зачем же давать повод чужому человеку как-то предопределять твою жизнь, за которую только ты сам ответственен в полной мере? Есть в жизни вещи, которые нельзя перекладывать на чужие плечи, ибо они принадлежат только тебе и никому больше. Юноша молчал, поскольку не знал, как вкратце передать Оделян свои рассуждения на этот счет. Хотя девушка, казалось, вовсе не ждала ответа. Она помолчала и добавила нерешительно:

– Старуха предсказала мне, что я выйду за тебя замуж.

Артур удивленно покосился на Одди.

– Наверное, она всем говорит нечто подобное, – неловко пробормотал он. Царица топей согласно кивнула головой, проигнорировав его замешательство.

– Да все это чепуха, разумеется. Тем более что ты мне даже не нравишься. Кстати, я не спрашивала: у тебя есть девушка?

Невинный на первый взгляд вопрос больно кольнул юношу в самое сердце, ибо клипсянин сразу очень живо вспомнил Диану, обещание, которым они связали друг друга, а также и свое собственное печальное положение беглого преступника. Оделян с пониманием улыбнулась, словно наперед знала его мысли.

– Как думаешь, ждет она тебя теперь или нет? Ты стал человеком без будущего. Может, и стоило бы в твоем случае наведаться к гадалке? А мой брат? Узнает ли он меня? Будет ли рад встрече?

Артур искренне надеялся, что Тод хотя бы захочет его выслушать после всего того, что между ними произошло. И поверит, что Оделян его сестра. В конце концов, Лику эмоциональный беруанец признал в два счета.

– Он очень долго пытался тебя найти. Это была его давняя мечта. Думаю, он будет счастлив тебя увидеть, – успокоил девушку Артур. Затем они закончили танцевать, ибо уже валились с ног от усталости. Их наперебой угощали лимонадом, но они уже не могли заставить себя его пить. Затем за ними вернулся управляющий в сопровождении Нильсона и огромной ушастой собаки.

– Пойдемте, я осмотрю вас, дам новую одежду, а затем вы сможете присоединиться к торжественному ужину перед выступлением, – добродушно заявил господин Штруденс. Гости не заставили себя долго ждать; они и так уже измучились, борясь со сном, усталостью и голодом.

Управляющий повел их в спальную кибитку, где ночевали актеры. В походной жизни люди лишены многих удобств, однако бродячие артисты сумели вполне неплохо обустроить свой быт. В помещении, укрытом со всех сторон оленьими шкурами и сеном, было хорошо натоплено, а на столиках уютно мерцали свечи из китового жира. Проследив за Артуром, который в настоящий момент осматривал шкуры диких зверей, господин Штруденс заметил виноватым голосом:

– Они уже старые были. Пришлось забить, чтобы избавить от мучений.

Клипсянин удивленно вскинул брови; признаться, он сейчас был целиком и полностью погружен в мрачные думы, связанные с побегом, Тенью, судьбой его друзей, так что, в сущности, его мало волновала судьба бедных животных, подаривших помещению прекрасные теплые шкуры.

– Берта и Дорамендос. Отличная парочка. Страсть как люблю оленей. Я вообще испытываю слабость к животным. Кто еще защитит бедняг, кроме нас, людей?

– Через сколько дней мы прибудем в Полидексу? – прохладным голосом поинтересовалась Одди, очевидно совершенно не умея, да и не желая вести себя иначе, нежели в Доргейме, где она была полноправной госпожой. Господин Вольф тактично сделал вид, что не заметил неучтивого тона юной дамы.

– Дня два. На ночь мы останавливаемся у населенных пунктов и даем концерты. На сегодня у нас как раз значится таковой. Надеюсь, и вы изъявите желание поучаствовать. Но позвольте, я полечу вас.

Господин предусмотрительно завел девушку за ширму, а затем предложил ребятам снять свои грязные потрепанные робы. Он действительно внимательно осматривал каждого, комментируя любые, на его взгляд, физические погрешности или несовершенства. Однако вид Единицы отчего-то привел его в неописуемый восторг. Он по очереди поднимал его руки, словно взвешивая, затем щупал мышцы и все восклицал:

– Невероятно! Какая мощь! Прекрасный образчик силы и мужества!

Столь длительное воспевание своего тела юный образчик силы воспринял не очень-то благосклонно. В какой-то момент он даже грубовато отпихнул от себя настырного управляющего и заявил раздраженно:

– Что вы все заладили? Здоров я, только дайте одежу.

Господин Вольф кивнул головой и поспешно сказал:

– Прошу прощения. Просто вы выглядите как настоящий атлет. Я бы с удовольствием взял вас в свою труппу.

– Не имею интереса, – также грубо и нескладно ответил Единица, отвернувшись от управляющего. Тот, впрочем, ничуть не смутился и принялся осматривать остальных. Если он находил какие-то синяки, ранки или ушибы, то непременно смазывал их жирной дегтярной мазью. После проведения необходимых оздоровительных манипуляций он вручил юношам и Оделян чистую одежду, которая, впрочем, годилась для реальной жизни так же мало, как и тюремные рубахи, ибо это были костюмы для выступлений. Так, громадному Единице досталось не менее громадное меховое трико с гигантскими бабочками, смотревшееся на нем столь же нелепо, сколь бы смотрелось женское платье, натянутое на такого неуклюжего громилу. Четверка превратился в низкорослого клоуна, светловолосый Спайки – в факира, ибо получил армутские шаровары из козлиной шерсти, Оделян стала прекрасной балериной, а Артур, вероятно, мог бы сойти за фокусника или иллюзиониста, поскольку он стал обладателем длинного черного фрака, ослепительно-белой рубахи и узких брюк, усеянных колючими звездами. Пока ребята переодевались, сменяя печальный образ арестантов на образ не менее печальных бродячих циркачей, господин Вольф тщательно ощупывал больного Азора и делал тому целительные инъекции. Увидев, что ребята переоблачились и теперь в нерешительности стоят вокруг него, мужчина сказал тихим и немного торжественным голосом:

– Мне грустно говорить о столь печальном предмете, но ваш друг серьезно болен. Боюсь, его прикончит лихорадка. Организм сильно истощен для того, чтобы бороться. Разумеется, я сделаю все, что в моих силах, чтобы облегчить его страдания. Я совершенно не терплю мучений живых существ.

– Спасибо, – от всего сердца поблагодарил его Артур, а Оделян, задумчиво оглядевшись, вдруг спросила все тем же, не лишенным холодности голосом:

– А где же Чанг?

– Чанг? – переспросил господин Вольф в недоумении, а затем кивнул головой, словно вспомнив.

– Ах да. Это ваш товарищ. Ему очень понравились мои животные; кажется, он теперь забавляется с ними. Если хотите, можете попозже его проведать. А теперь, господа, побудьте немного здесь. Скоро я приглашу вас на скоромный ужин, где будут присутствовать все члены труппы. Надеюсь, вы не откажетесь.

– Не откажемся, – очень быстро произнес Единица, ибо был зверски голоден. Господин Вольф еще раз окинул восхищенным взглядом рослого юношу и вновь оставил их одних. Но здесь, по крайней мере, было тепло, а еще в спальной кибитке путники были избавлены от настороженных взглядов актеров, шумной компании, громкой музыки и отвратительного лимонада, от которого бурлило в животе.

– Что за канитель! – в сердцах проговорил Спайки. – Ходят вокруг да около, а жратвы не дают. Разве непонятно, что мы весь день не жрали? А вчера только клюква была, от которой у меня кишки сводит.

– Заткнись и не жалуйся, – возразила ему Оделян недовольно. – Мне вот, например, интересно, где Чанг. Почему он не с нами?

– Тебе ж сказали, животными он заинтересовался.

– Черта с два, – по-мужски грубо воскликнула Оделян. – Он по жизни никогда ничем не интересовался, а тут вдруг решил в дрессировщики податься?

– Да, меня тоже волнует этот вопрос, – робко вмешался Четверка.

– Надо было спросить у людей, когда мы сидели у костра, – согласился с товарищами Артур, с досадой отметив про себя, что сейчас ведет себя слишком беспечно. Мысли о страшных Тенях, казалось, затмевали в его голове все другие соображения; между тем, необходимо было постоянно держать под контролем ситуацию, в которую они попали. Действительно, куда запропастился Чанг?

Их размышления неожиданно прервал Азор, который наконец-то пришел в себя. Длинные ресницы его дрогнули, и он открыл глаза. Благообразный юноша за время своей болезни стал совершенно неузнаваемым – излишняя худоба сделала его лицо каким-то заостренным и неровным, на пожелтевшей коже появились гнойные высыпания, волосы были мокрыми и сальными от пота. Создавалось впечатление, что беднягу и впрямь одолела моровая язва. Лишь зеленые глаза юноши по-прежнему оставались красивыми.

– Где мы? – слабым голосом поинтересовался больной.

– Какая разница, все равно ты скоро помрешь, – грубо и безапелляционно заявил Спайки. Азор на секунду прикрыл глаза, словно стараясь внутри себя смириться с этой страшной новостью.

– Не слушай ты его, – попытался утешить больного Артур. – Через два дня мы будем в Полидексе. Там уж наверняка есть хорошие врачи. Тебя поставят на ноги.

Азор легонько кивнул головой, принимая утешения.

– Ну зачем мы взяли его с собой! – не удержалась и вслух произнесла Оделян. – Я же говорила тебе, Артур, что он все равно умрет. Так стоило ли тащить его всю дорогу? Это ужасно вымотало нас всех и вдобавок замедлило продвижение. Вероятно, мы бы уже давно были в Полидексе, если бы не он.

При этих ее словах Азор чуть приподнялся на локтях. Это простое движение оказалось для бедняги весьма энергозатратным, на что указывал пот, выступивший на лбу и участившееся дыхание.

– Ты правда тащил меня всю дорогу? – тихим дрожащим голосом поинтересовался бедный юноша, в упор глядя на Артура. Клипсянин смущенно кивнул.

– Не только я. Мы это делали по очереди.

– Но я не мазохист, поэтому тащил без особого удовольствия, – в своей обычной манере вставил Спайки. – Была бы моя воля, оставил бы тебя лежать в канаве. С другой стороны, ты нам очень даже подсобил в один момент.

Азор никого не слышал, кроме Артура. Казалось, к тому же он еще и никого не видит, кроме него. Его зрачки сфокусировались на человеке, который в настоящий момент был ему дорог и важен.

– Я могу поговорить с тобой наедине? – прошелестел больной, едва шевеля губами.

– Куда же мы денемся? – хмыкнул Спайки. – Вообще-то мы в одном помещении находимся, братишка. Так что давай без секретов.

– Мне надо поговорить с Бунтарем, – настойчиво повторил Азор, а на щеках его от волнения запылал лихорадочный румянец. Артур, подчиняясь воле больного, сел рядом с ним на колени, а остальным жестом приказал отойти подальше. Азор же говорил так тихо, что, даже находясь в непосредственной близости от него, сложно было разобрать что-либо вразумительное.

– Я правда умираю? – тихо вопрошал юноша, с напряжением глядя на клипсянина. Тот с сожалением покачал головой.

– Честно говоря, не знаю. Я не врач.

– Мне… надо еще кое-что тебе рассказать. Помнишь, после неудавшегося побега я перед всеми признал свою вину?

– Да.

– Дух приказал мне это сделать. А еще он сказал, чтобы я не выдавал остальным тебя. Я не должен был упоминать, что ты тоже причастен к побегу. Но, как помнишь, я ослушался. Меня взбесило твое заступничество, когда ты не захотел вместе с остальными ударить меня, и я просто не смог в полной мере себя контролировать. И почему вдруг Дух вступился за тебя? Ты ведь наравне с остальными беглецами намеревался нарушить порядок Доргейма, так почему же он не захотел покарать тебя? Не знаю. Но сейчас я думаю, эта информация может как-то пригодиться тебе.

– Спасибо за честность, Азор, – от души поблагодарил его Артур. Тот прикрыл глаза, принимая благодарность, и продолжил:

– Как думаешь, если художник привык всю свою жизнь писать страшные картины, используя кровь вместо краски, сможет ли он однажды сделать свой холст белым и изобразить на нем нечто хорошее?

Артур на секунду задумался над вопросом.

– Если захочет, – наконец ответил он.

– А если у него не осталось на это времени? – с мучительной дрожью в голосе выговорил Азор и в волнении сжал побледневшие губы. – Совсем не осталось… На новую картину нужно время.

Артур с искренней жалостью посмотрел на больного.

– Художник ведь все осознал, раскаялся и давно заменил испачканный холст на белый. А это деяние само по себе представляет нечто хорошее. Не каждый творец способен здраво оценить свои картины.

Азор улыбнулся с какой-то искренней детской доверчивостью.

– Прости меня, Бунтарь. Если ты простишь, то и они простят.

– Прощаю.

– О чем они там треплются? – бесцеремонно прервал их беседу любопытный Спайки, который, не послушав Артура, все это время кружил вокруг них, словно дикий шакал, подкарауливающий свою добычу. – Какие-то художники, картины. Совсем, что ли, сбрендили от голода? Госпожа Лян, тебе совсем не интересно?

– Меня волнуют проблемы поважнее. Например, куда запропастился Чанг, – фыркнула Оделян.

Впрочем, сей вопрос так и остался без ответа, ибо за ребятами вернулся господин управляющий. Мужчина наконец повел гостей на столь долгожданный ужин, и насущная тема еды как-то быстро вытеснила мысли о злополучном Чанге, ибо все они как один были измучены от постоянных недоеданий. Лишь Азор остался лежать на сене, продолжая бороться с лихорадкой.

Таким образом, вскоре бедняги сменили кибитку на шатер, гигантский по своим размерам. Здесь царил таинственный полумрак. Проходя между мягкими креслами, обитыми красным бархатом, можно было более-менее различить лишь сцену, находившуюся на возвышении. Из-за обилия свечей она казалась одним большим мутным желтым пятном, за которым восседали темные фигуры в странных облачениях. Дело в том, что прямо на этой сцене была хаотично разложена, или, правильнее будет сказать, раскидана еда. А так как первые ряды почти вплотную примыкали к ней, зрители могли спокойно протянуть руку и взять себе со сцены все необходимое, как они бы непременно сделали, будь перед ними обычный обеденный стол.

Артур со своими друзьями так же примостились в первом ряду, с некоторым удивлением глазея по сторонам. Управляющий зашел на сцену, ловко перешагнул через чудесный фарфоровый чайник, при этом умудрившись не наступить в блюдца с кусочками красного и желтого торта, и позвонил в колокольчик, как бы оповещая собравшихся о том, что пора приступать к трапезе. Никто не заставил себя долго ждать. Достопочтенные клоуны, дрессировщики и факиры жадно накинулись на еду и принялись интенсивно жевать, разбрасывая вокруг себя крошки, будто конфетти.

Артур тоже не стал скромничать. Юноша, как и все остальные в их компании, совершенно ослабел от длительной дороги и постоянных недоеданий. Однако местная еда, к сожалению, не могла в полной мере удовлетворить его, и дело было вовсе не в излишней притязательности клипсянина. Здесь имелось много всего (особенно поражали яркие кричащие цвета), однако в съедобности некоторых блюд можно было весьма усомниться.

Нет, конечно, изголодавшийся юноша ничего не имел против хрустящего салата из розового попкорна в карамельной глазури, гарнира в виде сахарной ваты, замороженного супа со вкусом сливочного мороженого, сладких клоунских носов, яблока в карамели, пиццы из жареных соленых орешков, но вот, например, бритый лед откровенно смутил его. Перед тем, как отправить тот или иной продукт в рот, приходилось подолгу осматривать его, ибо была большая вероятность спутать его с элементами декораций, которыми изобиловала сцена. Впрочем, циркачей это нисколечко не смущало. Они поглощали еду так быстро и интенсивно, что вскоре вся сцена опустела.

– Меня сейчас стошнит, – простонал Единица, обеими руками придерживая многострадальный живот. Из-за жадности он не очень-то следил, чем набивает свой рот. Кажется, он переел конфетти.

– А ты получше следи за своим брюхом, – нравоучительно ответил ему Спайки, который в настоящее время вливал в себя лимонад и тоже был не очень-то счастлив.

Между тем сцена из обеденной постепенно начала преображаться для выступления. Появились табуреты, лестницы, разноцветные обручи, ковры, канаты, тюфяки, набитые гречихой, сиреневые флажки и шарики. Воздушных шаров стало так много, что они заполнили все пространство. Сцену теперь покрывал разноцветный рис, приятно шуршавший под ногами. Где-то за темной драпировкой послышался лай собак и топот копыт, заиграла загадочная музыка, не лишенная армутского колорита.

Объевшиеся беглецы, слишком уставшие, чтобы лишний раз двигаться, продолжали безучастно сидеть на своих местах, вяло наблюдая за тем, как обычный шатер превращается в чудесный мир иллюзий. Счастливчики получили право смотреть представление, не имея при себе билетов; что же, они, надо сказать, без особенного энтузиазма воспользовались этой чудесной возможностью, каждую секунду борясь со сном. Таинственный полумрак, мягкое тепло, исходящее от факелов, всеобщая суета, легкий гомон, похожий на жужжание пчел в оюньский день, обилие странной еды – все, казалось, способствовало тому, чтобы погрузить путников в долгожданный сон. Впервые после побега их отряду удалось найти более-менее надежное пристанище, где им пообещали оказать помощь.

Артур еще в начале старался держать происходящее под контролем, однако вскоре он сдался и заснул, откинувшись на своем мягком кресле. По левую сторону от него огромным холмом возвышался Единица, храпевший так сильно, что звуки, производимые им, можно было вполне принять за скверный аккомпанемент к представлению. Люди, сидевшие аккурат за рослым юношей, пытались выглядывать у него из-под мышек, вставать, а один чудак даже пролез под кресло и наблюдал за сценой снизу. По правую руку от Артура калачиком свернулся робкий Четверка, который везде чувствовал себя неловко. Рядом с царственной осанкой восседала Одди, холодная и неприступная, а с ней – и Спайки, жутко страдающий от жажды и ежесекундно вливающий в себя лимонад из высокого бумажного стакана.

В цирк постоянно прибывали новые люди – деревенские жители, которые и выглядели, как подобает провинциалам, – то есть просто и непритязательно. Одни из них горланили во всю глотку, другие тискали своих спутниц, третьи ругались и жадно поглощали попкорн, четвертые нетерпеливо скандировали, желая поскорее увидеть столь желанное зрелище.

Сложно было сказать, сколько времени клипсянин пробыл в забытьи. Когда же он очнулся, все было словно в дурмане. Голова его кружилась, предметы выглядели нечеткими. Сцена с мерцающими факелами, казалось, то удалялась, то приближалась к нему, причем без малейшего его участия. Какие-то разноцветные дамы атлетичного телосложения висели прямо под куполом, и бедному юноше почудилось, что они сейчас с высоты сверзятся прямо им на головы. Потом откуда-то галопом пронеслись черногривые лошади, раздражающе сверкающие и расплывчатые, как, впрочем, и все в этом обманчивом зале. Артур хотел было подняться на ноги, но тут же вновь повалился в кресло, не имея в себе достаточно сил, чтобы двигаться. Сзади на него тут же недовольно зашипели люди, похожие на растревоженных гусынь с птичьего двора:

– Сиди смирно, парень! Ничего за тобой не видно!

Клипсянин смутно понимал в эту минуту происходящее, ибо ему было по-настоящему плохо. Его страшно мутило от съеденной еды и запахов конского навоза, голова его разрывалась от диких воплей и аплодисментов, в глазах беспорядочно мелькали потные люди, мокрые кони, уродливые клоуны – и каждый последующий номер имел какое-то тошнотворное мерзкое послевкусие.

В какой-то момент юноша с огромным удивлением увидел перед собой на сцене Единицу. И так странно это было, ведь всего лишь несколько минут назад тот беззаботно храпел по соседству, мешая зрителям. Артур с напряжением уставился вперед, силясь удерживать веки в открытом положении. Рослый юноша как будто участвовал наряду с другими актерами в представлении. Впрочем, что-то все же было не так. Если остальные выполняли работу по собственному желанию, то тут, казалось, ситуация была прямо противоположной, ибо Питбуль выглядел до смерти испуганным.

Сначала за ним бежала свора каких-то не то собак, не то волков, затем его пытались пристрелить из арбалета, в иной раз какой-то иллюзионист с ожесточением отрезал у него руку, а затем возвращал на место под одобрительные визги толпы, но самое главное, что все эти манипуляции проводились без особого на то желания самого участника. Единица был ужасающе бледен, зрачки его расширились от неприкрытого испуга, он дышал, как загнанная лошадь, а громадная грудь его сотрясалась от беззвучных рыданий. Кажется, он вопил и стенал, но ничего было не разобрать. Клипсянин с недоумением смотрел представление, и в какой-то момент ему даже почудилось, что он продолжает спать и видит странный сон – настолько все происходящее казалось абсурдным и иллюзорным. Затем он вновь потерял способность соображать, и на сей раз – уже до самого утра.

Очнулся Артур от неприятного осознания того, что голова его, да и все тело ходило ходуном. С трудом разлепив глаза, юноша осмотрелся. Он полулежал в каком-то тесном помещении, которое вполне могло бы сойти за чулан, да только вроде в передвижных кибитках не имелось никаких чуланов. Очевидно, цирк «Славное послевкусие» уже тронулся в путь, отчего все тряслось и мельтешило со столь раздражающей интенсивностью. Юноша почувствовал острый рвотный спазм – его нещадно укачивало, а тело болело так, будто вчера его весь день били ногами. Неужели сказались последствия длительного перехода и постоянных недоеданий? Или подступающая болезнь была тому виной? Артур не знал, но, думая об этом, он и впрямь почувствовал нечто сродни лихорадке.

В помещении было темно, однако уже спустя минуту эта досадная проблема разрешилась очень странным образом – дверь настежь распахнулась, впустив в темноту дневной свет и еще что-то бесформенное и жесткое, что бесцеремонно упало на Артура, наполовину придавив его собой. К своему ужасу, клипсянин увидел Жабу, который, впрочем, столь мало походил на самого себя, что Артуру пришлось несколько секунд таращиться на его лицо, чтобы узнать. А потом дверь вновь закрылась, подобно занавесу в цирке, и темнота поглотила в себе страшное видение. Жаба простонал от боли и попытался сесть рядом с Артуром.

– Что происходит? – взволнованным голосом поинтересовался клипсянин, впрочем, не двигаясь с места, ибо на совершение чего-то более существенного, чем обычный вопрос, у него не имелось достаточных сил.

– Караван снова в пути. Скоро прибудем в Полидексу, – слабым дрожащим голосом выдавил из себя избитый юноша.

– Что с твоим лицом? Кто тебя ударил?

– Нам очень не повезло, братишка, – с какой-то горькой усмешкой вымолвил Уткен, зажимая обеими руками нос и пытаясь остановить кровь, которая все текла и текла, будто не пересыхающий ручей. В какой-то момент бедный юноша оставил это бессмысленное занятие и с угрюмым мужеством посмотрел Артуру прямо в глаза. Они сидели друг напротив друга в тесной комнатушке, прижатые с обеих сторон какими-то дешевыми декорациями. Тела их болезненно дергались из стороны в сторону по причине того, что лошадь, которая везла их, очевидно, не желала обходить ухабы и неровности на своем пути. В щели между грубо заколоченными досками проникал свет, которого было недостаточно, чтобы рассмотреть комнату в деталях. Впрочем, его вполне хватило, чтобы Артур смог в полной мере оценить непоправимый урон, нанесенный его другу. У того был подбит правый глаз, из губы и носа обильно сочилась густая кровь, левая сторона лица совершенно опухла и посинела от побоев. Но, несмотря на этот неприглядный вид, Уткен не терял самообладания. Хотя, скорее всего, он его и терял, просто Артур об этом ничего не знал.

– Заведующий цирком – та еще скотина, он хочет отдать нас охотникам. Он знал, что мы сбежали из Доргейма. Оказывается, вывески с нашими физиономиями развешаны в каждой станице. А Чанг с самого начала намеревался нас предать, но, учитывая планы управляющего, он лишь навлек беду и на себя тоже. Единица, кстати, чем-то приглянулся директору. Его решили силком взять в труппу в качестве нового атлета. А всех остальных ждала бы незавидная участь. Вчера нас опоили лимонадом, что-то в него подмешали… Тебя всю ночь нещадно мутило, но ты уже вряд ли помнишь. А я не пил, только делал вид. Наверное, они специально так подстроили, чтобы никто из нас не предпринял попыток сбежать. Все это понятно, тем более учитывая тот факт, что за нас причитается солидная сумма. Но теперь все изменилось.

Артур, совершенно оглушенный этими неожиданными новостями, продолжал безмолвно смотреть на Уткена, не прерывая его и ни о чем не спрашивая. Значит, невезучие доргеймцы все-таки попали в передрягу! Увы, никогда нельзя доверять первым встречным; беглецам следовало скрываться и быть более осторожными. С другой стороны, в противном случае они бы протянули ноги от голода. Поэтому случилось так, как случилось, и глупо теперь о чем-либо сожалеть. Уткен кивнул головой, словно угадывая мысли друга и соглашаясь с ними. Затем мальчик продолжил, нервно облизав кончиком языка окровавленные губы:

– Только… Я сказал, теперь все не так, как прежде.

– В каком смысле? – чужим голосом поинтересовался Артур.

– В «Славном послевкусии» остались только мы с тобой.

– Что?

– Ребята исчезли, испарились или попросту сбежали. Я не знаю. Но управляющий в ярости. Он полагал получить за нас золотые барыши, а теперь, когда остались только мы с тобой, сумма вознаграждения существенно сократилась. И еще один досадный момент: он подозревает, что в исчезновении остальных виноваты мы с тобой. Ты можешь воочию убедиться, как он лупил меня, намереваясь выяснить, куда все делись. Клянусь, я бы непременно сказал и, наверное, выдал всех, чтобы не терпеть боль, если бы сам это знал. Тебя еще не допрашивали, ты был в отключке, но, боюсь, и тебя не минует эта участь, – Уткен замолчал, с искренней жалостью глядя на Артура. Его самого уже вряд ли будут повторно мучить, а вот его друга, несомненно, ожидает весьма неприятное времяпрепровождение.

– Я не понимаю… Куда могли деться все остальные? И Одди? И Азор, который с места не мог сдвинуться? Ты уверен?

Четверка слегка улыбнулся, но тут же поморщился от боли в разорванной губе.

– Говорю же, ребята исчезли. В противном случае, нас бы держали вместе, а потом просто отдали бы охотникам. Теперь же с нас попытаются спустить три шкуры, чтобы выяснить, где остальные. Но только мы ведь ничего не знаем, не так ли?

То ли последний вопрос был произнесен с неверно подобранной интонацией, то ли Артур сейчас был слишком взвинчен и расстроен, чтобы здраво рассуждать, только клипсянину отчего-то показалось, будто Уткен как раз прекрасно знает, что на самом деле произошло.

– Мы подъезжаем к Полидексе? – излишне отстраненным голосом поинтересовался Артур.

– Да, завтра или сегодня вечером будем там. Если нас не забьют до смерти. Впрочем, им невыгодно это делать.

– А как ты думаешь, куда могли деться остальные?

Четверка удивленно покосился на друга.

– Не имею понятия. Никаких логических объяснений, догадок… Разве что Дух Доргейма призвал всех обратно, что звучит совсем уж невероятно.

Артур вздрогнул всем телом, ибо именно эта мучительная мысль властвовала в его голове над всеми остальными. Сури обладала способностью влиять на разум; подобное она провернула в школе, заставив всех учеников в один момент подчиниться своей воле. Значит, любая Тень умеет подчинять. Могла ли она призвать беглецов обратно в Доргейм? Находясь где-то поблизости, вероятно, да, могла. Но почему тогда он сам по-прежнему здесь? Наверное, потому, что слишком мало времени провел в гиблом крае топей. Тень не успела подчинить его разум; скорее всего, ей бы и не удалось это сделать, ведь он уже однажды открыто противостоял ее силам. Так что по поводу него вопросов не возникало. Однако почему здесь Уткен? По тем же причинам, что и он? Юноша из Епистофена тоже слишком мало времени провел в Доргейме, чтобы окончательно подпасть под влияние Тени… Но все же. Смутные подозрения и догадки так ошеломили юношу, ввели его в такое болезненное состояние страха, что он потерял способность соображать ясно. Четверка со слабой улыбкой на устах пристально следил за ним, а он был не в силах отвести взор, как кролик, во все глаза глядевший на удава. Неужели человек, сидевший теперь рядом с ним, являлся тем самым уродливым существом, которого он в последнее время панически боялся? Столь ужасная минута была прервана, ибо дверь вновь раскрылась, и к пленникам вошел клоун с зеленой птицей на плече.

– Хозяин желает потолковать со вторым пленником, – произнес мужчина, издевательски улыбнувшись.

– Оболтус! – согласился с ним Нильсон, который, очевидно, полагал, что все эмоции и чувства на свете можно объяснить одним-единственным словом и при этом быть понятым.

Артур узнал в клоуне того самого двуличного человека, который предлагал им выпить лимонад и потанцевать. Вспышка гнева немного привела юношу в себя, приободрила и заставила на время забыть страх. Впрочем, она все же не дала ему достаточно сил, чтобы подняться на ноги.

– Раз хозяин так хочет, пусть сам придет сюда, – тихо пробормотал он, но вовсе не из-за того, что вздумал выказывать свой характер. Просто он и впрямь был не в состоянии куда-то идти. Клоун размашисто шагнул к нему и уже хотел, по всей видимости, предложить ему удар ногой в качестве побуждающего аргумента, однако Четверка неожиданно суетливо вскочил на ноги и помог Артуру подняться. Казалось, коренастого юношу коробила сама мысль о том, что с его другом будут обращаться так же неуважительно, как с ним несколько минут назад.

– Шагай давай, – ограничился грубой фразой клоун, и Артур, пошатываясь в такт движениям кибитки, послушно поплелся за конвоиром, с ужасом чувствуя, как вся еда, съеденная вчера, отчаянно просится наружу. От цирка с многообещающим названием «Славное послевкусие» послевкусие на деле оказывалось не таким уж и приятным.

Господин Вольф величественно восседал в своем кабинете, и выглядел несколько иначе, нежели в первую их встречу. Лицо его уже вовсе не казалось столь добродушным и милым, скорее безразлично-жестоким. Интересно, каким человеком он сам считал себя? Без сомнения, он был высокого мнения о своей персоне. Он заботился о животных лучше, чем иной отец заботится о своих детях. Но между тем он был отвратителен, ибо хорошее отношение к меньшим братьям вовсе не снимает ответственности за несоблюдение принципа любви по отношению к братьям старшим, то есть к людям.

Сейчас директор вел себя спокойно и не выражал никаких признаков агрессии.

– Присаживайся, – вежливо сказал он Артуру, указав на обитый бархатом стул напротив себя. Юноша с удовольствием подчинился, будучи не в состоянии долгое время удерживать себя на ногах. Перед глазами мельтешило, но тем не менее от его взгляда не ускользнули некоторые весьма неприятные детали: так, он увидел, что правая рука управляющего с золотым кольцом на большом пальце выпачкана в крови, а стул, на котором сидел Артур, украшен темно-красными брызгами. Очевидно, на этом же месте не так давно истязали Четверку. Клипсянин глубоко вдохнул в легкие воздух, внутренне готовясь к тому, что его ждет. Впрочем, он все же немного ошибся, ибо разговор пошел совсем в ином ключе.

– Полагаешь, я буду бить тебя? – с какой-то особой злодейской ухмылкой на устах поинтересовался лицемерный директор.

– А что, для этого есть повод? – вопросом на вопрос ответил Артур. Управляющий с наигранным огорчением покачал головой.

– Где все остальные? – спросил он без особой надежды.

– Не знаю.

– Твой приятель тоже не знал. В принципе, я мог бы довольствоваться вами двоими. Хочу, чтобы ты понимал кое-что. Мы – бедные артисты и вынуждены влачить тяжкое существование, но судьба преподнесла нам неплохой подарок в виде сбежавших преступников. За двоих я бы смог получить по мешочку с венгериками. Конечно, это не особенно обогатит меня, но, по крайней мере, позволит купить первоклассный корм для моих животных. За всю вашу компанию, разумеется, я бы выручил куда больше. Я пытался побеседовать с твоим другом, но он оказался крайне упрямым и несообразительным, что, признаюсь, вывело меня из себя. Я не жесток, просто не люблю людей. Имею ведь я на это право? – он замолчал и покосился на Артура, словно ожидая его одобрения.

Но юноша молчал, совершенно не представляя, что можно сказать на данную сентенцию, поэтому управляющий продолжил свою странную речь:

– Полагаю, ты тоже окажешься столь же упрямым и несообразительным, поэтому я не буду допрашивать тебя в том же духе, тем более что я порядком утомился. Дрессировать собак и то проще. Но одну вещь я все же хотел бы от тебя услышать.

Господин Вольф поднялся на ноги, подошел к невысокому старомодному шкафчику, который из-за движения кибитки трясся и подпрыгивал на своих ножках, и достал из него небольшую стопку макулатуры. Повертев в руках газеты, он аккуратно, словно карты в игре пасьянс, разложил их на столе перед Артуром. Юноша с удивлением скосил глаза на заголовки. «Скандал на Дереве», «Дейра разочаровалась в своем любимце», «Пройдоха из Клипса очаровал судей», «Процесс года: бродяга против богача», «Школьник зарезал присяжного», «Армутский соблазнитель строит козни» – вот неполный список всех этих абсурдных, нелепых и совершенно несправедливых заголовков. Везде крупным планом было его лицо, причем всякий раз художник пытался изобразить что-то свое: на одних страницах Артур выглядел коварным соблазнителем, на других затравленным мальчиком, на третьих – совершенным головорезом. Иной раз сходство с оригиналом было минимальным, впрочем, кого это волновало?

– Я еду из Беру, а там вот уже полсмрадня твердят об одном и том же. Впрочем, это еще оюньские газеты, сейчас страсти немного поутихли. Я собираю столичную макулатуру в надежде, что какая-нибудь газетенка пригодится мне в будущем. Похоже, этот момент настал. Ты весьма знаменитая пташка, которая попыталась улететь из золотой клетки. Как думаешь, что теперь будут писать в газетах? Впрочем, это опять отступление. Меня же интересует другое.

Словно фокусник, управляющий достал из кармана уже порядком измятый лист, на котором было написано: «Розыск». На Артура с листовки смотрело смелое лицо Оделян, воинствующее – Единицы, робкое – Четверки, красивое – Азора, надменное – Спайки и циничное – Чанга. Не ко всем из них Артур успел привыкнуть за время заточения в Доргейме, однако сейчас, с тоской глядя на них, юноша ощутил в сердце странную печаль. Что стало с ними? Неужели Тень и правда призвала их обратно? Что ж, в этом случае участь их незавидна. И самое ужасное заключалось в том, что ему так и не удалось помочь сестре Тода.

Охваченный грустными мыслями, юноша забыл про одну деталь, которая, между тем, сразу бросалась в глаза. На картинке не было его собственного лица! А имя его не значилось наряду с остальными. Как только он это осознал в полной мере, то поднял глаза на управляющего, из чего мужчина сделал вывод, что тот прекрасно все понял.

– Я вот задаюсь вопросом, – медленно проговорил хозяин цирка, внимательно наблюдая за мимикой пленника, – почему столь известный преступник, чье, не лишенное привлекательности, лицо попало на все номера оюньских газет, не фигурирует на этом листе? Разве ты не сбежал вместе с остальными? Как раз-таки именно тебя я бы изобразил в первую очередь. Ведь поимка такого интересного и привлекательного преступника вызовет новую волну общественного интереса. Но тебя здесь нет. Как ты это объяснишь?

– Я… не знаю, – вновь, как заклинание, повторил юноша. Он действительно не имел понятия, а сейчас, когда все беды скопом навалились на него, он вообще не мог трезво рассуждать. Почему его не объявили в розыск? Неужели забыли про него? Возможна ли подобная беспечность в делах столь важных? Все это странно, непонятно. Вновь и вновь юноша возвращался к тому, что происходило в Доргейме, а затем все его внимание полностью сконцентрировалось на личности Уткена.

Страшное недоверие к нему, почти мистическое, так захватило Артура, что он принялся думать только об этом. Четверка был Тенью? Возможно, именно он впервые предстал перед ним в лице коронера? А затем после суда благополучно вернулся в Доргейм с Артуром, прикидываясь обычным воришкой из Епистофена? Потом он специально подстроил все так, чтобы они подружились… Проучил Азора за то, что тот отправлял других на погибель. Сбежал вместе с Артуром, чтобы постоянно находиться рядом, контролировать все его действия, но зачем, зачем? Так ли это обстояло на самом деле, либо же все эти размышления являлись плодом больного воображения юноши, который отчего-то стал панически бояться Тени?

Клипсянина мутило после вчерашнего ужина, чувствовал он себя прескверно, ибо был уставшим, расстроенным и подавленным, и вдобавок ко всему изнутри его безжалостно грыз суеверный страх, не поддающийся никаким логическим объяснениям. Если бы Артур попытался более трезво оценить причины своей боязни, вероятно, он бы пришел к одной интересной мысли. Еще давно, в Троссард-Холле, у него тоже бывали минуты, когда он не знал, кому довериться. Баклажанчик сказал на это, что есть вещи, в которых нельзя сомневаться. А еще нельзя впускать в свое сердце Желтое море. Так вот теперь, когда добрый и светлый образ единорога превращался во что-то менее значительное, страх перед Тенью все рос и становился более обширным и могущественным. Сосуд человеческого сердца не может долгое время пустовать; если он постоянно не наполнен чем-то добрым, то туда начинает заходить зло, сомнения и страхи.

Управляющий какое-то время пристально смотрел на собеседника, очевидно, пытаясь оценить его состояние, а затем, придя к какому-то заключению, сказал более мягким голосом:

– Возвращайся к другу. Ночью будем в Полидексе. Там я отдам вас охотникам, и они уже по своему усмотрению решат, что с вами делать. Думаю, они вернут вас в Доргейм. За тебя же я надеюсь получить чуть больше, ибо рассчитываю на то, что твоя персона кого-то очень заинтересует. Кстати, еще и по этой причине я к тебе более снисходителен, чем к твоему другу. Иди. Джереми проводит тебя.

Артур был настолько вне себя, что даже не понял, кто является этим самым злополучным Джереми. Между тем, это был даже не человек, а настоящий серый волк с широкой мордой с бакенбардами и мускулистым поджарым телом. Когда Артур проходил мимо господина Вольфа, единственной его мыслью было броситься перед ним на колени и умолять о том, чтобы их с Четверкой посадили в разные кибитки, как можно дальше друг от друга. Однако то ли оставшиеся крупицы гордости не позволили ему это сделать, то ли общее подавленное состояние, но он послушно возвращался к тому, кого так боялся, и ощущал себя в этот момент жертвой, которую ведут на заклание.

Волк терпеливо ждал, пока юноша дрожащими руками откроет дверь и сам зайдет внутрь. А так как тот медлил, не решаясь, то он показательно обнажил клыки, поторапливая пленника. Затем, убедившись в успешном выполнении своей миссии, он удалился к хозяину.

Артур обнаружил Уткена сидящим – перед ним горел огарок свечи, из-за чего еще больше делался акцент на его уродливом опухшем лице. Мельком взглянув на друга, Четверка счастливо улыбнулся:

– Я очень рад, что тебе досталось не так сильно!

Правда в том, что мне вообще не досталось, Уткен. Или Тень?

– Нет, серьезно, что тебе сказал управляющий? Он не бил тебя? Со мной вел себя просто как садюга. Я очень боялся за тебя. Не хотелось, чтобы ты сильно пострадал.

Артур, словно не слыша слов приятеля, осторожно присел на пол, всячески стараясь держаться как можно дальше от него. Четверка нахмурился.

– В чем дело? Ты сам не свой. Да, согласен, ситуация так себе… Но, может, кто-нибудь придет нам на помощь? Единица в последнее время был расположен к тебе… Вдруг ребята действительно бежали ночью, пока мы были в отключке? Или та же Оделян… Не думаю, что стоит слишком уж отчаиваться. Да и потом, что с нами будет? Нас просто вернут обратно в Доргейм, вот и все.

Артур продолжал угрюмо молчать, и Четверка вдруг каким-то внутренним чутьем догадался, что дело вовсе не во всеобщем исчезновении, равно как и не в том, что «добросердечный» управляющий на деле оказался совершенной скотиной. Юноша понял это и насупился. Избитое лицо его, и без того весьма непривлекательное, сделалось совсем отталкивающим.

– Не хочешь со мной говорить, да? – хмуро произнес он, сверля Артура тяжелым взглядом. Он вдруг с досадой вспомнил разговор со Спайки у костра.

– Почему ты… Здесь, вместе со мной? – через силу выговорил Артур, с опаской глядя на Уткена. Вероятно, вид у него со стороны был ужасно трусливый, ибо Четверку вдруг озарила мысль:

– Я понял. Ты думаешь, будто это я все специально подстроил, да? – обвиняющим голосом пробормотал он. Клипсянин невольно ощутил в сердце стыд, хоть и не понимал вполне, чем было вызвано это неприятное чувство.

– Я ничего не думаю… Я не знаю, – тихо ответил Артур. – Только почему-то все исчезли, а остался именно ты. И тогда, когда Азор повстречал на болотах Духа, с ним был только ты.

Четверка вспыхнул от негодования. Было видно, что разбушевавшиеся эмоции переполняют все его существо, и в какой-то момент показалось даже, что он вскочит на ноги и набросится на Артура. Но, разумеется, ничего такого не последовало.

– Да иди ты! – в сердцах презрительно произнес он и отвернулся, насколько это вообще было возможно.

Они больше не говорили, и через какое-то время Артура сморил болезненный сон. Покачивающиеся движения кибитки действовали на него не хуже снотворного, а надуманные страхи так измотали его, что он отключился, едва только коснувшись головой какого-то дешевого камзола с павлиньими перьями, валявшегося на полу и заменившего бедняге подушку.

