© Ролдугина С., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Обычно Альке очень нравилась осень.

Но с этой не заладилось.

Конец лета выдался холодный, сухой. Листва на деревьях не желтела даже, а становилась коричнево-серой, закручивалась и отваливалась. Её никто не убирал; во дворе под ногами шуршало, а когда позавчера мальчишки подожгли газон, она вспыхнула вся разом, и дымом заволокло полрайона.

С тех пор на языке был привкус пыли и гари, а голова болела.

Небо казалось зеленоватым; облака иногда вспучивались на горизонте, но их быстро куда-то сдувало. В столице день ото дня становилось тревожнее и тревожнее: с весны все новостные сводки начинались с перечисления новых жертв Костяного. Сначала писали, что это серийный убийца; потом, когда стало ясно, что ни один человек, ни два, ни даже целая банда такое учинить не способны, объявили, что в регионе появился упырь. Цены на серебро взлетели; шарлатаны на каждом углу предлагали очень действенные обережные знаки, которые Алька делила на две категории: каляки-маляки и что-то по мотивам настоящего знака, но срисованное криво или неаккуратно… А три недели назад произошло то, что в новостях назвали «неудачной попыткой задержания, повлёкшей жертвы».

Сорок семь жертв.

После этого появились первые – нечёткие, ночные – снимки существа, и стало ясно, что никакой это не упырь. А кто – непонятно; эксперты продолжали гадать, но теперь уже за плотно закрытыми дверями, не вынося суждения на публику. Публика же прозвала существо Костяным – трёхметровое поджарое чудовище с длиннющими руками, кажется, действительно состояло только из костей, зубов, когтей и небольшого количества кожи. Вскоре вышло постановление Совета о запрете публикаций, «насаждающих панические настроения в обществе»… Но убийства не прекратились.

А два дня назад начальница, суровая дама лет шестидесяти пяти, вызвала Альку к себе в кабинет и предложила перейти на удалённую работу.

– Василёк, поправь меня, если я не права: у тебя ведь есть родственники за пределами столицы? – спросила она, поддёрнув очки на горбатом носу.

Алька вздрогнула. Свою фамилию – и полное имя – она слышала обычно в обстоятельствах, не предвещающих ничего хорошего. В последний раз это был городовой, который сообщил про маму…

«Два года прошло, – пронеслось в голове. – Так быстро».

– Есть, в Краснолесье, – кивнула Алька рассеянно. – Бабушка по отцу. И тётя с семьёй.

Ещё был отец, но он жил на другом конце страны, и общались они тогда же, два года назад, на маминых похоронах. С тех пор он позвонил только однажды, когда попросил выслать мамину фотографию.

– Отношения хорошие? – осторожно уточнила начальница. Про ситуацию в Алькиной семье она немного знала и старалась поддерживать как могла. А когда не могла никак – не лезла, за что Алька была ей бесконечно благодарна, даже больше, чем за премии. – Сможешь напроситься к ним в гости на пару месяцев?

– Наверное, смогу.

– А на полгода?

На этом месте Алька попросилась выйти и перезвонить, чтобы уточнить. Бабушка обрадовалась так, что даже стало неловко – ни причину не спросила, ни сроки не уточнила, только повторяла: «Приезжай, Аленька, приезжай». Начальница обрадовалась тоже и, закрыв кабинет на ключ, тихо объяснила, к чему эти вопросы.

– Через две недели введут комендантский час, а может, и карантин, – сообщила она, понизив голос. – Не как пять лет назад, когда ловили упырей в Веснянке, а бессрочно. У меня в органах свой источник… – Она кашлянула в кулак, рефлекторно оглянувшись к окну. Про «источник» знали все в редакции: Дрёма – фамилия редкая, а главный колдун сыска был слишком похож на скромную издательницу, чтобы это могло оказаться простым совпадением. – И не просто так. Жертв стало больше. Если Костяного не поймают, к зиме и военные части в город введут… Так что я всех, кого могу, отправлю на удалёнку, и чем дальше от столицы – тем лучше. Потихоньку, чтобы паника не началась. Поедешь?

Алька оглянулась на пыльное пере-лето, недо-осень за окном – и кивнула.

На сборы и покупку билетов ушло дня два. Много вещей брать с собой она не стала. Краснолесье сейчас считалось вроде как городом, но на самом деле так и осталось деревней: туфли на каблуках и летящие платья там ни к чему. Джинсы, кеды, на осень – тяжёлые ботинки и куртка… Всё влезло в небольшой чемодан. Начальница без проблем подписала ей неделю отпуска – на переезд и устройство – и пообещала попозже скинуть новое задание.

Обе они знали, что работать Алька начнёт ещё в поезде.

– …следующая остановка – Светлоречье. Время стоянки – одна минута.

Алька моргнула, просыпаясь.

Снаружи уже темнело. Люди, которые путешествовали с ней в одном купе, куда-то подевались – пожилая семейная пара и девочка двенадцати лет, которая ехала к дедушке в деревню. Странно, что не наоборот: каникулы ведь как раз закончились… Впрочем, из столицы сейчас многие разъезжались – кто мог.

Ноутбук, пока Алька спала, выключился, но изменения в тексте сохранились. Она прикинула, поняла, что больше сегодня работать, наверное, не станет, вытащила из-под сиденья чемодан и убрала ноутбук, а заодно и шоколадку, чтобы не доесть её целиком от скуки. Поезд медленно разгонялся. Уплывал куда-то в вечернем сумраке белокаменный вокзал, старые липы; отдалялись гудки автомобилей и шум от стройки. За дверями, в коридоре, кто-то ходил туда-сюда, покрикивала проводница, дребезжало приоткрытое окно. В купе немного пахло полежавшими бананами и очень сильно – мужским одеколоном: когда пожилая пара вошла, то мужчина сразу брызнулся чем-то, и запах впитался в серую обивку сиденья.

«Может, до Краснолесья буду ехать одна?» – с надеждой подумала Алька.

Перспектива провести следующие три часа в одиночестве радовала как никогда.

За окном что-то блеснуло вдруг, яркое, как фейерверк. Алька машинально повернулась к стеклу и успела увидеть в небе красный росчерк, как гнутая кочерга; это почему-то испугало, вспомнился и Костяной, и дурацкая мамина авария…

«Зря я не взяла с собой оберег».

Но оберег можно было сделать и в Краснолесье, может, и бабушка бы помогла, хотя она и говорила всегда, что никаких способностей не унаследовала. Уже скоро, через три часа… Алька отвернулась от окна и почти успокоилась, когда дверь купе беззвучно отъехала в сторону.

– Можно к тебе?

Подавив дрожь, она подняла глаза, дежурно, любезно улыбаясь:

– Да, конечно, проходите, сейчас уберу вещи.

Неожиданный попутчик прикрыл за собой дверь и скинул под ноги рюкзак. Алька пихнула пяткой чемодан, закатывая его поглубже под сиденье; как всегда, в присутствии красивых людей она чувствовала себя очень неловко, а новый попутчик оказался очень красивым. Высокий – такой, что едва не задевал головой косяк, когда заходил, худощавый, с тонкими запястьями и длинными пальцами. У него были светлые волосы, чуть волнистые, стянутые на затылке медицинской резинкой, и лицо, приятное и неприятное одновременно: резкие черты, нос с горбинкой, острый подбородок. Глаза – чуть вытянутые к вискам; губы – слишком тёмные для мужчины и чётко очерченные.

На нём была красная толстовка с глубоким капюшоном, немного великоватая в плечах, и красные джинсы, чересчур облегающие ноги.

Поймав себя на том, что она бессовестно пялится, Алька отвернулась к окну.

Там, бледное, как призрак, плыло её отражение, точно размазанное по сумрачным лесам, и почти бесцветное, даже медно-рыжие волосы казались серыми.

«Зато и веснушек не видно».

– Тебе далеко ехать? – спросил парень, роясь в рюкзаке. Достал потрёпанную книжку, термокружку, шоколадку, зашуршал обёрткой. – Скоро выходить?

– В Краснолесье, – нехотя ответила Алька, поёрзав на сиденье. Настырный мужской одеколон выветрился – наверное, от сквозняка, и с улицы потянуло прелыми листьями и дымом. – Через три часа.

– О, мне тоже! – непонятно чему обрадовался парень. Улыбка его приятно преображала – взгляд уже не казался цепким и хищным, словно смягчался. – Я Айти.

– Аля.

Она пожала протянутую руку – чужие пальцы на фоне осенней прохлады казались горячими, как угли, – и снова отвернулась к окну. Попутчика очевидное недружелюбие не смутило. Он бойко рассказывал, как всё лето проработал в Светлоречье – в кофейне, бариста, что теперь у него отпуск, что погода вроде как ничего, но дождей явно не хватает, и было даже предупреждение насчёт лесных пожаров… Постепенно Алька расслабилась и даже начала понемногу отвечать. Тем более что Айти ни о чём личном не спрашивал и больше трепался сам. Раз или два пытался угостить её шоколадной плиткой, но, услышав отказ, не настаивал, и даже пошутил, что сам бы не стал брать еду у незнакомца.

– С другой стороны, меня учили, что если встретишься с нечистью или колдуном, который притворяется обычным человеком, то надо преломить хлеб, – подмигнул он, закидывая себе в рот кусочек шоколадки. – И тогда тебя не обидят, потому что сотрапезников не едят. Старые правила, всё такое.

– Ага, и по тем же старым правилам не рекомендуется болтать в дороге, – серьёзно ответила Алька. – Потому что можно случайно заговорить с мертвецом.

Лицо у Айти вытянулось, а потом он засмеялся.

Через час разговор как-то заглох. Алька – чисто от неловкости, работа-то не шла – опять достала ноутбук и, выглянув из купе, попросила у проводницы принести кофе, но не сейчас, а через полчаса. Когда вернулась, то Айти сидел с книжкой; судя по потрёпанной обложке, это был какой-то старый детектив из тех, где герой ходит в длинном тёмном плаще, мрачный и небритый, а героини визжат и быстро умирают. А вот закладка в книге была красивая – золотистая пластинка, резная, ажурная, тонкая-тонкая…

– Нравится? – улыбнулся он, поймав Алькин взгляд. – Дарю.

И, положив закладку на стол, кончиками пальцев подтолкнул её к Альке.

Ногти у него оказались чёрные, накрашенные.

Отказываться было как-то неловко, и Алька не стала. Айти повеселел. Когда снаружи потянуло кофе, он поднялся и сказал, что тоже сходит и возьмёт себе что-нибудь в вагоне-ресторане, – и, подхватив рюкзак, выскочил, разминувшись с проводницей на пару минут. Та вошла, шумно гремя чашками, сгрузила на столик Алькин кофе и бесплатное железнодорожное печенье – сахарное, с уймой калорий – и подмигнула голубым глазом:

– Хорошо одной ехать, да?

Она собрала с верхних полок постельное бельё и ушла. Айти где-то задерживался. Алька успела допить кофе, написать три абзаца и убрать ноутбук; потом приятный голос объявил, что поезд подъезжает к станции Краснолесье, и время стоянки целых пятнадцать минут, хоть обгуляйся… Она приготовила чемодан и рюкзак, написала бабушке, что скоро будет, и получила ответ, что её уже ждут.

Поезд начал тормозить, а Айти так и не появился.

Выходя из купе, Алька, поколебавшись, всё-таки сунула золотистую закладку-пластинку в нагрудный карман.

«Надо было, наверное, обменяться контактами, – с сожалением подумала она. Некстати вспомнилась ссора с мамой, одна из последних; мама тогда сказала, что Алька так себе никого никогда не найдёт, если продолжит шарахаться от каждого и держаться настороже. – Хотя Краснолесье – почти деревня, если он и правда тут живёт, то встретимся ещё».

Сложно было признаться себе, но Айти ей, кажется, всё-таки понравился, причём не столько белокурыми локонами и тонкими запястьями, сколько тем, что заценил дурацкую шутку про мертвецов.

За минувшие два года бабушка нисколько не изменилась. Высокая – выше Альки на голову – и с прямой спиной. Волосы у неё были гладкие, седые, короткие, зачёсанные вверх; на ветру они трепетали, как пламя газовой горелки. Сплошь в чёрном – свитер, юбка ниже колен, ботинки; с крупными серьгами-кольцами в ушах… Её в шутку звали ведьмой, но ведьмой она, конечно, не была: родовые способности плавно сошли на нет ещё два поколения назад, и даже план немного освежить кровь, женив сына на талантливой сиротке, не особо-то и удался.

Тем не менее в знаках и прочем она разбиралась хорошо и полжизни – с тех пор как уволилась из пекарни – консультировала по ведьмовской тематике всех желающих. В последние лет десять – удалённо, по сети; у неё даже имелся сайт, теперь уже катастрофически устаревший.

Сейчас на плечи у неё был накинут пёстрый платок, а на носу были очки, и всё равно она подслеповато щурилась, вглядываясь в толпу.

«Не узнаёт, – подумала Алька немного грустно. – Точно, я же подстриглась… когда, год назад?»

– Баб Ясь? – неуверенно позвала она, подволакивая за собой чемодан. – Я приехала.

Бабушка охнула – а потом кинулась навстречу и стиснула в объятиях.

– Алечка, Алоцветик, приехала, умница, родимая, – запричитала она. Голос, дребезжащий, старческий, не вязался ни с крепким сложением, ни со свежим, минеральным запахом модного парфюма. – Как добралась? Всё в порядке? Я сегодня новости смотрела, ох и ужас же там у вас… Комендантский час?

«Значит, ввели всё-таки, – подумала Алька, вспомнив предостережение начальницы. – Значит, всё и правда совсем плохо».

– Не знаю, я уехала, – вслух ответила она и позволила бабушке расцеловать себя в обе щеки. – А в дороге сети не было…

– Голодная? Пойдём поужинаем, я с утра готовила, так наготовила… И Никуся с сыном придёт, помнишь Вельку? Большой стал!

Не слушая возражений, бабушка перехватила у неё чемодан и сама потащила его к внедорожнику, припаркованному прямо за оградой вокзала. Спускаясь с платформы, Алька оглянулась, невольно выискивая взглядом своего попутчика – как его звали, Айти? – и его приметную красную толстовку. Но никого похожего не было. То ли он уже ушёл, то ли соврал, когда сказал, что выходит в Краснолесье…

– Алоцветик, идёшь?

– Баб Ясь, сейчас!