Разбудили клипсянина довольно бесцеремонно – кто-то принялся изо всех сил трясти его за плечи. Распахнув глаза и увидев над собой склонившегося Четверку, Артур вздрогнул всем телом, не в силах побороть непреодолимый страх, который, казалось, уже накрепко укоренился в его сердце. Уткен, тут же распознав эмоции приятеля, дернулся, будто тот влепил ему пощечину. Лицо его было ужасно – оно совсем расплылось. Казалось, еще немного, и оно за ненадобностью своему обладателю само сойдет с него, подобно растаявшему сливочному маслу.

– Вставай и пошевеливайся, – сквозь зубы грубо пробормотал Уткен. – У нас мало времени. Скоро будет Полидекса.

– Чего тебе от меня надо? – вяло запротестовал Артур, однако Четверка, обычно нерешительный и робкий, с силой встряхнул его за плечи, дабы привести в чувство. Затем он сам поднялся на ноги и, проследовав в дальний угол кибитки, принялся греметь какими-то ключами, тихо ругаясь себе под нос. Только сейчас клипсянин понял, что в кибитке, где они находились – две двери: одна вела к управляющему, другая, по всей видимости, выходила на улицу. Его догадки подтвердились, ибо задняя дверь неожиданно распахнулась, впустив внутрь волну холодного завывающего ветра. Лошадь неслась во весь опор, кибитка податливо подпрыгивала на ухабах, и добрая порция снега залетела внутрь, охлаждая и приводя в чувство пленников. Уткен вновь подошел к Артуру и, схватив того за плечи, попытался поднять.

– Ну давай же, шевелись!

Безвольный клипсянин никак не помогал ему, но и не препятствовал, поэтому спустя какое-то время Уткену все же удалось дотащить того до границы их тюрьмы и желанной свободы. Мимо замученных пленников проносились облезлые деревья и остроконечные ели, запорошенные снегом. Неожиданно послышался громкий стук в противоположную дверь. Уткен вздрогнул и боязливо покосился себе за спину. Затем он склонился над ничего не понимающим Артуром, приблизил к нему свое лицо и принялся быстро говорить:

– Ты сказал мне как-то, что воровать нехорошо. Что ж, пусть так. Внутренне я согласился с тобой. Но все же это умение помогло нам теперь, ибо я выкрал ключ от обоих дверей. Та, что перед тобой, ведет на свободу, за другой находятся мучители, которые намереваются на нас нажиться. Мы сейчас скачем во весь опор, вряд ли они будут тормозить повозки. Да и потом, пока догадаются, что произошло, ты уже будешь в безопасности. Я столкну тебя вниз, постарайся сгруппироваться поудобнее, чтобы не расшибиться. Ты сейчас слаб, вероятно, действие напитка еще дает о себе знать, но скоро, я уверен, ты придешь в себя. Спрячься получше в Полидексе, заляг на дно, либо же убирайся подальше отсюда.

– Ты… Не попытаешься убежать вместе со мной? – хриплым голосом поинтересовался Артур, сам хорошенько не понимая, чего он внутри себя больше опасается – что Уткен пойдет с ним или, напротив, что он останется. Юноша из Епистофена горько улыбнулся.

– Я никогда не буду для тебя слишком хорошим, да? – неожиданно резко спросил он и добавил с сильной досадой: – Ты прав, я действительно не очень-то и хорош. До знакомства с тобой, вероятно, я вряд ли подумал бы о ком-то еще, кроме самого себя. Я приспособленец. Но ты за столь короткое время стал моим лучшим другом, и, думается мне, я все же немного изменился. Мне лишь не повезло оказаться тогда с Азором, иначе ты не стал бы сомневаться во мне. И, чесслово, лучше бы мне было самому сгинуть на болотах, чем видеть сейчас в твоих глазах этот дурацкий страх, от которого у меня внутри все переворачивается!

В этот момент в противоположную дверь ударили так сильно, что она чуть не слетела с петель. Четверка же из последних сил вытолкнул Артура из кибитки. Сам же он с упрямой решимостью остался стоять на месте, с каким-то странным непередаваемым выражением гордости на избитом лице.

Перед тем, как упасть в грохочущую слякоть, Артуру в голову пришла одна весьма горькая для осознания мысль. Порой лучшие друзья уходят по неподвластным нам причинам, но иногда (а это во сто крат обиднее), они уходят из-за нас самих.

День, когда Артура осудили на пребывание в колонии, выдался прескверным. Хотя бы начать с того, что на лице Даниела ужасающим пятном расплывался внушительных размеров синяк. Укоряющий, звенящий от праведного возмущения голос матери наполнял комнату так, что, казалось, гнездим лопнет от одного только его громкого звучания, а череп, с удобством расположившийся на другом конце стола, ехидно ухмылялся, показывая всем присутствующим свои желтые зубы.

– Дани, мой мальчик, что на тебя нашло? Вот уж никогда бы не подумала, что сын столь уважаемых в Беру людей (не простых людей – академиков!) вдруг ввяжется в пошлую драку! Да и где, скажи, пожалуйста, ты научился так махать кулаками? Разве в энциклопедиях, что мы дарили тебе, можно было почерпнуть подобную гадость?

Сын достопочтенных академиков был хмур, как оюньская туча. Он не высказывал ни слова в свое оправдание, но когда мать, наконец, закончила обвинительную речь, он тяжело вздохнул и серьезно вымолвил:

– Прости меня, мама. Я раньше никогда не дрался и, наверное, вряд ли решусь повторить подобное в будущем. Но о содеянном я почти не жалею, кроме того, что доставил вам с папой немало хлопот и волнений.

– Но Дани!

– Увидев его самодовольную ухмыляющуюся физиономию, я просто не сдержался. И лучше бы ему вообще сейчас не показываться мне на глаза!

– Мало того, что о нас и так стали злословить в последнее время, а теперь эта возмутительная драка на глазах у всех! Теперь в глазах общественности мы не только считаемся друзьями малолетнего преступника, но еще и сами показываем дурной пример!

– Мама!

– Нет, я, разумеется, не считаю твоего друга злодеем, но если спросить наших гнездимных соседей… Эллоизу и ее мужа… Моих подруг по университету… Ты понимаешь, что о нас говорят другие?

– Наплевать! – презрительно фыркнул Даниел и решительно встал из-за стола. Продолжать беседу в том же ключе не было никакого смысла.

– Вот это ответ настоящего мужчины! – тихонько поддержал сына Элоджий Фук, однако разъяренная жена смерила мужа таким взглядом, что тот смущенно замолчал и неловко покрутил в руках череп, намереваясь, очевидно, таким нехитрым маневром отвлечь внимание достопочтенной супруги. Госпожа Плазмодия очень редко выходила из себя, она в целом была послушна и тиха, однако сегодня был слишком волнительный день даже для ее спокойной и кроткой натуры.

– И выкинь ты эту гадкую змею в мусорный бак! – продолжила кричать в спину уходившему сыну разъяренная мать.

– Не держи на нее зла, Рикки. Она всего лишь женщина, этим все сказано, – тихонько, как бы сам себе прошептал Даниел, и на его рубашке тут же оранжевым пятном проявилась ящерица. Вид у Рикки был сочувствующий и понимающий, ибо рептилия являлась весьма сообразительной для своего вида.

Сегодня с самого утра все пошло наперекосяк. Во-первых, суд. Жестокую расправу над лучшим другом Даниел предпочел бы поскорее забыть, да только из памяти ведь не вырежешь события, как из листа картона – фигуры. Разговор с Артуром разрозненными обрывками проносился у него в голове, сменяясь на неприятные образы и сцены – унизительные допросы, гнусную клевету в адрес подсудимого, неожиданный отказ адвоката от защиты… Снова возник момент, как бедный друг стоит за решеткой, пытаясь объясниться, оголтелая толпа кидает в невиновного картошку, а затем последнее воспоминание, – как мужественный клипсянин, гордо вскинув голову, смело идет за жандармами. Даниел хотел было тоже направиться следом, чтобы проводить друга вплоть до тюремной кареты, однако толпа взбудораженных до крайности людей окружила его, какая-то молоденькая дама из газеты «Древесные ведомости» решительно преградила ему путь и принялась заваливать бестолковыми вопросами, вроде «Пытался ли армут вас убить тем самым ножом?», «Как вы так легко подпали под влияние психопата?» и прочее и прочее. Юноша начал было вежливо отвечать, однако и его завидное терпение дало трещину. В какой-то момент благовоспитанный сын академиков, совершенно взбешенный, вскричал не своим голосом:

– Да идите вы! В свои ведомости! Пока и вам не пригрозили армутским ножом!

Эффект от данной реплики был весьма любопытен: та, кому она была адресована, ни чуточки не смутилась, а те, кому, соответственно, она не относилась ни в коей мере, напротив, ужасно испугались и принялись верещать:

– Он опасен! Лови его! За дружком пойдет за решетку!

Так во всеобщей суете и давке Даниел пропустил тот момент, когда Артур садился в карету.

Вторым неприятным событием оказалось то, что Диане после суда неожиданно стало плохо. Бедная кагилуанка, не выдержав всех тревог за своего избранника, потеряла сознание спустя некоторое время после оглашения приговора. Прямо на ветку вызвали беруанскую скорую карету, опять стали задавать ненужные вопросы, сопровождаемые бестолковой суетой и толкотней. Но финальным аккордом в сегодняшних злоключениях стало неожиданное появление Тода, который все это время украдкой следил за девушкой; когда той стало плохо, мерзавец первым подбежал к господам Фукам и принялся звать на помощь.

Увидев только лицемерного предателя рядом с Дианой и со своими родителями, Даниел пришел в такую неописуемую ярость, что уже плохо контролировал последующие действия. Кажется, он стремглав подбежал к Тоду и принялся что было силы колотить беруанца с такой мрачной и угрюмой остервенелостью, что колонка сегодняшних новостей пополнилась еще несколькими шокирующими и будоражившими общественность статьями. Конечно, сыну академиков тоже изрядно перепало в этой потасовке перед тем, как дерущихся успели растащить в разные стороны, но юноша, как он уже недавно заявил матери, почти ни о чем не жалел.

Хотя все же имелось это небольшое «почти». Даниел пытался представить, как на его месте поступил бы Артур – человек, всегда старавшийся избежать любых драк и проявлений насилия. Одобрил бы его товарищ подобную выходку? Сын академиков отнюдь не был уверен на сей счет, отсюда и возникало некоторое сомнение. Однако теперь, на спокойную голову основательно поразмыслив над всей ситуацией, Даниел пришел к выводу, что поступил глупо. Ему не следовало бить Тода. Во-первых, перед судом тот хотел что-то им рассказать. Вдруг эта информация в дальнейшем помогла бы Артуру, а он, Дан, все испортил своей неразумной вспыльчивостью! А вот то, что было «во-вторых», юноша тоже узнал сегодня, но чуть позже.

Выяснилось, что Тину стало значительно лучше и его перевели в общее отделение. Несмотря на ощутимые улучшения, больница Короедникова, судя по всему, не намеревалась быстро избавляться от своего весьма перспективного пациента. Если специалист, представляющий некие услуги (зачастую не всегда самые нужные и полезные) имеет хоть малую долю убежденности в готовности клиента приобрести их за любую сумму, то он подобно пиявке вопьется в ничего не подозревающего покупателя и будет терзать его до тех пор, пока все карманы с денежными средствами бедняги не оскудеют. Он будет прибегать к методикам увещеваний, разъяснений, убеждений, а если речь идет о специалисте, так или иначе связанном с наукой, то вдобавок все свои слова он станет сопровождать вескими учеными терминами, совершенно непонятными простым обывателям, но в то же время обладающими фантастической силой убеждать именно из-за своей непонятности и неопределенности.

Так и славный господин Буквоедов, выдающийся психиатр больницы Короедникова, врач высшей категории, вежливый и интеллигентный человек, встретившись лично с отцом Тина в своем светлом умело свитом из веток кабинете, решил прибегнуть ко всем имеющимся в его распоряжении хитрым методикам, дабы подольше удерживать пациента в своей лечебнице.

– Счастлив известить о том, что ваш сын Тиннарий идет на поправку! – бодрым голосом начал он свою речь, улыбаясь столь добродушно и широко, насколько вообще позволяла челюсть. У него были опрятные руки, такие белые и душистые, что, казалось, будто они вырезаны из мыла.

– Я очень, очень признателен вам! Вы, без сомнений, превосходный врач! – отвечал Дорон смущенно и радостно. Государственный чиновник был весьма далек от медицинской науки, как, впрочем, и от любых других, поэтому, разговаривая с людьми знающими, он всегда немного робел. Господин Буквоедов важно кивнул головой, без ложной скромности принимая похвалу, и продолжил:

– Право, мальчику так похорошело, что я просто не могу позволить ему более находиться под присмотром врачей! Он должен немедленно вернуться к себе домой.

– Да, да! – с воодушевлением поддержал врача обрадованный отец. – Я как раз и приехал, чтобы забрать его в наш гнездим. Все-таки в кругу семьи, с родными и друзьями ему непременно станет лучше.

– Разумеется! Целиком и полностью поддерживаю вас! Очень приятно, что у нас с вами такое редкостное в наши дни взаимопонимание. Однако я хотел бы привлечь ваше внимание к одному немаловажному факту: сегодня утром медицинская комиссия под моим председательством установила, что у мальчика эндогенное полиморфное психическое расстройство.

– Вот как? – Дорон заметно напрягся. Из поставленного диагноза он понял только слово «расстройство», которое, впрочем, само по себе не выглядело столь ужасающе, сколь два предшествующих ему эпитета. – Но вы же сказали, что Тину стало лучше? И он сможет поехать домой?

– Разумеется, – подтвердил славный врач с той же широкой и доброжелательной улыбкой. – Но вам следует знать, что пациенты с подобным диагнозом очень часто заканчивают жизнь самоубийством, увы. Постоянные депрессии, обсессивно-компульсивные расстройства, сопутствующие соматические заболевания вроде гипогонадизма… Да, бедному мальчику будет очень сложно справиться с болезнью в одиночку.

– Гипо… надизм? – схватившись за голову, простонал бедный отец. – Что это еще такое?

Врач кивнул головой, благосклонно принимая возмутительную неосведомленность гостя, а затем объяснил, добавив голосу толику строгости:

– Органическая патология органов, увы.

– Но… Что же теперь делать? – в совершенном отчаянии вопрошал Дорон, глядя на врача, как на единственного своего спасителя. Тот вновь обнадеживающе улыбнулся.

– А вот это уже правильный вопрос, я бы даже сказал, самый верный из тех, что разумный пациент может задать своему лечащему врачу, – удовлетворенно заметил господин Буквоедов. Конечно, лучшим и наиболее точным вопросом в данном случае было бы «Сколько мне надо отдать венгериков, чтобы сын выздоровел?», однако коварный врач, разумеется, не стал высказывать свои пожелания в столь очевидной форме.

– На настоящий момент только опытным специалистам под силу снять все проявления болезни, чтобы период ремиссии продлился как можно дольше. Вы же понимаете, хоть его расстройство и эндогенного происхождения, имеются еще и внешние, то есть экзогенные факторы. Неудачная и неуместная реплика отца, невинное замечание со стороны матери, ссоры с братьями и сестрами, нежелательные разговоры с друзьями – все, решительно все способно вернуть пациента в прежнее состояние, из которого (я вам ответственно заявляю) выбраться будет уже не так просто, как в первый раз.

– Но откуда эта дурацкая болезнь вообще появилась? Наш мальчик всегда отличался завидным здоровьем! – с жаром воскликнул отец.

– Наследственность, – горько вздохнул господин Буквоедов, вкладывая в эту реплику всю скорбь, которую должен был бы ощущать лечащий врач при упоминании печальных факторов, от него не зависящих. – Все объясняется наследственностью. Некие признаки вы должны были выявить и раньше, но я вас не виню, ибо вы человек далекий от медицины. Вот, например, был ли ваш мальчик рассеянным и легкомысленным? Легко ли поддавался чужим влияниям?

– Да, да, – растерянно говорил Дорон, припоминая, что данные характеристики действительно присущи его сыну. Еще он вспомнил ненавистного Артура, и в груди его вновь заклокотала злоба по отношению к клипсянскому выскочке. Дорон даже подумал, что наказание, вынесенное врагу, было слишком мягким и не соответствующим всем неприятностям, которые Артур причинил их семье.

– Вот видите. Да и сам сумасбродный побег из Троссард-Холла. Разве нормальный человек, будучи в здравом уме и памяти, мог бы совершить подобное? Не думаю, не думаю. Мальчик серьезно болен – это медицинский факт, с которым бесполезно спорить. Его надо принять и решить, что делать дальше. Я предлагаю перевести юношу в общее отделение, чтобы он постепенно адаптировался к обычным условиям, общался с другими людьми, набирался сил. Разумеется, его можно и даже нужно навещать; это ему только пойдет на пользу. Окружить его сочувствующими, небезразличными людьми – вот что важно. Тогда социальная адаптация будет проходить в нужном ключе. Пусть к Тиннарию заглядывают друзья – это тоже не возбраняется.

– Друзья? – нерешительно пробормотал Дорон, нахмурившись. Кого, в самом деле, можно было назвать другом Тина? Разве что только тех ребят, которые ушли вместе с ним из Троссард-Холла! Но это ведь невозможно! Они расскажут все об Артуре, и еще неизвестно, как бедный сын воспримет подобную информацию.

– Да, именно друзья. Это очень важно, – настойчиво повторил господин Буквоедов. Верил ли он сам в то, что у Тиннария шизофрения? Этот факт остается невыясненным до конца, ибо умудренный жизнью врач вроде него никогда не признался бы в том, что поставил ошибочный диагноз.

Дорон в волнении сжал вспотевшие руки. По его вине Тин разом лишился всех своих друзей! Как быть, что делать? Потом в голову ему пришла мысль о Тоде. В конце концов, Тод тоже считался другом его сына, однако на суде мудрый юноша предпочел поддержать отчаявшегося отца, и исключительно благодаря ему Дорон смог осуществить свой план по устранению Артура. Пожалуй, Тоду можно было позволить видеться с его сыном. Надо только его предупредить, чтобы он молчал про суд и все остальное и сослаться на тяжелое состояние Тина. Да, именно так и надо сделать!

– Хорошо, к нему будут приходить друзья.

– Ну вот и славно, – с удовольствием заметил врач. – Раз мы пришли к какому-то общему заключению, я попрошу вас спуститься вниз и внести сумму за последующее содержание и лечение вашего сына.

– Но… Сколько же будет длиться это лечение?

– Поверьте, я сам первый заинтересован в его скорейшем выздоровлении. Однако и торопиться в этом деле не стоит. Спешка еще никого до добра не доводила. Подождем, полечим, а там видно будет. Пока сложно давать какие-либо прогнозы.

На том они и расстались, а еще через какое-то время стало известно, что Тина могут посещать его близкие родственники, а также некий Тод, близкий его друг. Всю эту информацию Даниел узнал в этот же день, сразу после суда, так как сам намеревался навестить друга в больнице.

Теперь же юноша несолоно хлебавши вернулся домой, совершенно расстроенный и обозленный на самого себя и прямо с порога нарвался на упреки матери. Впрочем, с мамой-то он еще мог худо-бедно договориться, но вот все остальное… Казалось, неразрешимые проблемы со всех сторон обступили тщедушного юношу; от него теперь так много всего зависит! Судьба его лучших друзей – Артура, Дианы, Тина… Ах, если бы не его глупая несдержанность, вероятно, им удалось бы примириться с Тодом, чтобы убедить того сходить навестить Тина. Хотя нет, о примирении с подлым предателем не шло даже речи, скорее просто попросить его… Тина ведь уже должны были отпустить, так почему его по-прежнему держат в больнице? Даниел всем сердцем предчувствовал, что до добра эта история не доведет, а у него ведь всегда имелось особенное чутье на подобные предсказания. Сейчас юноша поднялся к Диане, которая после лечебного укола спала в его комнате, желая поговорить с девушкой, утешить ее и поведать о своем последнем разговоре с Артуром, упуская, разумеется, все лишние детали и волнительные описания.

Девушка уже пришла в себя. В своем красивом голубом платье она полулежала в его постели; прекрасная и бледная, как восковая фигура. Отважная кагилуанка не плакала, хотя Даниел отметил про себя покрасневшие глаза и мокрые дорожки от слез на щеках. Ее лицо было невыразимо печальным и трогательным, однако, когда она увидела друга, то немного приободрилась, а на ее щеках вспыхнул слабый румянец. Перед ней на столике стояло теплое молоко с инжирами и вареными короедами, к которому она, впрочем, так и не прикоснулась.

– Дан! – с жаром воскликнула она. – Наконец-то! Я ждала тебя! Твоя мама сказала, у меня какая-то простудная болезнь вроде древесного гриппа. Но это пустяки, я чувствую себя уже гораздо лучше. Какие новости?

В голосе прекрасной кагилуанки звучала такая неприкрытая надежда, словно она искренне верила, что Даниел наделен некими сверхъестественными способностями, которые непременно помогут спасти ее избранника. Однако тот на свою беду обладал одной-единственной способностью (да и то весьма сомнительной), заключавшейся в том, чтобы представлять все вещи в темном свете. И вот теперь он, оробевший, стоит перед красивой девушкой, смотрящей на него прекрасными глазами, полными надежды, и решительно не знает, что бы ему такого выдать, кроме обычного «я же вас предупреждал». Впрочем, ситуация требовала чего-то более позитивного и ободряющего. Сын академиков тихонько вздохнул и серьезно посмотрел на подругу.

– Слушай. Я знаю, все выглядит очень плохо. Но на самом деле это не так. То есть так, конечно, но все же и не так… Тьфу ты! – Даниел сбился, покраснел и быстро продолжил: – Мы непременно поможем Артуру. И оправдаем его. Я слышал, колония в Полидексе мало чем отличается от обычной школы. По крайней мере, это не тюрьма. Сейчас он там, возможно, даже в большей безопасности, чем мы.

Глаза Дианы расширились от удивления.

– Вот как? И почему же?

Тогда Даниел кратко пересказал разговор с Артуром.

– Вероятно, в Беру в скором времени разразится война. Такие вести приходят из Полидексы. На это же указывает и неожиданное появление в степях армутов из Тимпатру, которые являются Тенями! Вернее, я не знаю точно, но зачем еще армутам уходить из муравейника, не будь они Тенями? Тимпатринцы всегда предпочитали жить в своей пустыне, а тут вдруг покидают ее? Все это неспроста.

Диана моргнула ресницами и тихо заметила:

– Это меня ничуть не успокоило, Дан. Значит, Артур все-таки находится в большой опасности. Если Тень и впрямь поспособствовала тому, чтобы он проиграл дело… Если ей было выгодно, чтобы он отправился в Доргейм… Наверняка Тень теперь и сама там, рядом с ним! А он ведь совсем один, без чьей-либо поддержки! – голос девушки истерически дрогнул и прервался.

Даниел сел рядом с Дианой на кровать и твердо сказал:

– Поверь, наш клипсянин сможет о себе позаботиться. Разве ты его не знаешь? А мы, в свою очередь, поедем в Полидексу и вызволим его из колонии! Да, именно так мы и сделаем!

– Ты правильно говоришь, Дан! Мы должны отправляться немедленно! Я так хочу находиться рядом с ним, мне мучительна сама мысль о том, что единороги уже несут его в место, столь отдаленное от Беру! – воскликнула бедная девушка, чрезвычайно оживившись при мысли о том, что они скоро будут вызволять ее любимого. Даниел с сожалением покачал головой.

– Не надо торопиться. Сперва надо помочь Тину!

Диана в досаде принялась заламывать руки, как она иногда делала в моменты сильного волнения.

– Ах, нет же! Тину ведь стало легче! Мы дали лекарство. Он теперь со своей семьей. А нам нельзя медлить ни секунды!

Даниел с сильной грустью взглянул на девушку.

– К сожалению, все не так просто. Врачи продолжают держать его в больнице, они полагают, будто у него шизофрения. Представляешь, у нашего здоровяка Тина шизофрения?! Ему будут вкалывать сильнодействующие лекарства, давать снотворные и лечить от несуществующей болезни! Мы должны, нет, мы просто обязаны помочь ему! Тем более меня просил об этом Артур.

Диана внимательно выслушала все, что рассказал ей Даниел. Лицо ее еще больше погрустнело. Затем она вдруг вспомнила что-то и ласково коснулась рукой щеки своего друга:

– Откуда у тебя этот синяк, Дан?

Сын академиков отчаянно покраснел.

– Я… Когда выходил из больницы, нечаянно ударился о ветку, а-а-й! – последний возглас вырвался у юноши непроизвольно, ибо ящерица неожиданно цапнула его за ухо. – Рикки, что на тебя нашло?

– Мне кажется, ему не нравится то, что ты говоришь, – заметила проницательная девушка, и рептилия, любовно фыркнув, перебралась на ее платье.

– Хорошо, хорошо, – покаянно пробормотал Даниел. – На самом деле я… Подрался с Тодом.

Лицо девушки болезненно исказилось, глаза яростно заблестели, и она вскочила со своего места, не в силах сдержать эмоции.

– Ты правильно сделал, Дан! Я бы сама врезала ему, пусть только попадется мне на глаза! Подлый, мерзкий, гнусный…

– Боюсь, я все-таки поступил слишком импульсивно, – с горечью возразил Даниел.

– Я так не думаю!

– Нет, ты не понимаешь. Есть несколько причин, почему мы не должны враждовать с Тодом. Во-первых, из всей нашей компании только ему позволительно навещать Тина. Тод мог бы рассказать ему обо всем, что произошло с Артуром, о суде и о его несуществующей болезни! В конце концов, именно Тод помог бы вызволить его на свободу. Тин ведь ничего не знает, ничегошеньки! Ну а во-вторых, мне кажется, Тод и адвокат были в сговоре.

– Что ты такое говоришь?

– А ты разве не заметила? Только Никтой на суде допрашивал его и сам подвел к рассказу об армутском ноже. Откуда адвокат бы еще узнал про эту скверную историю с угрозами на болоте, если не от Тода? Не сомневаюсь, что они договорились заранее. Мерзкий адвокатишка как-то прознал, что из нашей компании именно Тод захочет предать Артура. Вот он и договорился с ним. Нам бы поговорить с Тодом, выяснить все, но теперь после этой драки, боюсь, гордец не захочет меня слушать. Разве только тебя…

– Ни за что! – прекрасная девушка с неприкрытым вызовом вздернула голову, и Даниел невольно подметил некоторое ее сходство с Артуром. Никогда еще она не выглядела столь царственно и горделиво, как в этот миг, когда всем своим видом выказывала свое непримиримое отношение к предателю.

Даниел расстроенно покачал головой.

– Я не вправе заставлять тебя… Но вдруг разговор с Тодом поможет Артуру? И Тину…

– Артуру… – тихо повторила девушка, глубоко задумавшись. Было видно, что она колебалась, но лишь одну долю секунды. Затем она вновь подняла голову и сказала спокойно и твердо, как человек, принявший решение:

– Ты как всегда прав, Дан. Я должна поговорить с ним.

– Я понимаю, это непросто, тем более я и сам не удержался перед тем, чтобы не надавать ему тумаков, но…

– Я же сказала, что сделаю. Пожалуй, даже сегодня.

Даниел принялся испуганно возражать:

– Нет, только не сегодня! И так был слишком тяжелый день, к тому же ты заболела… Давай подождем несколько дней?

– Хорошо, только… Ожидание для меня еще мучительнее.

– Знаю. Мне тоже нелегко. Но нам надо сделать все правильно и нигде не ошибиться. Отдыхай пока, а я пойду покормлю Рикки.

Даниел собрался уже выходить из комнаты, как услышал слова Дианы, от которых у него потеплело на душе:

– Спасибо тебе, Дан, за все. Я ужасно рада, что ты мой друг! Только тебе я могу доверять.

По мере того как проходили дни, он все больше задумывался над тем странным фактом, что его не навещают. Конечно, несправедливо говорить, что совсем никто к нему не приходил. Родители, сестры, тетушки – те появлялись в его палате с раздражающей частотой. И сами эти посещения оказывались весьма мучительны, ибо вся его родня вдруг стала вести себя так, будто он скоро отойдет в мир иной. Отец разговаривал исключительно на пониженных тонах, иногда даже шепотом, из-за чего приходилось все время переспрашивать, дабы разобрать хоть слово. Помимо этого, родитель приобрел дурацкую привычку пригибаться на коленях, напоминая своим видом испуганную старую собаку, которая полагает, что за ненадобностью ее хотят пристрелить.

Сестры вообще предпочитали с ним не разговаривать; только вежливо справлялись о самочувствии и тут же поспешно уходили, словно больше их ничего не интересовало. Зато тетушка Ритулия, будучи страстной охотницей до слезных мелодрам, полюбила подолгу сидеть на его постели и смотреть на него столь трагическим взглядом, что бедный Тин потом часами мучился в догадках – то ли у печальной родственницы все так плохо, то ли у него самого дела идут не очень.

Близкие вдруг резко переменились к нему, сделались такими чужими, неродными, что бедный юноша терзался от мысли: нет ли в том его собственной вины? Тин решительно ничего не понимал. Да, он сильно отравился в дороге, долго болел, страдал лихорадкой, однако теперь юноша чувствовал себя прекрасно. Почему же его по-прежнему держат в больнице и пичкают лекарствами, от которых все время хочется спать? Но самое главное, почему его не навещают друзья? Люди, которых он более всего мечтал увидеть, лежа на своей раздражающе белой и безукоризненно чистой постели. Неужели про него забыли?

Но нет, такого быть не могло! Артур скорее забыл бы про самого себя, нежели про своего лучшего друга. Так в чем же дело? Тин уже не раз спрашивал отца, однако тот всегда очень чудно реагировал на подобные, вполне естественные вопросы – как-то странно сжимался, пригибался на ногах, бледнел и начинал отнекиваться. В те моменты голос его становился ниже на несколько октав, звуча как ненастроенный инструмент, а потом родитель и вовсе испуганно замокал. Тин терялся в догадках, мучился, умолял его рассказать, что происходит, однако когда сын бывал слишком настойчив, Дорон просто выходил из палаты, не желая ничего объяснять.

Во всем этом присутствовала какая-то неразрешимая загадка, тайна, над которой Тин уже немало поломал себе голову. Мальчик совершенно не помнил тот переполох, который он учинил в своем гнездиме в день возвращения. Предался забвению и коварный Тахир Кремлек, чье имя до смерти напугало Дорона. Лишь совместное путешествие с друзьями до Тимпатру светило в голове Тина подобно солнцу; мальчик помнил малейшие детали, вплоть до пеммикана, которым он кормил своих спутников. Благородный образ Артура, светлый – Даниела, чуть более смазанный – Тода, прекрасный – Дианы, геройский – Инка, преданный – Рикки, страстный – Кирима и Тиллиты – все участники их совместной экспедиции очень ярко проявлялись в сознании юноши, покуда он в полном одиночестве скучал в палате до того момента, как медсестра не вколет ему очередное лекарство.

Но вот возвращения домой, Тин, увы, совсем не помнил. Будто кто-то специально удалил эту информацию из его головы, посчитав ее ненужной. Именно из-за этого пробела в памяти юноша мучался более всего. Сперва он надеялся, что друзья придут и разъяснят ему всю ситуацию, однако чем больше проходило времени, тем меньше становилась его надежда, покуда и она и не истлела, как уголек в потухшем костре.

Впрочем, вскоре статичное положение его наконец изменилось. Об этом Тин догадался сразу же, как увидел своего лечащего врача. Тот редко бывал у пациентов в силу великой занятости, но сегодня решил лично почтить Тина своим присутствием. Блистательный доктор ворвался к нему в палату, как легкий оюньский ветер – стремительно и беспечно. Лицо его не теряло благожелательности; оно было добрым, успокаивающим, внушающим надежду. Он энергично и живо двигался, на ходу помогая себе руками, которые, словно парочка крупных альбатросов, парили в белых накрахмаленных рукавах.

– А! Вот и наш мальчик! – живо воскликнул господин Буквоедов столь веселым и довольным голосом, будто, направляясь в его палату, он ожидал увидеть мертвеца, а вместо этого застал перед собой живого человека, что и привело его в такое радостное расположение духа. – Как вы себя чувствуете?

– Да я, собственно… – начал было Тин, желая сказать, что он в полном порядке и ему уже не терпится пойти домой. Но врач замахал руками, не давая юноше возможности договорить.

– Не стоит, не стоит. Я и так вижу, что дела у нас идут отлично! Превосходно! Да-с!

– А когда я смогу…

– Сегодня же! Немедленно!

– Вот как? – ужасно обрадовался Тин, наивно полагая, что его, наконец, выпускают на волю.

– Да, да! Именно так. Вставайте же! Собирайтесь! Только переоденьтесь в чистую пижамку, а затем прошу идти за мной.

При неделикатном упоминании столь интимной разновидности домашней одежды юноша смутился и покраснел; помимо прочего, Тин решительно не понимал, как он выйдет из больницы в одной лишь пижаме. Это же просто неприлично, в конце концов! Но врач продолжал смотреть на него, улыбаясь так, будто кто-то невидимый тянул с двух сторон за уголки его губ, отчего они так ненормально раздвигались. Под пристальным взглядом славного доктора Тин послушно переоделся, дважды неуклюже запутавшись в своей незамысловатой одежде. Он редко бунтовал и в целом привык слушаться старших, поэтому ему даже не пришло в голову возмутиться или начать задавать вопросы. Однако, когда с переодеванием было покончено, он робко взглянул на доктора:

– Так я могу идти к своим друзьям?

– Конечно, разумеется! – заверил его господин Буквоедов. – Ручаюсь, в общем отделении вы сразу же найдете себе много друзей. Там сейчас проживают десять славных юношей вашего возраста и одна прекрасная дама; надеюсь, присутствие женского пола вас не смутит, не так ли? – при этом врач весело подмигнул, сопровождая свои слова такой дерзкой шаловливой улыбкой, что Тин просто не мог поступить иначе, кроме как глуповато улыбнуться в ответ.

– Вам там понравится, – с убеждением говорил врач, подталкивая упирающегося Тина к выходу из палаты. – Еда, достойная лучшего беруанского курорта Вороньего графства, постоянный уход. К вам даже приставят специального мальчика, который будет чесать вам пятки – как вам такое, а?

– Постойте! – резко остановился Тин, только сейчас начиная кое о чем догадываться. – Разве мне нельзя вернуться домой?

– Как нельзя? Что же это у нас, тюрьма какая? Вы за кого меня принимаете, юный проказник? Уж не за надзирателя ли тюремного?

– Нет-нет, но я просто…

– Отдохнете на нашем курорте, а после и домой выпишетесь. Куда нам торопиться?

Тин в отчаянии замолчал. Он-то как раз торопился, но врача было не переспорить. Всю дорогу тот в красках расписывал преимущества больницы Короедникова, сопровождая реальные факты такими фантастическими описаниями, что на секундочку Тин засомневался в абсолютной нормальности прославленного доктора.

Заведя юношу в огромный зал с панорамными круглыми окнами, на которых, кстати, отчего-то имелись решетки, врач стремительно ушел, продолжая своим видом, белой одеждой, фигурой и плавностью движений напоминать огромную белую птицу, отчего-то перепутавшую больницу для людей с ветеринарной лечебницей. Тин растерянно замер, оглядываясь. Повсюду витали клубы пара – работали какие-то ингаляторы, распространявшие эвкалиптовые ароматы, а многочисленные пальмовые опахала в умелых руках разгоняли дымные облака по помещению. Из этой дымки выступали разнообразные фигуры людей, которые, казалось, тоже не ходили, а парили по просторному залу, очевидно, не совсем понимая, в каком месте им стоит приземлиться.

Здесь было много обладателей пижамок, но, помимо них, просматривались также и счастливые владельцы медицинских халатов и белых туфлей с загнутыми носами на низком каблучке. Пока новичок раздумывал над своим удручающим положением, к нему подскочила, а вернее будет сказать – подлетела порхающая дама в белом халате.

– Не волнуйтесь! – ласково проворковала она, и Тину отчего-то сразу стало весьма волнительно. – Сейчас вы пройдете в некотором роде инициацию, а затем сможете воспользоваться всеми благами нашего курорта, славно перекусить и отдохнуть на гамаках.

Тина немного воодушевило упоминание еды, однако загадочное слово «инициация», увы, отбило всякий аппетит. Но делать было нечего, и он подчинился. Ему измерили температуру, заставили показать язык, потрогали уши и постучали молоточком по коленям. Затем у него взяли кровь из пальца и, совершенно расстроенного и поникшего, препроводили к столу.

Здесь незадачливый пациент смог предаться любимому своему занятию, с удовлетворением отмечая, что еда в больнице действительно весьма недурна. Гоголь-моголь в короедной стружке с пирожками, начиненными голубиной печенкой, подняли ему настроение, а сладкий густой джем с кусочками корней дерева вполне даже развеселил его и привел в бодрое состояние духа. Помимо этого были жареные тосты с маслом из слизней, желеобразные мармеладки из червяков и прекрасная орехово-муравьиная паста, которая таяла во рту. Блюда здесь были отменными, и в конце концов Тин даже порадовался, что поучаствовал в этом пиршестве. Если в общем отделении каждый день кормят чем-то подобным, то не худо было бы и задержаться тут еще на денек-другой. Так думал сытый и подобревший юноша, развалившись на гамаке после вкусного обеда и наслаждавшийся расслабляющими ароматами эвкалипта.

Но потом его безмятежное уединение было прервано, ибо за ним пришли. Из пара материализовалась молоденькая женщина в белом халате, чрезвычайно миловидная, пухленькая, и Тин, глядя на ее безукоризненно гладкие полные щеки, отчего-то со смущением вспомнил аппетитные пирожки с голубиной печенью. Интересное дело, но, похоже, внешность девушек любитель покушать тоже оценивал через призму еды.

– Меня зовут Главсия Миконок, но для вас я просто сестра Главси, – прощебетала симпатичная докторша и поманила юношу своим пухленьким пальчиком, который тоже отчаянно смахивал на что-то съедобное вроде запеченного воробьиного рулета. Они шли, покуда не оказались в еще одном чистом и весьма аккуратном кабинете. Женщина заботливо усадила юношу на стул, а сама расположилась напротив него. Когда ее дородное тело заполнило собой кресло, Тину в голову пришла забавная ассоциация с жидким дрожжевым тестом, которое так и норовит сбежать из кастрюли.

– Наверное, вы недоумеваете по поводу того, где оказались? – врач бесцеремонно вывела юношу из приятных раздумий, заставив подумать о деле. Он робко кивнул и сказал:

– Да, честно говоря, немного, так как чувствую я себя абсолютно здоровым.

Врач весело и приятно засмеялась, отчего ее аппетитный подбородок заходил ходуном, напоминая сочную сардельку на шампуре.

– Разве бывают абсолютно здоровые люди? – отсмеявшись, с некоторым нажимом произнесла она, и Тин снова смутился. Действительно, а бывают ли таковые в самом деле, или он только что сказал глупость?

– Э-э… Не знаю. То есть, наверное, нет, – ужасно робея перед аппетитной дамой, пролепетал юный пациент.

– Я вам ответственно заявляю, молодой человек, что есть лишь два вида абсолютно здоровых людей: те, что еще не родились, и те, что, соответственно, уже отошли в мир предков. Все остальные в той или иной степени больны, и вот эту-то степень мы с вами будем определять и взвешивать во время наших ежедневных приятных бесед. Не волнуйтесь, мы проработаем и разберем каждую вашу проблему в отдельности, определим истоки всех бед и направим вас по верному пути выздоровления! Но сегодня мы с вами просто поговорим, узнаем друг о друге получше.

А потом начался бесконечный шквал разнообразных вопросов – начиная с самых простых, вроде того, что юный господин сегодня изволил съесть на обед, и заканчивая более сложными, например, как Тин представляет свое будущее, кем он желает стать, и прочее и прочее. Вопросам не было конца, но при этом они задавались с такой милой непосредственностью, а произносил их рот столь аппетитный и симпатичный, что Тину, в сущности, понравилось беседовать в подобном ключе. За всю жизнь он еще не сталкивался с таким пристальным вниманием к своей персоне, что, признаться, было приятно и весьма тешило самолюбие.

Любопытным оказалось то, что несмотря на благодушное предложение докторши познакомиться получше, Тин о своей приятной собеседнице не узнал решительно ничего, зато сам выдал о себе столько информации, сколько даже родители о нем не ведали. Создавалось впечатление, будто сестра Главси вся состоит из одних вопросов; докторша была буквально напичкана ими, как праздничная индейка яблоками. И даже выражая свои мысли, она непременно придавала им вопросительный оттенок. Будь Тин по натуре более внимательным, он бы непременно заметил, что ни одно слово не произносится умной женщиной просто так. Сестра Главси строила беседу как настоящий стратег; она постоянно подталкивала пациента к нужным ей ответам, а Тин наивно полагал, что он самостоятельно приходит к тем или иным заключениям. Наиболее приятная составляющая беседы состояла в том, что женщина ничего не навязывала явно, создавая иллюзию полной автономности пациента. Порою казалось даже, что врач преклоняется перед умными ответами Тина.

В конечном итоге коварная докторша сумела выспросить у юноши решительно все касательно его личной жизни, друзей, желаний и амбиций. Тин долго расписывал Артура; юноша действительно страстно восхищался своим другом, тот был для него в некоем роде путеводной звездой, на которую мальчику всегда хотелось равняться. Пылко превознося все лучшие характеристики клипсянина, Тин с огромным удовольствием подмечал, что сестра Главси одобрительно кивает головой, и мальчику с гордостью представлялось, что врач очаровывается его другом так же, как и он сам.

– Артур, судя по всему, исключительный человек, а вы, очевидно, очень его любите? – ласковым голосом вопросила доктор.

– Да, вы правы, он мой лучший друг! – с необычайной гордостью заявил Тин.

– Кстати, раз уж заговорили, очень интересно узнать ваше мнение на сей счет. Как вы думаете, что такое настоящая дружба?