Дом – родовое гнездо – стоял на отшибе от города. Когда-то, по легенде, это и вовсе была избушка в чащобе, но с тех пор Краснолесье разрослось, а чащобу в трёх местах рассекла железная дорога. Ещё южнее, у холмов, раньше была каменоломня, откуда в столицу возили белый камень с синими прожилками для отделки дворцов, но месторождение быстро истощилось. Теперь об этом напоминали только заросшие осинником карьеры, больше похожие на огромные овраги… Ехать пришлось долго. Алька подумала даже, что Краснолесье намного больше, чем ей запомнилось, и это уж точно не деревня. Когда внедорожник обогнул текстильную фабрику и съехал на едва-едва освещённую просёлочную дорогу, по обеим сторонам которой росли клёны, внутри что-то ёкнуло. Словно Алька вернулась вдруг в раннее детство, на каникулы, и мир был огромным, и в осиннике жил леший, на болоте – кикимора, а овёс на поле по ночам приминали коньки-скакунки.

И мама с папой ещё не развелись.

Это потом выяснилось, что лешего не видели уже лет сто, кикимору – тётю Тину из кондитерской – бояться не надо, а самые страшные чудовища могут быть милыми, хорошо воспитанными, носить штаны карго и иметь диплом об окончании Инженерного университета с отличием.

…а вот дом, в отличие от баб Яси, немного изменился. Совершенно точно подрос – справа прибавилась пристройка, судя по подъездной аллее, гараж. И крыша вроде бы стала другого цвета, хотя рассмотреть её в свете фар толком не получалось.

Зато васильки – геральдические цветы, как шутила бабушка иногда – по-прежнему росли повсюду. У ограды, по бокам от тропинки, вокруг террасы… В окне кухни горел свет. И в гостиной тоже, вернее, в той комнате с книгами, где обычно накрывали стол для гостей; похоже, что тётя Ника не только пришла на ужин, но и помогала с готовкой.

Вдруг ужасно захотелось есть; вспомнилось, что с утра не удалось перехватить ничего, кроме одного бутерброда и половинки шоколадки.

– Баб Ясь, – неожиданно для самой себя позвала вдруг Алька. – Со мной парень ехал, сказал, что тоже до Краснолесья. Высокий, светлые волосы, глаза светло-карие… Ты не знаешь, чей это?

Бабушка, к её чести, не завопила радостно: «Ты наконец парнями интересуешься?!»

Нет, просто глянула на Альку в упор, едва не въехав в гараж, и только чудом нажала на тормоз вовремя.

– Тасин внук, может, – с деланым равнодушием ответила она, заглушая мотор. – Не знаю, светленьких у нас мало, а чтоб высоких… Или к Чибисам кто-то заселился, они полдома сдают по комнатам. Город маленький, если и впрямь парень сюда ехал, то встретитесь ещё.

На звук двигателя из дома выскочил косматый бугай с замашками медведя, в котором Алька с трудом опознала собственного кузена. Велемир за два года вытянулся, раздался в плечах, отрастил гриву волос и даже некое подобие бороды, вернее, бородёнки. Даже не верилось, что ему всего восемнадцать. Называть его Велькой, как раньше, было неловко… да он и сам смущался ужасно, хотя очень старался быть полезным, вежливым и без проблем закинул Алькин чемодан на второй этаж. Вернее, втащил по лестнице.

А мог бы, судя по комплекции, закинуть буквально, через окно.

Тётя Вереника, наоборот, выглядела похудевшей, измученной; бабушка ещё в машине предупредила, что она распереживалась из-за того, что сын не поступил в медицинский, как хотел, и расстроилась больше его самого.

– А что ему сделается, здоровому лбу? Ну, посидит дома, поучится, на следующий год поступит, – пожала она плечами. – С мужа бы брала пример и не беспокоилась ни о чём.

Вереникин муж – дядя Чернек – настолько ни о чём не беспокоился, что даже не вышел встречать Альку, только махнул рукой с дивана, где он до этого дремал. Впрочем, ему было простительно: он работал на фабрике посменно, дежурил там где-то в ремонтном отделе, и иногда смены выдавались такими, что подремать за сутки удавалось не больше пары часов.

Да Алька и сама устала с дороги.

Бабушка действительно её ждала. Испекла пирог с черникой, закоптила утку с можжевельником, сделала целый горшок каши, томлённой с грибами. Даже достала домашнее рябиновое вино по секретному рецепту, которое берегла обычно как зеницу ока. Алька из любопытства попробовала, хотя алкоголь ей не нравился; было душисто и горько… Глаза слипались, а после утки с кашей стали слипаться ещё сильнее. Вскоре она поняла, что уже путает рослого и косматого Вельку с его же собственным отцом, таким же косматым и чернявым, а ещё пропускает мимо ушей вопросы от тёти Вереники – и честно призналась, что хочет спать.

– Устала с дороги, немудрено, встать в пять утра-то, – сочувственно цокнула языком баб Яся. – Ступай спать.

Алька вяло кивнула и поднялась из-за стола. Уже из коридора услышала, как бабушка спрашивает:

– Так, зайцы, кто мне поможет посуду перемыть?

– Посудомоечная машинка? – донёсся усталый голос тёти Вереники.

– Так бокалы туда нельзя.

– Бокалы я могу помыть, я в школе лучше всех мыл пробирки, – радостно пробасил Велька и, судя по звуку, что-то уронил. – Ой!

– Вот те и «ой»!

– Ну, ну…

Чувствуя лёгкое головокружение, Алька прислонилась лбом к стене. Дерево было тёплым, словно живым. С запозданием накатывало понимание, как сильно она соскучилась по всему этому – по дому, по семейным разговорам за ужином… по чувству не-одиночества, со-причастности.

Столичная жизнь в квартире на Липовой улице, раньше маленькой, а теперь, после маминой смерти, огромной, походила на сон. О том, что она была реальна, напоминал теперь только ноутбук – и рабочее задание из редакции в нём.

«Но я подумаю об этом завтра», – решила она.

Ванная комната оказалась тоже точно такой же, как и раньше. Ничуть не подходящей для «избушки в лесу». С громадной чёрной ванной, больше напоминающей бассейн, стиралкой в углу, шкафом для чистого белья и окошком под самым потолком – для лучшей вентиляции летом. Сейчас оно было открыто, но затянуто сеткой, от комаров, а на стене висели в ряд пучки сухих трав – не то обереги, не то что-то для приятного запаха.

Обычно в народном ведовстве это было тесно связано.

Раздеваясь, Алька заметила, как из кармана выпал сухой лист. Машинально она подобрала его – и вздрогнула, когда порезалась. На пальце проступила кровь, полукругом, как жутковатое обручальное кольцо… Под водой порез быстро перестал кровить и, кажется, затянулся, но Алька всё равно на всякий случай заклеила его пластырем.

Наверное, слишком туго, и поэтому снилась ей всякая ерунда.

Старая детская комната и теперь осталась почти что прежней. Почти – потому что большой сундук в углу исчез, и его место занял платяной шкаф, а коротенькую кровать с балдахином бабушка заменила на большую, взрослую; чтобы она влезла, пришлось передвинуть письменный стол правее от окна и убрать стоячую вешалку от стены. Остальное всё было таким же, как и раньше. Потолок, разрисованный под ночное небо, со звёздами и фазами луны; дверной косяк с зарубками – пять лет, семь, двенадцать… Остался прежним даже письменный стол, и во втором ящике, под двойным потайным дном, наверняка всё ещё лежала записная книжка с ведовскими рецептами.