Тин невольно покраснел. Этот вопрос стоил некоторых основательных размышлений. На самом деле юноша чувствовал сердцем правильный ответ, но затруднялся объяснить словами. Как передать человеку, который никогда не пробовал луковый суп, что это за блюдо? Можно, конечно, предложить некоторые описания – мол, луковый суп очень пикантный, вкусный, густой, жирный. Можно добавить, что послевкусие у него отменное. Но ведь самая главная характеристика, выделяющая его среди других супов, – это то, что в нем много лука. И как быть, когда твой собеседник даже не представляет, что это за овощ? Конечно, Тин не был абсолютно точно уверен в том, что сестре Главси неведомо такое понятие, как дружба. Но ведь она отчего-то спрашивала его, разве нет? Когда уверен в чем-то наверняка, то в голову вряд ли придет мысль задавать на этот счет вопросы другим. В общем, Тин страшно смутился и замолчал, не зная, что ответить. Врач ободряюще улыбнулась юноше:

– Наверное, вы хотите сказать, что дружба – это взаимовыручка и самопожертвование, не так ли?

– Да, да, конечно, и это тоже.

– А как вы думаете, если друг попадает в беду – надо ли приходить ему на помощь?

– Разумеется! – соглашался Тин, ужасно довольный тем фактом, что врач отвечает за него.

– А если бы, скажем, Артур попал в больницу с тяжелым заболеванием, навестили бы вы его?

– Конечно! Я бы находился с ним все время! – запальчиво воскликнул Тин, чрезвычайно взволновавшись при мысли, что его друг может серьезно захворать.

– Я так и думала, ведь вы тоже исключительный человек, Тиннарий, не правда ли? Наверняка ваш лучший друг души в вас не чает и каждый день бывает здесь? – ласково проворковала врач, но, заметив искреннее смущение собеседника, тут же ловко поменяла тему. Они еще какое-то время говорили, и беседа эта напоминала эвкалиптовые испарения – то есть была легкой, расслабляющей и улетучилась сразу же, как Тин покинул кабинет аппетитного психолога.

Когда, погруженный в свои мысли, больной зашел в новую палату, где, кстати, уже находились два других пациента, то ему в голову пришла одна неприятная мысль, больно кольнувшая в самое сердце: а где же, собственно, его лучший друг?

Они сидели рядом на небольшом искусственном пляже и безучастно наблюдали за проплывающими водомерками. Когда мимо юношей проходил медицинский работник, с подозрением косясь в их сторону, они старательно делали вид, будто разговаривают на самые легкомысленные темы. Но стоило только голубому халату скрыться в зарослях, как они склонялись ближе друг к другу и продолжали начатый разговор, изредка прерывающийся весьма эмоциональными восклицаниями Тина.

Лицо мальчика то краснело, то бледнело: наконец-то бедняга узнал всю правду, но увы, она оказалась столь неприятной, что только раз услышав ее, можно было вновь угодить в больницу с психическим расстройством. Много раз юный отпрыск Дорона пытался начать перечить и возмущаться, но Даниел спокойно останавливал его, предлагая сперва выслушать всю историю до конца.

Когда он закончил говорить, Тин сидел сгорбившись, в немом отчаянии обхватив голову обеими руками и покачиваясь из стороны в сторону. А когда несостоявшийся больной поднял взор, то Дан увидел, что в глазах друга стоят слезы. Беднягу колотило от озноба.

– Ах, Дан, все, что ты рассказал… Мой отец… Артур… Я… – Тин не сдержался и зарыдал во весь голос, нарушая тем самым благодатную тишину, установившуюся в больничном парке.

– Знаю, приятель, звучит не очень, но… Тин, скорее вытри слезы, на нас смотрят! – последнюю фразу Даниел прошептал почти в ужасе, хотя тут же овладел собой и принялся с беспечным видом кидать камни в пруд. На них действительно с большим подозрением косился Миррит, неприятный знакомый Тина по палате. Миррит относился к людям, трепетно собиравшим и хранившим в своем сердце всякого рода сплетни. Он любил сравнивать себя с другими, частенько завидовал, но все равно, подобно собаке-ищейке, вынюхивал новые крупицы информации. Если юноша узнавал, что в отделении кто-то перещеголял его в проделках, то непременно начинал придумывать ответные действия.

Как-то раз один из особо изобретательных обитателей больницы Короедникова, юный господин Чинли, задал медперсоналу жару, устроив массовый бойкот. Он придумал запереть двух главных медсестер в одном кабинете, ради чего загодя выкрал от него ключи. Затем повеселевшие пациенты выбежали на улицу и принялись горланить, что еда в местной столовой совершенно их не устраивает. Беспорядок длился около десяти минут, после чего статус-кво был восстановлен, а незадачливых пленниц выпустили на свободу. Но с тех пор Чинли прославился; все стали видеть в нем лидера.

Разумеется, такое положение дел не могло понравиться завистливому Мирриту, которому тут же захотелось совершить проделку, по ловкости и сумасбродности превосходившую массовый бойкот. Юноша утащил у местного садовника ключ от запасной двери на территорию больницы, затем сделал его отпечаток на мыле, после чего вручил кусок со слепком отцу, попросив того изготовить ему нечто подобное. Славный родитель потакал сыну во всем; разумеется, он не отказал ему и в такой малости. Мужчина наивно полагал, что исполнение любого каприза его избалованного отпрыска благоприятно скажется на его последующем выздоровлении.

Так, Миррит стал единственным и неповторимым обладателем ключа от запасной двери. Теперь пройдоха мог преспокойно покинуть свое временное пристанище и так же беспрепятственно вернуться обратно. В принципе, ему и так позволяли встречаться с родителями вне больницы, ибо мальчик на самом деле был не так уж и болен. Но ведь куда интереснее самому нарушить запрет, сделав что-нибудь дерзкое и непременно противоречащее всем правилам, принятым в Короедникова?

В одну памятную ночь Миррит совершил благополучную вылазку на свободу; более того, ловкач купил ребятам винотеля, который они весело распивали до самого утра. А потом врачи недоумевали, что пациенты общего отделения ведут себя странно, равно как недоумевал и садовник, обнаружив под старым орешником целую груду пустых бутылей. Зато Миррит стал звездой. Впрочем, эффект от этой славной проделки уже немного поутих; нужны были новые, куда более дерзкие забавы.

Парень смутно догадывался, что подозрительная парочка закадычных друзей сможет подкинуть ему новые идеи. Поэтому сегодня он намеренно искал Тина, а теперь, увидев его вдвоем с Даниелом, хитро прищурился.

– Эй, сосед, мы тут с Калмом решили предать забвению нашу недавнюю размолвку и позвать тебя с нами купаться. Пошли сейчас? Хотя, как погляжу, новенький занял все твое внимание? – язвительно поинтересовался парень, но тот, к кому было обращено это лестное предложение, не отвечал, а лишь усиленно тер глаза кулаками, пытаясь уничтожить следы недавнего расстройства.

– Да ты, братец, никак пла-а-чешь? – с неподдельным интересом воскликнул Миррит, предвкушая занятную сплетню.

– Песок в глаз попал, – буркнул Тин хриплым голосом. – Никуда я не пойду, проваливайте.

– Да что с тобой, приятель? – протянул дотошный сосед, подойдя ближе. – Тебя как подменили, честное слово. Разве ты был не с нами, когда мы планировали скормить новичку мой тухлый носок? И когда мы…

Миррит не закончил свою возмутительную речь, ибо потерявший терпение Даниел рывком поднялся с места и угрожающе направился в его сторону. Он был на целую голову выше забияки и, несмотря на излишнюю худощавость, довольно хорошо сложен. Язык бы уже не повернулся назвать этого статного молодого человека тщедушным. Очевидно, Миррит подумал о том же самом, ибо опасливо отступил на два шага назад.

– Мои родители – известные во всем Беру ученые, и ботаника – основная их специализация. Ты ведь не хочешь однажды обнаружить в своем чае слабительную траву? – предельно вежливым голосом осведомился Даниел, глядя прямо в глаза задиристому соседу Тина. Миррит действительно искренне не желал подобного исхода; посему ему оставалось лишь злобно сощуриться и поплестись восвояси.

– Ты еще пожалеешь о своем дерзком поведении, ботаник! – буркнул он себе под нос.

Когда Даниел повернулся к Тину, то застал своего друга в той же позе, нервно сжимающего виски обеими руками. Сын Дорона был в отчаянии.

– Дан, ты ведь не веришь, что я мог напакостить тебе? Надеюсь, ты не поверил Мирриту? – преодолевая жгучий стыд, прошептал Тин.

– Кому? Этому злобному столичному снобу? – презрительно рассмеялся Даниел. – Ни за что на свете!

– Ты так изменился, Дан… Я не узнаю тебя прежнего. Ты стал таким уверенным в себе, спокойным…

– Ах нет, Тин. Я все еще жуткий пессимист.

– Думаешь, мы выберемся отсюда? И поможем нашим друзьям?

Даниел загадочно улыбнулся.

– В конце недели в больницу придет моя мама. Под предлогом навестить меня она занесет одежду, чтобы ты смог сменить эту ужасную пижаму. Единственное, я еще не планировал в деталях наш побег.

– Но ведь если мы просто исчезнем из больницы… Ты понимаешь, что меня будут везде искать? Родители сообщат жандармам, а те заявятся в твой гнездим… Страшно даже подумать, что тогда будет!

Лицо Даниела помрачнело.

– Да, если мы убежим вместе, боюсь, меня сочтут главным зачинщиком. Но смотри. Мама оплатила мое пребывание в больнице лишь на две недели. Мне вовсе не обязательно отсюда сбегать, более того, это просто глупо. Я спокойно дождусь окончания лечения, а потом меня заберут родители. Тогда ни одна живая душа не заподозрит, что я как-то связан с твоим исчезновением.

– Не знаю, не знаю. Вон с каким подозрением Миррит пялился на нас. В таком случае, нам стоит видеться реже. И вообще, мне придется вести себя, как раньше. То есть ходить со всеми купаться, а вечером – на салюты.

– Да, ты прав. Я согласен с тобой. Никто не должен догадаться, что мы с тобой близкие друзья.

– Но скажи мне, Дан, как же твои родители вообще согласились на подобную авантюру?

Даниел скромно пожал плечами.

– Наверное, я смог привести вполне разумные доводы. Родители обожают, когда я занудно раскладываю все по полочкам. К тому же они еще не знают о том, что после твоего вызволения мы направимся в Полидексу. Они-то полагают, мы будем мирно продолжать учебу в Троссард-Холле.

– Ты соврал им?

– Просто не рассказал всей правды. Мама и так жутко переживала из-за авантюры с больницей. Но зато она поверила в то, что ты абсолютно здоров!

– А мой отец… Должно быть, ты ненавидишь его?

Даниел нахмурил брови, и на его ясное спокойное лицо легла тень. Юноша вновь очень живо вспомнил унизительное представление, разыгранное Дороном; и хоть судили не его самого, Даниелу представлялось, будто и он вместе с Артуром находился на стуле подсудимых. Когда искренне любишь друга всем сердцем, то не столь сложно представить себя на его месте и разделить с ним не только радости, но еще и тяготы, идущие со счастливыми моментами рука об руку.

– Нет, Тин. Я не ненавижу его. Но… Все-таки очень хорошо, что ты не был тогда с нами на суде.

– Эх, Дан. Когда я думаю обо всем случившемся, меня пробирает дрожь. Как теперь простить отца? В жизни больше не заговорю с ним!

– Дорон искренне любит тебя и желает добра. Просто он не разобрался в ситуации, отчего, увы, ни один из нас не застрахован.

Тин передернул плечами; в глазах его плескалась душевная мука.

– Из-за меня все так получилось! – еле слышно пробормотал он себе под нос. – Артур теперь навсегда потерял возможность обосноваться в Беру! Не говоря уже о том, чтобы искать отца, свободно перемещаться по Королевству! Бедная Диана… Ее я тоже подвел своей дурацкой болезнью. Что теперь делать? Ума не приложу, как все исправить?!

– Да, ситуация скверная, согласен. Но мы попробуем найти Артура и вызволить его из колонии. Правда, пока не знаю, каким образом… Охотники имеют право отлавливать беглецов и даже стрелять по ним из арбалета. Отчего-то меня это не удивляет, особенно после знакомства с Шафран. Но я стараюсь не думать об этом. На каждый день и так довольно своих забот; проблемы надо решать постепенно. Примерный план такой: сперва выберемся из этой «чудесной» больницы. Затем заберем Алана из Той-что-примыкает-к-лесу и отправимся в Полидексу. Уверен, такой пройдоха как он, сможет придумать что-нибудь путное. Главное, не терять времени и все делать быстро.

– А в колонии… Как думаешь, там хорошо обращаются с заключенными? Их исправно кормят? – со страшным беспокойством вопрошал Тин, однако Даниел, увы, не представлял решительно ничего о жизни Артура в Доргейме.

– Не волнуйся, Тин. Ты же его знаешь. Он нигде не пропадет, наш друг. Главное сейчас – организовать твой побег. Я же еще поразмыслю на этот счет, но сперва поговорю с мамой. Скоро она придет навестить меня. Вместе мы придумаем, как выбраться. А до сего момента тебе лучше временно забыть о том, что мы друзья.

– Боюсь, я и так слишком долго забывал об этом, – виноватым голосом проговорил Тин. – Я страшно обиделся на вас и напридумывал себе единорог знает чего. Да еще и моя врачиха мне мозги запудрила; кажется, они у меня за время пребывания в больнице совсем уменьшились. Я даже размышлять не могу, как раньше: сознание путается.

– Не переживай, приятель. Я на тебя не в обиде. Да и никто из нас. Твоей вины в произошедшем нет. Но сейчас послушай меня и веди себя, как раньше. Нам нужно привлекать как можно меньше внимания.

– Я постараюсь, – неуверенно пробормотал Тин, из-под своих ресниц с восхищением наблюдая за Даниелом. Удивительное дело: как может поменяться человек, если однажды сам того захочет! Вечно унылый, сгорбленный, испуганный и робкий, Даниел сейчас столь же не походил на самого себя, сколь обычный дождевой червяк не походит на парящего в небе гордого орла. Казалось, юноша примерил однажды костюм смелого и уверенного человека, да так и остался в нем. Его лицо пылало мужеством и внутренней силой, темные глаза горели воодушевлением, да и вообще он весь выпрямился, расправился, как растение после обильного полива. Тонкие черты его лица, в былые времена казавшиеся излишне мелкими и неприятными, теперь придавали его облику благородства.

– Ты так изменился, – вновь тоскливо повторил Тин, с огорчением думая, что он сам еще пока, увы, далек от идеала. – Куда девалась твоя манера говорить: «Добром это не кончится»?

Даниел приятно рассмеялся, и ласковый смех его тоже как будто стал на порядок выше, увереннее и смелее.

– Я по-прежнему убежден в наихудшем исходе развития событий, однако, кажется, в моем сердце начала маячить вера в то, что даже самое плохое, что с нами происходит, может впоследствии обернуться чем-то хорошим.

Ночь окончательно вступила в свои права: чернильная мгла окутала местность, где-то на отдалении лаяли тощие шакалы, ехидно смеялись голодные гиены, а косматые совы устрашающе хлопали крыльями. Снег надсадно мельтешил перед глазами, лютый холод пробирал до самых внутренностей, а клипсянин, оцепеневший и безвольный, все никак не мог заставить себя подняться. То беднягу нещадно мутило, то ему в полубреду казалось, что по дороге проезжают шумливые повозки, которые непременно задавили бы его, ибо он беспомощно распластался прямо по центру проезжей части. Но, к счастью, Разбойный тракт пустовал, крики диких тварей тоже стихли, и создавалось впечатление, будто Артур был здесь единственным живым существом.

Впрочем, в подобном определении и то приходилось сомневаться: настолько жалким и обессилевшим он теперь выглядел. Его роскошный черный фрак едва ли спасал от пронизывающего ветра, а франтоватые актерские штаны со звездами, хоть и будучи шерстяными, почти не согревали. Прошло немало времени, прежде чем Артур почувствовал себя лучше. Когда стеснение в груди отступило, равно как и тошнота, клипсянин, превозмогая себя, поднялся на ноги. К своему огромному удивлению он заметил неподалеку на земле какое-то черное тряпье, наполовину занесенное снегом. Подойдя к предмету и хорошенько рассмотрев его, юноша понял, что это не что иное, как теплая бурка из войлока – весьма распространенный элемент одежды для жителей степей. Удивительный подарок пришелся как нельзя кстати – без теплой одежды Артур бы околел от холода, не пройдя и нескольких единометров.

Впрочем, от кого же был сей замечательный дар? Юноша наморщил лоб, припоминая. В «Славном послевкусии» ему пришлось так плохо, что он с трудом воссоздавал в своей голове минувшие события. Прошлое бурным вихрем унеслось вместе с бродячим цирком, оставив позади себя лишь смутную горечь и ощущение свершения чего-то непоправимого. Неужели добрый Уткен кинул ему вслед этот плащ? Его друг позаботился о нем даже в такой малости.

Накинув на плечи бурку и с удовольствием отмечая про себя, как тело начинает согреваться, Артур медленно побрел по дороге, ведомый многочисленными следами, оставленными повозками бродячего цирка. Какие-то неспокойные мысли занимали его голову; они кружили подобно докучливому снегу. Призрак голодной смерти подгонял его, заставляя бежать вперед, страх властвовал над его разумом. Вдруг он не дойдет до Полидексы, замерзнет насмерть в этой глуши, либо же околеет от голода? Несмотря на трусливые опасения за собственную жизнь, во время своего упрямого и упорного продвижения юноша не оставлял основной мысли о том, что все прочие тревоги мелочны, суетны и не заслуживают пристального внимания к себе.

Но вот Артур нерешительно замер на месте, оглушенный и пораженный, ибо в этот самый момент он вдруг явственно осознал, каким же подлецом он совсем недавно показал себя. Мало того, что он подозревал друга не пойми в чем, не доверял ему, так еще и по вине его одного бедный Четверка остался во власти одержимого управляющего! Юноша в безутешном отчаянии стиснул зубы и устремил свой взор, полный боли и искреннего раскаяния, в ночное небо, где загадочно мерцали звезды. Страх перед Тенью совсем затмил ему разум, повлиял на его способность трезво рассуждать и, главное, доверять друзьям! Ведь с самого начала было ясно, что Четверка не виноват в произошедшем с Азором! И вовсе не потому, что Артур обладал какими-то неоспоримыми доказательствами его невиновности; нет, как раз-таки последних, увы, не имелось. Правда заключалась лишь в том, что Уткен вел себя по отношению к нему как настоящий друг, а друзьям принято обычно доверять. Он не только помог ему выбраться из смертельно опасной передряги, рискуя собой, но еще и смог простить – за недоверие, страх и полное безразличие. На первый взгляд трусливый и жалкий, Четверка доказал, что, по сути своей, является куда более благородным, достойным и отважным, нежели сам Артур! Уткен терпеливо ждал, доверял, надеялся на ответные дружеские чувства, которые, подобно загнившим семенам, так и не проросли в сердце Артура. Клипсянин почувствовал, как вместе со снегом по его щекам катятся слезы жгучего стыда и раскаяния.

«Как все исправить?!» – захотел было юноша крикнуть в черное небо, однако вместо членораздельной фразы из его горла вышло какое-то сдавленное отчаянное рыдание. Между тем, от ответа на этот важный вопрос теперь, казалось, зависела вся его дальнейшая жизнь. Все его спасение крылось в этих трех словах, по отдельности значащих столь же мало, сколь для истерзанного болью сердца значат бездушные утешения.

Артур сам не знал, кому он пожелал адресовать свою отчаянную мольбу – единорогу? Да, весьма вероятно. Много раз юноша обращался к своему крылатому другу, впрочем, не надеясь уже на получение ответов. Но отчего-то сердце его не переставало надеяться на то, что неспособность услышать ответы вовсе не означает, что их не имелось вовсе, просто, возможно, они были облечены в какую-то иную форму. Вот и теперь вдруг Артур почувствовал, как тело его наполняется силой и энергией, мысли просветляются, опечаленный дух приободряется.

Небрежным движением стряхнув с волос снег, клипсянин уверенным шагом продолжил путь. В сердце его забрезжила надежда на то, что он рано или поздно исправит свою ошибку, найдет бродячий цирк, поможет Уткену, вымолит у него прощение. Ведомый благочестивыми порывами, юноша как будто обрел всю необходимую для длительного похода силу.

Впрочем, пару раз он все же останавливался, отдыхал, после чего вновь упрямо шел вперед, покуда не наступило утро и сквозь плотные тучи не забрезжило долгожданное солнце, окончательно прогнав тьму. Путь был долог и труден, но вот, наконец, перед уставшим взором Артура замаячили знакомые пейзажи.

Кряжистые деревья исчезли, только самые упрямые и выносливые из них продолжали по обе стороны закрывать Разбойный тракт от чужих глаз. На смену им пришла бескрайняя вольная степь, такая уже знакомая и родная. Вновь встретившись с нею, Артур ощутил в сердце своем приятное томление, как перед долгожданным свиданием с дорогим другом. Выпавший за ночь снег успел растаять – в районе Полидексы явно было теплее, нежели в затерянном среди болот Доргейме; ветер дул южный – он приносил из теплых благодатных краев душистые ароматы трав. Волнами уходила вдаль прекрасная многоликая степь, показывая миру пожелтевшие дикие растения, еще не успевшие сгнить от влаги. В этом бесконечном цветном океане безмятежно купались птицы, еще не принявшие окончательно того факта, что в их края пришел смрадень. Но, быть может, он вообще сюда не дойдет; снег в Полидексе был такой же диковинкой, как для беруанца – песчаная пустыня. В голубом небе зависли хищные ястребы, выслеживая степных сусликов, вздумавших покинуть свои норы.

Воодушевленный встречей со степью, Артур шел еще несколько часов кряду, покуда, наконец, не понял, что его нещадно шатает от усталости и голода, а в глазах мутится. Еще один непосильный рывок – и перед ним заманчивыми полотняными шатрами поднялся в степи город-мираж.

Что Мир чудес на сей раз уготовил для отважного путника? Каких еще подлостей можно было от него ждать, какого предательства? Друзей ли он встретит здесь, или врагов? Сурово ли с ним расправится город, как он имел обыкновение делать со всеми, случайно забредшими сюда путниками? Но все же Артур был несказанно счастлив, вырвавшись на свободу из Доргейма. Опостылевшая до дрожи клетка отворилась, и теперь он волен был лететь, куда только пожелает его сердце! Ничто не препятствовало его передвижениям, тугие веревки не стягивали более рук, поблизости не было тюремщиков, косившихся на него с той невыносимой подозрительностью и укором, никаких запретов, трясинных болот, и самое главное – не было Тени! По каким-то, ведомым ей одной, причинам она решила отпустить пленника, милостиво даровав свободу. Только вот с какой целью?

Об этом Артур совсем не думал, но вовсе не из-за легкомыслия. Слишком уж сладким и опьяняющим было осознание свободы, которое он прочувствовал всем своим пылким юношеским сердцем. На смуглом лице его явно обозначился румянец, а ноздри упруго трепетали, как у норовистого коня, когда он с жадностью вдыхал в себя запахи вольной степи, терпкий кизячный дым, пряные ароматы трав и жареного бараньего мяса.

Мир чудес был со всех сторон закрыт наспех собранным частоколом из кольев и завешен узорчатыми полотняными ширмами, которые раздувались на ветру, как гигантские паруса. Где-то за кочевым поселением находилась и сама Полидекса, но стоило ли Артуру туда идти? Все-таки он значился беглым преступником, а в степном городе с таковыми расправлялись с особенной суровостью. И пусть пока никто не знает о его побеге, рано или поздно наверняка все станет известно. В Мире чудес проще было затеряться человеку, скрывавшемуся от закона, ибо в этом городе-караване никаких предписаний и вовсе не существовало.

Однако, подойдя к своеобразным воротам из платков и шатров, юноша неожиданно обеспокоился, вспомнив, что в кармане у него нет ни гроша. Отец Инка, конечно, снабдил его достаточной суммой; но он явно не рассчитывал на то, что Артур по дороге попадет в передрягу. Оказаться без денег в Мире чудес было предприятием не только безрассудным, но еще и весьма рискованным для жизни. Впрочем, надежда поскорее отыскать Уткена, манящие запахи еды, смертельная усталость, стертые до крови ноги и сильное желание обрести кров над головой оказались превыше всех предосторожностей, и храбрый юноша, не раздумывая, смело вошел в город.

Утро все больше наливалось светом, стало даже тепло. Перед главным входом в Мир чудес толпились какие-то ряженые люди, вероятно, купцы. Среди них было много иноземцев. Краснокожие, одетые в ватные бекеши, кожаные штаны, огромные тюрбаны и суконные платки, с бренчащими на ветру серьгами в ушах они выглядели весьма колоритно, и Артур даже затруднился предположить, из каких краев пожаловали эти чудные гости. Пеструю группу людей окружали возмущенно блеющие бараны; омерзительные звуки, издаваемые бесновавшимися животными вкупе с барабанной дробью и остервенелой руганью продавцов представляли для уставшего уха малопривлекательную какофонию.

Артур намеревался было незаметно прошмыгнуть в одну из полотняных улиц, но тут его зычно окликнули:

– Стой, кто таков? – раздался неприятный гортанный голос, и клипсянин невольно вздрогнул всем телом, сразу вспомнив этот резкий армутский говор, который ему уже приходилось слышать в шатрах Ролли. К юноше степенно направлялся тучный господин в тулупе и безразмерных синих шароварах. За плечом у него висел арбалет, а из кармана плаща небрежно торчала рукоять плети. Загорелое, окаймленное черной жесткой бородой лицо мужчины выражало неподдельный интерес и жадность. – Коли гость, то плати пошлину сборщику податей, то есть мне.

Артур почувствовал, как во рту сразу стало сухо. Денег у него не было, следовательно, не имелось никакой возможности выплатить пошлину. Какое-то возмутительное новшество в Мире чудес; помнится, прежде армуты были счастливы заманить в свои чертоги гостей, а теперь еще и заставляют платить за это сомнительное удовольствие?

– Я… Не припоминаю, чтобы раньше брали деньги за вход… – неуверенно начал возражать Артур, силясь придумать что-нибудь дельное. Впрочем, его уставший мозг явно отказывался соображать должным образом.

Сборщик податей язвительно фыркнул.

– А я не припоминаю, чтобы ты раньше заходил через главные ворота. Кто такой, спрашиваю?

– Ар… Тахир, – с запинкой пробормотал клипсянин, вспомнив единственное пришедшее ему на ум армутское имя. Мужчина недоуменно воззрился на чужестранца.

– Так ты армут?

– М-м… Да, армут. Тахир Кремлек – мое имя.

– Странно, а лицо у тебя вроде не совсем армутское, хоть и похож ты на нас больно… Откуда путь держишь?

– Я значусь актером в бродячем цирке «Славное послевкусие», но по дороге на нас напали разбойники, и мы с труппой разминулись. Теперь я ищу свой караван. Он ведь заезжал уже в Мир чудес?

– Да, пожалуй, и заезжал, – мечтательно ответил сборщик, с удовольствием припомнив ту кругленькую сумму, которую истребовал у бродячих циркачей.

– Так я могу идти? – с робкой надеждой поинтересовался Артур. – У меня нет денег, они все остались там…

– Где там?

– В «Послевкусии».

С минуту сборщик податей глазел на юношу, а затем вдруг громко захохотал, брызжа слюной.

– С деньгами так частенько происходит, мой юный друг: сначала они есть, а потом от них одно послевкусие и остается, да и то не всегда самое приятное. Ладно, иди, отрок. Я и так вижу, что ты гол как сокол.

Артура не пришлось долго уговаривать; клипсянин поспешно отошел от прилипчивого сборщика податей и только тогда облегченно вздохнул. За всю свою жизнь ему не приходилось сочинять о себе столько небылиц, как за эти последние несколько недель. И везде приходилось врать, изворачиваться – о, как же он ненавидел это делать! Впрочем, по крайней мере, он узнал, что цирк заезжал в Мир чудес, а значит, надежда найти Уткена более чем реальна.

Это немного приободрило юношу, однако ненадолго. Молодой сильный организм его отчаянно требовал еды и отдыха. Едва переставляя ноги, Артур побрел по улицам, подхваченный бурным течением шумливого города. Возле какой-то харчевни мужчина в давке обронил кусок хлеба, и Артур, не брезгуя, с жадностью поднял его и в один прием разделался со своим ничтожным завтраком. Увы, бедняга был терзаем таким голодом и жаждой, каких еще никогда ранее не ощущал. Неужели ему так и придется подбирать чужую еду и выпрашивать у прохожих деньги? Его гордая натура всячески восставала против подобного положения вещей, следовательно, необходимо было немедленно что-то придумать.

Солнце уже было высоко, и улицы кочевого города заполнились иноземными купцами, плотниками, мусорщиками, метельщиками, нищими и погонщиками мулов. Встречались здесь также и суровые желтокожие полидексяне; впрочем, Артур отметил, что их гораздо меньше, нежели в прошлый раз. Как было бы здорово среди всего этого сонма чужих лиц встретить дорогих Кирима и Тилли! Как надеялся на это Артур, как всем сердцем мечтал о подобной встрече!

Но он также не забывал о главном. Ему нужно подзаработать денег на еду и ночлег, иначе он рискует умереть от голода. Несколько раз юноша в настойчивой форме предлагал свои скромные услуги армутам: первый раз торговцу, но тот его прогнал с бранью, заявив, что не доверит свои замечательные товары нищему пройдохе, второй раз – метельщику, который и вовсе сделал вид, что не услышал его просьбы. Клипсянин вздумал попытать счастья у горшечника, валяльщика, плотника, но везде, решительно везде его ждал категоричный отказ. Отовсюду его прогоняли, иногда вежливо, но чаще всего сопровождая свои слова отборной бранью. Армуты оказались весьма недоверчивыми к чужакам, а Артур, увы, совершенно не выглядел своим, тем более в этом чудаковатом цирковом наряде.

Все утро прошатавшись без толку, клипсянин забрел в харчевню и совершенно без сил плюхнулся на подушки, набитые гусиным пухом. Он искренне надеялся, что его сочтут за посетителя и не прогонят сразу же. Здесь так мучительно вкусно пахло едой, что бедный юноша на секунду прикрыл глаза, замечтавшись. Снаружи заведения было прохладно, но здесь, внутри – чадно и душно из-за натопленных печей. В центре харчевни армутка в синем бешмете на белой рубахе и такого же цвета шароварах интенсивно месила тесто, превращая его на глазах у голодных посетителей в съедобный шедевр. Возле нее на подносе стояло несколько глиняных горшков – один с саранчой, другой – с мелко порезанной тыквой, а третий – со свежим бараньим фаршем. Повариха раскатала тесто и принялась укладывать начинку; работа у нее спорилась, и она тихонько напевала себе под нос своим гортанным голосом.

Однако настало время запекать пироги, а затем разносить их по залу. Одна она не справлялась, а голодные посетители постоянно дергали ее, недовольно требуя своей порции. В помещении поднялся такой гвалт, что вообще ничего нельзя было различить. И тогда Артур поспешно подошел к женщине и скромно предложил ей помочь.

Повариха окинула статного незнакомца удивленным взглядом; она привыкла к тому, что от нее что-то требуют, но никак не предлагают свою помощь. Но решать надо было быстро, иначе посетители съели бы с потрохами ее вместо обещанных пирогов.

– Денег не дам, – предупредила она сухо.

– Я бы попросил еды взамен, – робко произнес юноша.

– Это можно, – милостиво согласилась она.

Следующие полдня клипсянин в спешке бегал от одного капризного посетителя до другого, стараясь доставить пироги клиентам до того, как выпечка начнет остывать. Наконец, вечером до смерти замученный юноша был с лихвой вознагражден за свои труды. Хозяйка гостеприимно усадила его за стол и сытно накормила. На первое она предложила ему густой лагман из скарабеев и кукурузных початков, на второе – вручную слепленные манты со степными скорпионами, а на третье – королевский плов в казане с пахучим чесноком и стрекозами. Затем она заварила ему душистый чай с чабрецом и тмином и поставила перед неожиданным помощником на низкий столик красивую пахлаву на узорчатом блюдечке.

– Спасибо тебе, доблестный чужеземец, за помощь, – поблагодарила она его, с улыбкой наблюдая за тем, как юноша стремительно уничтожает блюда.

– Я бы мог и завтра поработать так же, – с надеждой предложил Артур, закончив трапезу.

– Тебе нужны деньги? – догадалась она. – Прости, но мы не принимаем на работу приезжих.

Артур разочарованно выдохнул.

– Я могу еще немного побыть здесь? – спросил он.

– Конечно, изумруд пустыни, сколько пожелаешь, – ласково ответила женщина и, убрав за ним пустые блюда, скрылась в недрах харчевни. А юноша, сморенный сытной едой и уставший после долгого пути, почти сразу же заснул, откинувшись на удобных гусиных подушках.

Управляющий – почтенный тучный господин, похожий на перекормленного барашка, – расслабленно сидел на бархатных подушках, а над его головой мерно качались опахала из конских хвостов. Его дряблое лицо напоминало перезревший вяленый кабачок, сухие маленькие глазки были точно изюм, в ушах у него красовались золотые серьги, а нос был таким большим и длинным, что, впервые глядя на его лицо, посетитель настолько впечатлялся внушительностью и мощью этого прекрасного органа обоняния, что забывал даже о цели своего визита. Господин Гулеба в настоящий момент пригоршнями зачерпывал жареный рис из изящной пиалы, отправляя затем кушанье себе в рот. После этого жирной замасленной рукой армут переворачивал страницы доходной книги, которую он просматривал с неменьшим удовольствием, чем то, с каким он поглощал еду.

У управляющего было собственное помещение – пристройка к ресторану, которая своим видом напоминала маленький помпезный дворец. Пол здесь был выложен красивой мозаикой, потолок венчал изящный купол, покрытый несколькими слоями шкур животных и войлока, пропитанного жиром. Палатка была скреплена гвоздями, отлитыми из чистого золота, а перегородки были сотканы из нежнейшего шелка. За вчерашний день Артур повидал много разных армутских господ, но все же ему не доводилось еще бывать в гостях у такой важной птицы. В первую секунду, глядя на неподвижное и суровое чело управляющего, испуганного мальчика-мухобойщика с опахалом в руке, шикарные ковры ручной работы и разные золотые побрякушки, Артур смутился, совершенно не представляя, что он вообще здесь забыл.

И с чего старый Гассан решил, что в этом месте ему непременно дадут работу? Заранее подготовленные слова застыли в горле, странная робость охватила все его существо. Наверное, виной тому были дурные воспоминания о времени, проведенном в шатрах Ролли. Артур лишь стоял на месте, завороженно наблюдая, как замасленная ладонь управляющего совершает весьма нехитрые перемещения – от толстой книги до пиалы с рисом.

– Чего замер как вкопанный? – капризным дребезжащим голосом проворчал важный господин. Артур вздрогнул, желая объясниться, но почти сразу же ему стало ясно, что сия реплика относилась к мухобойщику, который тоже с глупым видом замер на месте со своим куцым опахалом, таращась во все глаза на незваного гостя. Любопытное дело, но в помещении вовсе не было настолько жарко, чтобы захотеть воспользоваться дополнительным источником прохладного воздуха. Напротив, в шатре управляющего было весьма свежо. Очевидно, некоторые богачи просто не могли обходиться без любимых привычек даже тогда, когда в них отпадал всякий смысл.

– Благороднейший господин, да не случится песчаных бурь на вашем пути, к вам пожаловал иноземный гость, актером называется, – мстительным голосом пропел трактирный слуга и был таков, предоставив Артуру прекрасную возможность самому объясняться с управляющим. Тот, впрочем, даже не поднял глаз от доходной книги. Цифры и прибыль волновали его куда больше живых людей; последних же он предпочитал измерять в сугубо математических категориях.

– Я ищу работу, – робко пролепетал Артур, вполне уже впечатлившись видом серьезного господина.

– Все ищут, но не все находят, – многозначительно проговорил управляющий, продолжая в уме складывать известные ему одному комбинации.

– Может, вам требуются рабочие руки? Я могу выполнять любую работу – все, что скажете…

– Так ты не актер?

Артур густо покраснел.

– Нет, к сожалению, не актер.

– Нам требуется певчий, чтобы развлекал господ. В остальных нужды не имеем.

– Может, вам нужны помощники повара?

– Гм, сомневаюсь.

– Метельщики?

– Этого добра, как песка в пустыне.

– Уборщики?

– У нас не так уж много мусора, чтобы нанимать специального человека. Тем более на то есть рабы.

При этих циничных словах Артура передернуло, однако управляющий ничего не заметил.

– Тогда, может, вам нужны официанты?

Но управляющий уже потерял к беседе всякий интерес. Тем более, что в этот момент его занимало дело поважнее – он пытался выковырять со дна пиалы сочный чернослив, который, подобно юркому жуку, все выскальзывал из его жирных пальцев.

Артур же, совершенно отчаявшись, вдруг вспомнил загадочные слова Гассана и громко воскликнул:

– Да посмотрите же вы на меня, я с вами говорю или со стеной!

И такой удивительной показалась эта дерзновенная фраза важному господину, что он напрочь забыл про свой плов, так и не пойманный чернослив, занимательные подсчеты, и устремил сердитый взор на самоуверенного наглеца, который явно перешел границы дозволенного. Испытующий взгляд его карих глаз был густым, масленым, и оставлял после себя такое же неприятное ощущение, какое появляется после переедания излишне жирной пищи. С минуту длилось это совместное созерцание: управляющий безо всякого стеснения глазел на Артура, тот, соответственно, на него (чувствуя себя в этот момент, по меньшей мере, неловко), а мальчуган с опахалом попеременно смотрел на обоих, испуганно приоткрыв свой маленький рот.

– Ты ведь в состоянии сам привести себя в порядок? – вдруг спросил чудной управляющий. Артур недоуменно приподнял брови. – Помыться в чане, тщательно вымыть голову, особенно за ушами?

– Вроде у меня никогда не бывало с этим проблем, – хмыкнул юноша, все еще не понимая, к чему тот клонит.

– Превосходно. Как твое имя, дерзкий отрок?

– Тахир Кремлек.

– Где живешь?

Артур смутился, ибо не знал, что ответить. Дома у него не было.

– Неважно. Тебя поселят в бурсе, вместе с остальными. Форму выдадут.

– Так вы берете меня? – радостно воскликнул Артур. Управляющий презрительно скривил губы, жирные от плова.

– Нам не нужны официанты, но ты нам подходишь. В неделю будешь получать мешочек с венгериками, думаю, жаловаться не станешь. Саиб разъяснит тебе правила, слушай его внимательно. Дромедар – отличный трамплин для карьерного роста, но ведь с него можно не только взлететь, но и упасть вниз головой в песок. Подумай об этом на досуге, юноша. Самый главный принцип, который ты должен усвоить перед тем, как приступить к работе, это то, что наши клиенты – драгоценные изумруды, а официанты – ничего не стоящая жалкая пыль под ногами. Никому не придет в голову топтать изумруды, а вот по пыли мы пройдемся без малейшего огорчения. Если будешь вести себя сообразно своей новой роли, то высоко взлетишь.

С этими вразумляющими словами управляющий хлопнул в ладоши. Тут же откуда ни возьмись перед ним возникла девушка с платком на голове, вероятно, служанка.

– Проводи актера к Саибу, – вздохнул мужчина, небрежно указав перстом на Артура.

– Слушаюсь, милостивый господин, – нежным бархатным голосом ответила девушка и легонько тронула новоиспеченного работника за руку, приглашая пройти за ней.

Они вышли из шатра управляющего, затем по дорожкам, засыпанным разноцветным гравием, прошли к вытянутому вверх шатру, возвышавшемуся чуть поодаль от ресторана. Перед входом в бурсу располагался таз с розовой водой, а к навесу были прикреплены колокольчики, издававшие приятное мелодичное звучание при малейшем дуновении ветра.

– Изволь омыть ноги, перед тем как зайти, – тихо попросила девушка Артура. – Обувь оставишь у входа. Внутри ходят босиком.

Юноша подчинился, совершив все необходимые процедуры, а девушка с нескрываемым любопытством наблюдала за ним своими выпуклыми черными глазами.

– Господин Гулеба окрестил тебя актером, значит, это и будет твое прозвище в стенах бурсы, – загадочно проговорила она. Артуру было в целом без разницы – хоть актер, хоть Тахир Кремлек, все равно ни одно из этих наименований не отражало реальное положение дел. Главное, чтобы его истинное имя никому не стало известно.

По длинному коридору из бамбуковых ширм и перегородок служанка провела гостя в какую-то комнату, где очень сильно пахло мускусом и амброй. Пол здесь был застелен матами из тростника и рисовой соломы.

На камышовой циновке в медитативной позе сидел худощавый босоногий юноша в халате, глаза его были полузакрыты.

– Саиб, примите новичка. Это Актер.

Юноша вздрогнул, встрепенулся, подобно кулику, а его темно-зеленые блестящие, как пара оливок, глаза с любопытством уставились на вошедших.

– Хорошо, Хасания, иди.

Девушка послушно склонила голову и скрылась, оставив юношей одних.

– Из-за тебя Гунах сегодня потерял работу, – ровным голосом произнес Саиб, в упор глядя на Артура своими глазами-оливками.

– Вот как, почему?

– В Дромедаре не может быть больше восьми официантов. Нас и было восемь, но взяли еще и тебя. Значит, уйдет Гунах.

Артур нахмурил брови, ибо вовсе не хотел, чтобы по его вине кто-то лишился работы.

– Я не знал, – неловко пробормотал он, и Саиб кивнул головой.

– Да, понимаю. Знаешь, как старик отбирает работников? Он словно помещает нас на воображаемые весы и прикидывает, у кого больше значимости. Тебя он оценил дороже Гунаха, ты должен быть польщен.