Переезжая в город, Алька не стала её забирать.

На небо вскарабкалась луна; где-то за окном шелестел лес, невидимый, древний – осины и клёны, клёны и осины. Пахло свежестью и немного дымом. Звёзды на потолке покачивались, перемигивались и дрожали, как настоящие, а постельное бельё, белое в еловую лапку, было мягким и свежим.

Алька сама не заметила, как заснула; ей приснился тот парень, парень из поезда.

Вот только во сне он был совсем другим.

Толстовка с капюшоном превратилась в красный долгополый кафтан с золотым шитьём; волосы, днём стянутые медицинской резинкой, теперь волной лежали на плечах. Он распахнул ставни, легко соскочил с подоконника – совершенно бесшумно, хотя сапоги у него были подбиты чем-то блестящим – и приблизился к Алькиной постели. Присел на край, откидывая одеяло, горячими пальцами провёл ей по шее, по щеке…

…а потом мягко обхватил ладонь и поднёс к губам.

И лизнул злосчастный порез.

– Быстро ты чары сбросила, – шепнул он, обжигая дыханием ладонь и нежную кожу между пальцами. Алька хотела пошевелиться, но не могла, как всегда бывает во сне. – Кто ты? Ведьма? Если да, то зачем заговорила с мертвецом?

И засмеялся.

«Сожрёт», – подумала Алька и дёрнулась из последних сил.

Конечно, проснулась.

Конечно, в комнате никого не было.

Светало; чуть покачивались ставни на ветру и колыхались занавески – белые, в мелкий голубой василёк. Геральдический цветок; родовой оберег. А сердце колотилось как бешеное, до тошноты, как после забега.

Потому что во сне у парня из поезда – у Айти – были золотые змеиные глаза.

И змеиный раздвоенный язык.

Первым делом Алька ощупала палец. Он, конечно, оказался на своём месте, целый, даже не надкусанный; пластырь ночью оторвался и приклеился к одеялу, но зато порез затянулся полностью. В комнате не было и следа посторонних. Так же, как и вчера, пахло дымком, как всегда по осени, а ещё лесом. На столе тикали часы, старые-старые, в виде домика с крышей. Лежала на углу, у стены, стопка учебников, словно бы и не тронутых с тех пор, как Алька уехала…

Пол под ногами немного скрипел. На подоконник ветром намело сухих листьев, хрустящих и лёгких. Судя по солнцу, был уже полдень, если не больше.

В животе забурчало.

«Надо пойти позавтракать», – подумала Алька.

Сейчас, когда сердце перестало так сильно колотиться, сон казался просто сном.

Может, даже немного… приятным.

Лестница была точно такой же, как и раньше, хотя бабушка, похоже, всё же заменила перила на новые. От прежних они отличались только тем, что выглядели посветлее – та-то древесина давно потемнела от времени. По привычке Алька потащила с собой вниз, на кухню, ноутбук, собираясь поработать прямо за завтраком. Хотя могла бы честно лениться ещё дня три-четыре, как и полагается человеку в законном отпуске… Лестница утыкалась в большой холл, откуда вели три двери: одна – в череду хозяйственных помещений, где был спуск в кладовую, другая – наружу, на террасу и на крыльцо, третья – в коридор, откуда уже можно было пройти в баб-Ясину комнату, на кухню, в гостиную или в старую родительскую спальню. Раньше, давно, Алька побаивалась ходить по коридору ночью, потому что там не было окон, а выключатель находился в самом конце – пройди-ка сначала по тёмному, а уж потом зажги свет. Теперь ей тоже было неприятно здесь идти, но уже из-за другого: на стене висели отцовские рисунки, неразличимые в полумраке. Мелькнула даже мысль, не попросить ли бабушку их убрать…

«Наверное, не стоит, – со смутным ощущением вины подумала Алька. – Он же её сын».

После развода, совершенно безобразного, баб Яся поддержала маму с мелкой Алькой, а потому с собственным сыном теперь почти не общалась, но это ведь не значило, что она его разлюбила.

Из кухни вкусно пахло едой, и там кто-то был.

– Алика, с утром! – пробасил Велька, такой же высоченный, нелепый и косматый, как вчера. Сегодня он был в длинных чёрных шортах и белой футболке; на носу плотно сидели очки в тонкой оправе, чёрной, прямоугольной, совершенно ему не подходящие, словно украденные у какого-нибудь пай-мальчика, отличника. Дужки оттопыривались за ушами, как паучьи лапы. – А я обедать собрался. Хочешь, приготовлю тебе что-нибудь?

Алька зевнула, честно оценила свои кулинарные способности и кивнула:

– Хочу.

Тётя Веленика готовила всегда хорошо, а Велька с малых лет помогал ей на кухне; у него даже омлет получался вкусным, как в ресторане… У Альки с утра, спросонья, могли получиться только угольки.

– Ты у баб Яси сейчас живёшь? – спросила она рассеянно, открывая ноутбук.

– Не, у себя, а сюда прихожу поучиться, тут сеть лучше тянет, – откликнулся Велька, гремя сковородками. – Ну и у мамы радио всё время, отвлекает… Ты блины будешь?

– Буду.

Против ожиданий, оказалось, что поработать вчера удалось ударно. Формально Алька числилась старшим редактором, но что только не делала: вычитывала и правила тексты, особенно те, что были про ведовскую тематику и про народные поверья, писала всякие сопроводительные штуки для защиты проекта на совете, синопсисы, оценивала коммерческий потенциал… Начальница ей доверяла после того, как Алька, делая корректуру, заметила в проходной книжке-календарике по народному целительству настоящие знаки, обладающие силой, – и притом искажённые, опасные. Попади такая книжка в печать, могли пострадать многие люди, тянущиеся к колдовству, но ни таланта, ни знаний не имеющие.

Сейчас, к счастью, задание было попроще – написать четыре обзорные статьи про «сезонные» книги и просмотреть рассылку для печати.

«Успею ещё до конца отпуска, – пронеслось в голове. – Но, наверное, не надо сразу отправлять».

Заканчивая работу слишком быстро, Алька испытывала смутные угрызения совести, как если бы делала её не слишком хорошо… а отдыхать не умела. Как привыкла два года назад забивать всё свободное время, чтоб не думалось ни о чём, так продолжала и сейчас.

– Ты бы погулять сходила, а? – предложил Велька, поставив перед ней тарелку с блинами. – Пока погода хорошая. А то потом польют дожди, всё развезёт… А ты у нас давно не была. В центре бульвар замостили, знаешь? Розовая плитка, красивая.

– Схожу, – улыбнулась Алька. От заботы на душе было тепло. – А ты не пойдёшь?

Он помрачнел, наклоняя голову, и очки у него запотели от пара над тарелкой.

– Мне учиться надо. Летом опять буду поступать, нельзя же опять провалиться…

Всё-таки, видимо, он беспокоился больше, чем считала бабушка.

Блины были нежные, ажурные. Велька нафаршировал их копчёной уткой, зеленью и сыром – всем, что осталось от вчерашнего застолья. Вот кофе закончился, и пришлось заваривать чай, травяной, другого бабушка не признавала. Она тоже работала сейчас, консультировала удалённо, через компьютер. Иногда, когда говорила слишком громко, то из её комнаты, даже через закрытую дверь, доносились вальяжные реплики:

– Нет, моя дорогая, поймите, так это не работает. Нет, проклятую вещь нельзя просто выбросить! Если мы имеем дело с проклятием, то есть два пути, этичный и не очень…

Алька тактично старалась не вслушиваться.