– Мне жаль, что кого-то выгнали из-за меня, – возразил честный юноша, который, разумеется, совершенно не чувствовал себя польщенным. Очевидно, Саиб почувствовал искренность в тоне новичка, и это ему весьма понравилось, ибо тонкие губы его раздвинулись в дружеской улыбке.

– С завтрашнего дня приступишь к работе. Начинаем мы с рассветом, а заканчиваем ближе к полуночи. Один день в неделю будет выходным, работать нельзя, табу. У тебя будет специальная форма, за чистотой которой полагается следить тебе самому. От тебя всегда должно приятно пахнуть, масло можешь выбрать на свое усмотрение, но не слишком ароматное, чтобы не перебивать аппетит гостям. Наши клиенты – особая публика, к каждому должен быть индивидуальный подход. Тебе следует выучить наизусть предпочтения каждого посетителя, если он в Дромедаре не первый раз. Помимо общих работ – принести и подать – на тебя возлагается обязанность при необходимости уметь поддержать умную беседу, внимательно выслушать гостя, помочь ему советом. Одному надо сделать комплимент, другому – посочувствовать, с третьим надо заискивать, а с четвертым, напротив, быть немного нахальным. У каждого свои вкусовые предпочтения, но ты должен вычислить их все. Дромедар считается лучшим заведением Мира чудес вовсе не из-за качества и ассортимента предлагаемых блюд, а благодаря услужливости и предупредительности наших работников. А еще ты сразу должен определиться, в каком ты находишься лагере.

– В смысле?

– У нас есть разные ребята. Кому-то за счастье выглядеть незаметным: он как теплый легкий ветер – пронесется мимо и нет его, только запах душистых трав позади себя оставит. А есть другие. Назойливые, настырные, чванливые, желающие выделиться, пройтись по головам остальных. С целью получения чаевых они бесстыдно кокетничают с посетителями, подставляют своих, грызутся друг с другом как собаки из-за ветреного взгляда какой-нибудь богатой барышни. Иногда даже идут на всевозможные подлые уловки, воровство. Такие обычно быстро взлетают, но долго в Дромедаре не задерживаются. Так к какой же категории относишься ты?

– К первой, – немного насмешливо проговорил Артур. Саиб кивнул головой, явно удовлетворившись подобным ответом.

– Тогда мы с тобой, думаю, сойдемся. И вот мой первый тебе дружеский совет: когда будешь принимать заказы у знатных дамочек и барышень, смотри в пол, а не на них. Улыбайся вежливо и скромно. Говори не громко, но и не слишком тихо. Старайся быть незаметным, и у тебя не будет проблем. С мужьями хорошеньких посетительниц, братьями, дядьями и отцами будь начеку и ни в коем случае не допускай фамильярностей. Официант в Дромедаре, решивший стать невидимкой, все равно что евнух в гареме армутского вельможи. Тебе понятны эти материи?

– Кажется, я догадываюсь, о чем идет речь, – криво усмехнулся Артур.

– Как тебя зовут?

– Тахир.

– Хочешь, чтобы мы обращались к тебе по твоему настоящему имени?

– Да, наверное, – с запинкой ответил клипсянин, который еще с Доргейма не мог терпеть всякие прозвища.

– Отлично. В таком случае, я провожу тебя в твою комнату. В бурсе у каждого работника есть свое помещение, бочка из кедра, масло для втираний, благовония, личный ящик, запирающийся на ключ, где будут храниться заработанные тобой деньги, форма для работы и циновка для сна. Перед вечерней сменой мы все собираемся в бурсе на ужин, а завтракаешь ты один – чаем и сухофруктами. Обедов не будет. Устраивают ли тебя такие условия?

Артур даже слишком поспешно кивнул головой. Эти условия на первый взгляд казались исключительно хорошими, в особенности после заключения в Доргейме, тягот пути и нелюбезной встречи с Миром чудес. Юноша не смог отказать себе в удовольствии и тут же принялся представлять, как за месяц соберет нужную сумму на аренду единорога и улетит к своим друзьям. Перед его мечтательным взором пронеслось прекрасное и манящее лицо Дианы, и он ощутил трепет во всем теле от сильного и непреодолимого желания поскорее оказаться рядом с любимой.

Потом Саиб проводил новичка до комнаты, которая по своим размерам и удобству показалась обрадованному юноше палатами беруанского короля. А какое непередаваемое удовольствие уставший путник ощутил, опустившись в загодя нагретую кедровую бочку, было просто не передать словами! На счастливом лице его сияла блаженная улыбка, мыслями он уже витал с друзьями, и из его памяти, увы, как-то очень быстро улетучился образ человека, который спас его от голодной смерти, приютил и помог столь шикарно устроиться в Мире чудес.

По прошествии еще нескольких дней у Артура создалось впечатление, что в помпезном и холодном Дромедаре у него появился еще один друг. Но, в отличие от всех прочих, он мог бы, пожалуй (разумеется, если бы только захотел) по могуществу и богатству конкурировать с самим беруанским королем. Конечно, клипсянин не думал о преимуществах и выгодах подобного знакомства. Будучи от природы искренним, добрым и лишенным всякой меркантильности, он вообще никогда не рассматривал дружбу под углом взаимовыгодных отношений. Вот и теперь ему не приходило в голову задумываться над тем, сколь влиятельного покровителя он в действительности себе приобрел.

В лице госпожи Оридиан он видел не кули с венгериками, а обычного человека, такого же, как и он сам. За все в жизни приходится платить, и когда человек добивается определенных высот, то, увы, зачастую он становится одиноким. Хозяйка «Одногорбого верблюда» была одинокой. По крайней мере, именно с такой стороны она представилась на первый взгляд Артуру, который тоже чувствовал нечто подобное, находясь в коварном Мире чудес, набитом доверху людьми и одновременно пустом, как карманы бедняка. Помимо прочего, госпожа Оридиан являлась интересным и мудрым собеседником, и юноше доставляло искреннее удовольствие общение с ней.

Вот уже неделю он обслуживал второй этаж, а владелица Дромедара каждый день исправно приходила ужинать в свой ресторан. Встречаясь в задымленном мире достарханов, армутских ковров, кальянов и чванливых богачей, они беседовали на отвлеченные темы, никогда не касаясь личных вопросов, за что, кстати, Артур был отдельно ей благодарен. Впрочем, у новоиспеченного официанта не всегда имелось время поговорить, ибо чаще всего он был нагружен работой. А перед вечерней сменой вместе с остальными ребятами он возвращался в бурсу, чтобы получить единственный нормальный и более-менее сытный паек.

И вот в один день, когда Саиб уже подал ему сигнал о завершении рабочего дня, юноша, по обыкновению, последовал за своими приятелями, но госпожа Оридиан вдруг пригласила его подойти к ее столику.

– У тебя сейчас будет ужин, не так ли? – тихо спросила она, неотрывно глядя на него своими таинственно-черными глазами.

– Да, – ответил ей юноша.

– Ужасно не люблю Дромедар в это время дня; работники и посетители расходятся, и ты чувствуешь себя более одинокой, чем есть на самом деле. Я хотела предложить тебе составить мне компанию и поужинать в ресторане вместе со мной.

Смуглые скулы юноши порозовели, ибо он при всем желании не смог бы позволить себе такой роскошный ужин. Сразу догадавшись о его мыслях, женщина ласково улыбнулась и добавила:

– Разумеется, я угощаю тебя.

– Спасибо за предложение, – вежливо сказал Артур, – но я вынужден отказаться. Сомневаюсь, что мне под силу будет когда-нибудь вернуть вам деньги за эти блюда, и мне неловко пользоваться вашей добротой.

– Посмотри на вопрос иначе. Я являюсь хозяйкой Дромедара и имею полное право заказывать любые блюда совершенно бесплатно. Мне ничего не стоит угостить и тебя. Тем более я желаю, чтобы мои работники по собственному опыту знали весь ассортимент наших деликатесов и могли при случае лучше угадать предпочтения гостей и помочь им с выбором. Более того, я на этом настаиваю.

– Что ж, раз так… Хорошо, – неловко согласился Артур, присаживаясь напротив нее.

– Видишь, я тоже умею убеждать, – победоносно улыбнулась женщина. – Что ты желаешь попробовать?

– Не откажусь от «Невысокого бархана», – скромно ответил юноша, думая о том, что Саиб, возможно, будет недоволен его отсутствием.

Госпожа Оридиан кивнула головой.

– Все официанты ушли, но я попрошу повара приготовить еду для нас, – с воодушевлением заявила она, поднявшись с места и качающейся походкой направляясь в сторону кухни. Наблюдая в полумраке харчевни за плавными перемещениями ее стройной подтянутой фигуры, испуганными подобострастными взглядами других посетителей, еще не успевших покинуть ресторан, слушая тихие вкрадчивые нотки ее голоса, у Артура создалось впечатление, будто это не человек вовсе, а кобра, медленно подползающая к своей добыче. Любопытно, что ее хищный, сбивавший с толку внешний вид настолько контрастировал с внутренней добротой.

Прошло сравнительно короткое время, и вот перед обескураженным Артуром на столике стали появляться одно за другим самые лучшие и изысканные яства Дромедара, которые он раньше лишь советовал своим гостям, даже не имея возможности представить, каковы они на вкус. Помимо «бархана» здесь было так же великое множество других блюд, а некоторые из них и вовсе не значились в основном меню. Глядя на сияющий как драгоценный ларец великолепный достархан, заполненный мясом, рыбой, насекомыми, пахлавой, шербетом и воздушной пастилой, Артур совершенно смутился и потерялся, так как вспомнил, что ребята из его команды сидят сейчас за скромным маленьким столом на рисовых матах и по-братски делят между собой совершенно обычную пищу. Впрочем, эта робость, казалось, искренне позабавила его спутницу, ибо госпожа Оридиан, глядя на него, не переставала лукаво улыбаться.

В целом этот ужин можно было назвать одним из самых роскошных в жизни Артура, но при этом он очень быстро забылся, ибо все происходило как в тумане. Освобожденный милостивой госпожой от ночной смены, уставший и погруженный в тяжелые думы, он вернулся в свою комнату и подошел к раздвижному окну. Полная луна стояла над Миром чудес, еще не сгнившие колосья загадочно подсвечивались в ее сиянии, палаточный город колыхался на ветру, как корабельный флаг, и пустынная степь, прежде так манившая юношу, внушала ему теперь почти физическое отвращение, ибо Артуру вдруг показалось, будто он снова в неволе, только на сей раз сам город коварно поработил его, поймав в свои сети.

Сердцем он чувствовал, что где-то далеко Диана тоже, возможно, смотрит на эту самую безмолвную луну, думая о нем. И он без конца воскрешал в памяти ее драгоценный образ, нежные розовые губы, тонкий стан и глубокие как омут серые глаза, полные невыразимой прелести. Подать бы ей весточку, что с ним все в порядке, что он жив, здоров и уже давно выбрался из Доргейма… Юноша страстно тосковал по своей подруге, особенно теперь, когда жизнь его более-менее наладилась. Но вот поток грустных мыслей был прерван, ибо кто-то настойчиво поскребся в бамбуковую ширму.

– Кто там? – рассеянно проговорил юноша, все еще не отрывая мечтательного взгляда от темного ночного неба.

– Саиб. К тебе можно?

– Да, заходи.

В комнату бесшумно вошел старший, неся в руке зажженную свечу. Честное благородное лицо его выглядело печальным и задумчивым.

– Ты сегодня не ужинал с нами, – с мягким укором произнес он, испытующе взглянув на Артура своими пронзительными оливковыми глазами. Клипсянин смущенно покраснел и опустил голову.

– Да, – тихо сказал он, совершенно не желая что-либо объяснять. Ему было неловко, что не далее как час назад он безо всякого на то права участвовал в роскошном пиршестве, в то время как его друзья довольствовались скромным ужином. Саиб подошел к нему ближе; густые соболиные брови его были сдвинуты так, что казались сросшимися на переносице.

– Ты мой друг, Тахир, – проникновенно начал он и вдруг замер, беспокойно оглядываясь по сторонам и прислушиваясь. Ему показалось, будто на отдалении прозвучал какой-то загадочный скрип. – Не люблю бурсу за излишнюю слышимость, – пожаловался он. – Но позволь, я продолжу. Как твой друг, я считаю себя вправе дать тебе совет.

Артур поднял голову и вопросительно посмотрел на старшего.

– Слушаю тебя.

– В одной чалме двух голов не бывает.

– Что?

– Орел с вороною не толкует.

Саиб, как истинный армут, предпочитал использовать в своей речи иносказательность, однако Артур сейчас не желал разгадывать ребусы.

– Ах, Саиб, выражайся яснее! – с досадой воскликнул он.

– Хорошо, я попробую, мой непонятливый друг. Как нет пользы от колец в ушах для дикого осла, так нет пользы от женщины с важной осанкой, если она лукава в словах своих, – смущенно пробормотал Саиб, искренне пытаясь облечь абстрактные слова в доступную для собеседника форму. Артур улыбнулся, ибо витиеватая речь старшего позабавила его.

– Ты осуждаешь мою дружбу с госпожой Оридиан, да, Саиб? – прямо спросил он, так как всегда предпочитал искренность.

– Я лишь считаю своим долгом предупредить тебя. Мы не имеем права находиться на короткой ноге с посетителями, это приведет нас к погибели. Как мотыль, который летит к огню…

– Прекрати, Саиб! Просто она помогла мне, и я в какой-то степени перед ней в долгу. Неужели ты думаешь, что мне теперь следует всякий раз, проходя мимо, шарахаться от ее стола? И потом, мне кажется, мы подружились с ней.

При этих словах Саиб вцепился обеими руками в свои длинные черные волосы и горестно простонал:

– О, пески! Ты глуп, как новорожденный птенец куропатки, прости меня за резкие слова! О какой дружбе может идти речь, госпожа вовсе не тот человек, к которому применимо это понятие. Я скажу тебе одну вещь, пусть даже за проступок сей мне отрубят правую кисть: хозяйка заприметила тебя сразу же, в первый день твоего появления в Дромедаре! Она наблюдала за тобой, терпеливо выжидала, как коршун свою добычу, а потом в наиболее благоприятный для нее момент попросила, чтобы именно ты обслужил ее достархан! Ваше знакомство вовсе не является случайностью! И вступилась она за тебя не из-за душевной доброты, ибо (и я в этом искренне убежден), как раз-таки души у нее нет! Госпожа заинтересовалась тобой, но не как человеком, с которым приятно вести праздные беседы, а как женщина может заинтересоваться мужчиной, со всей страстностью и своевольностью богачки, которая привыкла, что ей все позволено. Все то время, что мне доводилось работать в Дромедаре, я наблюдал следующую картину: хозяйка выбирает себе среди новеньких официантов подходящую кандидатуру, общается с ним, втирается в доверие, а потом… Происходит нечто странное… – При этих словах Саиб взволнованно понизил голос. Артур удивленно воззрился на старшего.

– И… Что же происходит?

– Они пропадают, Тахир. Из ресторана, из Мира чудес… С некоторыми из этих несчастных я поддерживал дружеские отношения, и если бы с ними все было в порядке, они непременно нашли бы меня и рассказали, что произошло. Но их нет, словно песчаная буря в одночасье похоронила их в пустыне. Они исчезали так внезапно и неожиданно, что у меня порой возникают сомнения – а существовали ли они вообще в действительности? Был ли Рашит, Осман, Бешмек? Или они только привиделись мне? Я, конечно, не могу с уверенностью утверждать, что именно госпожа замешана в этих загадочных исчезновениях. Точно ясно лишь одно: все пропавшие тесно общались с госпожой Оридиан. А ты… Ты мне искренне нравишься, Тахир, и я не могу оставаться молчаливым наблюдателем и никак не предупредить тебя.

– Она всегда выбирала кого-то из официантов?

– В основном, да. Из новичков.

– И в этом можно проследить какую-то закономерность? Я имею в виду, по каким критериям она выбирает?

Саиб глубоко задумался.

– Сложно сказать. Осман, например, был бедняком, так же как и Рашит. А Бешмек пришел в Мир чудес из Полидексы, и я мало про него знаю. Но мне кажется, хозяйка выбирает по внешности.

Артур внимательно выслушал Саиба, и на красивое лицо его легла тень.

– Твои слова смутили меня. Мне в голову не приходило, что пришлый бродяга вроде меня способен заинтересовать одну из самых влиятельных женщин Мира чудес. Даже сейчас, после твоего рассказа, я с трудом могу в это поверить. Тем более что она ни разу не давала мне понять, что…

– Да, да, поверь, я знаю, что говорю. И если ты столь слеп, что не разглядишь себя в зеркале, то другие вполне умеют пользоваться глазами и видеть, что ты строен и гибок, как дикий тростник, лицо твое красиво, как у горной серны…– Саиб погрузился в чарующий мир иносказаний и колоритных цитат, но Артур, вконец смущенный и озадаченный подобными характеристиками, поспешно остановил его.

– Саиб, прекрати! Я… Если честно, я даже не представляю, что мне теперь делать.

Старший с грустью кивнул головой.

– Увы, мой друг, ведь ты уже попался в силок, как…

– … неразумный птенец куропатки, который по неопытности своей очаровал степную львицу, – горько хмыкнув, продолжил за него Артур.

– Ты начинаешь разуметь мудрость! – радостно воскликнул Саиб.

– Да, только я все же не понимаю, как мне поступить.

– У тебя есть два пути: немедленно покинуть Дромедар, либо…

– Исключено. Я не могу уйти теперь, мне очень нужны деньги. Это заведение – единственное место в Мире чудес, которое принимает на работу чужеземцев. Если я уйду, то что мне тогда делать?

Артур некстати вспомнил, как на площади просил милостыню с Гассаном, и скулы его стыдливо покраснели. Как это все несвоевременно! Особенно сейчас, когда он вроде бы так хорошо устроился!

Саиб с грустью покачал головой.

– Оставаясь здесь, ты очень рискуешь, мой друг. Я не знаю достоверно, что стало с теми ребятами, но мне кажется, госпожа Оридиан – опасный человек, и от нее стоит держаться подальше.

– Не представляю, как это сделать. Я обслуживаю второй этаж, а она каждый день приходит в Дромедар, – горько хмыкнул Артур.

– Постарайся реже попадаться ей на глаза. Сделай вид, что у тебя много работы. Будь холоднее, сдержаннее, и, возможно, подобное поведение немного остудит ее пыл. По крайней мере, на некоторое время. Я бы на твоем месте еще недельку-другую потянул, а потом убежал бы отсюда с заработанными деньгами. Ведь у тебя уже набралась солидная сумма?

– Не настолько, чтобы мне хватило на аренду единорога. Мне нужно поскорее убраться из Мира чудес, но я не имею понятия, как это сделать без единорога и денег… Ах, какая же скверная вся эта история! – воскликнул Артур с нескрываемой досадой, почти физически ощущая, как родной образ Дианы становится призрачнее и уплывает куда-то вдаль. И почему в любом месте, где бы он ни находился, ему непременно надо попасть в какую-нибудь дурацкую передрягу? Сперва у него имелись деньги, но вот на пути его возник бродячий цирк… Теперь же он, сам того не желая, оказался в еще более опасной и щекотливой ситуации, из которой выбраться, пожалуй, даже сложнее, нежели из лап жестокого управляющего.

Ему следовало бы пойти к доброму Гассану и вновь молить его о помощи… С другой стороны, Артур испытывал по отношению к старику нечто сродни стыду: ему уже представлялось несколько хороших возможностей посетить своего друга и как следует отблагодарить его, однако он, полностью погруженный в свою новую жизнь, предпочел забыть и не делать этого. Теперь же он опять в беде, почти как в тот самый первый день в Мире чудес. И вся эта история с исчезнувшими официантами…

Напряженно думая об этом, юноша не сомкнул глаз ночью. Чем более он размышлял, тем сложнее ему казалось принятие окончательного решения. Он так измучался от бессонницы, что к утру был совершенно разбит, а под глазами его чернели синяки. Между тем, начинался новый рабочий день, а долгожданный выходной еще даже не маячил перед глазами.

Все утро Артур мучительно размышлял о том, как ему вести себя с госпожой Оридиан. В том, что она сегодня придет в ресторан, не было никаких сомнений. Каждый день в одно и то же предвечернее время она появлялась в заведении и сразу же поднималась на второй этаж за свой любимый столик. Как вести себя с ней незаметнее, если не далее, как вчера, он преспокойно ужинал в ресторане за ее счет, ничуть не смущаясь сложившейся ситуацией? Зачем он вообще на это согласился, ему следовало бы вести себя осмотрительнее, ведь Саиб предупреждал его с самого начала!

Утром Артур подсчитал свой скромный заработок – на эти деньги он спокойно прожил бы несколько недель, ни в чем себе не отказывая. Но что потом? Неужели Мир чудес не отпустит его из своих когтей? Можно было попробовать отправиться в Полидексу и там подыскать работу… Но что если его уже объявили в розыск?

В какой-то момент вконец отчаявшийся юноша подумал, что лучше всего ему будет вернуться в Доргейм: там, по крайней мере, он знает Доланда, который уже однажды помог ему. Но потом клипсянин вновь вспомнил свои страхи, мучительные переживания, что Тень где-то рядом, и решительно отверг эту пораженческую идею.

В течение дня юноша был столь рассеян и невнимателен, что пару раз приносил клиентам не то, что они заказывали. Но, несмотря на частые жалобы богачей, управляющий никак не выражал своего недовольства и не сказал ему ни одного осуждающего слова. Теперь, после разговора с Саибом, Артур стал догадываться о причинах этой неожиданной доброты.

Приближался вечер, а у него все еще не имелось готового плана действия. Он уже обслуживал клиентов на втором этаже, значит, скоро должна была появиться виновница его бед.

А вот и она собственной персоной, в задымленном полумраке помещения, величественно прошествовала мимо своей покачивающейся походкой. Артур понимал, что ему все равно рано или поздно придется к ней подойти, в противном случае его поведение будет выглядеть слишком подозрительным. Однако он оттягивал время и обходил стороной ее столик, все никак не решаясь заговорить. Вероятно, подобное поведение удивило не в меру проницательную госпожу Оридиан, ибо она с недоумением и раздражением следила за его бестолковыми перемещениями по залу. Наконец она не вытерпела и сама позвала его.

– Я чем-то обидела тебя? – спросила она спокойным ровным голосом, вперившись своими черными глазами в его лицо. Артур, сам всегда любивший прямоту, теперь малодушно отвел взгляд и промямлил нечто невразумительное. Это явно разозлило ее, хоть она не выдала раздражения ни малейшим жестом.

– Сядь со мной, – холодно приказала она, и в голосе ее уже не звучало просьбы, как раньше, а лишь властные нотки.

– У меня много работы, – попытался возразить Артур, прекрасно осознавая тот факт, что отказывать своей работодательнице по причине того, что у него много работы, не просто смешно, но еще и абсурдно. Очевидно, госпожа Оридиан подумала так же, ибо язвительно улыбнулась и вновь тихо повторила свой приказ. Не придумав ничего лучше, юноша вздохнул и подчинился.

– Ты ведешь себя не по-дружески, – прямолинейно заявила женщина, глядя ему в глаза. – Что же послужило причиной столь резкого изменения отношения ко мне? Уж не чьи-либо глупые сплетни? Ах, мальчик, неужели ты не понимаешь, что нельзя верить каждому встречному, особенно в условиях конкуренции? Кто-то позавидовал тебе и сочинил небылиц, а ты сразу и поверил? Только нужно в первую очередь смотреть на дела, а не на слова. Я же все время вела себя по отношению к тебе предельно честно и благородно. Я прикрыла тебя в тот момент, когда ты действительно совершил грубый проступок, спасла от страшного наказания, все время помогала советами, угощала лучшими блюдами Дромедара, и вместо благодарности ты смотришь на меня, как злой волчонок? Так кто же оклеветал меня в твоих глазах?

– Никто, – смущенно ответил Артур, краснея от высказанных в свой адрес заслуженных упреков. Прав ли он был, что послушался Саиба? С другой стороны, клипсянин предпочитал верить старшему.

Госпожа Оридиан язвительно фыркнула.

– Кстати, я никогда не спрашивала, как твое имя?

– Тахир, – немного удивленно отвечал Артур, сбитый с толку столь резкой сменой темы разговора.

– Ты уже дважды за сегодняшний вечер солгал мне.

– Почему вы так в этом уверены? – с вызовом проговорил юноша, посчитав, что лучшей тактикой в его случае будет нападение.

– Это вовсе не твое имя, и я даже любезно объясню, почему пришла к подобному заключению. Слово «тахир» означает на нашем наречии «привязанный к родине», это очень редкое имя; родители дают его лишь тем детям, которые родились в кочевых городах и продолжают там жить. Ты же, судя по всему, ни дня не прожил в традиционной армутской семье, ибо ведешь себя, как чужеземец. Ты ешь аккуратно, используя приборы, а не собственные руки, походка твоя плавная и грациозная, и в ней нет ничего от грубости кочевника. Когда ты набираешься смелости и смотришь мне в лицо, взгляд твой полон неприкрытой дерзости, а между тем армуты не любят действовать напрямую, предпочитая хитрить, увиливать и не показывать свои истинные эмоции. Наконец, ты вовсе не похож на армута, в твоей крови скорее помесь, как у дворняги, один из родителей которой является породистым псом. Все это говорит о том, что у тебя не может быть имени Тахир. Ты подслушал его где-то во время своих скитаний и решил взять себе, так как тебе есть, что скрывать. Далее. Зачем ты это сделал? У всего есть свои причины. Либо ты совершил что-то плохое в месте, откуда сбежал, либо не совершал, но тебя все равно осудили. Вероятно, тебя ищут, а ты скрываешься в Мире чудес, наивно полагая, что кочевой город – лучшее прибежище для таких, как ты. Что ж, твое право. У тебя нет денег и жилья, ты нищ и жалок, а к таким город особенно жесток. Остается только один вопрос – как ты, иноземец, узнал о Дромедаре? Вероятнее всего, у тебя есть покровитель в Мире чудес, вполне знакомый с городом. Думаю, что он небогат; в противном случае он бы помог более существенно, нежели отправил тебя в логово змей. К какому выводу мы приходим? Ты нищий беглец, скрывающийся от закона, но при этом весьма симпатичный беглец. Только истинные глупцы хотят себе породистых собак, не понимая, что именно среди дворняг можно найти такие прекрасные экземпляры. Ну так что, теперь, когда мы разобрались с твоей подозрительной личностью, ты скажешь мне, как в действительности тебя зовут? – женщина закончила свою длинную речь и хищно уставилась на Артура. Губы ее изогнулись в насмешливой улыбке; поистине она сейчас походила на кобру более, чем когда-либо.

– Раз вы так проницательны в том, что касается моей персоны, может, и сами догадаетесь, – сухо ответил Артур, отчетливо понимая, что не зря волновался перед встречей с хозяйкой Дромедара; теперь уж он точно попал в отвратительную переделку.

Госпожа Оридиан плотоядно сузила глаза.

– Догадаюсь, будь уверен. Только в твоих интересах вести себя честно по отношению ко мне. А сейчас – уйди прочь с глаз моих! Работай.

На негнущихся ногах юноша поднялся со своего места и, не глядя на женщину, отправился выполнять ее приказ. Голова его была как в тумане – ни единой дельной мысли или идеи, все путалось.

Вечером во время ужина в бурсе никто с ним не разговаривал. Все официанты как будто сговорились против него. Когда он обращался с вопросом к кому-то, тот раздраженно отводил глаза, игнорируя его реплики, даже добрый Саиб. После ужина Артур решил зайти в комнату к старшему, чтобы поговорить с ним по душам.

– Саиб, что случилось, почему все ополчились против меня? – с волнением в голосе поинтересовался клипсянин. Но тот занимался в данный момент тем, что аккуратно складывал в большой холщовый мешок какие-то съестные пожитки и свертки. – Что происходит, зачем тебе мешок?

Саиб замер на месте и перевел взгляд своих потемневших от грусти глаз на Артура.

– Завтра я ухожу, – тихо и серьезно проговорил он.

– Что?!

– Да, мой друг. Меня выгнали.

– Что ты такое говоришь, почему?

Старший выпрямил спину и с каким-то невыразимым достоинством и грустью взглянул на Артура.

– Ты пожаловался на меня госпоже Оридиан, вот почему! Я почитал тебя за честного и благородного человека, Тахир, а ты оказался подлым шакалом. И сейчас ты еще имеешь наглость стоять тут передо мной, невинно хлопать глазами и делать вид, будто ты ни при чем. Имей же смелость и честь хоть сейчас признаться во всем, прояви хоть немного благородства к тому, кто считал тебя своим другом!

– Саиб, прошу тебя! – взмолился Артур. – Клянусь, я ни слова не сказал о нашем с тобой разговоре! И мне действительно искренне жаль, что тебя выгнали!

Старший недоверчиво покачал головой.

– Только ты слышал мои слова о госпоже, стало быть, ты и виноват. Поэтому выметайся из моей комнаты и прибереги свои лживые слова для кого поглупее!

– Я сказал тебе правду, Саиб, – с горечью в голосе вымолвил Артур и, расстроенно опустив голову, медленно вышел из комнаты друга. Дух его находился в смятении и отчаянии; неужели проницательная хозяйка Дромедара сама догадалась о том, что старший настраивает новичка против нее? Только сейчас юноша осознал, насколько коварной была эта женщина. Первое впечатление, которое она произвела на него, оказалось истинным, а она походила тогда на ядовитую змею – скользкую, хитрую, мудрую и смертельно опасную. А он, сам того не желая, своим неправильным и глупым поведением подставил Саиба! Не нужно ему было избегать Оридиан, следовало немного подыграть ей, чтобы потом вовремя уйти. Но юноша всегда был плохим актером; те уловки, к которым ему изредка приходилось прибегать для выживания, требовали от него огромных усилий – как физических, так и эмоциональных. И что теперь было делать, как все исправить?

Они приехали довольно быстро; поспешно выйдя из кареты, клипсянин смог оглядеться и оценить, куда он попал. Позади него Хайсам услужливо подавал руку госпоже, помогая ей спуститься.

Есть такие любопытные разъемные армутские игрушки, которые внутри себя вмещают такие же, но меньшего размера. Так и путники как будто очутились в небольшом городке внутри самого Мира чудес, который, по велению госпожи, носил высокопарное название «Сулат-хан». Он был окружен со всех сторон глубоким рвом, через который в двух местах были протянуты изящные деревянные мосты. Артур подошел к краю и с любопытством поглядел вниз: на дне рва копошились какие-то страшные животные, длиной около пяти единометров. Юноша поежился: вид диковинных чудищ внушил ему страх и отвращение. Они были склизкие, с длинными бугорчатыми хвостами, вытянутыми зубастыми мордами и маленькими глазками, отсвечивающими красным и зеленым.

– Полидексянские аллигаторы. Прекрасные экземпляры, выживают даже при низких температурах, – деловито объяснила госпожа Оридиан Артуру.

– А чем они питаются? – поинтересовался любознательный юноша, краем глаза проследив за одной особенно жирной и отвратительной особью.

– Обычно я скармливаю им незадачливых актеров, – без тени улыбки проговорила хозяйка Дромедара.

– Весьма гуманно, – съязвил Артур, внутри себя все же слегка насторожившись. Слова Саиба о пропавших без вести официантах сейчас представали совсем в ином свете.

– Не переживай, твоя мордашка слишком обольстительна, чтобы выступать в качестве ужина. Иди за мной.

Они перешли мост и очутились в Сулат-хане. За ними тяжело шагал грузный Хайсам. В городе имелась всего одна более-менее широкая улица – «Театральная», выложенная мостками, чтобы при ходьбе не проваливаться в песок. Остальные были узкими и маленькими; они петляли меж поистине царских жилых шатров, которых насчитывалось около десяти. Сильно пахло свежим срубом и столярными работами, ибо Сулат-хан был возведен сравнительно недавно и в весьма сжатые сроки. Гость, впервые сюда попавший, наверняка не успел бы даже чихнуть, в то время как город рос на его глазах. Но таковы особенности кочевых поселений; искусные армутские мастера научились все делать быстро.

Это любопытное место, судя по всему, неплохо охранялось: повсюду важно прохаживались армуты-дозорные с саблями наперевес, которые вкупе с грозными аллигаторами неплохо справлялись с защитой территории. Артур с неприкрытой тоской покосился на охранников; в голову юноше закралась весьма пессимистичная мысль о том, что так просто ему отсюда уже не выбраться. Проницательная госпожа Оридиан, казалось, прочитала мысли своего спутника:

– Ты вовсе не в плену, а, скорее, в гостях. У тебя будет персональный пропуск – медная подкова, по которой ты сможешь беспрепятственно покинуть Сулат-хан. У каждого актера есть свой личный шатер, сейчас мы проводим тебя к твоему.

Они вновь тронулись в путь; деревянная дорога, стелющаяся по золотому песку, привела гостей к огромной по своим размерам купольной постройке с многочисленными заманчивыми афишами на стенах.

– А это мой театр, – с неприкрытой гордостью произнесла женщина, указав пальцем на свое детище. – Тебя мы поселим поблизости, чтобы ты вовремя приходил на репетиции. Ты ведь хорошо понимаешь, что опаздывать нельзя? – с некоторым нажимом в голосе поинтересовалась она у Артура.

– Конечно же, он не будет опаздывать, – за него добродушно ответил Хайсам. – Я уверен, что Тахир отлично справится со своими обязанностями.

Госпожа Оридиан тихо засмеялась.

– Ты обо всех людях думаешь слишком хорошо, мой добрый друг. Но я прекрасно знаю, что, увы, далеко не все дворняги благодарно лижут руку своего хозяина. Порой они не прочь и укусить. Интересно, к какой породе дворняг относится наш мальчик?

Артур хмуро покосился на госпожу Оридиан, но ничего не ответил. Да и что тут было говорить? Он ведь по доброй воле сел в карету хозяйки Дромедара, так что бессмысленно теперь возмущаться насмешкам с ее стороны.

А потом они подошли к еще одному красивому шатру, окруженному аккуратным садом с искусственными рододендронами. На его территории имелась закрытая теплица со своим дендрарием и миниатюрным прудом. Сам шатер казался большим и очень вместительным. При желании в нем можно было содержать табун армутских лошадей, и при этом не чувствовать себя обделенным пространством. Как потом выяснилось, дом вмещал в себя всевозможные удобства, включая даже баню, купель, балкон, свитый из ивовых прутьев, кухню и погреб.

– Ты будешь жить здесь! – торжественно объявила госпожа, искренне наслаждаясь безмерным удивлением, появившимся на лице юноши при виде подобной роскоши.

– Это лучший дом во всем Сулат-хане, – уточнил Хайсам, хотя, впрочем, сей факт и не нуждался в дополнительных объяснениях, ибо Артур и так все понял, сравнив данную постройку с другими.

– Я бы мог обойтись и чем-то более скромным, – сухо заявил юноша, с показным безразличием обозревая свои новые владения.

Владелице Дромедара весьма не понравились его взгляд и дерзкая реплика. Она нахмурила густые черные брови и сказала язвительно:

– Ах да, я и забыла, что дворнягам все равно, где спать. Может, тогда захочешь ночевать в моих покоях? В ногах хозяйки, как положено?

– Простите, госпожа. Меня вполне устраивает этот шатер, – бесцветным голосом ответил Артур. Его слова чрезвычайно позабавили женщину; она от души рассмеялись.

– Видишь, как нужно дрессировать дерзких щенков, Хайсам? Я в этом деле, кажется, весьма преуспела.

Долговязый армут ничего не ответил; однако в его взгляде читалось нечто, похожее на солидарность по отношению к Артуру. Впрочем, у владычицы Сулат-хана и самой не имелось цели обижать нового работника; поэтому она, мягко ступая, приблизилась к юноше и сказала ему примиряющим тоном:

– Прости меня, мой мальчик. Надеюсь, я не сильно ранила твою гордость? Просто ты не сказал свое имя, как же мне в таком случае к тебе обращаться? Кстати, ты не против, если мы с Хайсамом пройдем в твое новое жилище? Я хочу обсудить с тобой некоторые условия… – вежливо добавила госпожа Оридиан, вопросительно взглянув на своего бывшего официанта. Артур же удивленно приподнял брови:

– Странно, что хозяйка спрашивает у дворняги разрешения, – с горькой насмешкой произнес он, а госпожа Оридиан лишь лукаво улыбнулась на его слова.

Они прошли внутрь шатра; здесь было натоплено, как в бане, пол повсюду закрывали разноцветные шелковые ковры ручной работы. На низком столе у камелька в изящных вазочках уже лежали какие-то диковинные фрукты, выращенные в теплицах Сулат-хана, и всевозможные армутские сладости, начиная от скорпионов в горьком шоколаде и заканчивая мармеладом со сколопендрами. Повсюду витали пряные ароматы корицы, сандала, гвоздики и кардамона. Госпожа плавно прошествовала в зал и с грациозностью львицы забралась на высокие подушки, небрежно раскиданные вокруг стола.

У нее были смоляно-черные шелковистые волосы по плечи, такие гладкие и блестящие, что отражали свет, густые соболиные брови, таинственные миндалевидные глаза в обрамлении длинных ресниц, величественное и горделивое лицо. Плавными движениями узких пальцев она укутала стройную шею и свои покатые плечи в дорогой армутский платок с такой значимостью и вместе с тем с такой непередаваемой изнеженностью барыни, что эти простые телодвижения в ее исполнении почудились чем-то сакрально важным и величественным.

Артур с невольным любопытством, естественным для любого юноши, внимательно охватил ее взглядом. Удивительно, но раньше он как-то не имел возможности целиком разглядеть ее облик, ибо концентрировался на деталях. Дурацкая манера официантов Дромедара смотреть под ноги клиентам, а не на них самих, лишала возможности нормально оценить внешность посетителей. Удивительно, но сейчас женщина уже не представлялась ядовитой змеей; лицо ее не выглядело излишне жестоким, скорее напротив, оно носило отпечаток какого-то невинного лукавства и простодушной радости. Когда госпожа Оридиан поймала внимательный взгляд юноши, то черные глаза ее заискрились от радости. Впрочем, все же было в ее облике что-то противоречивое, неразгаданное, но вместе с тем и манящее. Артур подумал о том, что хозяйка Дромедара, вероятно, пользуется большим успехом у мужчин. По крайней мере Хайсам смотрел на нее с таким обожанием и экзальтацией, словно видел какое-то сверхъестественное существо, перед которым он был готов преклоняться.

– Мой добрый друг задержится и расскажет тебе подробнее о работе в театре. Я бы хотела, чтобы уже к завтрашнему утру ты выучил текст и участвовал в нашей новой пьесе. Основной смысл ее заключается в мучительных страданиях главного героя, которого вероломно разлучают со своей возлюбленной… Тебе ведь уже известны подобные чувства, мальчик? – госпожа вложила в свой голос ироничную, но вместе с тем ласковую насмешку.

– А вам известны? – чуть более дерзко, чем того требовала ситуация парировал Артур. Но госпожа Оридиан не рассердилась, а лишь тихо рассмеялась, всем своим видом показывая, что непокорный юноша забавляет ее куда больше апатичного и послушного.

– Я обычно предпочитаю сама разлучать, – манящим голосом проговорила она, и, опустив на миг ресницы, а затем подняв их, поглядела на Артура с каким-то мягким бархатным выражением своих бездонных черных глаз. – В паре с тобой будет наша лучшая актриса. Она единственная из всех членов труппы не армутского происхождения, что десятикратно увеличивает ее заслуги перед театром. В действительности ее зовут Оланиэль, но всем жителям Мира чудес она известна под своим сценическим именем – Оланечка. Надеюсь, ты воспылаешь к ней страстными чувствами и передашь это на сцене. Ты сможешь быстро выучить весь текст?

Артур неопределенно пожал плечами.

– Не знаю, смотря какой. Я попробую, – сказал он.

– Впрочем, не перетруждайся слишком сильно. До показа еще много времени, ты успеешь все выучить. Тебя даже в помещении знобит, бедняжка. Сходи в баню, поешь фруктов. Все, что видишь на столе, предназначено для тебя. В твоей комнате рядом с кроватью лежит одежда на любую погоду и три мешка с венгериками – вся сумма, что ты заработал в Дромедаре. Потом появятся еще: аванс за старание на новом поприще.

– А я-то было подумал, что потратил все свои деньги на ужин в ресторане, – хмыкнул Артур, не удержавшись от колкости.

– Недовольство вместо благодарности? Где же твоя вышколенность, приобретенная в Дромедаре?

– Премного благодарю вас, госпожа, за то, что вы все-таки соизволили вернуть заработанные мною деньги. Пусть оазисы на вашем пути всегда будут неиссякаемыми, – не без насмешки ответил Артур.

– Мне кажется, или он сейчас немного дерзит? – с улыбкой обратилась к Хайсаму госпожа Оридиан.

– Я думаю, парень просто устал и едва держится на ногах. Надо побыстрее закончить с организационными моментами…

– Что ж. Наверное, ты прав, мой сострадательный друг, – затем хозяйка вновь перевела взгляд на Артура. – На столе лежит подробная карта Сулат-хана и пропуск в виде медной подковы. Мы находимся в восточной части Мира чудес. В отличие от слуг и других работников, ты имеешь право беспрепятственно покидать территорию моего города. Ты будешь работать в театре, как я уже упоминала. Помимо этого, у тебя появятся еще кое-какие дополнительные обязанности.

При этих словах Артур напрягся всем телом, так как испугался, что она потребует от него чего-то невыполнимого.

Но госпожа, в одно мгновение распознав его душевное волнение, приятно рассмеялась:

– В Дромедаре у нас с тобой была отличная традиция встречаться за ужином. Я бы не хотела нарушать ее и здесь. Надеюсь, подобное условие не слишком обременительно для тебя?

– Не слишком, – ответил юноша, не сумев сдержать облегчения в голосе. Конечно, Оридиан издевалась над ним, он это отчетливо понимал. Впрочем, что вполне характерно для молодости, Артур все же был чересчур самонадеян и полагал, что ему удастся ее переиграть.

– Отлично, тогда я покину вас, мальчики, – с этими словами женщина легко поднялась и, поплотнее завернувшись в платок, грациозно вышла из шатра.

Они оба проследили взглядом за госпожой Оридиан. Затем Хайсам небрежным движением стянул с себя тулуп и шапку. Его круглая голова оказалась полностью обритой; как потом узнал Артур, это делалось для удобства, ведь ему приходилось частенько менять парики. Армутское лицо его было очень решительное, волевое и какое-то определившееся, словно он, раз примерив на себя подобную мину, не допускал возможности впоследствии сменить ее. В целом, он был мужественен и красив, и Артур вполне догадывался, почему госпожа Оридиан давала ему главные роли. Фигура у него была поистине исполинская; когда он стоял посреди комнаты, широко расставив мускулистые ноги, то казалось, будто это не человек вовсе, а какой-то великан. Сильный, поджарый, широкоплечий, он давал от себя такую тень, что вся комната погружалась во мрак. Впрочем, для столь внушающего трепет тела у него была слишком добродушная улыбка, которая оказалась настолько заразительной и обаятельной, что и Артур улыбнулся ему в ответ.

–Тахир, ты когда-нибудь играл в театре?

Клипсянин с видимым огорчением покачал головой.

– Нет, никогда. Боюсь, я окажусь весьма неспособным в этой области. Мне всегда было сложно притворяться.

– Ну-ну. Поначалу всем непросто. Если бы ты видел, как я играл в первой пьеске… Со своей квадратной челюстью поистине я походил на упрямого мула! Между тем, сейчас мое имя частенько мелькает на афишах. Простая публика обычно не знает, кто им нужен. Твоя задача – раз и навсегда убедить их в том, что им нужен именно ты и никто другой. Думать самостоятельно – весьма нелегкое и энергозатратное дело, особенно для людей ленивых. Они предпочитают делегировать кому-то эту функцию. Думай за них хотя бы на сцене – и у тебя все получится!

– Я постараюсь.

– И поменьше обращай внимания на насмешки госпожи Оридиан. Уверен, раз она позвала тебя в театр, значит, увидела настоящий талант, который нельзя просто так похоронить в песке. Мы репетируем с восхода солнца; завтра ты познакомишься со всеми актерами. В труппе десять человек, и все они прекрасные люди. Я тоже иногда играю, однако в последнее время все реже. Я являюсь режиссером и руковожу репетициями. Конечно, лучше на них не опаздывать. Ты абсолютно свободен в своих перемещениях, но только не во время работы. Утренние и вечерние репетиции длятся около трех часов; обедать ты сможешь в своем шатре, либо же в любой харчевне Мира чудес, коих у нас предостаточно. Только не забывай брать с собой подкову, а то тебя не пустят обратно в Сулат-хан. Если сможешь выучить свой текст на завтра – я буду весьма рад. Но даже если нет, ничего страшного. По твоему лицу я вижу, что ты сильно устал. Отдохни как следует, у тебя в шатре есть все, для этого необходимое. У тебя остались какие-то вопросы?

Артур покачал головой.

– Пока нет, спасибо.

– Что ж, – Хайсам вновь добродушно улыбнулся и натянул на голову шапку. – Тогда встретимся завтра в театре. Я со всеми тебя познакомлю. Думаю, кто-то будет особенно счастлив видеть тебя в роли Гамаила, а именно – твоя будущая напарница и коллега. Она страсть как любит красивых мальчиков.

С этими словами Хайсам вышел из шатра, оставив смутившегося Артура одного. Клипсянин с облегчением выдохнул. Он чувствовал себя невероятно уставшим и вымотанным – как физически, так и морально.

Артур рассеянно прошелся по шатру, обозревая свои новые владения. Забавно, но для того, чтобы обойти все комнаты, ему потребовалось бы несколько минут, ибо дом был поистине огромным.

В спальне было очень тепло и уютно; на цветастом ковре, как и обещала хозяйка, в аккуратных полотняных мешочках лежали золотые венгерики. Три мешочка. Артур, недолго думая, взял два из них и положил себе в карман. Затем он также взял со стола карту Сулат-хана, подкову, фрукты, наскоро накинул на себя теплый полушубок и вышел на улицу.

Он бы мог, конечно, последовать совету Оридиан и Хайсама: хорошенько отдохнуть, сходить в баню или, на худой конец, выучить роль на завтра. Но юноша предпочел проведать старого друга.

Из Сулат-хана юношу выпустили беспрепятственно. Хотя это и не выглядело чем-то удивительным: войти сюда, судя по всему, было куда сложнее, нежели выйти.

Артур недолго искал жилище Гассана. В целом, сейчас Мир чудес выглядел довольно компактным, и переход из одной части города в другую не являлся таким уж длительным путешествием. Увидев знакомые очертания харчевен, Артур почувствовал, как на душе его становится радостнее, а печаль, навеянная его недавним выбором, испаряется. Он ловко пролез в щель между ящиками и оказался в весьма непритязательном, но в то же время чистом и опрятном доме своего друга. Сердцу юноши здесь было куда милее, нежели в новом роскошном шатре с баней и прочими удобствами. Оглядевшись, клипсянин увидел, что на него из темного угла настороженно глядит пара хищных глаз. Артур улыбнулся старой знакомой, но кошка предпочла сделать вид, что не узнает его.

Старик уже спал в ящике с сеном; безмятежное чело его освещалось лампадой. Такие лица обычно бывают только у честных и благородных людей, ибо им нечего стыдиться, и совесть их не омрачена дурными поступками. Какое-то время Артур любовался спящим другом, а затем, тихонько оставив у изголовья его кровати мешки с венгериками, намеревался было уйти, но Гассан вдруг резко открыл глаза.

– Ты! – воскликнул он с такой великой радостью и оживлением, что юноша почувствовал, как у него начинает от стыда гореть лицо. Подумать только, и ведь он мог прийти гораздо раньше!

– Прости меня, Гассан, – сокрушенно пробормотал Артур.

Мужчина вскочил так живо, что, казалось, он вовсе и не спал. В глазах его блестели слезы.

– Я знал, что ты придешь, дружочек! – радостно воскликнул он. – Вон и питомице своей говорил, а она не верила. Но я был убежден, что ты придешь. Присядь! – широким жестом барина он указал в неопределенное место, но Артур, оглядевшись, понял, что садиться некуда, разве что на голую землю, поэтому он предпочел остаться стоять. Впрочем, старика этот факт нисколечко не смутил.

– Мне нечем угостить тебя! – ужаснулся вдруг Гассан, схватившись за голову. Но Артур лишь ласково рассмеялся и достал из кармана инжиры, персики и виноград.

– Это я должен угощать тебя, Гассан! – сказал юноша.

– Ты весьма преуспел, да, дружочек? – спросил добрый старик, внимательно всматриваясь в лицо Артура. Но юноша поник головой.

– Не знаю, можно ли так сказать, – смущенно пробормотал он. – Скорее наоборот.

И Артур правдиво рассказал ему про свои приключения в Дромедаре, ничего не утаивая. Гассан внимательно слушал его, не перебивая. Безмятежное лицо его поминутно хмурилось. Когда юноша закончил, старик сел на ящик и, подперев голову своими узловатыми руками, задумчиво воззрился на ночного гостя.

– Знаешь что, дружок… Оставайся-ка ты у меня нынче. Не стоит тебе туда возвращаться. Подыщем тебе другую работу.

Артур с сожалением покачал головой.

– В Мире чудес мне вряд ли удастся нормально устроиться, – тихо возразил он. – Вдобавок я не знаю, как госпожа отнесется к тому факту, что я ушел, не сказав ни слова. Увы, я в бегах, и если она решит сообщить обо мне охотникам… И потом, я уже согласился на работу в ее театре. Чего будет стоить мое слово, если я буду менять решения, как армут – лошадей?

– Я чувствую, что там тебя ждет беда, мой честный мальчик! Ах, прости меня, ведь это я сам тебя туда направил, глупый старик…

– Не волнуйся за меня, Гассан. В конце концов, я же не в рабство попал, – мрачно пошутил Артур. – И еще, я не упоминал основную причину, по которой я согласился на условия Оридиан. Дело в том, что мне очень хочется поскорее покинуть Мир чудес! Я не знаю, что с моими друзьями, а я так переживаю за них… Они тоже ждут меня и страшно волнуются… Меня ждет… – юноша сбился и замолчал, не договорив, ибо перед его взором тут же отчетливо проявился красивый образ сероглазой девушки.

Гассан неодобрительно покачал головой.

– Помяни мое слово, это приведет к беде. Ты обмолвился, что не в рабстве, но между тем ты полностью зависишь теперь от воли одного человека (судя по всему, весьма капризного), который может располагать тобой по своему усмотрению! Каждый твой шаг будет взвешен и оценен. Любое неверное решение – и фортуна обернется против тебя. Друг мой, тебе кажется, будто ты контролируешь ситуацию, но это вовсе не так, далеко не так.

– Все будет хорошо, Гассан, – упрямо повторил Артур, ибо ужасно не любил, когда начинали сгущать краски. – Прости меня, пожалуйста, но мне надо идти, я должен выучить свою роль.

– Ты придешь еще?

– Да, конечно. Жаль, что я не сделал этого раньше.

– Иди, дружок, – с затаенной грустью проговорил мужчина, по-доброму глядя на юношу. И они с неохотой простились.

Клипсянин поспешно направился в сторону Сулат-хана. На подступах к городу его поприветствовали устрашающие звуки – со дна рва раздавалось громкое чавканье, неприятно нарушавшее тишину. Судя по всему, рептилии ужинали. На деревянных мостах нахохлившись, будто коршуны, безмолвно стояли стражники.

– Поворачивай отсюда, бродяга, это частные владения! – отрывисто выкрикнул один из них.

– Пропусти его, это же тот самый мальчишка, которого взяли на роль Гамаила. Разве ты не узнал его?

– Почему, по-твоему, я должен запоминать всех подряд?

– Хотя бы потому, что он теперь новый фаворит госпожи, – последнюю фразу охранник произнес шепотом, однако Артур все равно услышал и мучительно покраснел. Ему ужасно претила та роль, которую он сам на себя примерил. Сможет ли он в действительности переиграть госпожу Оридиан? Такая ли уж это легкая затея? Как ему следовало теперь себя с ней вести? Глубоко задумавшись, юноша миновал несколько домов, пока, наконец, не оказался перед своим шатром, смутно вырисовывавшимся в темноте, подобно привидению. На ощупь Артур отыскал молнию на двери – армутские шатры открывались наподобие палаток.

Внутри ощущался приятный запах погасшего камина, а также терпких благовоний. В огромной купольной гостиной стоял загадочный полумрак, ибо огонь давно погас. Одна-единственная тощая свеча, стоявшая на низком столике, едва освещала шикарное внутреннее убранство. Воск быстро плавился и слезами струился вниз, поливая какой-то бесформенный сверток, лежавший рядом со свечой.

Артур подошел ближе, желая рассмотреть заинтересовавший его предмет. Огонь неровно дрогнул, а юноша в ужасе отпрянул, ибо прямо перед ним на столе посреди экзотичных фруктов и сладостей лежала мертвая канарейка с размозженной головой. Что все это значит?

В мгновение ока роскошный шатер приобрел мрачные очертания. Тяжелые шторы на мутных окнах едва пропускали лунный свет. Тишина стояла такая, что можно было, наверное, услышать, как течет по венам кровь. К запаху благовоний примешивался еще какой-то приторно-мерзкий табачный смрад, говоривший о том, что в отсутствие Артура в шатре побывал неизвестный.

Клипсянин, тщетно стараясь унять гулкое биение сердца, вновь медленно подошел к столу. С немым состраданием взглянул он на несчастное животное, которое постигла столь печальная участь. Рядом с мертвой канарейкой лежал серый кусок пергамента, который Артур сперва попросту не заметил. Там было что-то криво начертано.

«Теперь ты в игре, Гамаил», – значилось в послании, а жирная красная клякса вместо точки весьма напоминала кровь. Записка была вся заляпана желтоватым воском.

Артур в страхе огляделся; за сумрачными ширмами ему теперь виделся таинственный недоброжелатель, который нагло вторгся в его владения и подсунул дохлую канарейку. Жаль, что шатер нельзя закрыть изнутри… В действительности, сюда мог пробраться любой житель Сулат-Хана, но только вот кто? Зачем кому-то его запугивать, да еще и в самый первый день? Связано ли это со словами Саиба о пропавших официантах? Артур не знал. Но ему стало жутко. Пересилив паническое желание кинуться прочь, юноша осторожно убрал со стола канарейку, затем вновь взял в руки записку. Почерк был нарочито кривым, неопрятным. Чернила оставили на бумаге неаккуратные кляксы. Артуру почему-то подумалось, что писал левша. Наверное, оттого, что буквы как бы слегка заваливались влево.

Завтра ему непременно следует рассказать об этом неприятном происшествии госпоже Оридиан. Если, конечно, хозяйка сама не замешана в этой дурацкой истории. Но Артуру сложно было представить, чтобы госпожа Оридиан, весьма неглупая женщина, занималась подобным ребячеством. Впрочем, как знать.

На негнущихся ногах Артур прошел в свою спальню, где было совсем темно. Кто-то предупредительно спустил на окнах занавеси, оставив лишь маленькую щель, откуда тянулась тонкая серебристая нить лунного света. Изнемогая от усталости, юноша упал на мягкую постель и забылся в нервном сне.

Стоило ли удивляться тому факту, что он не выучил свою роль на завтра? А утром его безжалостно разбудил стук в дверь, а если быть точнее, в гонг, которым мог похвастаться далеко не каждый шатер. Когда громогласное звучание инструмента разлилось по округе, клипсянин чуть не упал со своей кровати, ибо ему спросонья показалось, что на него надвигается целая армия. Вскочив на ноги и толком еще не разобравшись, что к чему, он увидел перед собой взволнованного Хайсама.

– Что с тобой случилось, мой мальчик? – испуганно вопрошал режиссер.

Артур стиснул голову обеими руками; она так сильно раскалывалась, что, казалось, сейчас развалится.

– Я проспал, да? – виноватым голосом проговорил юноша.

– Солнце уже поднялось, а тебя все нет. Мы уже не знали, что и думать. Я решил сам прийти к тебе, чтобы госпожа Оридиан ни о чем не узнала. Хозяйка вот-вот должна заглянуть в театр; она всегда так делает перед тем, как уехать из Сулат-хана. Ежедневный контроль. Если она не застанет тебя среди других актеров, поверь, взбучки тебе не избежать. Еще и гонорара лишат. Госпожа очень любит дисциплину.

– Простите меня, пожалуйста, Хайсам, – тихо пробормотал Артур. – Мне в самом деле ужасно неловко.

– Ничего, мой мальчик. К твоему счастью, я не такой строгий, как госпожа Оридиан, – добродушно улыбнулся армут. – Приводи поскорее себя в порядок. Жду тебя в театре через… Немедленно!

– Да, да, я мигом, – Артур договаривал уже на ходу. Как все неловко получилось! Первый же день начинать с оплошностей. Умывшись и переодевшись, клипсянин почувствовал себя бодрее. На пути в театр настроение его и вовсе заметно улучшилось, однако, переступая порог купольной постройки, Артур вспомнил, что совершенно не выучил роль. Помимо этого, в памяти его вспыли причины, по которым он забыл вчера про все на свете. Мертвая канарейка, залитая воском.

Заходя внутрь театра, юноша лицом к лицу столкнулся с госпожой Оридиан, которая уже покидала пределы своего детища. Лицо хозяйки было весьма сумрачным и явно не предвещало ничего хорошего.

– Сегодня вечером тебе придется объясниться, – холодно отчеканила она и, не дав ему сказать ни слова в свое оправдание, была такова. Расстроенный, юноша прошел небольшой коридор и оказался в главном зале. Внутри было довольно темно, но сцена, пыльные декорации и густо размалеванные драпировки освещались яркими факелами.

Разумеется, вся труппа была уже в сборе; вовсю шла репетиция. Произносились какие-то ожесточенные реплики; каждая фраза и эмоция, ее сопровождавшая, были утрированны до такой степени, что на первый взгляд казались искусственными. Однако, когда к ним вихрем ворвался новенький, все смолкли и с нескрываемым любопытством воззрились на вошедшего. Несколько секунд длилось это безмолвное созерцание, но вот какая-то бледная девица кинулась к Артуру навстречу и к его удивлению и даже ужасу без малейшего стеснения повисла у него на шее.

– Мой прекрасный Гамаил! – экзальтированно воскликнула она. – А вот и ты! Вчера весь день я думала только о тебе, даже Измаил принялся меня ревновать! Какой же ты красавец, в самом деле! Я знала, знала, что ты будешь гораздо лучше Рахмеда!

– Прошу прощения, я не совсем… – смущенно начал Артур, тщетно пытаясь отлепить от себя восторженную девицу, но она, чувствуя сопротивление, напротив, еще пуще прилеплялась к нему, точно лесной клещ.

Остальные актеры добродушно засмеялись, наблюдая эту весьма потешную сцену. Однако потом вмешался Хайсам:

– Оланечка, дорогая, дай новичку прийти в себя, ты совсем его смутила!

– Он так миленько покраснел, просто пре-ле-сть! – еще более восторженно воскликнула девица, но Артура все-таки отпустила. Юноша с благодарностью покосился на Хайсама; тот был облачен в бархатный пиджак и брюки, а на голове у него красовался роскошный парик, менявший его внешность до неузнаваемости.

– Пока тебя не было, я играл Гамаила, – пояснил мужчина и одной рукой стянул волосы с головы, так же небрежно и невозмутимо, как обычно снимают с себя носки.

– Я прошу прощения за опоздание! – робко пробормотал Артур, глядя на актеров. Перед ним стояло десять человек совершенно разной наружности, возраста и пола.

– Не извиняйтесь, с кем не бывает, – добродушно произнес осанистый господин в потускневшем пыльном халате. Глаза его были ярко подведены углем. – Меня зовут Чибис, это мое сценическое прозвище, запоминайте так. Хайсам вас отрекомендовал как отличного актера, так что премного рад с вами познакомиться, Тахир. Уверен, ваше появление прославит труппу!

–Д-да, надеюсь, – неуверенно пробормотал Артур, пожимая руку господину Чибису.

– А я – ваша уважаемая матушка, госпожа Амброзия! – воскликнула полная женщина и заключила юношу в крепкие объятия. – Рада, что блудный сын, наконец, вернулся.

– А я – Измаир, продавец овощей, – высокомерно заявил худощавый юноша с нервно трясущимся кадыком. – И руку тебе подавать не стану!

Артур удивленно покосился на парня.

– Надеюсь, ты задержишься здесь не дольше, чем Рахмед! – наглым тоном продолжил задира.

– Кто такой Рахмед? – невозмутимо поинтересовался Артур.

– Играл Гамаила до тебя. Только это несчастливая роль, обычно долго с ней не задерживаются, – фыркнул Измаир. – Думаю, и тебя очень быстро выставят за порог.

– Измаир! – с укором воскликнул Хайсам. – Зачем ты так разговариваешь с новичком?

– А что он себе позволяет? В первый же день заставил нас всех ждать, да еще и смотрит на меня так дерзко… Я бы его вздул, чтоб не задавался, да только не хочу руки марать.

– Прошу извинить его! – произнесла Оланечка примирительно. – Измаир влюблен в меня по пьесе, но, как я подозреваю, и по жизни тоже. Порою он бывает невыносимым, но ты его не слушай. И, конечно, ты куда лучше и красивее Рахмеда, я-то уж в этом разбираюсь.

Забавно, но в профиль славная беруанская актриса чем-то смахивала на овцу, и если убрать из ее имени несколько букв и добавить одну, так и получалось – Овечка. Именно эта бестолковая мысль пришла Артуру в голову, когда он смотрел на ее восторженное лицо и мелкие кудряшки, украшавшие ее чуть вытянутую голову. Но он, конечно же, благоразумно не озвучил своих неуместных сравнений вслух.

Шестым человеком, с которым Артуру предстояло познакомиться, был не то парень, не то девчонка. Возраст существа быль столь же слабо различим. Все его лицо было изборождено крупными фурункулами, что еще больше затрудняло определение его принадлежности к какому-либо полу, а безразмерные штаны и халат и вовсе сбивали с толку.

– Привет! А я, пожалуй, подам тебе руку, не побрезгую! – нагловато и совсем по-мальчишески воскликнуло загадочное существо, а потом добавило нежным девичьим голоском. – Ты и вправду куда лучше подходишь на роль Гамаила. Меня зовут Иса. Или Ис.

Артур пожал руку девочке, однако спустя секунду она совершенно по-пацански обтерла ладони о штанины и сплюнула на пол. Артур постеснялся уточнять, но, наверное, перед ним находился все-таки мальчик.

– Ис – это наше чадо, феноменальный ребенок. Делает такие трюки, что обзавидуешься, – умиленно проговорила госпожа Амброзия, с любовью глядя на дитя-феномена. Впрочем, дитя ничуть не умилилось этим трогательным словам, а вновь смачно сплюнуло на сцену.

Среди актеров были также два брата-близнеца – Амбрек и Качапурек, игравшие разбойников. Их смуглые армутские лица были так похожи, а имена столь созвучны, что Артур не мог к ним обращаться без риска перепутать. Девятым человеком оказался господин Шитар, который, как потом выяснилось, по пьесе пленял Артура.

Десятым членом труппы был сам Хайсам. Он тоже играл стражника, но помимо этого еще и руководил репетициями.

В целом, актеры обрадовались вновь прибывшему, ибо надеялись, что тот принесет театру славу. Но вот сам Артур на это надеяться не смел, ибо не имел склонности преувеличивать свои скромные возможности.

Итак, началась репетиция. Здесь у актеров произошло первое разочарование, ибо выяснилось, что новенький совершенно не знает своих слов. Пришлось ему потратить какое-то время на то, чтобы вкратце с ними ознакомиться. К огромному сожалению Артура, текст был таким глупым и примитивным, что целиком он все никак не укладывался у него в голове. Какое-то банальное любовное бормотание, потом слезы, вновь признания в любви, совершенно надуманные страдания, ревность… В конце главный герой попадал в руки стражников, после чего следовала невероятно душещипательная сцена, когда он слезно умолял своих надзирателей отпустить его на свободу к любимой. Пьеса оказалась такого отвратительного содержания, что как бы ни старался Артур запомнить хоть что-то, перед его глазами лишь бестолково всплывали ничего не значащие слова и междометия, не объединенные друг с другом никакой глубокой идеей, либо же мыслью.

– Мне не терпится поскорее начать! – воскликнула Оланечка, прервав бессмысленные попытки Артура заучить слова.

– Давайте сперва попросим новичка что-нибудь сделать… Например, признайтесь в любви вашей прекрасной напарнице! – предложил осанистый господин Чибис. При этих словах дитя-феномен неприлично прыснуло со смеху, встало на руки и в таком положении дурашливо прошлось по сцене. Халат его распахнулся, а под ним оказалась роба, такая же безразмерная и угловатая, как и вся прочая его одежда. Но Оланечке идея господина Чибиса ужасно понравилась. Она порывисто подошла к Артуру, зардевшемуся от смущения, и взволнованно посмотрела ему в глаза.

– Признайся же, мой дорогой Гамаил!

– Гм-м…– беспомощно протянул Артур, ужасно робея. Он с трудом представлял, чтобы такие важные слова произносились понарошку, не всерьез. И потом, одно дело – признаваться в любви Диане, и совсем другое…

– М-можно, я начну с чего-нибудь другого? Мне непривычно так сразу… – пролепетал он, вызвав тем самым у остальных легкое недоумение. Как это непривычно? Талантливый актер должен уметь начинать игру в любой момент, и потом, разве это такое уж сложное дело – признаться даме своего сердца в любви?

Что ж. Они начали с другого. Но в ходе репетиции выявилось еще одно весьма досадное недоразумение. Оказалось, что столь расхваленный и подающий надежды актер, помимо красивой внешности, не обладает решительно никакими качествами, способными привлечь зрителя. Артур был совершенно деревянным, даже во время общения со своей уважаемой матушкой природная грация его словно бы улетучилась, и он бестолково перемещался по сцене, будто мул, потерявший хозяина. Вдобавок он постоянно путал слова, из-за чего невпопад краснел и смущался, когда того совершенно не требовала ситуация. В самые трагичные моменты пьесы, напротив, ему было ужасно смешно, и он все никак не мог с собой совладать: восторженная девица, его напарница, все-таки столь походила на овцу, что он ни о чем другом и думать не мог. Особенно когда она так серьезно смотрела на него, томно закатывала свои круглые глаза и немного приоткрывала рот. Казалось, вот-вот – и блистательная актриса вместо членораздельных слов издаст блеяние и начнет жевать траву.

Когда наступила спасительная передышка в виде короткого отдыха, Артур отошел чуть поодаль от других актеров, стараясь психологически настроить себя на предстоящую игру. Но клипсянину не дали побыть одному – дитя-феномен подошло к нему вплотную и сказало мужицким баском:

– Похоже, твоя напарница втюрилась в тебя. Каково это, а?

– Каково «что»? – не понял Артур, покосившись на странное дитя.

– Ну, чувствовать на себе женское внимание и все такое. Тем более со стороны лучшей беруанской актрисы.

Артур неопределенно пожал плечами. Откровенно говоря, он не обращал на это внимания. Сейчас его больше волновала его собственная игра.

– А ты тоже беруане…ка? – неловко поинтересовался Артур, совершенно не понимая, как бы тактично выяснить пол дитя-феномена. Впрочем, высказанная фраза вышла совсем глупой, поэтому он поспешно переформулировал ее:

– Я хочу сказать, ты ведь тоже из Беру?

Существо по-мальчишески хохотнуло.

– А что? На свидание хочешь позвать? – дурачась, поинтересовалось оно и отошло, оставив Артура недоумевать.

Началась вторая часть репетиции. Игра новичка (если и позволительно было так назвать его бестолковые метания по сцене) не улучшилась и, видимо, выглядела столь неутешительной и даже нелепой, что в конечном итоге все без исключения, помимо собственной воли, стали чувствовать по отношению к нему недовольство. Актеры очень уж надеялись, что им в труппу достался настоящий талант. Будучи достаточно тщеславными, они страстно желали признания со стороны публики. Красивый талантливый актер как раз мог прославить их команду, тем более что именно в таком свете Артура представили Хайсам и госпожа Оридиан.

Подобный позор нуждался в объяснении. Поэтому в конце репетиции режиссер сказал остальным извиняющимся тоном:

– У нашего мальчика сегодня первый день. Не стоит ждать от него слишком многого. Он еще стесняется и оттого играет м-м-м… неловко.

– Просто отвратно! – издевательским мальчишеским голосом пропело дитя-феномен, и тут же добавило с поистине женским кокетством: – Но такому красавчику ведь все простительно.

– Вовсе не все! – воскликнула раздосадованная Оланечка, до глубины души оскорбленная тем фактом, что Артур так и не захотел нормально признаться ей в любви.

– Я… постараюсь выучить роль на завтра… Надеюсь, будет лучше, – без особой надежды проговорил незадачливый актер, виновато глядя на остальных. Он искренне хотел бы сыграть лучше, да только совершенно не понимал, как.

Перед тем, как покинуть театр, Хайсам попросил всех присутствующих расписаться в документе.

– Для отчетности, – пояснил он.

Подходя к столу, Артур ненадолго задержался, увидев, что Измаир подписывается левой рукой.

– Что уставился? – грубо воскликнул парень, отчего его кадык дернулся, как у задиристого петуха. Артур ничего не ответил и тоже поставил свою подпись. На душе у него было пасмурно.

Весь день клипсянин старательно заучивал роль, а вечером его ждал роскошный ужин с госпожой Оридиан. Она позвала его в романтически обставленный шатер с прозрачным куполом, освещенным изнутри лампами со светлячками. Полы здесь были выложены шкурами диких медведей, а столы отделялись друг от друга ширмами из расписных платков. Когда Артур зашел в шатер, госпожа уже сидела за столиком и задумчиво смотрела по сторонам.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался с ней Артур, но хозяйка предпочла промолчать. Затем она подняла на него свои черные бездонные глаза, в которых сейчас отражались блики от светильников.

– Я жду твоих объяснений. Почему ты опоздал на свою первую репетицию?

– Я… Должен вам кое-что рассказать. Ночью произошло нечто странное, кто-то заходил в мой шатер и оставил на столе мертвую канарейку. Это происшествие немного выбило меня из колеи, и я очень плохо спал. Знаю, что это никудышное объяснение, но все же прошу меня…

Госпожа смерила бывшего официанта удивленным взглядом.

– Мертвую канарейку?

– Да, там была еще записка… Она осталась в шатре, могу вам ее показать. Как думаете, кто бы это мог сделать?

– Сначала я должна на нее посмотреть, – ничего не выражающим голосом произнесла госпожа Оридиан. – Я не могу строить каких-то предположений, не увидев все своими глазами.

– Хорошо, – согласился Артур.

Они поужинали в гробовом молчании, а затем хозяйка сопроводила его в шатер. Внутри уже горел камин, заботливо кем-то разведенный в отсутствие хозяев.

– Ну и где же твоя записка? – холодно поинтересовалась госпожа.

Артур подошел к невысокому декоративному комоду с армутскими узорами, ведь он убрал записку именно туда. Но, к его великому удивлению, она таинственным образом исчезла!

– Ее нет, – пробормотал клипсянин, в волнении выдвигая ящики. – Ничего не понимаю, я точно помню, что…

– Не трудись, вряд ли она найдется, – еще более холодным тоном сказала госпожа Оридиан. – Чего ты вообще о себе возомнил? Думаешь, раз я обратила на тебя внимание в Дромедаре, тебе все позволительно?

– Да я вовсе не… – с досадой начал Артур, но хозяйка не дала ему закончить.

– Я прекрасно знаю причину твоего сегодняшнего опоздания. Ты шлялся невесть где всю ночь, а вернулся только под утро. И вместо того, чтобы рассказать правду, ты предпочел выдумать какую-то глупую историю с запиской и канарейкой? За кого ты меня держишь, мальчик? Ты уже не первый раз лжешь мне, но теперь твое вранье переходит все границы!

Артур с острой неприязнью взглянул на госпожу Оридиан.

– Ночью я действительно уходил из Сулат-хана. Вы сами говорили, что я не пленник и могу покидать его, когда мне вздумается. Но то, что я рассказал про канарейку, вовсе не выдумка! Если бы я хотел соврать, придумал бы что-нибудь попроще.

– Хорошо, в таком случае скажи мне свое настоящее имя. Чтобы я могла полностью доверять тебе.

Артур с грустью опустил голову. Проблема заключалась в том, что он сам совершенно не доверял хозяйке Дромедара; но так уж выходило, что он слишком сильно от нее зависел. Раскрыть свое имя значило подвергать себя опасности вновь оказаться в Доргейме. Но ему никак нельзя было обратно; там его ждала коварная Тень и страшное наказание за побег. Да, ему пришлось соврать госпоже Оридиан и назваться чужим именем; в целом она теперь имеет полное право не верить ему и во всем остальном.

Армутка распознала сомнения на его лице и язвительно хмыкнула.

– Я не знаю, куда ты ходил, да и не хочу знать. Но если еще хоть раз опоздаешь на репетицию, сообщу стражникам, пусть они сами разбираются с тобой. Ты меня понял?

Клипсянин коротко кивнул головой, хмуро глядя на госпожу Оридиан. Артур надеялся, что она поможет ему разобраться с таинственными проникновениями в его шатер, но, судя по всему, ей не было до этого никакого дела. Может, мудрый Гассан все-таки был прав, когда предлагал остаться у него? Да и Саиб его обо всем предупреждал… А теперь он оказался втянутым в странную игру, которая даже на первый взгляд не выглядит такой уж безобидной.

– И нечего смотреть так недовольно. Характер будешь показывать своим воздыхательницам, но не мне. Еще раз соврешь – участь твоя будет незавидной. В конце концов, господин Мурджан до сих пор интересуется твоей персоной. Все не может забыть ту проделку с лепешками. Однажды я спасла тебя от жестокой расправы, но, как понимаешь, в моей власти вернуть все как было.

Проговорив это суровым тоном, госпожа Оридиан направилась к выходу из шатра. Однако в какой-то момент она остановилась и обернулась на юношу. Красивое лицо ее претерпело некоторую метаморфозу и уже не выглядело таким грозным.

– Ты должен понимать, мой мальчик, я вовсе не пытаюсь тебя запугать, – бархатным голосом проговорила она. – Будешь со мной любезным, как в первые дни нашего знакомства, я прощу тебе любые промахи. Даже отвратительную игру. Но если и впредь будешь вести себя как дикий волчонок, боюсь, мне придется поступить с тобой иначе, нежели предоставлять лучший шатер в Сулат-хане.

– Кому этот шатер принадлежал раньше? – вдруг поинтересовался Артур, в упор глядя в черные глаза. – Рахмеду?

– Какая разница? Сейчас-то он твой. Но вообще ты прав, именно ему.

– Почему же он ушел из Сулат-хана?

– Просто он был плохим актером, – нежно проговорила хозяйка, игриво улыбнувшись. – Но ты, я уверена, справишься. Спокойной ночи, мой мальчик.

С этими словами госпожа Оридиан стремительно вышла из шатра, оставив после себя тонкий запах кардамона и неприятный осадок на сердце. Артур же поплелся в свою роскошную комнату. Тут вновь было темно, ибо кто-то опять задернул занавески на круглых окнах. Юноша хотел было поправить пуховое одеяло на кровати, однако оно оказалось неприятно влажным. Недоумевая, Артур принес из гостиной свечу. Оказалось, что его кровать залита чем-то красным.

Таинственная загадка, впрочем, быстро разрешилась. Выяснилось, что когда Артур ходил к Гассану, он по рассеянности забыл вытащить из карманов все фрукты. Но той ночью он так устал, что уснул прямо в одежде, раздавив при этом парочку красных спелых слив. Именно они окрасили пододеяльник в бордовые цвета. Эта история, конечно, не стоила лишних волнений, но Артуру, чьи нервы в последнее время и так были на пределе, почудилось в произошедшем некое предостережение. Теперь ему хотелось проводить в своем негостеприимном шатре как можно меньше времени; поэтому его частенько видели в саду, корпевшим до полуночи над текстом.

Однажды вечером, возвращаясь после напряженной репетиции, клипсянин увидел возле своего ненадежного дома чью-то крадущуюся тень. Увы, территория его сада не имела ни забора, ни защитного рва с аллигаторами, так что сюда мог зайти любой желающий. В иной раз Артура бы это нисколько не смутило, но не после обнаружения мертвой канарейки у себя на столе.

– Эй! – громко крикнул Артур и кинулся за тенью. Неужели это и был тот самый таинственный недоброжелатель, подкинувший ему странную записку?

Незнакомец резво кинулся прочь; секунда – и его длинная одежда, похожая на рваное воронье крыло, скрылась за углом шатра. Но ловкий и сильный Артур бегал быстрее. Ему удалось в два счета догнать незадачливого беглеца и схватить за руку.

– Что ты здесь забыл? – угрожающе поинтересовался Артур, пытаясь развернуть незнакомца к себе лицом. Тот вздрогнул и издал какой-то невразумительный всхлип. К своему огромному удивлению Артур признал в таинственном беглеце дитя-феномена.

– Ис?

Феномен раздраженно выдернул свою руку. Лицо его было насупленным, угрюмым и с близкого расстояния казалось еще более прыщавым, чем обычно.

– Где твои манеры, новичок? – буркнуло существо.

– А что ты делал… ла возле моего шатра? – немного смутившись возмущенным лицом дитяти, поинтересовался Артур. Он все еще не определился, как ему следует себя с ним вести – как с мальчиком, либо же как с девочкой, что существенно затрудняло нормальное общение.

– Шатер вовсе не твой. Тебе вообще не должны были его давать, – мальчишеским баском провозгласило прыщавое существо. – Папаша Чибис, к твоему сведению, ужасно страдает от радикулита, а этот хабит – единственная постройка с баней, где можно погреть свои косточки. После ухода Рахмеда госпожа клятвенно пообещала, что переселит его сюда, как самого старого и уважаемого члена труппы. Но доверять словам женщины – все равно что с песком разговаривать.

Артур хотел было поинтересоваться, а к какому же полу относило себя существо, однако, разумеется, не стал.

– Зачем ты убега… Я хочу сказать, что ты тут делаешь?

Дитя насмешливо улыбнулось, обнажив крупные зубы с желтоватым налетом, и сказало с чисто женским кокетством:

– Любопытство.

Или все-таки девочка?

– Интересно, как изнутри выглядит шатер, за который уже столько времени все грызутся. У тебя там на столе, кстати, спелый инжир лежал, теперь уже не лежит, прости. Очень вкусный и сладкий. Был.

У Артура чесались руки надавать феномену пощечин за нахальство и явное вранье, но так как он все-таки не до конца понимал, кто перед ним, то и к активным действиям перейти не мог. Сметливое дитя, по всей видимости, догадалось, какие крамольные мысли проносятся у него в голове, так как поспешно засобиралось.

– Ладно, я, пожалуй, пойду. Кстати, ты сегодня отвратительно играл, но госпоже, похоже, плевать, если мы провалим постановку.

С этими словами он был таков. Или она? Артур задумчиво проследил за загадочным дитятей взглядом. Похоже, в театре между актерами царила не такая уж и дружественная атмосфера, как Артуру показалось в первый день. И что Ису в действительности понадобилось в его шатре?

Клипсянин вошел внутрь хабита и внимательно осмотрелся. На полу в гостиной виднелись неряшливые следы песка от грязных сапог дитяти. Огонь не горел, и было даже прохладно; сырые дрова лежали одинокой вязанкой возле каменного камина, а сквозь круглое отверстие, куда обычно уходил дым, сейчас задувал холодный степной ветер, приносивший какие-то беспокойные ночные запахи. Артур поспешно развел огонь в камине; отсыревшие поленья долго не могли разгореться, но вот помещение осветилось благодатным светом.

Уютные потрескивания и пощелкивания в очаге отчего-то навеяли Артуру добрые воспоминания о старой Левруде. Столько всего произошло с тех пор, как на площади его забрал баклажановый единорог! Тот самый, чей добрый образ грел его сердце даже в самые тяжелые минуты. Тот самый, в кого Артур постепенно переставал верить.

Что его ждет в этом театре? Как в конечном итоге сложатся их отношения с Оридиан, и что в действительности она от него хочет? Неужели Саиб был прав, когда предположил, что хозяйка Дромедара заинтересовалась им? Почему-то юноше подобная мысль казалась смешной и абсурдной.

Артур с удовольствием поел сухофруктов. По вкусу они были слаще меда. Каждый день госпожа исправно присылала в его шатер различные армутские деликатесы, так что низкий достархан с узорчатой скатертью никогда не пустовал. Закончив трапезу, клипсянин направился в баню, с тревогой прислушиваясь к сильным завываниям ветра снаружи. Надо сказать, он как-то очень быстро привык к комфорту; теперь ему даже сложно было представить те мучительные дни, когда они с остальными беглыми доргеймцами ночевали в снегу, подобно бродягам, и ели промерзлую сырую картошку, от которой вязало во рту. Но все равно, несмотря на лишения пути, те дни казались свободолюбивому юноше не в пример счастливее.

Как там Уткен? Артуру так и не удалось найти друга и исправить ошибку. Какое-то время клипсянин еще пытался выяснить у местных торговцев про «Славное послевкусие», но армуты, признавая в нем чужака, с бранью прогоняли его. Лишь в Сулат-хане он не чувствовал себя гонимым странником. Впрочем, и здесь обстановка складывалась не лучше: в театре ему не удалось ни с кем близко сойтись, кроме разве что доброго Хайсама, который несмотря на все его неудачи на театральном поприще, продолжал всячески нахваливать и поддерживать его. Остальные не очень-то жаловали Артура; раз убедившись в том, что новичок – бездарность, они как-то быстро утратили к нему интерес.

Надо сказать, Артура не особенно тяготило подобное положение; порою ему, конечно, было одиноко, но он все равно упорно двигался к основной цели, которая подстегивала его и помогала не предаваться долго унынию. А цель заключалась в том, что он всем сердцем мечтал поскорее покинуть Мир чудес.

В бане приятно пахло кедровыми дровами. Напарившись, Артур нырнул в ледяную купель, однако позади него вдруг что-то с оглушительным грохотом обрушилось на пол, и он, нервно дернувшись, второй раз с головой ушел под воду. Вынырнув, он к своему огромному удивлению увидел перед собой незнакомого мальчишку, суетливо пытавшегося собрать с пола грязные тряпки и утрамбовать их в свое ведро. Тара была маленькая, а тряпок в ней лежало слишком много, поэтому ему все никак не удавалось закончить начатое предприятие. Встретившись с Артуром взглядом, паренек мелко задрожал, а в уголках его узких зеленых глаз заблестели горошины слез.

– Ты еще кто такой? – клипсянин не смог скрыть суровости в голосе; ему уже порядком надоело, что в Сулат-хане люди не знают никаких границ и могут спокойно заявиться в твой дом, не потрудившись загодя предупредить. К тому же ледяная вода в купели сводила мышцы и вовсе не располагала к задушевным беседам. Мальчик казался младше него смрадней на пять, вдобавок он был тоненький и сморщенный, как пересушенный бобовый стручок. Его глаза цвета свежей петрушки в обрамлении черных ресниц часто моргали, да и вообще вид у него был пренесчастный.

– Я хотел убраться в бане, но не ожидал застать вас здесь… – тихо пролепетал мальчишка, продолжая широко раскрыв глаза смотреть на Артура.

– Понятно. Ты ужасно напугал меня. Так это ты приносишь мне каждый день сухофрукты?

Мальчик боязливо кивнул головой.

– Спасибо, – сказал Артур, надеясь, что тот поскорее выйдет из помещения, однако назойливый работник продолжал стоять на месте и бесцеремонно глазеть в его сторону. Клипсянин удивленно приподнял брови.

– Я бы хотел сделать вам обтирание, а затем умастить кожу ароматическим маслом, – невозмутимо пояснил мальчишка и добавил вежливо: – господин.