Велька закончил с обедом первый и быстро перемыл посуду, только и осталось, что кружку с тарелкой ополоснуть. Алька же засиделась. Работа шла хорошо; кусочки, которые не умещались в статью или не подходили по формату, отправлялись в папку «на подумать», чтобы попозже использовать их где-то ещё. Наконец, когда спина стала затекать, а кофе захотелось просто невыносимо, Алька закрыла ноут, вымыла чашку и осторожно заглянула к бабушке.

Та уже закончила с консультацией и, надвинув очки, строчила что-то в блокноте.

– Баб Ясь, доброе утро!

– Добрый день, – ворчливо отозвалась она. – Выспалась, Алоцветик? Как спала?

Вспомнился некстати Айти из сна, пугающий и красивый, и по коже мурашки пробежали.

– Хорошо, – уклончиво ответила Алька. – Баб Ясь, а где у вас кофе купить можно? Или только заказать?

– А у нас кончился? – нахмурилась она. – На площадь сходи, где Тинкин магазин, помнишь? Вот напротив него вывеска «Кофе, чай». Только на развес не бери, старого насыплют… И куртку прихвати, вечером-то холодно!

Но Алька только махнула рукой – задерживаться до вечера она не собиралась.

А Краснолесье и впрямь похорошело.

До центра теперь ходила маршрутка. Разумеется, было бы кощунством в такой хороший день трястись в автобусе вместо того, чтобы гулять, и Алька пошла пешком. Сначала вдоль дороги, по траве, изрядно выгоревшей к осени; потом появился тротуар – настоящий, асфальтированный, с бордюрами и клумбами. На клумбах росли поздние астры, мелкие, пыльно-лиловые, и вялый от засухи очиток. Солнце светило наискосок; машины проезжали мимо так редко, что их можно было по пальцам пересчитать, и лишь однажды прогрохотала по дороге фура с бледно-голубым тентом.

Когда Алька обогнула текстильную фабрику и выбралась в жилые кварталы, то народу стало больше. Появились дома – сперва частные, за оградками, а потом, за школой, и многоквартирные. Выше трёх этажей в Краснолесье не строили, и над всем городом возвышались только фабричные трубы и корпуса – да две водонапорные башни, на севере и на юге. И ещё вокзал, вот только он располагался с другого конца, и его видно не было.

– Тётя, би-бип! – крикнули сзади.

Алька шарахнулась на обочину, и её обогнала стайка мальчишек лет девяти, все с неподъёмными рюкзаками и на самокатах. В школьной форме – в серых брюках и в жилете – был только один, остальные оделись кто во что горазд.

«А мы ходили все одинаково, – кольнула в сердце мимолётная глупая зависть. – Как там было… Чёрный верх, белый низ?»

Учительница звала их галчатами.

Центр преобразился разительно и больше напоминал уже столицу, чем ту разросшуюся, забогатевшую деревню десятилетней давности. Или уже пятнадцатилетней? Алька нахмурилась, припоминая, когда вот так гуляла в последний раз. Рядом с библиотекой разбили сквер, а само здание облицевали белой плиткой, чуть шершавой и ноздреватой. Отреставрировали и центральный рынок – побелили купол, а на стенах сбили штукатурку и чем-то так покрыли кирпич, что он теперь стал гладеньким на ощупь и блестел. В длинном-длинном жёлтом доме, который шёл вдоль центральной улицы и загибался у фонтана, открыли сразу две кофейни, с лица и в торце, ближе к парку.

Алька взяла себе капучино навынос; было вполне сносно, даже, надо признать, лучше, чем в забегаловке около издательства.

В начале бульвара она присела в сквере, под старыми осинами. Фонтан не работал; на бортике голуби дрались за булку, а здоровенная чёрная ворона наблюдала за ними, как рефери… ну, или выжидала, чтобы отобрать добычу у победителя. Обувной, который и так еле-еле выживал пятнадцать лет назад, наконец сдулся, и на его месте открыли ремонтную мастерскую и пункт выдачи. Туда постоянно заходили люди и выходили с пакетами, а в два часа подъехал большой фургон, и началась торопливая разгрузка.

Мимо постоянно кто-то шастал – в пекарню, в продуктовый дальше по улице, в парк и из парка. На балконе третьего этажа цвели герани и бормотало радио. Алька пила кофе и жмурилась на солнце, загадывая, чтобы оно наставило напоследок побольше веснушек, а ещё вслушивалась в разговоры вокруг.

В основном болтали про цены, школу и домашние дела, но потом от компании мужчин в рабочем, куривших у остановки, долетело знакомое, тревожное:

– …а Костяной, получается, по бабам?

Алька вздрогнула.

Она ещё тогда, два месяца назад, старалась особенно не вчитываться в сводки, но тоже обратила внимание, что среди жертв чаще фигурировали женские имена. Но тогда-то пока считалось, что это дело рук маньяка, а маньяки обычно и выбирают тех, кто слабее, – женщин, детей…

– Получается, что да, – откликнулся другой мужчина и почесал в затылке, роняя на себя пепел от сигареты. – Тьфу ты… Ретка домой ехать отказалась. Говорит, как я год пропущу, у меня четвёртый курс.

– Ну и дура.

– Дура на теоретическую физику не поступит.

– Да и толку-то уезжать, – сплюнул на тротуар третий. – Вон в Светлоречье тоже баба померла, совсем молодая, сорок лет всего. У меня сестра там, а это её соседка. Разведённая, сын остался, куда его теперь?

– К отцу?

– А он ему нужен? А в Гречине в том году целая бригада чёрных копателей того, перемёрли. Как зверь растерзал…

– Ну, где Гречин, а где мы…

Тут подъехала маршрутка; мужчины быстро растёрли окурки об урну, отряхнули руки и забрались в машину. Алька попробовала сделать ещё глоток кофе, но он почему-то горчил и одновременно отдавал жжёными семечками – пришлось выбросить.

Беспокойство, поугасшее после завтрака, снова засвербело внутри.

Она хотела было уже подниматься и идти, как услышала вдруг:

– Алечка, ты, что ли?

У скамьи остановились две женщины, молодые ещё; одна, грузная, коротко стриженная, с натугой катила двойную коляску, другая, кудрявая и костлявая, в джинсовом комбинезоне, вела за руку пятилетнего мальчишку, тоже с мелкими тёмными кудряшками и светлыми глазами. Алька присмотрелась… и едва не взвизгнула:

– Васька, Дарина!

Василину она бы так сама не узнала – та обрезала роскошную косу до пояса и покрасилась в какой-то дурацкий баклажановый цвет, а ещё располнела. А вот Даринка, Дарочка, осталась почти такой же, только, конечно, повзрослела. Замуж она вышла раньше всех в их классе; мальчик, которого она держала за руку, был её младшим ребёнком.

Конечно, они обнялись.

От Васьки пахло сигаретами и помадой; Дарина была горячая-горячая – и голодная, как всегда, как в школе. Она предложила:

– А давайте по мороженому? И к реке?