От этого подобострастного «господин» Артур вновь чуть не ушел под воду.

– Выйди, пожалуйста, – попросил он смущенно.

– Но как же…

– Я сам справлюсь.

Мальчик хотел было запротестовать, однако потом махнул рукой, обиженно хлюпнул носом и поспешно выбежал из бани.

Когда Артур, наконец, благополучно завершил водные процедуры и прошел в гостиную, то к своей досаде застал злополучного мальчишку плачущим навзрыд.

– Ты чего ревешь? – пробормотал он смущенно, глядя как тот краем чистой скатерти с достархана размазывает слезы по лицу. Финики ударялись друг о дружку, рискуя и вовсе, подобно лягушкам, попрыгать со стола вниз.

– Вы прогнали меня! – во весь голос завопил бедняга и зарыдал пуще прежнего.

– Да я вовсе и не прогонял! Кто ты вообще такой?

Теперь настал черед мальчика удивляться.

– Я ваш раб, – сказал он так естественно и бесхитростно, будто это было нечто само собой разумеющееся. Артур же внутренне содрогнулся.

– Что?

– Меня зовут Кик. Хайсам определил меня к вам в шатер, чтобы я помогал во всех важных делах.

– Каких еще делах?

– Ну, убраться, приготовить еду, услуги банщика… Я вообще-то много чего умею, даже массаж стоп делаю, – последнюю фразу паренек произнес довольно хвастливо, но Артура его апломб нисколечко не убедил.

– Я привык сам все делать! – решительно отрезал он. Его воротило от армутских нравов, и уж тем более он даже в самых своих жутких фантазиях не представлял, чтобы у него оказался на попечении собственный раб.

Но парень вновь принялся хныкать и даже заикаться.

– Если вы меня прогоните… Ах, господин, простите мне мои слезы, но когда птица понимает, что умрет, песнь ее становится печальной. А я непременно, непременно умру!

Артур насмешливо хмыкнул, а губы его тронула легкая улыбка. Ему отчего-то вспомнился вечно пессимистично настроенный Даниел Фук. Воспоминание о дорогом друге согрело ему сердце.

– Послушай… Ты можешь остаться, если хочешь. Только не надо ничего за меня делать. И перестань обращаться ко мне на «вы». Какой из меня господин?

Последнюю фразу Артур произнес с горькой усмешкой, так как подумал, что он, в общем-то, и сам не так уж и далек от рабского положения. Любое его неверное действие – и госпожа Оридиан отдаст его стражникам, в этом Гассан оказался совершенно прав.

– Значит, я остаюсь? – обрадованно воскликнул мальчик; слезы его высохли как по волшебству. – Господин Хайсам определил меня сегодня в этот шатер по просьбе хозяйки… Она хочет, чтобы кто-то следил за домом в ваше… твое отсутствие, – заговорщицким тоном поделился Кик.

Значит, госпожа Оридиан только сделала вид, что не поверила его словам о канарейке?

– Понятно. Раз так – оставайся. Может, ты голоден? – спросил Артур, заметив, что юный невольник с неприкрытым вожделением косится в сторону тарелок с рахат-лукумом.

– О… Ну если только совсем чуть-чуть, – робко произнес мальчик, все же не сумев скрыть восхищения в голосе. Артур подвинул в его сторону тарелки. Кик не захотел садиться у стола на подушки; он вороватым движением схватил самый большой кусок и отойдя в сторону, уселся по-армутски на полу и принялся облизывать лакомство, желая продлить удовольствие, насколько это вообще возможно. Артур с нескрываемой жалостью смотрел на своего нового соседа; он всей душой ненавидел рабство, но что было поделать, если это явление так прочно обосновалось в жизни людей.

– Если хочешь, садись рядом со мной, – предложил добросердечный юноша, думая, что мальчику неудобно на полу, однако тот испуганно замотал головой.

– Что ты! У нас ведь совершенно разный статус!

– Разве не все люди равны?

Юный раб немного подумал, а затем изрек глубокомысленно:

– Некоторые все же чуть равнее будут.

– Ты давно в Сулат-хане?

– Не так уж и давно. Я из семьи горшечника. Мы с отцом жили очень бедно, и я добровольно стал рабом. Мне так проще. Не надо думать и ничего решать; за меня думают мои хозяева. И кусок хлеба всегда есть, и питье, и ночлег. Госпожа Оридиан – добрая хозяйка, она не бьет меня. Хотя я ее все равно страсть как боюсь. А еще я собираю все сплетни Сулат-хана; знаю о других такое, чего они сами о себе не знают.

– Вот как? А ты случайно не знаешь, почему Рахмед ушел из театра?

Кик исподлобья взглянул на Артура.

– Вообще-то он и не уходил, – тихим и осторожным голосом произнес он.

– Не понимаю…

– А ты никому не расскажешь, если я поделюсь с тобой? – спросил мальчишка, начиная вдруг испуганно озираться по сторонам.

– Да мне и рассказывать-то особенно некому, – криво усмехнулся Артур.

– Рахмед был очень хорошим актером. Я не знаю, как это слово достоверно произносится, но у нас про таких говорят: «Его в детстве кобылица языком лизнула».

– Талантливый, что ли?

– Наверное. Очень хорошо играл. Даже госпожа, – здесь Кик понизил голос так сильно, будто боялся, что хозяйка непременно подслушает его слова, – даже госпожа один раз прослезилась, глядя на его игру.

– Так что же с ним случилось? – в нетерпении поторопил мальчишку Артур. Он вспомнил, что госпожа Оридиан однажды не очень хорошо обмолвилась о Рахмеде, назвав того плохим атером.

Кик смущенно улыбнулся; ему явно доставляло удовольствие осознавать, что он, будучи бесправным рабом, оказался куда более сведущим, нежели его юный господин.

– В день премьеры Рахмед пропал. Исчез. Говорили, что он испугался людей, внимания и попросту сбежал.

– Разве так уж легко сбежать из Сулат-хана? – задумчиво сказал Артур, вспомнив бдительных охранников и не менее бдительных аллигаторов.

Мальчик пожал плечами.

– Только рабам сложно уйти от своих хозяев. Но мне все-таки кажется, что он никуда не уходил.

– Почему же?

Кик улыбнулся, но не без некоторого самодовольства.

– У него была одна вещица, видимо, очень дорогая его сердцу. Медальон. Так вот, он его оставил в шатре. Я убирался и обнаружил его. Только это очень странно, потому что Рахмед им весьма дорожил. Он никогда не снимал его с шеи, и еще была у него такая странная привычка… Прикладываться к нему губами. Сложно представить, чтобы он сбежал, забыв его здесь.

– И что, ты думаешь, с ним случилось?

– Не знаю. Может, он стал призраком пустыни.

Артур тяжело вздохнул. Призраков ему только сейчас не хватало. Однако вся эта загадочная история очень даже соотносилась со словами Саиба о пропавших официантах. А теперь он и сам в некотором роде оказался на их месте. Ждала ли его страшная опасность? Стоило ли ему бояться грядущей премьеры?

Но храбрый юноша предпочитал не думать о плохом, а концентрироваться на цели. Он уже почти заработал достаточную сумму на перелет! Хайсам часто хвалил его, а госпожа не скупилась на гонорар. Удачная премьера и вовсе должна была значительно пополнить его кошелек. А потом (Артур уже в этом не сомневался ни секунды) он сразу же уйдет, забыв о днях своего пребывания в Мире чудес как страшный сон.

Ближе к вечеру поднялась нешуточная метель. Казалось, что с резкими порывами степного ветра такими же неровными и безжалостными шквалами прибывает и сама публика. Изысканная, но с армутским налетом, если так позволительно выразиться. Несмотря на свои несметные богатства и внешний лоск, посетители «Сатиры песков» были тем не менее грубы, шумливы и бесцеремонны. Количество пришедших было не столь уж и велико, но при этом ощущалось, что они заполняют все помещение своими массивными надушенными телами. Духота, теснота, давка, как на армутском рынке в базарный час, сутолока, невыносимая вонь амбры, нестройный галдеж, изредка прерываемый заунывной трелью заклинателя змей, – все это разом неприятно потрясло и без того расстроенные нервы Артура, который с излишней болезненностью и даже отчаянием вглядывался в лица приходивших господ.

Незадачливый актер пытался настроиться на предстоящую игру, но тщетно; вдобавок его начало лихорадить. Как в бреду Артур тихо повторял про себя свою роль, однако временами заговаривался, останавливался, чувствуя, как на лбу у него выступает пот от жара и нервного перенапряжения, а во рту все пересыхает. Бедняга сам осознавал, что мысли его мешаются, и только одним усилием воли заставлял себя концентрироваться на предстоящем испытании. Как надо было сыграть человеку, совершенно лишенному актерских талантов, чтобы все зрители в зале до единого поднялись и принялись хлопать? Какое чудо надо было сотворить? Как привлечь и вдохновить этих грубых, развязных людей, разряженных в аляповатые наряды? Армутские богачи, капризные и разборчивые, сразу же поймут, что перед ними на сцене бездарность! Еще была бы у него какая-нибудь незаметная, второстепенная роль, но ведь нет же, он играет главного героя. Правду ли сказала госпожа Оридиан, что в случае провала она на его глазах убьет Кика, либо же это только блеф и попытки манипулировать им? Артур ни в чем не был уверен, но проверять совершенно не хотелось.

Спустя какое-то время его позвали в гримерную. Там уже собрались другие артисты. Все как один враждебно уставились на вошедшего юношу.

– Если испортишь нам премьеру… – угрожающе процедил Измаир, – клянусь, ночью мы все придем к тебе в твой роскошный шатер и устроим знатную трепку!

– Ах, зачем так грубо, я не потерплю угроз по отношению к своему родному сыну! – протяжно и очень драматически воскликнула госпожа Амброзия, которая уже вполне вошла в роль матери Артура.

– Он тебе вовсе не сын, старая карга! – огрызнулся юный армут.

– Прекратите пререкаться, господа, – примиряюще воскликнул Хайсам, ласково взглянув на растерявшегося и совершенно бледного Артура. – Просто наш мальчик очень волнуется, это ведь его дебют.

– Начало и… Конец! – пессимистично проворчал господин Чибис.

Госпожа Амброзия запальчиво схватила стакан с водой, стоявший на столике с краской, и с отчаянным выражением лица опрокинула его в себя, словно там был какой-то крепкий напиток.

– Не знаю, как сын… Но я готова! – отрешенно пробормотала она, и стремительно вышла из комнаты. За ней нехотя потянулись остальные. На Артура никто не смотрел. Но когда и он тоже поплелся за всеми к выходу, вредное дитя улучило момент и злобно шепнуло ему на ухо:

– Как тебе моя шутка про оленя, занятная?

Артур промолчал, ибо был и так слишком подавлен.

Тин стоял на ветке в одной пижаме, при этом чувствуя себя невероятно глупо. Когда же он наконец повзрослеет и научится принимать верные решения, за которые потом не будет стыдно? Даниел вон заметно преуспел на этом поприще, а он только и делает, что всех подводит. Но не возвращаться же в больницу, в самом деле? Там его непременно схватят и опять начнут пичкать бесполезными лекарствами!

Пребывая в совершенном унынии, Тин подошел к краю ветки и глянул вниз. Сердце сразу ушло в пятки, ибо высота была огромной. Внизу неясно маячили слабоосвещенные подвесные мосты Омарона. Тин находился в таком расстроенном состоянии, что невольно чуть покачнулся на носках вперед, словно нарочно подталкивая себя в пропасть. Но вдруг одна странная деталь привлекла его внимание.

Что это такое? Откуда-то снизу, подобно уродливым гигантским змеям, вверх взметнулись языки пламени; они как-то очень быстро осветили все вокруг. Запахло едким дымом, таким вонючим, что из глаз сразу выжимались слезы.

В Омароне случился пожар? Как это все было скверно, учитывая, что город находился у подножия древесной столицы. Если и имелось что-то, способное поколебать могучее древо, так это возгорание. Беруанцы издревле страшились огня. Именно поэтому все, что касалось курения и приготовления пищи в печах, было строго регламентировано беруанскими нормами. Еще никогда за всю историю существования столицы жители ее не сталкивались с крупными пожарами; а теперь, судя по картине, разворачивающейся под ногами Тина, произошло настоящее бедствие!

Юноша почувствовал, как внутренности его словно бы скручиваются в узел и становится тяжело дышать. Но вместе с тем пришло и некоторое озарение. Он вдруг догадался, как ему следует дальше действовать.

Несостоявшийся пациент Короедникова подбежал к ближайшему гнездиму и принялся изо всех сил колотить в него дверным молотком. Очевидно, он все же немного перестарался, ибо дверь отворилась почти незамедлительно, а из проема выглянула испуганная и заспанная мужская физиономия. Хозяин с недоумением уставился на Тина в пижаме, очевидно, в первую минуту посчитав того своим малопривлекательным сновидением. Однако сновидение и не думало испаряться, а весьма невозмутимо и настойчиво попыталось прошмыгнуть внутрь гнездима.

– Кто ты такой, короед тебя раздери! – возмущенно ругнулся хозяин.

– Послушайте! – взволнованно пропищал Тин, стараясь говорить жалобным голосом. – Я ужасно извиняюсь за позднее вторжение! Я из соседнего гнездима, мои родители – врачи, они работают в ночную смену в Короедникова… Я остался дома один, но ночью почувствовал какой-то странный запах гари! Что-то произошло в Омароне, там свирепствует страшный пожар, который виден даже с нашей ветки! Я выбежал из гнездима, напрочь позабыв ключи, а дверь за мной захлопнулась, и теперь мне никак не попасть внутрь! Не могли бы вы мне помочь?

Сонный хозяин внимательно выслушал всю эту сомнительную белиберду. Помогать, разумеется, ему не хотелось, особенно учитывая столь поздний час, однако устрашающее слово «пожар» вызвало в его душе смутное беспокойство.

– Что ты такое говоришь? Какая еще гарь, чтоб в ней все короеды задохнулись? – недовольно буркнул он и вышел из гнездима, решительно отодвинув Тина своим массивным плечом.

Его полные ноги в аккуратных домашних тапочках с меховыми помпончиками плавно засеменили по ветке, покуда он не приблизился к самому краю. И тут перед его взором предстало ужасное зрелище! Трагическое, шокирующее, поражающее воображение даже тех, у кого оно напрочь отсутствует. Сразу несколько подвесных мостов внизу горели и смертельными огненными нитями опутывали крошечный Омарон. Красные языки пламени подобно исполинским змеям жалили несчастный городок, увы, совершенно не приспособленный к подобным бедствиям. Даже на той высоте, где стоял мужчина, пахло гарью.

– Ох! – сквозь зубы простонал господин Баркинс (ибо хозяином гнездима, куда имел счастье постучать Тин, был именно он) и ладонью вытер пот со лба.

Что теперь прикажете делать? Немедленно эвакуироваться с дерева? И добровольно расстаться с роскошным и обставленным с такой любовью гнездимом одного из лучших графств Беру? Господин Баркинс настолько дорожил приобретенным имуществом, что, пожалуй, и сам ради него был бы готов сгореть в огне. К сожалению, многие привязываются к вещам больше, нежели к людям. А тут еще и какой-то пришлый мальчишка заявился!

Проницательный Тин, распознав, что достопочтенный хозяин думает про него в эту минуту, решил действовать безотлагательно:

– Пожалуйста, господин! Дайте мне хоть какую-нибудь одежду! Пусть даже старую! Уже смрадень, и мне холодно в одной ночной рубашке. Я больше не буду вас беспокоить! Пойду к своим родителям в Короедникова. Мы потом непременно возместим ущерб!

– Ах чтоб тебя! Ты видишь, пожар! Срочно надо что-то предпринять… Ладно-ладно, я дам тебе кое-что из ненужного тряпья, которое я припас для нищих.

У господина Баркинса имелась отдельная комната в гнездиме для вещей, которые он уже не намеревался использовать. В сердце своем старый скряга лелеял мечту однажды раздать все ненужные предметы беднякам с нижних веток, однако его благочестивые помыслы все никак не хотели осуществляться, но вовсе не из-за сложности реализации данного предприятия. Видимо, господин Баркинс на самом деле не так уж и желал расставаться с нажитым имуществом.

Поэтому старик очень долго размышлял над тем, что дать Тину. Сперва он с сентиментальностью заправского скупердяя брал в руки одну какую-нибудь дряхлую вещицу, подолгу мял ее в ладонях, а затем незаметно откладывал в сторону, ни на что не решаясь. Таким манером из одной кучи вещи перекочевали в другую, такую же бесполезную, громоздкую и, что самое главное, явно не предназначавшуюся Тину. Гость потихоньку начал терять терпение.

– Клянусь, я все вам возмещу! – жалобно пропищал он, подгоняя нерешительного хозяина.

С мученическим вздохом господин Баркинс остановился на самой невзрачной дырявой рубахе и штанах, таких ветхих, что Тин, натягивая их на себя, испугался, что они развалятся по швам.

Впрочем, предприимчивый юноша уже был счастлив одному только факту навсегда расстаться со своей больничной пижамой!

– Спасибо вам, век не забуду вашей доброты!

– Иди-иди, – поторопил его господин Баркинс, смягченный искренней признательностью чужого мальчишки. – Я всегда рад помочь ближнему!

Тин, уже не слушая старого скрягу, радостно выбежал из гнездима и кинулся к пропускному пункту, где он смог бы спуститься на нижнюю ветку. Конечно, в своей ветхой одежде, проеденной молью, он смотрелся не лучше, чем в больничной пижаме. Но, по крайней мере, она не выдавала в нем беглого пациента.

По ночам пропускной пункт продолжал работать на тот случай, если какой-нибудь загулявший богач захотел бы вернуться домой. Но когда Тин подбежал, наконец, к стволу дерева, то увидел, что масленые фонари не горят, а из пещерообразного входа не доносятся привычные звуки подъемников. По всему было видно, что пропускной пункт закрыт. Но как же так? Тин кинулся к станционному смотрителю, единственному живому существу, копошившемуся в полумраке пещеры. Тот в спешке собирал свои вещи.

– Подождите! Почему спили не работают? Мне надо срочно спуститься в Престижное графство! – взволнованно крикнул Тин, однако смотритель даже не взглянул в его сторону.

– Не мешайте мне, юноша. На всех ветках пункты закрыты. Мы готовимся к возможной эвакуации жителей.

– Что? – переспросил Тин, не понимая. Неужели тот страшный пожар в Омароне вышел из-под контроля?

– Вам что, голуби не приносят почту? – сварливо поинтересовался смотритель. – Случилась беда: омаронцы решили поджечь Ваах-лаб.

– Зачем им это надо? Они же сами живут рядом с деревом? – непонимающе пробормотал Тин.

– Говорят, они подожгли имерцентную траву у самого входа в ствол. Если яд от этого растения поднимется выше, то все люди, проживающие внутри, погибнут. Наверное, таким образом омаронцы хотят выкурить нас с дерева. Они уже со времен повстанцев косо поглядывают на тех, кто живет на ветках… Впрочем, есть еще одна версия. Что подожгли лишь посольские учреждения – гнездим королевского представителя в Омароне. Как бы то ни было, мы сейчас закрыты, юноша. Советую вернуться домой и подготовить вещи для возможной эвакуации. Единорогов на всех не хватит.

– Но мне очень нужно вниз! – в отчаянии простонал Тин, однако смотритель только угрюмо покачал головой, загородившись от назойливого мальчишки своими многочисленными саквояжами.

Юноша медленно вышел на улицу; перед его потухшим взором пролетали мерцающие светляки, которым, в отличие от него, не нужны были спили для перемещения на нижние ветки. Тин в отчаянии сел на корточки и прислонился к стволу, чувствуя, как его спина неприятно трется о шершавую кору дерева. Холодало. Он с грустью вспомнил Артура и подумал также о том, что хотел бы немедленно оказаться в кругу друзей.

Прошло какое-то время; Тин, кажется, даже задремал от безысходности. Но вот кто-то резко затормошил его за плечи.

– Вставай, вставай быстрее!

Тин удивленно раскрыл глаза и вдруг, к совершенной радости, увидел перед собой растрепанного и чрезвычайно взволнованного Даниела.

– Это ты, Дан! Как ты догадался, где я?

– Несложно догадаться. Тебя долго не было, я сходил к пропускному пункту и узнал, что он закрыт! Также закрыты и другие пункты во всех графствах, представляешь? Пришлось вызвать путевого единорога. Пойдем быстрее, родители и Диана уже ждут нас. И… Что это за ужас на тебе? – последнюю фразу Даниел произнес с легким удивлением. Он прекрасно помнил те замечательные и модные вещи, которые Плазмодия Фук приобрела специально для Тина. Предварительно наведавшись, между прочим, к лучшим портным Престижного графства.

Но вместо дорогих одежд на незадачливом пациенте болтались какие-то ужасные безразмерные штаны, явно свидетельствующие о том, что госпоже Фук на сей раз отказал глазомер. Странная желтоватая рубаха с протертыми дырами смотрелась не лучше, а аккуратные больничные тапочки – хоть и выглядевшие, пожалуй, самой приличной вещью нового гардероба Тина, при этом казались все же несколько неуместными для походов по веткам.

– А… Это… Я… – замялся Тин, жутко краснея. Хорошо, впрочем, что в темноте Дан этого не увидел.

– Ладно, неважно, – насмешливо хмыкнул Даниел, забираясь в карету, стоявшую неподалеку. – Я бы добавил, что добром это не кончится, но, пожалуй, не буду.

– И на том спасибо, – выдохнул красный как рак Тин.

Артуру казалось, что все то время, покуда он в бреду ворочался на мягких рисовых матах, за ним неустанно наблюдали добрые зеленые глаза, полные живого сострадания. Ай-рис. Именно его руки ласково утирали больному пот со лба во время очередного приступа горячки, именно они заботливо приподнимали его на подушках и давали вдоволь напиться розовой воды с освежающим базиликом. Артуру ужасно хотелось поблагодарить своего самоотверженного лекаря, однако, силясь произнести хоть что-то, губы его словно намертво приклеивались друг к другу, не давая возможности произнести ни звука.

А когда он окончательно пришел в себя, то к своему огорчению увидел перед собой совершенно другого человека. Высокого, худощавого, даже какого-то корявого, как саксаул в пустыне, с горбатым носом, в свободных штанах из овчины и такого же покроя рубахе без рукавов. На его вытянутой как дыня голове покачивался огромный тюрбан с кисточкой из конского волоса.

– Ну ты горазд, отрок, болеть, – с осуждением заявил он.

– Сколько… Сколько я пробыл без сознания? – чужим голосом пробормотал Артур.

– Я уже на семи базарах успел побывать, – загадочно ответил незнакомец.

Артур приподнялся на постели, мучительно пытаясь вспомнить все, что с ним произошло. Однако в сознании всплывала только его бесконечная прогулка по Миру чудес, покуда, наконец, он, избитый и окровавленный, не повстречал одного-единственного небезразличного человека, пришедшего ему на помощь.

– Под благословенным солнцем, освещавшим землю, мои многоуважаемые предки даровали мне имя Наяз, – по-армутски высокопарно вымолвил мужчина-саксаул. – Славно, что ты оклемался, парень. Быстрее примешься за работу! – добавил он, как-то очень пристально рассматривая больного. – Жаль только, что на лице твоем отразилась печать людской жестокости, это будет отпугивать посетителей.

– К-какую работу? – с легкой запинкой испуганно вымолвил Артур, тут же вспомнив причины, по которым ему сперва не приглянулся Айрис. В памяти его всплыл вычурный, причудливо изогнутый шатер, который так походил на Увеселительный дом.

Наяз картинно изогнул свои красивые черные брови.

– Ты же не собираешься праздно проводить время, отрок? За доброту надо платить.

Артур резко вскинул голову; скулы его мучительно покраснели, ибо он обладал достаточной фантазией, чтобы в красках представить себе эту сомнительную работу.

– Я весьма благодарен за помощь, – сухо ответил он. – Но работать здесь не собираюсь. Я немедленно уйду, только…

– Не имею возможности согласиться с тобой, алмаз пустыни. Блистательный Айрис считает, что тебе нельзя выходить.

– Вот как? Почему? – поинтересовался Артур, судорожно пытаясь определить серьезность передряги, в которую он снова угодил.

Наяз безразлично пожал плечами, отчего его замысловатый тюрбан с кисточкой угрожающе всколыхнулся, рискуя осыпаться подобно песчаной горке.

– Так сказал Айрис.

Забавно, но практически на любой вопрос у Наяза имелся один-единственный ответ, который, судя по всему, весьма его удовлетворял. Можно было подумать, что если бы Артур спросил у него, например, отчего рождаются дети, или почему в пустыне столько песка, он бы и в этом случае невозмутимо произнес: «Потому что так сказал Айрис», посчитав эту фразу самым сильным из всех своих аргументов.

– Могу ли я, в таком случае, с ним встретиться? – окончательно потеряв терпение, спросил Артур.

– Да, только он днем пребывает со своими клиентами – самыми блистательными господами Мира чудес. Поговоришь после работы.

При этих словах Артур непроизвольно скривился; как бы он ни был благодарен таинственному юноше, тем не менее оправдывать род его деятельности ему не хотелось.

Между тем дотошный Наяз оказался слишком большим занудой даже для заправской сиделки; он не давал Артуру свободно ступить ни шагу, а тот был еще слишком слабым, чтобы сопротивляться. Сил пока хватало только на то, чтобы доковылять до прокуренной благовониями уборной и обратно; да и то во время прохождения этого незамысловатого маршрута его так нещадно шатало, будто он был хромым ишаком, попавшим в песчаную бурю.

Перед небольшой умывальной чашей из мрамора с плавающими в ней красивыми белыми лилиями Артур смог внимательнее разглядеть урон, который ему нанес Хайсам. На самом деле все было не так уж и скверно: опухоль с глаза сошла довольно быстро, да и синяк уже не так выделялся на загорелом лице, хотя Наяз был свято убежден, что Артур пока никуда не годится.

Этим вечером больной, вопреки многообещающим словам своей сиделки, так и не встретился с Айрисом. Не произошло этой долгожданной встречи и на следующий день. При этом Артур чувствовал себя уже довольно сносно; более того, ему хотелось поскорее уйти. Ему следовало проведать Гассана, ведь тот тоже был серьезно болен.

Но помимо этого, голову клипсянина занимали и другие мысли. Он все думал о том, что произошло в «Сатире песков»; и чем больше он размышлял, тем сильнее хотелось ему как-то наказать Хайсама за его вероломные действия. И дело было вовсе не в том, что Артур желал отомстить за себя. Благородный юноша всегда считал месть откровенной подлостью, причем бессмысленной и никому ненужной.

Однако Артур переживал, что если Хайсам останется безнаказанным, то из-за него вновь пострадают невинные люди. Как это произошло с несчастным Рахмедом и другими ничего не подозревающими мальчиками, волею судьбы заброшенными в «Сатиру песков».

Но что в действительности мог предпринять Артур, дабы наказать хитрого режиссера? Вновь встретиться с госпожой Оридиан и все правдиво ей рассказать? Здесь всплывало сразу несколько нюансов. Во-первых, Артур не был до конца уверен в том, что хозяйка Дромедара ему поверит. Во-вторых, у него имелись сильные опасения, что ей захочется насильно удержать его у себя.

Возвращаться в Сулат-Хан он не имел права; через переправу с аллигаторами его бы уже не пропустили армуты-охранники, да и это было слишком рискованным предприятием. Так что же сделать, чтобы предать огласке поступки Хайсама? Только эти беспокойные мысли занимали голову Артура, покуда он приходил в себя после затяжной лихорадки. На время он даже отвлекся от столь манящей идеи самому поскорее убраться из Мира чудес.

Иногда Артур высказывал свои соображения вслух, облекая их в форму вопросов Наязу, а тот отвечал довольно охотно, ибо по природе был болтлив без меры.

– Какой самый известный театр Мира чудес? – спросил как-то Артур, подняв свои серьезные голубые глаза на сиделку.

– Известно какой. «Знатный трюкач».

– Вот как? А я думал, «Сатира песков».

– Нет, что ты, отрок! – снисходительно улыбнулся Наяз. – «Сатира песков», по моему личному убеждению, славится лишь пригожими физиономиями, а таланта там днем с огнем не сыщешь. Тамошняя хозяйка страсть как помешана на внешности.

При этих словах лицо Артура предательски покраснело, но Наяз, увлеченный рассказом, к счастью, ничего не заметил.

– А в «Знатном трюкаче», напротив, лишь на таланты смотрят. Они, уж поверь, умеют находить среди песка золотые крупинки. Кстати, хозяйка театра, госпожа Майра, весьма не любит госпожу Оридиан и мечтает ей покрепче насолить. У этих блистательных дамочек, знаешь ли, что-то вроде спортивного соперничества. Только Майра предлагает настоящие таланты, бриллианты, а Оридиан берет эстетикой. Я, конечно, за мастерство. Страсть не люблю тех, кто лишь своей смазливой физиономией выбивает себе место под солнцем. Тем более в «Сатире» что ни день, так актерский состав меняется. Одни ей, видите ли, надоедают, она новых берет. А в «Трюкаче» все старенькие, опытные.

– Неужели в «Сатире» совсем нет талантливых актеров? – вопрошал Артур, подавив в себе смущение.

Господин Наяз крепко задумался. Кстати выяснилось, что он на самом деле являлся страстным театралом; армут мог говорить на эту тему бесконечно, с удовольствием высказывая свою точку зрения. По всем же остальным вопросам он неизменно ссылался на Айриса, как на некую вышестоящую инстанцию.

– Может, парочка и имеется. Я бывал там однажды; зашел чисто из интереса, так сказать, поглядеть, сравнить. Но всем им далеко до талантливого Линши, Робека, Аваила и прочих моих любимцев. Разве что Хайсам действительно хорош. Я бы сказал, на нем одном «Сатира» и держится. Не станет его, и театр прекратит свое существование. Ты ведь тоже театрал, да, дружок?

Артур с улыбкой покачал головой.

– Нет. Не совсем. Но мне интересно узнавать про жизнь актеров в Мире чудес.

– О, жизнь у них тяжелая. В основном народ на трюкачей базарных приходит смотреть; те же бесплатно свои фокусы показывают, а в театрах надо с нажитыми венгериками расставаться. Только я считаю, что ради настоящего искусства можно и проредить разок-другой свой кошель.

– А вы-то сами чем занимаетесь?

Наяз неопределенно покачал головой. Уход с его любимой темы заканчивался всегда одним и тем же:

– Пожалуй, лучше у драгоценного Айриса спросить, чем. То тут, то там помогу понемногу. Сейчас вот за тобой хожу. Вроде сиделки я.

Таким образом, прошло несколько длинных дней, наполненных бесконечными разговорами о высоком искусстве. Неуловимый Айрис так и не появлялся, а Артуру по-прежнему не разрешалось никуда выходить, что приравнивало его в своем статусе скорее к пленнику, нежели к пациенту. Впрочем, своевольному юноше не было никакого дела до запретов. Когда он достаточно окреп и поправился, чтобы совершить задуманное, он просто вышел из комнаты под предлогом того, что ему надо наведаться в уборную.

– Хорошо, только не задерживайся, – занудным голосом проговорила его сиделка. Артур послушно кивнул, однако пошел совсем в другую сторону – а именно к выходу из уже набившего ему оскомину шатра. У него не имелось теплой одежды, а брать чужую ему не хотелось. К счастью, в кармане штанов юноша обнаружил мешочек с деньгами; он предусмотрительно положил его туда перед тем, как уйти из Сулат-Хана, ибо тот не помещался в суму. На эти деньги в первой же базарной лавке клипсянин купил себе теплый овечий полушубок; теперь, по крайней мере, своим видом он меньше выделялся среди остальных армутов.

Кстати, было не так уж и холодно, а может, просто смрадень в этом году не дошел до Мира чудес, затерявшись где-то по дороге. Удивительное дело: когда Артур брел по палаточным улицам, он совсем не встречал полидексян, хоть те и являлись на время холодов непосредственными соседями кочевников. Зато горластых армутов имелось в избытке, да и приезжие купцы попадались ему на пути. Артур задумчиво брел вперед, периодически останавливаясь и вежливо спрашивая у торговцев дорогу. Один раз он замер у лотка со всякой всячиной, лежавшей в красивом окружении из скорпионов в рахат-лукуме.

– Чего тебе, странник? – томным голосом поинтересовалась торговка. Артур слегка нахмурился; жаль, что внешний вид с головой выдавал в нем приезжего. Ему было бы куда проще, походи он чуть больше на кочевников.

– Мне нужны все газеты за последнюю неделю, – ответил юноша.

– Ты имеешь в виду туппумы?

– Э-э… Не знаю. Где я могу посмотреть новости?

– Да вот здесь, – торговка с готовностью передала юноше стопку колоритных глиняных табличек, что заменяли армутам газеты. – А у тебя есть чем расплатиться? – алчно поинтересовалась она.

Артур позвенел перед ее носом монетами, и та вздохнула, сразу на глаз оценив, что внутри не так много, как ей хотелось бы.

– Два венгерика.

Артур взял таблички и принялся внимательно их рассматривать. Знаки на них выдалбливались специальными трехгранными палочками, пока глина не успевала высохнуть. Текст читался весьма приблизительно.

«Мир чудес вновь отправляется в путь? Погадайте вместе с самой известной гадалкой на свете». Поморщившись, Артур взглядом перешел на другую табличку. «Убийство на улице Мотов – ревнивый муж саблей зарезал свою жену». Чем далее Артур продвигался в чтении, тем более дикими и варварскими ему представлялись местные новости. Впрочем, стоило ли многого ждать от Мира чудес? Хорошо еще, что здесь вообще были в ходу таблички. А потом он перешел к одному любопытному заголовку: «Впервые в "Сатире": плачущий мальчик». Саркастически хмыкнув, Артур принялся с интересом читать.

«Известная меценатка и одна из самых влиятельных женщин Мира чудес заполучила в свой театр настоящий самородок, небывалой красоты иноземный бриллиант. Талантливый актер угрожал зрителям кнутом, а потом заставил публику рыдать навзрыд. По словам очевидцев, он и сам не сдерживал во время игры слез. Предвидим, что у "Сатиры песков" в ближайшее время значительно увеличится приток посетителей».

Несмотря на неприятные воспоминания, связанные с жизнью в Сулат-Хане, в конце Артур во весь голос рассмеялся. Экзотичного вида прохожие с тюрбанами на головах удивленно косились в его сторону, но он ничего не мог с собой поделать, слишком уж бредовой выглядела история. Что ж, после таких ярких новостей зеваки и правда будут валом бежать в театр, лишь бы только полюбоваться на плачущего мальчика. Какая нелепость! Под заголовком имелся также быстрый набросок его лица, очень мастерски исполненный, насколько того вообще позволяла техника написания на глине. По крайней мере, на рисунке он был вполне узнаваем. Что ж, наверное, это не так уж и плохо, учитывая задуманное предприятие.

Погруженный в свои думы, юноша отправился в место, где его меньше всего ожидали увидеть. Сначала его порывались выгнать, однако он с чарующей улыбкой помахал табличкой со своим собственным изображением.

– Уверен, госпожа Майра не откажется принять меня, – убеждал он с такой очаровательной дерзостью и несгибаемым апломбом, что ему все же не отказали в аудиенции. «Знатный трюкач» выглядел на порядок беднее, нежели «Сатира песков». Даже афиши на стенах казались более тусклыми, а декорации внутри такими пыльными, что чудилось, будто здесь вообще не давали спектаклей.

Владелицей «Трюкача» оказалась дама в солидных летах, строгая и весьма принципиальная на вид. У нее было суровое армутское лицо, коричневое и крепкое как грецкий орех, которое непримиримо выглядывало из-под целомудренно повязанного платка. Пожалуй, она являлась полным антагонистом госпожи Оридиан, и вдобавок была значительно старше.

Перед встречей с ней юноша ужасно волновался, ибо от успеха его предприятия в какой-то степени зависела жизнь других новичков, попавших в Сулат-Хан. Ради себя самого Артуру сложно было играть и притворяться, однако ради других клипсянин, казалось, мог совершить невозможное. Он боялся, что богачка воспримет его приблизительно так же, как госпожа Оридиан, а ему придется улыбаться, угождать, очаровывать, чего он совершенно не умел, да и не хотел делать.

Впрочем, увидев только ее принципиальное лицо, Артур с облегчением понял, что в данном случае ему просто надо оставаться собой и быть максимально правдивым.

– Извините, что побеспокоил вас, – смущенно пробормотал он, осторожно взглянув на госпожу из-под своих черных ресниц. – Вам, наверное, уже доложили о том, кто я.

Госпожа Майра холодно воззрилась на гостя. Несмотря на все свое богатство и влиятельность, при которых иной человек с удовольствием позволил бы себе вести праздный образ жизни, она являлась совершенной фанаткой своей работы, а трудоголики порою страшны в своем фанатизме. «Знатный трюкач» являлся ее вторым домом; ради него она была готова пойти на любые жертвы.

– Да, только я не совсем понимаю, с какой целью актер «Сатиры» пожаловал в мой театр.

Что ж, плачущий мальчик и вправду уже стал знаменитым…

– Бывший актер, – с неподдельной грустью возразил юноша.

– Удивительно! Она отослала вас? – с легким любопытством поинтересовалась госпожа Майра, которая, несмотря на всю свою принципиальность, все-таки продолжала оставаться обычной женщиной, желающей находиться в курсе последних новостей.

Артур небрежно повел плечом.

– Нет. Я сам ушел.

Госпожа Майра удивилась еще больше.

– Насколько я знаю, хозяйка «Сатиры» весьма балует своих актеров. Каждый мечтает к ней подластиться. Я же намеренно плачу своим работником маленькое жалование; они остаются у меня на одном лишь энтузиазме и преданности искусству.

– Я вас понимаю, – согласился Артур. – Признаюсь, когда я устраивался в «Сатиру», то поначалу меня тоже волновала денежная сторона. Однако, вероятно, я все же слишком принципиален для того, чтобы продолжать там оставаться. Тем более, произошло одно событие, о котором я хотел бы рассказать. Я бы мог, конечно, обратиться за помощью к армутским стражникам; однако, насколько мне известно, чужестранцам в Мире чудес предпочитают не доверять. Я пришел к вам со своей историей, ибо наслышан о вашем небезразличии и покровительстве талантам. Станете ли вы меня слушать?

Госпожа Майра задумчиво посмотрела на благообразного гостя. Казалось, ее цепкие глаза пытаются заглянуть ему в душу. Очевидно, ей понравилось его открытое и честное лицо, серьезный взгляд голубых глаз и эта прямодушная дерзость, очаровавшая ее с самой первой минуты, поскольку она благосклонно кивнула головой.

– Всегда подозревала, что в «Сатире» царит нездоровая атмосфера! – воскликнула она, с нетерпением ожидая сведений, которые могли бы очернить ее соперницу, а ее саму вознести на пьедестал нравственности.

– Нездоровая – совершенно точное слово! – пылко согласился с ней Артур. – Свидетельство этого вы можете воочию наблюдать на моем лице, – он как бы невзначай поддался вперед, чтобы госпожа смогла получше разглядеть синяк на его щеке.

– Неужели госпожа Оридиан допускает среди актеров драки? Не знала, что она столь безответственная, – промолвила хозяйка «Трюкача» с таким необыкновенным чувством собственного превосходства и уверенности в своих словах, что отрицательную частичку «не» скорее следовало заменить на утверждение. – И кто же вас ударил?

Артур опустил голову, уставившись себе под ноги, как он часто проделывал в Дромедаре.

– Не думаю, что вам будет интересно услышать его имя, тем более что оно и так постоянно звучит на устах всех, кто хоть как-то разбирается в театральном искусстве.

– Я сама знаю, что мне интересно, а что нет. Отвечайте же, – нетерпеливо воскликнула госпожа Майра. Блистательную армутку до глубины души покоробила сама мысль о том, что у ее соперницы может находиться актер, чье имя звучит на устах всех театралов. Вот если брать ее труппу – то да, там, пожалуй, еще можно сыскать кого-то достойного. Но не в «Сатире песков»!

– Хайсам. Он теперь вместо меня играет главного героя в пьесе «Любовь, скрытая барханом».

– Над вами издевались, и поэтому вы ушли, да, мой мальчик? – с заметным состраданием в голосе произнесла госпожа Майра, которая начала уже проникаться к гостю симпатией. По правде говоря, Артур терпеть не мог жалость по отношению к себе, однако теперь ситуация все же требовала с его стороны некоторого притворства. Поэтому он ничего не ответил, а лишь едва заметно кивнул головой, так и не поднимая глаз. – Мы играли с ним в одной пьесе и всякий раз, когда он, будучи стражником, пленял меня… – здесь Артур многозначительно запнулся и как бы через силу посмотрел на хозяйку «Трюкача». Пожалуй, если до сего момента его актерское мастерство дремало, то именно теперь оно проявилось в полной мере, ибо сердце суровой женщины окончательно растаяло. Она действительно радела за талантливых людей, а тут выяснилось, что у ее главной соперницы на театральном поприще в открытую издевались над одним из таких.

– Ах, жестокие люди не должны быть причастны к театру! Это все равно, что свинью искупать в ванной с бриллиантами! И никакой управы на него нет! Я бы самолично разделалась с негодяем за один только синяк на вашем благородном лице!

– Вы очень ко мне добры, госпожа. Я и не думал о мести. Однако вы должны знать и еще кое-что.

Здесь Артур подробно описал то, как Хайсам напал на него и чуть не убил.

– Вам следовало обо всем рассказать вашей нанимательнице!

– Увы, Хайсаму она доверяет куда больше, чем новичку с улицы.

– Невероятно! Надо немедленно обратиться к нукерам!

– Я не думаю, что стоит предавать дело огласке. Мне бы не хотелось, чтобы в городе обо мне сложилась репутация человека, который очерняет своего работодателя. Мне же надо будет как-то в дальнейшем устроиться. Впрочем, одна мысль у меня все же имеется, ведь именно поэтому я пришел к вам… Не знаю, правда, насколько она покажется вам реализуемой…

Госпожа Майра решительно встала со своего места.

– Я сама готова взять вас к себе в театр, молодой человек! И впредь желаю слышать все ваши соображения по любому поводу, хоть как-то связанному с нашим делом.

Артур широко улыбнулся.

Артур тем временем решил вновь попытать счастья и встретиться с неуловимым Айрисом, чтобы поблагодарить того за помощь. Зная его распорядок дня, он ни на что особенно не надеялся, однако, когда ближе к вечеру зашел в такой уже знакомый шатер, то неожиданно столкнулся с ним лицом к лицу. Любопытно, но, исходя из слов Наяза, складывалось впечатление, будто Айрис являлся владельцем, либо же на худой конец управляющим заведения; однако тот выглядел слишком юным, но даже не этот факт сбивал с толку. Манера держаться, осанка – все, решительно все в его облике выдавало какую-то внутреннюю неуверенность и даже смущение, совсем нехарактерное для людей начальствующих.

– Айрис? – тихо спросил Артур, хоть с первого взгляда угадал, кто стоит перед ним. Более того, его доброе лицо клипсянин узнал бы из тысячи, поскольку именно оно всплывало в его сознании в те долгие тяжелые минуты, покуда он, ворочаясь на рисовых матах, самоотверженно боролся с лихорадкой.

Айрис с подкупающим дружелюбием кивнул головой.

– А ты…

– Артур, – честно ответил клипсянин, не желая лгать своему спасителю. – Послушай, могу ли я как-то отплатить за твою доброту?

Айрис ласково улыбнулся.

– За доброту не платят, – возразил он смущенно. – Я рад, что ты вернулся. Тем более что в ближайшее время тебе лучше пребывать в спасительных стенах «Матроны пустыни».

– Матрона пустыни?

– Да, это то заведение, в котором ты оказался.

Артур вновь очень живо вспомнил род деятельности своего собеседника и в сердце невольно почувствовал антипатию. Сам он считал, что какими бы трудными ни были обстоятельства, нельзя давать слабину, прогибаться и идти против своих принципов. Впрочем, он завирался, ибо сам не так уж и давно предпочел побежать за госпожой Оридиан, прельстившись легкой наживой.

Подумав обо всем, Артур застыдился своего безотчетного предубеждения, хоть и не смог до конца его побороть. В действительности было не так уж важно, кем являлся Айрис, ибо по отношению к нему он в первую очередь повел себя, как истинно добрый человек, и уже за одно это драгоценное качество можно было многое простить и оправдать.

– Ты, наверное, хочешь узнать, почему я не рекомендую тебе выходить из шатра? – спросил Айрис. – Пойдем, я все расскажу.

С этими словами он увлек гостя за собой по безвкусно-ярким коридорам, где вместо стен висели колоритные платки с вышитыми иллюстрациями весьма недвусмысленного содержания. Они словно бы еще раз напоминали посетителям о том, чем конкретно здесь занимались работники.

В одной из комнат на полу лежали циновки и стоял длинный столик. Айрис уселся за него, по-армутски скрестив ноги, и налил Артуру крепкий чай с молоком кобылицы.

– Присядешь со мной? – робким и даже несмелым голосом предложил Айрис. Создавалось впечатление, будто добрый хозяин не уверен, что заслуживает чести сидеть бок о бок со своим гостем. Клипсянин же с готовностью кивнул головой.

– Ты ведь уже бывал в Мире чудес? – поинтересовался Айрис, насторожив своей репликой собеседника. – Нет-нет, – поспешно добавил Айрис. – Не волнуйся. Я никому не выдам тебя, здесь ты в полной безопасности. На следующий же день после того, как ты попал к нам, я провел небольшое расследование, чтобы побольше узнать про тебя. Мне это было необходимо; обычно я стараюсь все подробно выяснять про тех, кто попал в беду, ведь так моя помощь окажется более эффективной. Словом, мне удалось разведать, что ты состоял актером в «Сатире песков». Увы, мой друг, слава о тебе с быстротой ветра разнеслась по Миру чудес; наверное, ты и впрямь очень талантлив. Но я пытался также понять, почему столь известный актер вдруг очутился на улице, в самом отдаленном месте города, да еще и в таком печальном состоянии. Надеюсь, ты сам расскажешь мне об этом.

Однако я выяснил кое-что, несомненно, важное: во время премьеры в «Сатире» одна из богатых посетительниц узнала в тебе беглого раба почившего господина Ролли. Конечно, она могла и обознаться, но ненужные слухи уже поползли по городу. Армутские стражники заинтересовались твоей персоной. Чтобы уберечь твою жизнь, я попросил Наяза не выпускать тебя за порог «Матроны». Да и сейчас я считаю, что тебе лучше не выходить. Пусть ненужные разговоры стихнут, а лицо твое постепенно забудут. Пока же почти все туппумы пестрят твоим изображением. Что скажешь?

– У меня же нет татуировки, – криво усмехнулся Артур. – Разве без нее меня смогут назвать рабом?

Айрис с неподдельной грустью кивнул.

– Да, если найдется пять человек, которые смогут опознать в тебе раба. Тут еще, конечно, принимается во внимание статус человека; нищего вряд ли будут слушать, но вот богатого владельца мануфактуры – без сомнения.

Лицо Артура сильно помрачнело; какая-то слабость – отголосок недавней болезни – сковала ему тело. Он-то наивно полагал, что быстро заработает в театре венгериков и при первой же возможности улизнет, но вместо этого нажил себе кучу проблем. Теперь у него не только нет ни малейших средств к существованию, но вдобавок его разыскивает армутская стража, желая объявить беглым рабом.

Айрис внимательно наблюдал перемены в лице своего гостя, а в проницательных зеленых глазах его мелькнуло искреннее сострадание.

Внезапно Артур удивил его, от души рассмеявшись. Верно, эта реакция со стороны выглядела довольно неуместной и даже дикой, ибо хозяин настороженно покосился на него.

– Прости, – отсмеявшись, нервно вымолвил, наконец, Артур. За последнее время в его жизни произошло уже столько неприятностей, что думать о них с унылой физиономией было попросту скучно; оставалось лишь посмеяться над собственной «везучестью». Артур ничего не сказал Айрису, ибо не выносил, когда его жалели. Впрочем, не в меру проницательный хозяин «Матроны» и без того о многом догадывался.

– Я помогу тебе, – с необычайной живостью в голосе произнес он. – Просто нужно немного переждать. – Будешь работать в «Матроне», если, конечно, ты ничего не имеешь против нашего ремесла.

А против него он как раз-таки имел много предубеждений.

Скулы Артура резко окрасились багрянцем.

– Айрис, вообще-то я… – юноша запнулся, мучительно подбирая формулировки. С одной стороны, его позиция была совершенно определенной, но с другой – ему вовсе не хотелось обижать неосторожными словами своего спасителя. Но хозяин лишь с пониманием улыбнулся:

– Поможешь Наязу с уборкой. Надеюсь, это тебе не в тягость.

– Конечно, нет! – с облегчением выдохнул Артур, обрадовавшись, что его не принуждают к совершению чего-то постыдного.

Минуты шли своим чередом: напряженно, медленно, монотонно. В их такт кровь капала из его раны на каменный пол. Наверное, он неправильно затянул повязку. Впрочем, и без того его правая рука онемела и совершенно не слушалась своего хозяина. Кроваво-красное солнце над головой уже давно зашло, а он все не мог сбежать из темницы – Демуджин оставил одного из стражников охранять шатер, и тот, вместо того, чтобы сидеть внутри и продолжать поглощать дынную водку, зачем-то отмерял шагами пространство вокруг. Неужели он никогда не устанет? Уже мочи не было ждать, но вот когда Артуру почудилось, что терпению его пришел конец, нукер удалился под тростниковый навес.

Клипсянин торопливо вскочил на ноги и подбежал к веревке. Пришло время убраться отсюда! Обхватив ее обеими руками, Артур попытался по скользкой стене залезть наверх, но вдруг почувствовал такую боль, что, сдавленно застонав, отшатнулся от веревки как от ядовитой змеи. Проклятая рана, как же так неудачно получилось! Вновь попытался он подтянуться и лишь судорожное, прерывистое дыхание говорило о том, сколько трудов ему стоило это незамысловатое упражнение.

Рука совершенно не сгибалась, видно, он слишком сильно перетянул ее повязкой, либо же нож задел какие-то нервные окончания. А без надежной опоры клипсянин рисковал свалиться вниз и расшибиться о каменный пол. Еще несколько бесплодных попыток – и узник, не в силах сдерживать необузданные эмоции, в совершенном отчаянии ударил здоровым кулаком о камень, словно желая одним касанием обрушить стены зиндана.

Новая боль немного отрезвила его, и он, совладав с собою, поднял лицо кверху. Ночной ветер здорово освежал и приводил в чувство, но что с того, если ему не выбраться! Щеки приятно холодило; то слезы высыхали на них, так и не пролившись на пол.

Даниелу приснилось, что он вновь гостит в уютном особнячке бабушки Грейды. Как все здорово начиналось, когда они со своими друзьями впервые там оказались! Решительно ничего тогда не предвещало беды.

Каким же было удивление юноши, когда, открыв глаза, он увидел над собой грубо сколоченный деревянный потолок, по правую руку – свалы душистого сена, а по левую – большую прялку у огня. И так тут было мирно, уютно, тихо, что его первые впечатления от встречи с Той-что-примыкает-к-лесу стирались, как дым. Вдруг он увидел миловидную девушку с такой короткой стрижкой, что в первое мгновение могло создаться обманчивое впечатление, будто перед ним симпатичный мальчик.

– Наш Дан проснулся! – весело воскликнула она, и за ее спиной появились знакомые лица Тина, Дианы, бабушки Грейды и еще какого-то неизвестного мужчины, который, выступив вперед, почтительно кивнул и вежливо отрекомендовался:

– Господин Добс, деревенский староста к вашим услугам.

– Значит, деревня не полностью сгорела? – хотел было громко и уверенно произнести Даниел, но вместо этого получилось тихо и жалобно. Казалось, каждая клеточка его тела разрывалась от боли.

– Только несколько домов, – уклончиво ответил староста. – Я очень рад, что вы пришли в себя. Мне бы хотелось расспросить вас…

– Не сейчас, – строгим голосом заявила бабушка Грейда, решительно подталкивая старосту к выходу из комнаты. – Вы что, не видите: юноша совершенно измучен и избит, дайте ему прийти в себя и побыть с друзьями!

Пожилая дама в силу своего возраста, а также приказного голоса, очевидно, обладала немалым авторитетом, поскольку староста безропотно подчинился.

Тин, Диана и Тэнка бросились к другу.

– Как мы рады, что с тобой все хорошо! – весело воскликнул Тин.

Даниел скорчил недовольную мину, ибо сильно сомневался, что его теперешнее состояние можно охарактеризовать столь оптимистичным словом, однако на возражения нужны силы, которых у него совсем не было.

– Что тут происходит? – меланхолично поинтересовался он, вложив в свой голос как можно больше драматичности.

Тин присел на кровать.

– Э-эх, новости отвратительные!

– Отчего-то я и не переставал так думать.

– На Ту-что-примыкает-к-лесу напали. Хотя… Тэнка, давай ты лучше расскажешь.

Светловолосая девушка, удивительно похожая на мальчика, с готовностью плюхнулась на кровать, чуть не раздавив больному ногу.

– Ты подстриглась? – опасливо отодвигаясь, спросил у нее Дан, про себя поражаясь, как в действительности длина волос способна изменить внешность.

Тэнка дурашливо кивнула и прямодушно заявила:

– Я всегда предпочитала короткие. Но как-то Артур обмолвился, что ему нравятся длинноволосые, вот я и отращивала. А теперь решила, что лучше оставаться самой собой, не так ли?

– Тебе и так хорошо, – неуверенным голосом проговорил Даниел, желая сделать приятное подруге.

– Ах, Дан, а тебя что, били? – вдруг заботливым голосом поинтересовалась Тэнка.

Даниел чуть приподнялся на своем ложе и страдальчески вздохнул.

– Это было ужасно и нестерпимо больно, – драматично заявил он, а потом, решив, что все же немного перебарщивает, по-мальчишески улыбнулся во всю ширину лица: – Вон, Рикки подтвердит!

Ящерица незамедлительно проявилась на рубашке Даниела, что привело Тэнку в совершенный восторг. Она, нисколечко не испугавшись, бесцеремонно схватила ошалевшую рептилию за хвост и помотала у себя перед лицом, как маятник от часов.

– Ой, это твое, Дан? Как ее зовут?

Рикки с чувством оскорбленного мужского достоинства фыркнул и окрасился в устрашающий оранжевый цвет, что, впрочем, нисколечко не испугало Тэнку. Она с любопытством покрутила его в руках и, когда забава ей надоела, беспечно кинула на грудь Даниелу.

– Это Рикки. И он принадлежит Артуру, – прохладным голосом заявила Диана, которая терпеть не могла легкомысленности подруги. Тэнка погрустнела, ибо тут же вспомнила все неприятности, произошедшие с храбрым клипсянином.

– Интересно, где он теперь? – тихо спросила она.

– Мы его найдем, – с некоторой долей неуверенности провозгласил Даниел.

– Н-да уж. Самим бы выбраться, – скептически заметил Тин.

– Кто-нибудь расскажет, что происходит? И где мы вообще?

– Как это где? Ты же был у нас в гостях? – недовольно фыркнула Тэнка. – Наш особняк не тронули, для устрашения сожгли несколько лачуг в центре. Таким образом наказали недовольных…

– Кто сжег?

Тэнка тяжело вздохнула и начала рассказывать.

– У нас в Той-что-примыкает все шло своим чередом. Я опять гостила у бабушки с дедушкой. Алан тоже был со мной, но когда началась вся эта гнусная заварушка с судом, он решил немедленно отправиться в Беру. «Хочу поддержать нашего школяра…» – сказал мне он. Денег у него обычно не водится, поэтому пошел он своим ходом, через лес. Из Кагилу он нам посылал с голубями весточку, что с моими родителями все в порядке, они по-прежнему живут в лесу. Сам же Алан отправился дальше. С тех пор от него ничего не слышно. Я тоже хотела пойти, но он отказался меня брать, – при этих словах голос Тэнки обиженно дрогнул.

– Я очень хорошо его понимаю, – насмешливо подтрунила над своей подругой Диана, но Тэнка лишь фыркнула и показала ей язык.

– Короче говоря, оставили меня тут со стариками…

– Дорогая, я все слышу! – раздался недовольный голос бабушки Грейды, которая бессовестно подслушивала их разговор.

– Я не про тебя, бабуля, а про дедушку! – состроила веселую рожицу Тэнка и продолжила: – В общем, жила я здесь, пока не случилась беда. Со всех сторон деревню вдруг окружили эти вороны ощипанные. Мы сперва ужас как напугались, думали, нас всех перебьют. Но пришельцы ничего не делали, только прибывали и прибывали, как полчища саранчи. Они очень хорошо вооружены и идут со стороны Полидексы. По сути, это настоящая армия. Мы не знаем, что им здесь нужно, а они ничего не рассказывают. Местные ребята хотели их обо всем порасспрашивать, однако их так избили, что они до сих пор с кроватей не встают. Господин Добс уже отправил тревожное письмо в столицу; надеемся, нам пришлют единорогов на помощь. Ведь, по сути, мы не знаем, что завтра полидексянам придет в голову. Вдруг они захотят всех нас сжечь?

– Но зачем им сдались бедняки из какой-то захолустной деревни? – воскликнул Тин.

– Но-но, полегче, – цыкнула на него Тэнка. – Та-что-примыкает-к-лесу почти город! Хотя куда уж вам понять, столичным пташкам.

– Жители им ни к чему, – ответил вдруг Даниел задумчиво. – Скорее всего, их цель – Беру. А сюда они просто пригоняют войска, так как Та-что-примыкает-к-лесу – одно из ближайших поселений к столице.

– Неужели они хотят напасть на беруанцев? Но зачем? – воскликнула Диана.

– Чтобы самим водвориться на дереве. Кажется, они уже давно об этом мечтают. И чудится мне, вся история с пожаром произошла не просто так. Есть тут какая-то взаимосвязь, но я пока не могу понять… – Даниел нахмурил лоб и тут же застонал от боли, ибо все лицо у него было в страшных кровоподтеках.

– Что они от тебя хотели, Дан? – ласково спросила Диана друга, аккуратно присев на краешек кровати.

– Не знаю… Все допытывались, откуда я, зачем прилетел… Про пожар в Беру спрашивали, кстати.

– А почему они тебя били?

Даниел смущенно покраснел.

– Я сказал им, что прилетел один, а они не поверили.

Диана взяла друга за руку и с необычайным чувством сказала:

– Ах, Дан, ты настоящий герой! Что бы мы все без тебя делали?

– Пропали бы… Впрочем, и так… – с наигранным пессимизмом вздохнул юноша, от удовольствия покраснев еще больше.

– Я и не думала, что ты такой отважный на самом деле! Мне вначале показалось, что ты мямлик… – подключилась к всеобщим похвалам Тэнка.

– Да, он настоящий храбрец, наш приятель… – неуверенно добавил Тин, чувствуя на сердце непонятную досаду. Мальчику самому страстно хотелось бы совершить нечто героическое, но вместо этого он только всех подводил.

Друзья еще какое-то время находились вместе, затем к Даниелу все-таки опять заглянул староста, смущенно оглядываясь на бабушку Грейду. Но Дан был не против серьезного разговора, ибо чувствовал себя вполне сносно, а дело казалось ему по-настоящему важным.

Все жители Той-что-примыкает-к-лесу были до смерти напуганы. И немудрено – их со всех сторон окружило войско, хорошо вооруженное и профессионально обученное. Разве можно было ждать от суровых пришельцев чего-то иного, кроме беды? Облаченные в свои вороньи одеяния, в овечьих бурках и грубых штанах из ослиного волоса, они словно стремились заполнить все земли в округе. Все это с тревогой поведал Даниелу староста.

– Но все-таки скажи, чего они от нас хотят? – допытывался господин Добс у Даниела, будто тот действительно мог что-то знать.

– Думаю, как только войско соберется полностью – они уйдут, – успокаивал старика Даниел, хоть и сам бы не отказался в настоящий момент от утешения.

Уйдут… Увы, пока об этом приходилось лишь мечтать. Сперва полидексяне никого не трогали, а даже как-то мирно сосуществовали с хозяевами деревни, заселяя брошенные дома. Но с момента, как Даниела вызволили из их лап (кстати, Дану помогли деревенские ребята – смельчаки, время от времени отваживавшиеся совершать вылазки на сторону врага), ситуация ухудшилась. Свободные дома закончились, а вновь прибывшим надо было где-то останавливаться на ночлег, чтобы спастись от суровых смраденьских холодов, лютовавших в окрестностях Троссард-Холла.

И вот тогда неприятное соседство обратилось для местных жителей настоящим бедствием, ибо полидексяне принялись оголтело занимать чужие дома, вытесняя самих хозяев. Дикие, мрачные, жестокие, воспитанные в совершенно иной культуре, они представляли собой настоящую опасность для простых деревенских жителей, которые скорее умели обращаться с плугом, нежели с оружием. Ничего нельзя было противопоставить захватчикам; те приходили и брали чужое, не спрашивая на то разрешения. Бедные люди терпели, не решаясь на откровенный бунт. Впрочем, за несколько дней все же стихийно сформировалось несколько кучек деревенских парней, смелых и непокорных, решивших уйти в леса. Они разбойничали и пытались понемногу вредить пришельцам, обкрадывая и сжигая их провизию. В деревне остались лишь старики и дети, то есть те, кто не мог, да и не хотел оказывать открытого сопротивления.

Семья бабушки Грейды тоже осталась. Старики надеялись вызвать голубями единорогов в Ту-что-примыкает-к-лесу, дабы отправить Тэнку с ребятами в Троссард-Холл. Школа хоть и находилась в непосредственной близости от деревни, туда все же полидексяне не рисковали заходить, очевидно, страшась лабиринта естествознателей. Конечно, если бы они знали о том, что, в сущности, этот лабиринт не представляет ни малейшей опасности для жизни, то непременно направились бы и туда. Но пока, за неимением информации, они обходили зачарованную лощину с Троссард-Холлом стороной.

Это теперь было действительно безопасное место, куда можно было отправить школьников, однако то ли голуби не долетали до Беру, то ли с единорогами случалось что-то неладное по пути, но утешительных весточек из столицы все не было. Поэтому Даниел, Тин и Диана продолжали гостить в особнячке, невероятно страдая от своего вынужденного бездействия.

Конечно, они и в Троссард-Холл не особенно хотели возвращаться; их целью был Доргейм – печальное место, где находился их лучший друг. Но так как не было единорогов, то мечтать о скорой встрече тоже не приходилось. Хоть они и не признавались друг другу в том, но на сердце у каждого стоял непроходимый мрак. Хозяева особнячка не позволяли своим гостям бродить по деревне, чтобы лишний раз не рисковать и не встречаться с захватчиками, поэтому ребята томились в доме, страдая от бездействия и мрачных предчувствий.

Как-то они все-таки вышли за пределы особнячка и замерли, сраженные безысходностью: из каждого дома слышался неторопливый полидексянский выговор, все дороги были запружены повозками с приземистыми степными лошадьми, куда ни глянь мелькали черные бурки и устрашающие вороньи маски. И среди всего этого чужеземного сброда просматривались испуганные и униженные лица местных жителей, которые просто терялись среди властных желтых физиономий с раскосыми глазами. С напряженным вниманием ребята созерцали печальную картину; они знали, что грядут события, им не подвластные, которые полностью изменят привычный уклад жизни.

– Вернемся в дом, – дрогнувшим от волнения голосом проговорил Даниел, с тревогой косясь на Диану. Догадливый юноша понимал, что бездействие в особнячке гостеприимных родственников Тэнки особенно тяжко переживается Дианой. Действительно, гордая кагилуанка с каждым днем становилась все более замкнутой. Брови ее были постоянно сурово сдвинуты, а лицо омрачено печалью.

Девушка ужасно тосковала по Артуру; каждый день, проведенный в Той-что-примыкает-к-лесу, незримо отделял ее от любимого. Скорее всего Артур остро нуждался в их помощи. Они-то находились все вместе, а он был совсем один. Как же только убраться из этой проклятой деревни, когда их со всех сторон оцепили полидексянские солдафоны? И какой участи следует ждать им самим?

На самом деле Диана была бы рада любым переменам; постоянное сидение в особнячке, пусть даже весьма уютном и милом, наполняло ее сердце гнетущей тревогой. Она бы с огромным удовольствием ушла в Троссард-Холл, да только пешком выйти из деревни не представлялось возможным – со всех сторон, решительно со всех их теперь окружали мрачные дозорные в странных птичьих одеяниях. Впрочем, пленникам везло, что особнячок до поры до времени оставался без внимания чужаков. Но надолго ли?

Даниел с Тином без устали помогали старикам по хозяйству, Тэнка с Дианой иногда занимались готовкой. Их жизнь текла монотонно и скучно, но все же друзья были вместе и могли черпать в совместном времяпрепровождении хоть какое-то утешение. Сколько прошло дней? Диане казалось, что целая вечность. Но однажды все изменилось.

Высокий статный юноша, внешне похожий на армута, стоял на небольшом, занесенном снегом пригорке, откуда открывался отличный вид на Ту-что-примыкает-к-лесу и переносные хабиты полидексянской армии, и задумчиво наблюдал, как в черном небе таинственно мерцают звезды. Скуластое лицо его было напряженным и бледным. В тусклом свете сумерек его глаза горели, как у дикого зверя. Совсем скоро им предстояло совершить то, к чему их так долго готовили. Справятся ли они?

Себя ему было не жаль, но вот своих друзей… Неожиданно кто-то положил ему руку на плечо, но он даже не вздрогнул, ибо по ощущениям сразу определил, кому она принадлежала.

– Славная ночь, – раздался нежный и чуть насмешливый голос, от которого у Джехара побежали мурашки по телу. – Но полидексяне отравляют ее своим присутствием.

– Мы на одной стороне, Одди, – спокойно возразил Джехар. Царица топей скривила лицо:

– Меня от них воротит. Неужели нам так уж и надо с ними объединяться?

– У нас славный боевой отряд, но, увы, малочисленный. А что до полидексян… Посмотри, снег во всей округе черный от их плащей – их не сосчитать, как болот в Доргейме! Только объединившись, мы сможем согнать столичных жителей с дерева. А с этими пленными беруанцами, которых нам повезло встретить в Той-что-примыкает-к-лесу, задача станет совсем простой. Прикинемся, что мы хотим вернуть детей своим родителям. Нас должны пустить на дерево. Сделаем вид, что мы на стороне короля.

– Так уж нам и поверят… А потом, что будет потом? Полидексян так много, что даже если они сгонят всех беруанцев с дерева, то в любом случае там все не поместятся. Уж тем более мы. Какова же наша цель? Отомстить?

– Ты опять сомневаешься, Одди? – Джехар порывисто обернулся к девушке и нетерпеливо взял ее за ладони. Ему бы хотелось прижать ее к себе, утешить, убедить, что их дело правое, но проблема состояла в том, что он и сам хорошенько не был в этом уверен. Вернее, иногда на него сходила какая-то непоколебимая уверенность в своей правоте, а в иные моменты тягостные сомнения раздирали душу. Но в одном он был уверен твердо: черноокая девушка, стоявшая перед ним, дороже для него любой столицы мира, даже той, что подобно экзотическому плоду висит на гигантском дереве. Увы, Оделян, судя по всему, не разделяла его трепетных чувств.

– Не хочу использовать пленных… В своих целях, – недовольно сказала она.

– Это же отличный шанс! Как ты этого не понимаешь?

– Они сейчас во власти полидексян, безмозглый громила (как, кстати, его зовут – Кэнт?) наверняка будет его допрашивать…

– Его? – хриплым голосом повторил Джехар, а голубые глаза его в одно мгновение сделались жестокими. – Так ты заботишься о пленных, или конкретно о его участи?

Оделян смерила вожака насмешливым взглядом.

– А ты что, ревнуешь? Даниел мне понравился, это правда. И я хочу, чтобы пленные беруанцы жили в наших шатрах под присмотром, пока мы не придем в Беру. Не желаю, чтобы их допрашивали эти желтолицые животные.

Джехар пристально посмотрел на насмешливую Оделян, а в его глазах расползалась кровавая рана. Каким бессильным он ощущал себя перед этой девчонкой, каким жалким!

– Нет, – раздраженно бросил он, хоть намеревался сказать совсем другое. – Они будут жить с полидексянами, как и было запланировано. Ничего с ними не сделают, слишком важные птицы попались в силок.

Оделян нахмурилась, а затем спросила с легкой угрозой в голосе:

– Ты забыл, кто у нас главный?

Джехар небрежно пожал плечами.

– В Доргейме было пятьдесят на пятьдесят. В походе главный я, ибо мужчина.

– Ты трус, а не мужчина. А вот Даниел хра-абрый, – последнюю фразу девушка произнесла особенно мечтательно, о чем-то задумавшись. Затем она оставила своего несчастного спутника мучаться жгучей ревностью, а сама неторопливо направилась в деревню.

Когда слон величавой поступью прибыл на территорию с искусственными садами, принадлежавшими семье Ролли, к нему навстречу кинулся статный юноша с раздвоенным посередине парчовым плащом, развевавшимся за его спиной, как крылья атакующего орла. Молодой человек находился в крайнем волнении: это было видно по его трепыхающимся ноздрям, вздымающейся груди, поту, проступившему на лбу и прочих деталях, уже менее бросавшихся в глаза.

– Я так рад тебя видеть! – с необычайным чувством воскликнул Артур, не без труда спустившись со спины экзотичного животного и тут же оказавшись в объятиях своего старого знакомого.

– У тебя вся шея в крови! И твоя рука… Что за неприятность произошла с тобой, мой драгоценный друг? – по-армутски высокопарно воскликнул Кирим, осматривая Артура с такой болезненной внимательностью, словно на миг сделавшись его заботливой мамашей.

– Боюсь, неприятности происходили со мной почти на протяжении всего моего пути, – весело засмеялся Артур, невероятно счастливый: подумать только, час назад он находился на волоске от гибели, причем гибели мучительной, и вот сейчас рядом с ним его дорогие друзья, те, в чье спасение он так истово верил. Жизнь – невероятная вещь, и никогда не перестает удивлять.

Однако слова Кирима напомнили о его собственном плачевном состоянии, и пострадавшая рука тут же отозвалась мучительной болью.

– Пройдем скорее в шатер! – озабоченно вымолвил Олень. – Я перевяжу тебе раны, и мы выпьем подогретого молока яков – отличное полидексянское кушанье, между прочим.

– Разве нам совсем нечего предложить дорогому гостю, кроме вонючего молока, Лэк? – вдруг холодно произнесла Тиллита, которая тоже уже спустилась со слона и стояла рядом с ребятами: облаченная в белую тунику, гордая, чуть насмешливая, с толстым узлом черных маслянистых волос на голове, отчетливо напоминающая теперь истинную хозяйку шатров. Артур удивленно покосился на подругу, однако увидел, что та весело улыбается.

– Простите, госпожа, своего неразумного раба. Надеюсь впредь заслужить вашу благосклонность, – шутливо отозвался Кирим и игриво приобнял красивую девушку за талию. Артур отметил про себя, что отношения у этой парочки явно складываются наилучшим образом.

Спустя какое-то время он уже с удобством восседал на мягких подушках в богато украшенном шатре с изображением орла на стенах, умытый, одетый в свободную одежду армутского покроя и с ног до головы перемазанный лечебными мазями на основе черного тмина и чили. В том самом шатре, где его когда-то держали на привязи, как собаку. Удивительная ирония.

Кирим оказался совершенно невыносимым в роли сиделки. Отчего-то он был истово убежден, что Артур находится при смерти, и нужно проделать с ним все возможные лекарские манипуляции, дабы немедленно вернуть с того света на этот. Однако докучливое усердие новоиспеченного врача вкупе с совершенным незнанием науки табибов скорее могли здорово навредить, нежели действительно пойти на пользу пациенту. Впрочем, поначалу гость с безупречным терпением сносил все неприятные процедуры: дал промыть себе рану и помазать себя дурно пахнущими средствами, но когда Кирим принялся с жаром пичкать его какой-то подозрительной жидкостью, изготовленной из яда кобры, он возмущенно запротестовал.

– Не волнуйся, ничего ужасного со мной не стряслось, – дружелюбным голосом заявил Артур, все же с некоторым беспокойством наблюдая за действиями приятеля.

– Ничего ужасного?! Да у тебя глубокое ранение! И вся шея в крови! А эти ужасные кровоподтеки на лице? Ты в отвратительном состоянии, и не вздумай мне перечить! – с пылом воскликнул новоиспеченный врач, принявшись тут же с ошибками и ужасным армутским акцентом цитировать каноны врачебной науки, которые он однажды из любопытства листал у своего знакомого табиба. Впрочем, смутное знание канонов нисколечко не впечатлило Артура.

– Э-э… Если ты уж так за меня волнуешься, я могу как-нибудь наведаться к лекарю, – сказал он, широко улыбаясь. – Но не сегодня. В ближайшее время я, пожалуй, погощу в вашем гостеприимном шатре.

– Ах, Артур, мы так рады, что нашли тебя! – живо воскликнула Тиллита, присоединяясь к разговору. – Мы все узнали про тебя… И про суд… Однако мы полагали, что ты в Доргейме и…

– Да, мы уже готовили планы по твоему освобождению, как вдруг ты сам заявляешься в Мир чудес, да еще и становишься самым известным актером… – невежливо перебил подругу Кирим. – Твои таланты неиссякаемы, мой друг.

Артур со стыдом вспомнил сделку с госпожой Оридиан, и красивое лицо его вмиг помрачнело.

– Я… Нет у меня никакого таланта, Кирим, – с горечью произнес он. – Да и вообще, в последнее время я только и делаю, что притворяюсь и говорю неправду.

– Странные речи ты ведешь, мой друг. В моих глазах ты безупречен, – с пылом воскликнул Кирим, а Тиллита в шутку толкнула своего избранника в плечо.

– Трогательное признание, может, поженитесь теперь? – немного ревниво произнесла она, все же при этом весело улыбаясь.

– Ступай, женщина, и лучше принеси поесть, покуда лучшие друзья предаются беседам, – повелительным голосом изрек Кирим.

– Будет исполнено, Лэк, – дерзко ответила прекрасная армутка и, грациозно поднявшись на ноги, исчезла где-то в недрах роскошного шатра. Юноши проводили красавицу взглядом.

– Расскажи, что с вами приключилось, – попросил друга Артур. – Если честно, мы думали, что вы погибли.

Он с удобством устроился на подушках, с наслаждением ощущая, как утопает в мягкой неге. После всего пережитого ему ужасно хотелось спать. Раненая рука неподъемным грузом давила к полу, а мысли немного путались; но все же он был счастлив. Мир чудес обладал одной любопытной характеристикой, свойственной ему одному: с одной стороны, он умел забирать все без остатка, а с другой – одаривать с лихвой. Артур уже несколько раз чуть не расстался со своей жизнью, а теперь вот вновь обрел здесь друзей. Казалось, Мир чудес и кареглазый Олень – две неотделимые составляющие, одно не может существовать без другого.

– Не так уж интересен мой рассказ, – задумчиво произнес Кирим, ласково глядя на приятеля. – Мы с Тилли пережили кораблекрушение «Когтя», ибо зацепились за обломок. Течением нас отнесло куда-то, но мы недолго мучались: нас подобрал славный армутский корабль. Добрые моряки возвращались с Острова Черепахи в Гераклион. Мы очень просили их отвезти нас в Тимпатру, ибо надеялись, что если остальные выживут – то направятся именно туда. Впрочем, даже такой уверенности у нас не имелось. Мы были убеждены, что ты погиб, мой дорогой друг, и, стало быть, все путешествие до Тимпатру переставало иметь смысл. Моряки-армуты поведали нам о том, что сами уже давно не ходят в Тимпатру, ибо что-то с этим городом неладно. Они, конечно, многое умалчивали, но, как я понял, уже несколько лет кряду купцы, отправляясь в столицу армутов, не возвращаются потом в родные края, а просто исчезают без вести. При этом у многих в Мире чудес есть семьи. Что же происходит с ними там, в загадочном городе, жемчужине армутского мира? Никто не ведает, но моряки уже и сами побаиваются держать туда курс. Конечно, не все, ведь Тимпатру – наша столица, средоточение всех торговых путей… В конце концов, коричневый сахар добывают именно там. Как бы то ни было, никто не хотел везти нас с Тилли до Тимпатру. Зато армуты помогли нам вернуться в Мир чудес. Здесь мы первым делом занялись собственным выживанием. Моя татуировка могла здорово навредить. Мы же решили использовать этот недостаток как преимущество. Тилли заявила о своих правах на наследство отца; вся ее семья погибла, она осталась единственной наследницей. Затем мы объявили о поимке ее беглого раба, то есть меня. Лэк возродился; но в отличие от прежних времен, теперь я могу спокойно бродить по местным улочкам, не боясь обнажить шеи, ведь я теперь собственность госпожи Тиллиты. Нам удалось вернуть решительно все: мануфактуру, горшечные заводы, дом-шатер, даже слуг (но их, как ты понимаешь, мы распустили). Некоторые остались с нами, но уже как друзья. Они помогают нам в хозяйстве. Теперь у Тилли наемные работники; мы больше не используем бесплатную силу. Мануфактура стала процветать, денег у нас предостаточно, но на сердце тоска, все это время мы не были по-настоящему счастливы, ибо размышляли о вашей печальной судьбе. Но вот однажды мы получили счастливую и одновременно горькую весть: ты оказался жив! Но по какому-то странному стечению обстоятельств тебя осудили в Беру… До сих пор не понимаю, за что. Я по сто раз перечитывал туппумы, но, боюсь, юридическая наука слишком сложна для меня, ибо я не понял решительным образом ничего из того, что в них было написано. Разъясни мне, друг, неужели отец Тина… Словом, именно из-за него ты оказался в Доргейме?

Артур устало кивнул. Отчего-то рассказ Кирима навеял на него страшную тоску. Рана на руке начала гореть, будто ее прижигали каленым железом.

– Наверное, из-за него. Хотя я и не знаю хорошенько… Кажется, что меня подставили. Но до сих пор не понимаю, кому это было нужно. В Доргейме всем заведует Тень. Она готовит ребят к чему-то, не знаю, может, к войне? Впрочем, существам из Желтого моря невыгодно убивать. Знаешь, когда я думаю обо всем этом, мне кажется, что окончательная победа никогда не наступит. В нашей жизни все время будут существовать Тени, все время! И мне страшно из-за этого, Кирим! Пока я был в Доргейме, ощущал себя трусливым сусликом, который каждую секунду боится нападения. Не знаю, что на меня нашло… Даже теперь, когда я здесь, с вами, в безопасности, мне все кажется, будто Тень следит за мной, как ядовитый паук из своей норы. Когда я верил в своего единорога… Я не боялся так сильно, – последнюю фразу юноша произнес измученно, с каким-то внутренним надрывом и сразу же замолчал, опустив голову. Его испытание представилось ему вдруг слишком тяжелым. И если раньше обстоятельства вынуждали его постоянно бороться, идти вперед, забывая про свои минутные невзгоды, то именно теперь, оказавшись в кругу друзей, ощутив, наконец, мимолетную передышку от смертельной гонки, он вдруг малодушно почувствовал свою слабость и уязвимость. А может, это неприятное чувство возникло лишь из-за больной руки, которая ныла невыносимо?

Даже встреча с Дианой не показалась бы ему теперь избавлением, напротив, он бы постоянно боялся за свою любимую. Тень преследует его, влияет на все планы, так, может, ему вообще не следует встречаться с любимой, чтобы не навлечь на нее беду? Но Артур тут же вспомнил отца Инка и то, как Доланд предпочел бросить сына, чтобы не навлекать на того беду. Нет, он не поступит так с теми, кого любит. И если им суждено будет погибнуть, то они сделают это вместе.

Кирим ничего не отвечал, просто с невыразимым состраданием во взоре смотрел на Артура. Ему не надо было ничего объяснять, лишние слова не нужны, когда ты находишься рядом со своими настоящими друзьями. Это чужому нужно все разъяснять и доказывать, а здесь достаточно промолчать, чтобы быть понятым.

– Кирим… Расскажи, что творится в городе? Какие вести из Беру?

– Не знаю. Мы давно не получали оттуда вестей. Мир чудес скоро уходит, и, как всегда, простые жители ничего не знают о том, куда будет держать путь караван. Смрадень закончился, а Полидекса не так уж выгодна в торговом плане, тем более что они сами кочуют.

– А куда, неизвестно?

– Ходят слухи, что в сторону столицы.

– Ах, Кирим, мне это совсем не нравится. Боюсь, дело идет к войне.

– Кочевникам нет нужды воевать, – пожал плечами Олень. – Да и зачем? Ради города на дереве? Но ведь мы не привыкли к оседлому образу жизни…

– Армуты – нет, но вот полидексяне…

– Расскажи, ведь ты не нашел своего отца? Впрочем, догадываюсь, что нет, иначе с тобой в Беру вряд ли произошла вся эта гнусная история…

– Увы. Не нашел.

– Что с остальными? Все ли здоровы?

Артур с невыразимой тоской посмотрел перед собой.

– В дороге Тин серьезно заболел. Не знаю, удалось ли ему прийти в себя… Инк… Погиб на моих глазах, так как Киль оказался Тенью и заманил нас к Желтому морю, тем самым нарушив наши планы по вызволению отца. Нам пришлось бежать из Тимпатру, чтобы выжить.

Кирим с грустью выдохнул.

– Мне никогда не нравился Инк, но это все оттого, что я его совсем не знал. Мы всегда сперва осуждаем то, что нам непонятно. Но ты, кажется, тоскуешь по нему, да?

– Да, – через силу выдавил из себя Артур.

– Мне искренне жаль тебя, мой друг… И что теперь? Что ты собираешься делать дальше? Куда намереваешься идти?

Клипсянин покачал головой.

– Я не знаю… Вы пойдете со мной?

Кирим серьезно посмотрел на друга, и вдруг красивое смуглое лицо его смущенно заалело, как у девушки.

– Послушай меня внимательно… Я предан тебе безгранично и готов идти за тобой хоть на край света, готов принять за тебя стрелу, быть растоптанным разъяренными буйволами – все, решительно все, что угодно… Но теперь, увы, я уже не так свободен, как раньше.

Артур удивленно приподнял брови.

– Что ты имеешь в виду?

Кирим покраснел еще больше.

– Я всем сердцем полюбил Тиллиту. Не хочу вновь обрекать ее на трудности и смертельные опасности. Она – моя семья. В первый наш поход я чуть было ее не лишился; Тилли не умеет плавать; она едва не утонула в водах Осанаканского моря. И как бы я ни дорожил тобой и нашей дружбой, как бы ни восхищался и не любил… Я не могу оставить ее одну. И обрекать на постоянные странствия тоже не имею права. Прости меня, я вынужден отказаться от похода.

Артур кивнул. Он очень хорошо понимал друга, внутренне полностью соглашался с его решением, но все же на какую-то долю секунды почувствовал в сердце непонятную досаду, которая острой стрелой пронеслась и ударила по самому больному. Все люди – эгоисты в той или иной степени; наверное, он тоже такой, ведь и он человек.

– Ты не держишь на меня зла? – робко поинтересовался Кирим, глядя своими оленьими глазами на друга и теперь отчетливо напоминая того самого несчастного Лэка, затворника страшных шатров Ролли. Артур хмыкнул.

– Нет, конечно нет. Скорее уж я рад за тебя, – добродушно сказал он, немного все же слукавив. Ведь сейчас ему бы очень хотелось, чтобы Кирим пошел с ним. Впрочем, и не хотелось одновременно, ведь Артур предвидел – этот путь только его; и он отнюдь не прост. Но теперь ему было страшно бороться в одиночку. Неужели он стал трусом?