Васька с тоской глянула на коляску, и Алина тут же вызвалась:

– Давай я помогу, покачу. У меня знаешь какие руки сильные?

– Да ты по канату-то залезть никогда не могла…

Они завернули в универмаг – табличка сохранилась та же, что и раньше, – и взяли по сахарному рожку. Алька выбрала малиновый; на вкус он был совсем другой, чем в детстве, и таял быстрее. Дорога к реке шла под уклон. Поначалу разговор не клеился, как всегда у людей, которые долго не виделись, только поздравляли друг друга по праздникам, и то когда не забывали. Даринкин сын захотел пирожок и чай, и они завернули в булочную, в которую бегали всегда после школы.

– А помнишь? – сказала Дарина, прыгучая и подвижная, как игрушка-пружинка. – Мы сюда ходили за приворотными пирожками.

От неожиданности Васька расхохоталась, едва не подавившись чаем, и дело пошло.

Они кружили по окрестным улицам и прихлёбывали из бумажных стаканчиков, вспоминая и перебивая друг друга.

– …и потом трясли эту осину, чтобы насыпалось листьев, и чем больше листьев – тем больше богатства.

– Ну, я тогда почти сразу пятак нашла!

– И денежку месяцу показывали!

– И старые веники за школой жгли!

– Мам, а мам, зачем веник жечь? – неожиданно вклинился мальчишка, дёрнув Дарину за рукав. Алька ответила вместо неё, со зловещими ведовскими интонациями:

– Потому что не место двум веникам в одном доме.

Даринка захихикала в кулак.

Она откололась первая – ей надо было вести сына на секцию, на плавание. Крытый бассейн при второй, новой школе, построили только в прошлом году, и очередь туда была на полгода вперёд.

– Пойдём, а то абонемент сгорит! – махнула она рукой, сворачивая в переулок, под шелестящую осиновую сень. – Увидимся, Алька! Загляну!

У моста они встретили Васькиного свёкра, который шёл с утренней смены на фабрике. Васька выдохнула с облегчением и поручила ему катить коляску; руки у неё чуть подрагивали от напряжения.

– До встречи, Алька, – попрощалась она. – Может, посидим где-нибудь потом? В пельменной?

Алька пельмени не любила ещё после голодной студенческой юности, но всё равно кивнула.

На окраине, там, где начинался лес и холмы, перемены чувствовались не так сильно. Объездная дорога была плохо заасфальтированной, мост – щербатым. Пешеходную часть перекрыли на ремонт, и пришлось переходить прямо по проезжей, благо машины показывались нечасто. Сразу за мостом Алька свернула и, продравшись через заросли, очутилась на опушке.

Здесь посторонние звуки точно отрезало.

Как и много лет назад, на солнечном склоне росла земляника; сейчас, правда, к осени, ягод почти не осталось, хотя и попадались изредка тёмно-красные, перезревшие, высохшие. Осмотрев внимательно землю – не хватало ещё плюхнуться в муравейник, – Алька подгребла палой листвы и села под большую осину, привалившись спиной к тёплому стволу. Было… странно. Сама себя она ощущала вчерашней студенткой, позавчерашней школьницей в свои двадцать семь. Девчонкой – да и зеркало не торопилось её в этом разуверять. А бывших одноклассниц она не узнала, верней, узнала не сразу. Они стали неуловимо другие, и вовсе не из-за Васькиной стрижки. У них были мужья, дети, какая-то серьёзная взрослая жизнь… Но они помнили то же, что и Алька, взять хоть дурацкие приворотные пирожки – с клюквой и орехами. Колдовства в них было ноль, но, как и уверяла продавщица, действовали они безотказно: угости объект воздыханий – и он твой.

Потому что очень вкусно.

Алька тогда слыла большой мастерицей в ведовстве и охотно делилась знаниями со всяким, кто под руку попадал. Их было человек пять, заводил в классе, девчонок в основном; она чувствовала себя атаманшей и с удовольствием то заманивала их на поле, подстерегать ночью коньков-скакунков, то подбивала жечь старые веники, чтобы привлечь богатство в дом… Во время очередной вылазки они увидали на реке перепончатую лапу, высунутую из воды, и компания резко поуменьшилась. Осталось всего трое, включая саму Альку.

Двумя другими были Васька и Дарина.

Всё это сейчас казалось ужасно далёким, почти ненастоящим. Да и ведовство… Алька, конечно, часто сталкивалась с чем-то таким по работе, спасибо начальнице, но одно дело – консультирование, и совсем другое – взаправдашнее колдовство.

«А может, я совсем уже разучилась и теперь не смогу?» – пронеслось в голове.

Алька сунула руку в холщовую сумку и отщипнула немного хлеба, раскрошила на ладони и легла на тёплую землю животом. В затылке сладко зазвенело, совсем как в детстве… Она принялась потихоньку ссыпать крошки в траву, бормоча:

– Птички-невелички, на небо летите, с неба глядите… – Голос пресёкся на секунду. – Того, кого видеть желаю, ко мне приведите. Птички-невелички, на небо летите…

Алька сама не знала, почему выбрала именно этот заговор, хотя подошёл бы любой другой – для эксперимента, для смеха. Она чутко вслушивалась, не затрепещут ли птичьи крылья…

…а потом увидала впереди, в траве, метрах в полутора, змею.

Это была медяница, безобидная, круглоглазая; ящерка по сути, только без лап. Но всё равно Альку подкинуло на месте. Она вскочила, отряхнулась и, подхватив сумку, ломанулась обратно через заросли с колотящимся сердцем. От асфальта исходило тепло; тени лежали длинные, тёмные, точно вычерченные углём.

Над опушкой, у осины, вилась стайка птиц.

– Ну его, – выдохнула Алька, поправляя сумку на плече. – Вечереет уже, схожу за кофе и назад.

До центра было всего ничего, полчаса быстрым шагом. Нужное место она нашла сразу. Вывеска «ЧАЙ, КОФЕ, СЛАДОСТИ», розовая, подсвеченная неоном, как в магазине для взрослых, подмигивала издалека. Работало заведение до семи, так что Алька решила завернуть сразу. Схватила сразу две пачки – про запас, тем более что задел по сроку годности был приличный: если верить этикетке, кофе обжарили всего две недели назад. Пах он соответствующе и обещал неземное наслаждение по утрам.

«Надеюсь, не обманет».

Кондитерская тёти Тины осталась там же, где и была, – на углу. Полосатый тент, бело-синий; столик и два стула, пластиковых, красных; большая витрина с пыльными муляжами безе, медовика, пирожных с кремом и – любимого в детстве, жутко сладкого торта «Мишкина радость». Сама тётя Тина – смутный силуэт, белый передник и шапочка – хлопотала внутри, кажется, протирала прилавок. Алька помялась, потопталась на пороге, раздумывая, зайти или нет, когда дверь вдруг скрипнула, и изнутри высунулся кончик длинного острого носа:

– Василёк, ты, что ли? Заходи, что как не родная.

Тётя Тина не изменилась совсем – что ей каких-то десять лет в её триста? Маленькая, вёрткая, чуть горбатая; глаза у неё были зеленовато-коричневые, а лицо круглое. Непослушные волосы топорщились из-под белой шапочки на резинке, чуть кучерявые, каштановые в рыжину. Тётя Тина выглядела на сорок пять с небольшим, но кондитерскую эту, под бело-голубым тентом, держала уже лет пятьдесят.