Артур понимал: эти мерзкие чувства связаны как-то с его угасающей верой в единорогов, верой в добро. Но мог ли он что-нибудь поделать, чтобы изменить свое отношение к происходящему? В том-то и дело, что мог. Но не хотел.

– Мне надо как можно скорее оказаться в Троссард-Холле, – хриплым и каким-то чужим голосом проговорил Артур. – Надеюсь, ребята по-прежнему там.

– Думаешь, они не ушли на твои поиски? – взволнованно поинтересовался Кирим.

– Я долгое время находился в колонии. Если бы они решили отправиться в Доргейм, то, наверное, еще раньше бы нашли меня. Надеюсь, Даниел послушался и вместе с остальными продолжает учебу в Троссард-Холле. И потом, если их нет в школе… Я всегда смогу дойти до Той-что-примыкает-к-лесу… – Артур помолчал, а потом добавил, чуть более резко, чем хотел: – Думаю, Алан не откажется продолжить путь со мной.

Благородный Кирим вздрогнул и опустил голову, а живой взгляд его карих глаз потух. Очевидно, он ужасно мучился от мысли, что не может сам пойти с другом, как раньше.

В комнату вошла Тилли, держа в обеих руках огромный, пышущий жаром чан с кручеными мантами: внутри белого теста были завернуты черные скорпионы. Девушка увидела, что друзья выглядят понурыми, однако не стала их расспрашивать, проявляя удивительный такт и понимание. Они поели в мрачном молчании, а затем Артур покаянно признался:

– Прости меня Кирим, надеюсь, ты не счел мои слова излишне резкими, у меня сегодня был прескверный день. Я очень устал. Позволь мне лечь спать. Завтра я бы хотел отправиться в Троссард-Холл. Надеюсь, ты смог бы нанять мне единорога.

– Да, да, конечно! – воскликнул армут с жаром. Ему очень хотелось услужить другу, тем более что он чувствовал в сердце вину от того, что вынужден оставить его одного.

В шатре Ролли было прохладно, как в пещере; колючие степные ветра продували его насквозь, однако Артуру все равно было ужасно жарко. Он задыхался и бредил во сне; пот струился по его лицу, а пострадавшая рука поминутно дергалась от боли, словно кто-то невидимый острым кинжалом ковырял рану. Бедному юноше казалось, будто он видит перед собой оленя – того самого, которого ему подарила госпожа Оридиан. А потом на его глазах благородный зверь падал, сраженный чьей-то лукавой стрелой. И Артур беззвучно рыдал над его мертвым телом, поражаясь глубине человеческой жестокости.

«Олень умер», – шептали его пересохшие губы в горячке. Разумеется, учитывая его плачевное состояние, больной никак не отметил приход табиба; а между тем тот навещал больного дважды.

– Сильное переутомление и лихорадка, – повторял лекарь, с жалостью глядя на разметавшегося на пестрых одеялах взмокшего юношу.

– Посмотрите рану на руке! – умолял Кирим, который в эту минуту сам готов был умереть, чтобы только его друг не страдал.

– Пустяковая. Она не должна причинять вреда. Заживать будет долго, но безболезненно, – уверял врач, местное светило науки.

Прошло несколько долгих дней, и Артур, благодаря трогательным заботам друзей, стал идти на поправку. Впрочем, вернее будет сказать, у него лишь спал жар. Но во всем остальном состояние его было далеко от идеального. Тиллита и Кирим самоотверженно ухаживали за ним, забыв про еду и сон, и в какой-то момент Артура это положение дел стало немного тяготить.

– Кирим, – серьезно сказал он другу после проведения очередных лечебных манипуляций. – Я уже нормально себя чувствую. Прошу, вызови мне единорога.

Ложь. Он чувствовал себя прескверно. Особенно беспокоила его рука, которая словно больше ему не принадлежала.

Артур не мог долго находиться в бездействии; его нетерпеливая натура требовала немедленных перемен.

– Да, конечно, – покорно соглашался с ним Кирим. Но проходило время, и ничего не менялось. Тиллита тоже помалкивала, во всем поддерживая своего избранника. Они перемещались по красивому шатру бесшумно, как бесплотные духи, боясь лишним жестом или звуком потревожить гостя; и этот молчаливый сговор особенно донимал Артура, тем более в его нынешнем болезненном состоянии.

– Что происходит? – раздраженно допытывался он у Кирима. – Пожалуйста, вызови мне единорога.

Кирим кивал головой и клялся, что на следующий же день в его распоряжении будет роскошная карета со всеми удобствами, однако все оставалось как прежде. Артур пока был достаточно слаб, чтобы вставать с постели и вообще как-то влиять на сложившуюся ситуацию, однако это странное, не поддающееся объяснению ожидание изводило его, мучало, буквально приводило в бешенство. Сейчас, когда он уже был так близок к встрече с Дианой, когда все сложности практически преодолены, осталось только вытерпеть один непродолжительный перелет, и он снова в лощине, где располагался Троссард-Холл! Но коварный Мир чудес не желал отпускать несчастного пленника; он яростно вцепился в него всеми своими степными корягами, засыпал песком, опутал яркими платками с надоедливым орнаментом, душа страшными сновидениями и дурными предчувствиями.

– Прошу, Кирим, скажи, почему ты не помогаешь мне? – в один из дней отчаянно воскликнул Артур, умоляюще глядя на своих друзей. Молчание и отстраненность близких буквально сводили его с ума.

Хозяева шатра неловко переглянулись. Затем Тилли подошла к Артуру и с чувством обняла за плечи.

– Послушай. Сначала мы не вызывали единорога, так как, по заверениям врача, ты был довольно слаб для продолжительных полетов. Затем, когда ты чуть пришел в себя, мы пытались это сделать, но отчего-то перевозчики больше не прилетают из Беру. Боюсь, там случилось что-то нехорошее. Мы намеренно молчали, так как табиб просил не тревожить тебя и не выводить из душевного равновесия. Ты сильно заболел, бредил каждый день, стенал от боли и мы… Честно сказать, мы не знали, как тебе помочь. Мы и сейчас не хотели ничего говорить, однако я считаю, что лучше все-таки знать правду. Единороги больше не прилетают из Беру. Ты не сможешь быстро туда добраться. Только на лошадях, но это займет около недели, если без остановок.

Известие Тилли обрушилось на юношу, подобно гигантскому молоту, и все его тело сковала мучительная боль, только на сей раз не физическая, а душевная. Единороги не летают из Беру. Значит, там действительно случилась беда. Где же его друзья? Все ли с ними в порядке? Наконец, когда он сам сможет с ними воссоединиться?

После болезни Артур так ослаб, что и думать не мог об изматывающей поездке на лошадях, тем более в полном одиночестве, без проводника. Лицо его, и без того бледное после лихорадки, побелело еще больше, а Тилли, глядя ему прямо в глаза, продолжила:

– Ты встретишься с ними! Немного терпения… Я уверена, с ними все в порядке! – сдержанная страсть в голосе армутки, ее сильная воля и мужество призывали Артура к тому, чтобы стойко принять эту новость. Но он уже и сам овладел собой.

– Вы… Могли бы мне сказать и раньше, – тихо произнес он. – Не так уж я и болен, бывало и похуже.

– Табиб просил… – вяло запротестовал Кирим.

– Значит, вы пробовали отправлять голубей в Беру? И они не возвращались?

– Да. Голуби улетают туда, как на тот свет, – мрачно пошутил Кирим. – Не знаю, что и думать.

– А в Мире чудес совсем нет единорогов? – живо воскликнул Артур. Деятельная натура его требовала найти выход из сложившейся ситуации.

– На базаре всяких тварей довольно, даже бизоны сыщутся. Но не единороги. Это очень редкие животные.

Артур в отчаянии стиснул кулаки, однако, увидев погрустневшие лица своих друзей, попытался справиться с собой и уже спокойнее заметил:

– Что ж. Невелика беда. Подожду еще немного. Как только мне станет лучше, найму повозку и лошадей.

Красивое благородное лицо Кирима осветилось радостной улыбкой.

– Ты правда не очень расстроился?

– Передай своему табибу, что ему надо сменить тактику ухода за больными. Излишнее внимание и жалость только ослабляют дух, – Артур небрежно улыбался, несмотря на все свои неприятности, печальные новости и ноющую боль в руке. О ней он старался вообще не думать; да и чего лишний раз заботиться о том, на что все равно никак не повлияешь? Лекарь обещал, будто рука сама заживет со временем, значит, не стоило тревожиться.

– Может, ты тогда не откажешь нам и поучаствуешь в совместной трапезе? – робко вопросил Кирим. Дело в том, что уже несколько дней Артур ничего не ел, будучи не в силах запихнуть в себя ни кусочка.

– Разумеется. Если мы заменим стряпню Тиллиты на мясо в горшочках твоего приготовления, – весело сказал Артур, поднимаясь с постели. Сейчас, когда лихорадка отступила и он наконец узнал причину таинственного молчания друзей, ему немного полегчало, словно он уже решил все свои проблемы.

– Ты всегда был не очень-то любезен, Артур, – хмыкнула Тиллита. – И, насколько я помню, тебе никогда не нравилась стряпня нашего дома.

Друзья беспечно шутили на тему прошлого, пытаясь скрыть таким образом тревоги, присутствующие в настоящем. И Кирим, и Тиллита прекрасно понимали, что будущее их друга весьма расплывчато и мрачно, ведь на пути его стоят существа, коих не так-то просто победить. Да и возможна ли вообще хоть сколько-нибудь эта победа?

Они мирно шли бок о бок, как в прежние времена, по улице Водной, которая прямиком выводила к замку. Вокруг не было ни души, что являлось весьма характерным для Троссард-Холла в столь ранний час. Тод беспокойно озирался по сторонам; ему не хотелось столкнуться раньше времени с охотниками. С одной стороны, он был бы счастлив поскорее избавиться от соперника. Но с другой…

Они быстро подошли к причудливому замку, который стоял на своем месте с прежним уверенным апломбом; казалось, нет в мире ничего более вечного и незыблемого, чем эти высокие мшистые стены, поросшие диким плющом. Но, между тем замок, как и все иные людские постройки, как раз-таки был самым что ни на есть временным. Тонкий солнечный свет играл на зеленых листьях, беловатом песке, прекрасных бутонах роз, разноцветных, точно самоцветах, камнях, коими были посыпаны дорожки, и все тут было так ярко, чудаковато, странно, что невольно рушилась связь между этим зачарованным местом и реальной жизнью, где люди непрестанно соперничали между собой, убивали, ревновали, завидовали, спорили, воровали, готовили заговоры – иначе говоря, жили.

В розовых кустах копошился кучерявый садовник; Артур его не знал.

– Отвернись, не смотри на него, – шикнул на спутника Тод.

– Так переживаешь за меня, да? – подтрунил над ним Артур. От сильного прилива ненависти беруанца передернуло.

– Я бы сам тебя с удовольствием пристрелил вместо охотника, – откровенно признался он.

– Не знал, что ты такой жестокий.

– Я тоже не знал. Как человек не представляет высоту, на которую способен подняться, так не воображает и глубину, куда может упасть, – с неожиданной горечью в голосе вымолвил вдруг Тод. Артур с удивлением покосился на него. Смуглое лицо беруанца было непривычно бледным и расстроенным, никакой надежды не читалось в нем, длинные кудри свои он остриг почти под корень, словно превратился в доргеймского каторжника, и теперь очень не походил на самого себя. Только заносчивое выражение, периодически появлявшееся на тонких губах, немного напоминало прежнего Тода.

– На всякий случай зайдем со служебного входа, – угрюмо добавил беруанец, начав тяготиться этим прямым и честным взглядом своего бывшего друга.

– Да, разумеется.

В замке было прохладно и сыро, узкие стрельчатые окна освещались тощими свечами. Скоро молчаливые каменные коридоры оживут веселыми голосами студентов и строгими – преподавателей, но в этот ранний час тут было покойно и даже таинственно. Артур с наслаждением замечал каждый поворот и изгиб, каждый криво уложенный серый камень; как же он скучал по своему дому! Здесь забывался болотистый Доргейм, чадный Мир чудес, хитрая госпожа Оридиан и жестокий убийца Хайсам, коварные Тени, бессмысленная война – все, решительно все, связанное с реальным миром, предавалось забвению. Артуру страстно захотелось вновь приносить Диане учебники из библиотеки, беззаботно играть с другими командами в едингбол, баловаться пончиками в таверне Билли Блейка, да и просто бездельничать, не думая ни о чем серьезном.

– Что это ты лыбишься? – скривился Тод, покосившись на Артура.

– Рад снова здесь оказаться, – честно признался клипсянин.

– Зря ты сбежал из колонии. С беглецами очень сурово расправляются, у них уже совсем нет прав, по крайней мере, по беруанским законам. А в школе сейчас вдвойне следят за порядком.

Артур ничего не ответил на данную сентенцию. Да и что было говорить? Если бы не Тод со своими лживыми показаниями в суде, он бы вообще не оказался в Доргейме.

Они зашли в библиотеку; Артур вспомнил, что именно тут он однажды обнаружил таинственный свиток, написанный неким Арио Клинчем, близким другом Вингардио. Где теперь эти ветхие письмена? Кажется, Артур вернул свиток обратно, но уже не помнил точно, куда его положил.

Карлик – местный полноправный властелин, не показывался. Очевидно он не ожидал, что кто-то из студентов способен прийти в библиотеку в столь ранний час.

– Давай быстренько глянем в раздел истории? – к своему удивлению, предложил Артур и почувствовал, как ноги уже сами несут его в нужную комнату. Зачем ему вдруг понадобилось туда? Может, просто желание поностальгировать зародилось в его сердце, как знать? Тод недовольно фыркнул, но и противиться не стал. Показались знакомые стеллажи с корешками старинных книг, торчащих напоказ, предлагавших себя прочитать. Артур вспомнил шумливый базар Мира чудес, где любой товар подсовывали с такой навязчивостью, что легче было его приобрести, нежели пройти мимо. Жаль, что книги не могут себя продавать с таким же успехом, как ненужные безделушки на рынке; к ним нужен особый подход.

Артур задумчиво провел ладонью по пыльному стеллажу, и вдруг взор его зацепился за ветхий лист бумаги. Как в тот день, два года назад! Клипсянин поспешно взял свиток и с некоторым трепетом развернул. «Сказ о гибели естествознателей». Это, несомненно, был он, пожелтевший пергамент о временах не столь давних, но выглядевший так, будто ему уже более ста лет. Артур улыбнулся ему, как родному, и поспешно сунул себе в карман.

– Зачем тебе это? – с показным безразличием поинтересовался Тод.

– Я впервые узнал о своем отце из этого свитка; может, поэтому он так дорог мне.

– А я впервые узнал, что ты, оказывается, сентиментальный.

– Не всем же быть такими каменными глыбами, как ты, Тод.

– Молодые люди? – вкрадчивый голос раздался за их спинами так неожиданно, что оба резко вздрогнули и обернулись. Перед ними стоял хозяин библиотеки собственной персоной, по самый нос закутанный в клетчатый шарф. Он немного постарел и явно был простужен, ибо из ноздрей его толстого бородавчатого носа вытекала слизь, которую он с шумным хлюпаньем втягивал в себя.

– Господин Дрейворд! – живо воскликнул Артур. – Вы помните меня?

Тот благосклонно чихнул; любезное обращение «господин» чрезвычайно польстило его самолюбию.

– Отчего же не помнить. Славный молодой человек, много времени проводивший в библиотеке. Что же с вами сталось, почему столь блистательный и подающий надежды ученик вдруг перестал навещать кладезь знаний?

– Очевидно потому, что он предпочел сменить Троссард-Холл на Доргейм, – вполголоса съехидничал Тод.

– Мне нужно с вами поговорить, – нерешительно произнес Артур, начисто проигнорировав реплику Тода. Голос его дрогнул из-за сильного волнения; он отчетливо понимал, что совершенно не знает, как будет убеждать карлика рассказать про свиток.

– У меня много работы, – сухо отрезал неумел, с укором глядя на юношей. – Мне недосуг разглагольствовать!

– Мне очень важно узнать про Арио Клинча, пожалуйста, выслушайте меня! – умоляюще воскликнул Артур, увидев, что карлик уже собирается ретироваться. Тот неожиданно рассердился.

– О, я вспомнил вас, отчетливо вспомнил. Вы уже справлялись у меня об этом, а я ответил, что никакого Арио знать не знаю. Вы самонадеянно полагаете, что раз у меня фамилия Клинч, я должен быть непременно осведомлен обо всех Клинчах королевства? Так вот, это очень большое заблуждение, молодой человек!

– Послушайте, неужели вам незнаком этот свиток и человек, его написавший?! – воскликнул Артур, второпях разворачивая перед непреклонным библиотекарем сказ о гибели естествознателей. Увидев только желтый лист пергамента, неумел вздрогнул и с недоверием покосился на Артура. Множественные подбородки его в волнении затряслись, да и его самого охватила какая-то нервная дрожь.

– О-откуда это у вас? – поинтересовался он тихо.

– Я уже второй раз нахожу в библиотеке эту историю про естествознателей! – сказал Артур. – Ее написал Арио Клинч! И если есть хоть какая-то надежда, что вы знаете его и можете мне подсказать, где он в данный момент находится, то я…

– Зачем вам сдался старый летописец?

– Я уверен, что Арио Клинч знает, где находится «Последнее слово единорогов».

– Так вы ищете «Последнее слово»? – строго поинтересовался Дрейворд Клинч, неожиданно проявляя удивительную осведомленность. Все-таки прав был Вингардио: не стоит недооценивать неумелов.

– Да! – излишне поспешно выпалил Тод.

– Моя основная цель – все же не свиток, – признался тогда Артур. – Просто мне говорили, что данный артефакт способен помочь в борьбе с… Тенями, если вы понимаете, о ком я говорю. То есть свиток следовало бы уничтожить, но, учитывая все происходящие события, я уже ни в чем не уверен. Но я точно уверен в другом. Арио Клинч был ближайшим другом Вингардио, бывшего предводителя естествознателей, о котором говорится в рукописи. Вероятно, он знает о его настоящем местонахождении. Зачем мне это надо? Дело в том, что мой отец оказался заточенным вместе с Вингардио в пещере единорогов по вине одного и того же существа – Тени. Я надеюсь, что летописец сможет поведать какие-то существенные детали, которые помогут мне в поисках отца. Но скажите, Арио Клинч – он ведь жив?

Карлик согласно кивнул, вследствие чего из крупных ноздрей вылилась новая порция слизи.

– Мы живем дольше людей. Не вижу причин, по которым бы ему не существовать на этом свете. Более того, я помогу вам его отыскать.

– Почему вы поменяли свою точку зрения? Сначала вы говорили, что не знаете никакого Арио Клинча.

Библиотекарь нахмурился.

– Я не обязан удовлетворять ваше назойливое любопытство. Сейчас мне кажется целесообразным помочь вам.

Вдруг в библиотеку кто-то вошел, и раздалась призывная трель колокольчиков. Артур с Тодом испуганно переглянулись. Поистине ранний гость пожаловал в обитель знаний!

– Пойдемте за мной! – рявкнул карлик и кинулся резво бежать куда-то вдоль пыльных стеллажей. Юношам оставалось лишь подчиниться и поспевать за своим низкорослым проводником. Так они попали в самый настоящий книжный лабиринт, где нужно было на скорости суметь лавировать меж острых выступающих с полок корешков.

Но вот они оказались в маленькой каморке, тесной и пыльной до такой степени, что попав туда, ребята принялись наперебой чихать, что невероятно оскорбило простывшего карлика.

– А не думаете ли вы-с, что у меня тут грязно? – с видом очень мнительного и обидчивого человека поинтересовался он. Артур поспешно покачал головой и произнес:

– Вы хотели рассказать нам, как найти Арио Клинча.

– Не рассказать, а показать. Дайте вашу правую руку.

Артур с легким недоумением подчинился. Совершенно неожиданно неумел с такой силой вцепился в нее, словно желал сломать. Удивительно было видеть, сколько силы на самом деле в этом тщедушном человечке. Артур не смог сдержать болезненного вскрика, ибо раненая рука и в спокойном состоянии сильно беспокоила его. Неумел испугался, очевидно, тоже не ожидая подобной реакции.

– Да что с вами? – удивленно поинтересовался он.

– Рука… Болит, – пытаясь овладеть собой, прохрипел Артур.

– В таком случае, вы не подойдете. Ваша правая конечность должна быть полностью здорова.

– О чем вы?

– Гвибеллинги называют это «чувством дома».

– Кто такие гвибеллинги? – удивились Артур с Тодом почти одновременно.

– Но вы же не считаете меня причастным к людскому племени? – с некоторым презрением осведомился библиотекарь. – Я отношусь к народу гвибеллингов, однако люди имеют обыкновение называть нас неумелами. Наверное, оттого что сами не умеют придумать подходящее название для высокой расы. Мы очень привязаны к родным краям. Нам не нужны карты, чтобы добраться туда из любой точки мира. Потому что у нас есть чувство дома. Я хотел передать его вам, дабы вы смогли беспрепятственно отыскать Гвибеллград, однако, как я понял, ваша рука отказывается вам служить.

– Попробуйте с левой! – воскликнул Артур.

Библиотекарь с огорчением покачал головой.

– Увы. У меня самого оно заключено именно в правой руке.

– Может, вы просто расскажете или покажете, куда идти? – предложил Артур, в сердце своем удивляясь аргументу старого библиотекаря.

– Нет, так не получится. Дом можно обрести лишь сердцем. Видимыми путями туда не пройти.

– Сделайте это со мной! – вдруг вмешался Тод, который молчал до сих пор.

– Вы тоже пойдете туда? Какая у вас цель?

– Свиток, – самонадеянно воскликнул Тод. – Я могу стать именно тем, кто его найдет. И помочь всем остальным в борьбе с Тенями!

– Всем остальным или себе? – невинным голосом поинтересовался библиотекарь. Тод передернул плечами. Он и сам хорошенько не знал, однако уже давно в сердце своем помышлял об этом свитке и в какой-то степени желал его. С тех самых пор, как Артур о нем рассказал. Однако до сей поры возможность найти загадочный артефакт не представлялась. Но не теперь.

– Зачем тебе это, Тод! – воскликнул в сердцах Артур. – Зачем такому эгоисту как ты, вдруг понадобился свиток?

– Хотя бы затем, чтобы он не достался тебе, – ехидно возразил Тод и бесцеремонно протянул свою правую руку библиотекарю.

– Делайте, да поживее. Я уже хочу получить это… Чувство дома?

Дрейворд Клинч подчинился и с силой схватил того за ладонь. Казалось, он хочет выжать из нее все соки, словно та была лимоном. Беруанец побледнел, однако не выдавил из себя ни слова. Кроме боли, он не чувствовал ничего необычного. Однако, когда карлик наконец выпустил многострадальную руку, то на Тода словно снизошло какое-то озарение. Будто бы в его голове невидимый художник прочертил весь путь пером и окрасил рисунок во все возможные цвета. Он слабо застонал, схватившись за виски и пытаясь прогнать назойливые видения, но тщетно.

– Вы должны привыкнуть к чувству дома, – строго сказал карлик. – Одни рождаются в грязном болоте, почитая его за прекрасное море, а другие хоть с детства и плещутся в чистой водичке, но каждую секунду загрязняют ее своим недовольством. Вы должны полюбить свой дом. И да, это еще не все, молодые люди.

С этими словами карлик схватил обеих юношей за левые руки.

– Теперь вы оба идете одной дорогой. Один ищет свиток, другой – отца. Покуда обе эти цели не будут достигнуты, вы не сможете пойти порознь, каждый своим путем.

– То есть как? – непонимающе воскликнул Тод, резко отнимая свою руку. Ни на что подобное он не подписывался!

– Вы связаны «чувством дружбы» и отныне станете помогать друг другу в достижении своих целей, – многозначительно изрек карлик. Затем он осторожно высунул из каморки свой большой бородавочный нос.

– Ко мне пришли. А вы – свободны!

Дрейворд Клинч засеменил к очередному посетителю, оставив обескураженных юношей стоять на месте. Они молчали, пытаясь осознать то, что произошло. Затем Тод смерил соперника презрительным взглядом.

– Не знаю, что там сбрендивший старик себе навыдумывал, но я не намерен тебе помогать, даже не надейся. Сейчас ты просто уйдешь, оставив нас в покое. Ясно тебе?

– Садовник видел, как в замок направился человек, одетый как полидексянин. С ним был еще один парень. Не встречались ли вы случайно с ними? – неожиданно раздался громкий голос с характерным армутским выговором. Артур вздрогнул, ибо понял, что его присутствие на территории школы не прошло незамеченным. Но как же они догадались… Ах да, на нем ведь был плащ полидексянского покроя, подарок Кирима и Тиллиты!

– Тод, это, верно, армуты-охотники. Они заметили меня! – с затаенной горечью прошептал Артур. Неужели опять ему надо бежать, скрываться, навсегда покидать места, столь родные его сердцу! А ведь он так и не встретился с Дианой! Вдруг карлик его выдаст?

– Таковых я не видел, – словно в ответ на его отчаянные мысли провозгласил Дрейворд Клинч. Он говорил нарочито громко, выделяя каждое слово, будто желая подать им весточку, намекнуть… Но, увы, армут не поверил библиотекарю.

– Я предпочитаю доверять исключительно своим глазам, – резко заметил он. – Мы должны осмотреть здесь каждый закуток; надеюсь, вы будете так любезны и сопроводите нас.

Тод, слушая разговор, чувствовал, как на губах его непроизвольно появляется подленькая усмешка, такая мерзкая и противная, что ему самому внутри себя стало тошно. Сейчас Артура поймают, причем без непосредственного участия его, Тода. На сей раз даже не придется вести себя, как подлая крыса, обстоятельства сами складываются в его пользу. Устранить с дороги ненавистного соперника оказалось проще простого. Но как только эта гнусная мысль пришла ему в голову, она незамедлительно вытеснилась другой, прямо противоположной.

– Бежим! – резко приказал он, потянув Артура за собой. – Они не должны нас здесь найти!

– Постой, куда бежать, наверняка на выходе мы с ними столкнемся! – возразил Артур приятелю.

– Я первый пойду, а ты прячься за стеллажами! – проговорил Тод, быстро устремившись вперед. Пожалуй, еще никогда в своей жизни он не помогал другому с такой собачьей готовностью и преданностью, а главное – ему даже не приходилось размышлять, правильные решения сами появлялись у него в голове, словно всегда там и находились.

Они тихонько выбежали из обители Дрейворда Клинча; полумрак, царивший посреди книжных рядов, являлся верным помощником беглецов. Как и следовало ожидать, старинная дверь в библиотеку была настежь распахнута, а в проеме стояло два человека. Действительно, армуты, Тод не солгал. Впрочем, выглядели они довольно необычно: в сафьяновых сапогах с высокими загнутыми носами, шерстяных гетрах, замшевых шортах выше колен, вязаных шерстяных рубахах; за спиной у них висели аркебузы, которые могли стрелять как стрелами, так и каменными пулями. Из армутского у них, пожалуй, были только аляповатые сапоги, а оружие, хоть и походило на привычный арбалет, но казалось все же чуть более совершенным.

Как же было возможно проскользнуть мимо них незамеченными? На какую-то долю секунды Артур пожалел, что не остался в пропыленной каморке библиотекаря; вдруг бы ему повезло, и охотники не дошли бы до нее. Но Тод сработал гораздо быстрее его. Он самозабвенно бежал прямо навстречу охотникам, словно намереваясь грудью вытолкать их из помещения, а в самый последний момент вдруг оступился и словно случайно задел книжный стеллаж. Книги, как оловянные солдатики, принялись падать – одна за другой. Стеллаж с грохотом обрушился наземь, затем другой – с неменьшим шумом. Старые обложки скрипели от возмущения, подбежал карлик, принявшись громко браниться, и внимание охотников было невольно привлечено к этому неожиданному погрому. Они подошли к Тоду, пытаясь разобраться, что произошло. И вот это-то и был шанс. Мимолетный, рискованный, но все же. Артур вихрем кинулся к выходу; он так спешил, что даже не почувствовал, как один из армутов с крючковатым носом заметил его и кинулся в погоню.

Юноша бежал по витиеватым переходам: Троссард-Холл был его домом, он знал здесь каждый изгиб и уголок, чего нельзя было сказать о преследователях. В этом состояло его некоторое преимущество; впрочем, не особенно большое. Ребра бедолаги распирало от боли, воздуха отчаянно не хватало, но он бежал, чувствуя, как в ушах все звенит и гудит. Фантазия дорисовала ему следующую картину: будто за ним несется целое полчище неумолимых стражей, они везде, повсюду, как саранча, как тараканы ползут и ползут.

В какой-то момент Артур сообразил, что вместо того, чтобы бежать вниз, подальше от школы, он зачем-то принялся подниматься по крученым лестницам, словно намереваясь застать помощь на шпилях замка. Вот перед его усталым взором мелькнул кабинет Дейры, а потом несколько аудиторий, но дальше дорога никуда не вела, она предательски обрывалась, ибо здесь был тупик.

Недолго думая, Артур судорожно надавил плечом на дубовую дверь, ведущую в обитель директрисы. Захлопнув ее за собой, он в изнеможении прижался к стене – загнанный, раскрасневшийся от бега, до смерти напуганный, но не за свою жизнь, а скорее за тот факт, что его опять вернут в опротивевшую тюрьму и тогда ему уже нескоро удастся вновь свидеться со своими друзьями. Сердце стучало так громко, что его воспаленному воображению чудилось, будто эти тяжелые удары, словно от молота в кузнице, должны быть непременно услышаны во всем замке.

– Отдышитесь, мой мальчик, – вдруг раздался спокойный голос, и Артур мучительно вздрогнул, подняв голову. На него смотрели холодные, чуть выпуклые глаза директрисы, прикрытые стеклами очков.

Артур нервно сглотнул слюну. На что, собственно, он рассчитывал – что внутри никого не окажется? Это при открытой-то двери? Юноша вернулся мыслями в тот день, когда впервые оказался в этом кабинете. Помнится, его тогда поразил безукоризненный порядок, царивший здесь, а также – другая грань этой чрезмерной чистоты – манерность и холодность директрисы, отчего-то пожелавшей непременно принять его в свою школу.

– Ну и жалкий же у вас вид, – чуть насмешливо протянула она, с ног до головы осматривая незваного гостя. – Кажется, будто вас неделю мариновали в банке с короедами.

– Почти так и было, – тихо ответил Артур, подивившись, каким хриплым вдруг стал его голос.

Госпожа Дейра мечтательно улыбнулась.

– Чуть более двух смрадней назад я принимала вас в Троссард-Холл. У вас было такое честное открытое лицо, вы так серьезно задумались над моим предложением. А во взгляде светилось недоверие, словно вы предполагали, будто я желаю вам зла. Помнится, меня это немного позабавило. Теперь вы выросли, превратились в красивого юношу, почти мужчину, но эта недоверчивость во взоре сохранилась.

– На территории школы – приглашенные армуты. Я скрываюсь от них, они заметили мой полидексянский плащ. А я… Я сбежал из колонии, – неловко объяснился Артур, отдавая себя во власть директрисы. В самом деле, его счастливое избавление, равно как и неименуемая гибель, находились целиком и полностью в руках Дейры. Если она захочет его погубить, то сделает это немедленно. Впрочем, на суде она была на его стороне.

Дейра легонько засмеялась.

– Вы никогда не отличались примерным поведением, мой мальчик.

– Скажите… Вы ведь не выдадите меня? – здесь его голос все-таки немного дрогнул, как натянутая струна клависона.

Директриса покачала головой, что, впрочем, могло означать все, что угодно. Внезапно она погрустнела. И так было странно видеть, как меняется ее строгое лицо – сначала проносится недоумение, затем оно грустнеет, надежда исчезает, а во взгляде все мертвеет, гаснет, словно последняя свеча, мерцавшая в них, окончательно потухла.

– Скажите, Артур, что там, снаружи? – вдруг спросила она.

– В каком смысле?

– Неужели война? – последнее слово она выдохнула из последних сил.

– Похоже на то.

– Но как? В современном цивилизованном обществе – война?! Мы обуздали природу, подчинили себе деревья, научились жить высоко на ветвях, узнали науки… В конце концов, изменили мир вокруг себя!

– Мир изменили, а сами не поменялись, – пожал плечами Артур, удивляясь про себя наивности директрисы. Он уже слишком долго путешествовал по этому «цивилизованному» миру, чтобы понять – подчиняя природу вокруг, но не обуздывая ее внутри себя, ничего хорошего не добиться. Никакой результат не будет удовлетворительным, ибо все большое и великое на этом свете начинается с малого – сердца человека.

Но мечтательнице Дейре, человеку, столь крепко связанному с науками, и между тем совершенно далекому от ужасающей действительности, и впрямь было сложно понять. Она бы так еще долго сидела, со скорбным выражением глядя на Артура, но потом, услышав топот ног на лестнице, встрепенулась, словно вышла из смраденьской спячки.

– Уходите, мой мальчик, прячьтесь. Я обвиняла вас когда-то, но теперь думаю, что вы ни в чем не виноваты. Ни в чем плохом. Простите меня за нежелание выслушать. Я сейчас открою вам потайную дверь, к счастью таковая имеется в моем кабинете. Спускайтесь вниз и бегите в сад. Вы ведь осведомлены, где сад, не так ли? Подозреваю, вы знаете куда больше меня. И… Будьте мужественны, мой мальчик. Война – это страшно, особенно, когда ты молод и полон надежд.

С этими словами Дейра Миноуг живо поднялась на ноги и шагнула к каменной стене. Артур увидел, что среди кладки действительно маскируется неприметная дверца, какая обычно должна приводить в подземелье. Директриса дала своему гостю мерцающую лампаду.

– Я была рада вас видеть, мой мальчик. Надеюсь, вы принесете нам удачу. Я так боюсь за школу, за учеников… Нас окружили со всех сторон, знаете ли вы об этом? Боюсь, вам не удастся пробраться незамеченным, но я, по крайней мере, сделала все возможное, чтобы вас спасти.

– Спасибо! – с чувством сказал Артур, с уважением глядя на директора школы – человека, которому было не все равно. Затем он устремился в темный коридор, где еще больше пахло сыростью. Теперь он наверняка выйдет из замка незамеченным. Но вот что потом? Как он проберется в сад?

Чтобы перестать волноваться, клипсянин принялся считать ступени, ведущие во мрак. Ах, как жаль, что ему не удалось свидеться с Дианой! Как бы подать ей весточку, рассказать, что с ним все в порядке? Храбрый юноша решил, что будет заходить в лабиринт со стороны шале Морских львов. А вдруг ему повезет, и ребята еще там, ничего не подозревая, сидят у камина? И снова зароились мечты, мечты, кружившие ему голову получше любого хмельного напитка.

Лестница привела Артура в подвал с низким потолком. Напротив каменной двери в вальяжной позе развалился мраморный лев с высунутым языком, словно дразнясь. Мол, спуститься-то ты спустился, молодчик, а дальше все равно не пройдешь, тебя поймают. Не соскучился ли ты по Доргейму? А может, тебе по душе гнилые илистые болота? Или пыльные песчаные дороги с проходящими караванами? А может, ты давно не бывал в плену?

Артур отметал пораженческие мысли с решимостью бойца, готового сражаться до последнего вздоха.

Он вышел на свет, осторожно приоткрыв дверь. Никого. Даже садовник куда-то делся. Бежать, бежать немедленно, покуда ноги не собьются в кровь. И Артур кинулся прочь от замка. Интересно, где Тод? Чем более юноша удалялся, тем более его начинала волновать эта мысль. «Чувство дружбы»… Что там еще напридумывал старый карлик? Впрочем, об этом после, сейчас главной задачей было спастись.

И вот он снова, второй раз за сегодняшний сумбурный день, остановился у своего спального домика. Артур, сильно рискуя, забежал внутрь. Никого! Все ушли. Юноша принялся было писать записку, желая рассказать Диане и остальным, что будет ждать их в саду. Но поблизости раздался подозрительный шум, и Артур, в сердцах отбросив перо и бумагу, кинулся к окну. Он намеревался выбраться с другой стороны и сразу же вступить в лабиринт. То самое окно, откуда когда-то он услышал странный шорох – шелест алой ленты.

Артур забежал в лабиринт и, только немного углубившись в лес, смог расслабиться. Вряд ли охотники пойдут за ним сюда. Чары естествознателей хранят его. Юноша перешел на спокойный шаг, пытаясь выровнять дыхание. Какой сегодня странный день! Вроде что-то произошло, но Артур не мог понять внутри себя, насколько удачно для него складывались обстоятельства.

С одной стороны, он узнал, что Арио Клинч жив. Но с другой – без Тода ему все равно его не найти. Он увидел Диану, Даниела и Тина, живых и здоровых. Но так и не улучил возможности с ними пообщаться. Он побывал в родной школе, но вынужден вновь бежать отсюда.

Бедный юноша резко остановился и с затаенной болью посмотрел в небо, такое приветливое, светлое и, на первый взгляд, совершенно не ведавшее о его муках. Кажется, будто все, что с ним происходило – плохо. Ничего не удавалось. Артур махнул рукой, как бы на самого себя и свою невезучесть, и побрел дальше, снедаемый жуткими сомнениями. Что делать дальше?

Но сначала он хотел подкрепиться в саду, так как с самого вечера ничего не ел.

Таинственный сад вырастал перед глазами неожиданно и, как и во все предыдущие встречи с ним, удивлял своей непокорностью силам природы. Какой бы смог не царил в лесу, здесь было приветливо, солнечно, ярко, воодушевляюще. Этот сад словно придавал сил потерянному и вконец отчаявшемуся путнику.

Артур резко пересек невидимую границу, и ему сразу захотелось снять свой жаркий полидексянский плащ, который уже не раз подводил его сегодня. Созревшие плоды радовали глаз, равно как и весело щебетавшие птицы. Перед старинным фонтаном одиноко стояла скамейка. Взглянув только на нее, Артур замер, почувствовав, как резко у него забилось в груди сердце. Он не верил своим глазам, отказывался верить! Это слишком хорошо, чтобы быть правдой!

Наученный горьким опытом, юноша принудительно замедлил свой шаг, ужасно робея и не решаясь приблизиться к скамейке. Отчего-то в голову пришел эпизод, когда он встретился с Дианой и Тодом в Пандектане. Помнится, тогда это не привело ни к чему хорошему. Артур остановился, со стороны восхищенно глядя на горделивую девушку, мирно сидевшую на скамье. Она задумчиво смотрела на иссохший фонтан, ни на что более не обращая внимания. И такая прелесть сквозила во всех ее нежных чертах, что у него защемило сердце.

Вдруг Диана резко обернулась и легонько вскрикнула, как прекрасная птичка, которую неожиданно вспугнул охотник.

Как рассказать и передать первые минуты их встречи? Они проходили почти в беспамятстве, в каком-то безумном упоении друг другом. Артур вглядывался в лицо своей подруги, целовал ее и снова вглядывался, запоминая каждую черточку. Да, она изменилась, как будто стала чуть строже, из глаз пропала та игривая легкость, какая присуща девушкам, еще не познавшим жизненных трудностей. Артур схватил любимую за руки, не решаясь отпустить. Ему все казалось, что, разожми он пальцы, она тут же исчезнет в тумане, окружавшем сад.

Наконец, когда первые минуты счастья прошли, он тихо сказал, улыбаясь:

– Что ты тут делаешь? Я не ожидал тебя встретить в саду.

Диана счастливо рассмеялась его словам.

– Какая очаровательная самонадеянность! Он не ожидал! Это я не ожидала тебя тут встретить.

– Эй, кто это там с тобой? – послышался еще один знакомый голос.

– Подойди и посмотри сам! – лукаво воскликнула Диана.

– Дан! – Артур вскочил со скамьи и тут же оказался в объятиях друга. Перемены, произошедшие в Даниеле Фуке, были столь разительными, что Артур несколько раз чуть отстранялся от него и говорил как бы про себя:

– Ты ли это, Дан?

– Любовь совсем вскружила тебе голову, ибо ты уже не узнаешь своих добрых старых и весьма пессимистичных друзей. А я, между прочим, всегда предупреждал…

– Что добром это не кончится! – за него весело продолжил Артур, и приятели рассмеялись во весь голос.

– А где же Тин?

Тин стоял поодаль, неловко топчась на месте. Он словно бы боялся подойти к Артуру.

– Эй, Тин, ты чего, дружище, как неродной? – воскликнул Артур и сам подошел к нему.

Тин поднял голову и тут же смущенно покраснел.

– Пока я лежал в больнице, Арч, то думал… Что ты бросил меня. Если бы не Дан с Дианой, я по-прежнему бы пребывал в состоянии овоща. Прости меня, мой друг, за то, что сомневался в тебе.

Пока Тин произносил эти слова, Даниел нахмурился, вспомнив что-то. Однако он не решился озвучивать свои мысли; ведь все было так прекрасно.

– А… Где Рикки? – спрашивал Артур, которому захотелось немедленно увидеть всех.

Даниел виновато опустил голову.

– В какой-то момент он убежал… Ах, нет, это я виноват, что потерял его. Прости меня.

Лицо Артура на секунду нахмурилось, однако потом он махнул рукой.

– Что ж, Рикки умеет за себя постоять. Надеюсь, он найдет нас. Ребята, сегодня утром я видел вас в нашем шале, но не смог подойти, потому что Тод, он…– Артур сбился и замолчал, не зная, как рассказать о подлости беруанца. Клипсянин по натуре не был подлым, поэтому и рассказывать о подлости других ему было по-настоящему сложно.

– Тут какой-то парень пересек границу! – раздался холодный девичий голос. – Он убеждает меня, что является вашим другом. Скажите быстрее, так ли это, пока я не свернула ему шею.

Артур в удивлении покосился на говорившую; не может быть, это явилась Оделян, собственной персоной! А за ней послушно плелся Тод, хмурый и злой.

– Это вообще кто? – вновь раздраженно поинтересовалась царица топей, пока еще не замечая Артура. Тогда тот вышел вперед и, не глядя на плетущегося позади нее беруанца, громко провозгласил:

– Это твой брат, Одди.