Каким-то образом все в Краснолесье знали, что она кикимора.

И никого это не смущало.

– Проходи, проходи, я закрываюсь, хоть чаю попьём, – кивнула тётя Тина, прикрывая дверь и переворачивая табличку. – Хотя наверняка кого-то ещё сейчас принесёт… Хочешь медовика кусочек? У меня с утра корявый маленько вышел, не на продажу, но вкусный. Мамка его твоя любила… Ты уж прости, Василёк, но ты – мамкина копия, ни одной чёрточки от отца нет.

Алька сглотнула, давя подступающие слёзы, и кивнула.

Медовик она хотела.

И по тёте Тине, оказывается, скучала очень.

Они сидели с другой стороны прилавка, пили чай из покоцанных розовых чашек. Время от времени действительно кто-то заглядывал, несмотря на перевёрнутую вывеску, просил срочно отпустить пирожных, ирисок или пастилы.

– У Буревых ещё день рождения сегодня, у бабки, точно зайдут, – вздохнула она, закрывая дверь за очередным посетителем. – Сынок её за тортом и прибежит, за «птичкой»… да вон он.

Тётя Тина расспросила её про житьё-бытьё в столице, про работу. Одобрительно покивала, когда узнала, что начальница отправила Альку работать по удалёнке.

– И тебе поспокойнее, и Ясенике будет повеселей, сын-то к ней, считай, уже лет пять не заглядывал, – махнула она рукой; хотелось сказать – лапкой, потому что ладошка была крошечная, а пальцы суховатые, тонкие, с длинными ноготками. – Совести у него нет. Эй, ну чего ты, ну чего?

Медовик не помог, и Алька всё-таки захлюпала носом. Тётя Тина, ворча, налила ей ещё чаю и обняла, потрепав по голове:

– Ты не держи на него зла, на Бажена, на папаню своего, – приговаривала она, приглаживая буйные Алькины кудри. Сейчас они опять отрасли уже до плеч, а со спины даже ниже; пора бы отрезать снова, коротко, как в прошлом году, но не ехать же ради этого в столицу… – Всё он поймёт и вернётся к тебе. Да только нужен ли будет тогда, эх.

– Не нужен, – буркнула Алька, успокаиваясь. – У него новые дети есть, пусть с ними и возится.

В груди неприятно кольнуло при мысли, что у неё есть единокровные сёстры, которых она даже не знает, но потом отпустило. Тётя Тина включила радио, и какое-то время они пили чай под старинные вальсы, пока не пошёл новостной блок. Алька машинально потянулась и убавила звук.

– Не хочу слушать, – пояснила она. – Вдруг там этот…

– Костяной? – хмыкнула тётя Тина, но спорить не стала. Радио бормотало неразборчиво, уютно. – Ну-ну. Будто бы раньше таких не было. Тут куда ни глянь, под какой камень ни загляни – всюду кости.

– У нас тут тихо, – больше из упрямства возразила Алька.

Уже стемнело; глупо было раззадоривать себя страшилками, чтобы потом долгой дорогой возвращаться в одиночестве, мимо бесконечной фабричной стены, но послушать байки тёти Тины тоже хотелось.

– Да ну, – снова махнула лапкой она. И – цопнула с блюда пирожное-корзиночку, уже хорошее, товарное. – Кто б говорил. Твоя-то семья откуда пошла? Оговорили девчонку, назвали ведьмой и выгнали зимой в лес. А она возьми да и вернись в венке из васильков. Думаешь, пожалела обидчиков?

– Если из нашей семьи, то пожалела, – откликнулась Алька, машинально оглядываясь на тёмную, страшную наружу за витриной. Там изредка проезжали машины, возможно, и маршрутка ходила ещё. – Баб Яся бы точно мстить не стала.

Тётя Тина захихикала:

– Да уж прям, это ты её по молодости не знала! А если и так, так всё равно костей хватает. Вон, в Светлоречье лет двести тому назад колдуна сожгли, так потом полгорода выгорело. Или вон в Гривне вор раскопал курган, сунул в карман золотой гребень и пошёл домой. А из кургана возьми да и выскочи мертвячка – и как начала его тем гребнем чесать, пока вся кожа не сошла…

Слушать это всё было и жутко, и интересно.

Ближе к девяти Алька спохватилась и засобиралась домой. Пирожные брать не стала, побоялась, что не донесёт, но купила кулёк печенья и сунула в холщовую сумку, к надкушенной буханке хлеба.

– Пока, тёть Тин!

– Хорошей дороги! – откликнулась она, опуская ставни. – Иди себе спокойно, тут чужие не ходят. Чай, не столица!

Алька засмеялась.

Идти по бульвару, а потом и по центральным улицам, мимо парка и библиотеки, и впрямь было не страшно. Но потом фонари кончились. Шаг замедлился сам собой, слух обострился… До школы, и тем более до бесконечной фабричной стены, оставалось километра полтора через частный сектор. Из-за заборов изредка лаяли собаки. Алька шла, прижимая к груди сумку, и жалела, что не позвонила Вельке и не попросила, чтоб он встретил.

«Ему, наверное, и в темноте нормально ходить. Он такой бугай…»

Мысль додумать она не успела, потому что на плечо ей легла тяжёлая рука.

– И-и-и!

Завизжать в полный голос Алька не сумела только потому, что этот самый голос сел. А потом её развернули, как куклу, зажимая рот, и смутно знакомый голос произнёс:

– Тихо, тихо, это я! Я здесь живу, увидел тебя в окно и решил догнать… Узнала?

Пока Алька думала, пнуть его, проклясть или укусить, он достал телефон и включил фонарик. В ярком голубоватом свете она сразу вспомнила и красную толстовку с капюшоном, и льняные кудри, стянутые медицинской резинкой, и всё, что к ним прилагалось.

– Айти?

– Ага, – кивнул он, отступая на полшага и направляя свет от мобильника вниз. – Ты чего дрожишь? Холодно или испугалась?

– Холодно, – соврала Алька, хотя зуб на зуб у неё не попадал не поэтому. – Ты идиот, что ли? Чего хватаешь?

– Потому что идиот, – повинился он. И ещё раз кивнул через плечо: – Я вон там живу, на углу, правда. Дом с большой трубой. Сейчас, погоди… Накинь-ка. Ты далеко идёшь? Тебя встретят?

Алька замотала головой:

– Нет, мне за фабрику, у нас там дом у леса…

«Надо вернуть ему закладку», – пронеслась мысль. Но сразу нащупать её в нагрудном кармане не получилось, а потом в руки Альке плюхнулась та самая красная толстовка.

Айти остался в одной футболке, такой же непотребно облегающей, как и джинсы, но хотя бы чёрной.

– А ты? – осипшим голосом спросила Алька.

– Да не замёрзну, – отмахнулся он. И повертел головой по сторонам. – Так, давай я тебя всё-таки провожу. Или лучше позвони своим, есть кому тебя встретить?

– Ну… брат двоюродный, наверное, может.

– Вот и звони.

Велька, конечно, трубку не взял, хотя контактами они утром добросовестно обменялись. Может, не успел забить в телефон и не отреагировал на звонок с незнакомого номера; может, просто не услышал. Набирать бабушке по такому пустяковому поводу как-то не хотелось, тем более что идти осталось всего ничего, поэтому Алька соврала, что брат якобы вышел навстречу.

Злосчастная толстовка оказалась мягкой, тёплой и приятной к телу. А ещё она пахла дымом, и Алька, не думая, спросила:

– Ты костёр жёг, что ли?

– Угу, хозяйка попросила помочь с листьями во дворе, а потом мы сгребли всё в кучу и подпалили… – машинально кивнул Айти. А потом вдруг прижал ладони к лицу и трагически запрокинул голову: – А-а, что я наделал! Надо было сказать, что она пахнет дымом, потому что я огонь!

Шутка была дурацкая, но Алька хихикнула:

– Ладно, признаю, ты горяч. Немного.

– Но не огонь?

– Посмотрим, – уклончиво ответила она, а потом он вдруг скосил на неё взгляд и сказал:

– Между прочим, я тебя сегодня ещё раз видел. За рекой, на опушке. Ты заговор нашёптывала… Алька, ты ведьма?

Вопрос вполне укладывался в дурацкий флирт на тёмной улице вдоль бескрайней фабричной стены. Но Альку бросило в пот.

– Нет, ты что, – сказала она, чуть запнувшись. И соврала уже более уверенно: – Вот моя бабушка – настоящая ведьма, у неё даже свой сайт есть.

– Ого! – поиграл бровями Айти. – Познакомишь нас?

– Может быть, если будешь хорошо себя вести.

Айти фыркнул и в темноте как будто случайно задел её бедром. На хорошее поведение это не тянуло совсем, даже наоборот, но Алька как-то расслабилась: парни, которые заигрывают, устраивали её гораздо больше, чем парни, которые интересуются ведовством.

Длинная-длинная улица кончилась слишком быстро. Показался впереди бабушкин дом. На сей раз свет горел и у калитки – большой фонарь, направленный и на ворота тоже, и у гаража. Бабушка, похоже, возилась со своим внедорожником, потому что капот был откинут, а сбоку стояла канистра.

Велька – огромный даже издали – сидел в кресле-качалке на крыльце, под лампой, и что-то читал.

Алька неловко развернулась:

– Вот и пришли.

– Ага, – эхом откликнулся Айти, глядя на родовое гнездо Васильков, обнесённое забором и обсаженное васильками, где только можно. Профиль у него был чёткий; ресницы изумительно длинные. – Красиво… А я, если что, живу у Сенцовой. Твоя бабушка должна знать, тут все друг с другом знакомы.

– Ну да… – вздохнула Алька. – Прощаемся?

– Ага…

В толстовке она пригрелась, и вылезать не хотелось, но пришлось. В процессе рубашка задралась, и Айти деликатно её одёрнул; мог бы задеть пальцами голую кожу, но не стал, и этого было как-то даже жалко. Алька отдала ему толстовку, махнула рукой и пошла к калитке.

«Опять мы не обменялись телефонами», – накатило запоздалое озарение.

Но когда Алька оглянулась, улица была пуста.

Альку бабушка заметила даже раньше, чем брат: высунулась из-за машины – чумазая, в джинсовом комбезе, с волосами, убранными под косынку, – и махнула рукой:

– Цветочек мой аленький, спаси старуху – сбацай лимонаду, а?

– Только лимонад? – уточнила Алька подозрительно, прикрывая калитку и задвигая массивную щеколду. На щеколде болтался обережный знак – узелок на красной нитке. – Или чего-то приготовить?

Баб Яся явно проголодалась, но Алькины кулинарные способности она знала слишком хорошо, потому с ответом медлила. Ситуацию спас Велька – захлопнул книгу, подскочил, складывая очки и вешая их за дужку на ворот футболки:

– Баб Ясь, а давай я приготовлю?

– Ты ж мой спаситель!

Велька зарделся; Алька тоже, но по другой причине.

Лимонад пришлось делать из слив – ничего другого, отдалённо подходящего, ни в холодильнике, ни в саду не отыскалось, а Краснолесье ещё не настолько далеко шагнуло в цивилизацию, чтобы в нём завелась круглосуточная доставка продуктов. Велька откуда-то извлёк остатки копчёной утятины – баб Яся накануне наготовила на целый полк – и с подозрением принюхался; результат его удовлетворил, и он быстро организовал пасту по какому-то обалденному рецепту.

– Тебе фартук идёт, – хмыкнула Алька. Она прохлаждалась за столом со стаканом лимонада и лениво наблюдала за тем, как кузен хлопочет по хозяйству. – Не надоедает готовить?

– А как оно надоест, если делать разное? – спросил он озадаченно, мелко нарезая сливу для соуса. – Дома ты не готовишь, что ли?

– У меня там кулинария рядом, – откликнулась Алька. – Ну или что-то можно заказать.

– А не боишься, что кто-то в еду плюнет, пока везёт?

– Курьер? Да ладно, у него времени нет.

– Ну это да…

Вскоре по коридору – не иначе, на запах приманилась – прокралась на цыпочках баб Яся и скрылась в ванной, а потом явилась снова, уже чистая. Пожаловалась на барахлящий движок, похвалила Велькину пасту, опрокинула в себя стакан лимонада-без-лимонов – и плюхнулась за стол, выдыхая:

– Ну и денёк…

Алька с ней была полностью согласна.

Некоторое время на кухне царило молчание: все сосредоточенно жевали. Потом бабушка, бормоча, что в тишине неуютно, щёлкнула пультом и включила телевизор. Там шла реклама: улыбчивый парень – с виду сущий ведьмак – забрасывал в машинку грязные носки оптом, засыпал порошок, а потом вынимал всё чистое, сверкающее, благоуханное… У парня были светлые волосы, короткие и чуть вьющиеся.

«Не похож», – подумала Алька, почему-то чувствуя себя разочарованной.

– Эх, ну как так можно, – вслух произнесла баб Яся, точно откликаясь на её мысли. – Вот так и появляются нереалистичные ожидания у молодёжи. Что думаешь, молодёжь?

– Думаю в магазе посмотреть, – ответил Велька. – А вдруг правда отстирается?

– Ну тебя, – хмыкнула она. И повернулась к Альке: – Кстати, я до Чибисов-то дошла. Да, постояльцы у них новые, но твоего среди них нет. В две комнаты набилась семья из шести человек, сорвались из столицы три недели назад, когда Костяной полсотни человек разом положил. Хотели вернуться, как всё успокоится, а оно, вишь, не успокоилось. Комендантский час этот…

В какой-то момент очень захотелось спросить, что баб Яся думает про Костяного, с её-то опытом, но язык прилип к гортани. Стало жутковато, по-глупому, суеверно – мол, не называй беду, а то накликаешь.

– Я сама нашла своего красавчика, – сказала Алька вместо этого. – Он сказал, что снимает комнату у Сенцовой. Это кто?

Баб Яся пошебуршила вилкой в тарелке, словно пытаясь свить из пасты гнездо, и вздохнула:

– Да Злата Сенцова, наверное. Ну оно и понятно: как Радик помер, денег стало не хватать, а у неё целых трое мальцов на шее… Наверное, сдала половину дома. Хочешь, загляну к ней завтра? Всё равно собралась кому-нибудь слив сбагрить, у нас их каждый день по ведру.

– Если для меня, то не надо, – быстро ответила Алька. Ей хотелось, конечно, похвастаться перед всеми красавчиком, но она-то понимала, что красавчик по большому счёту не её – скорее всего, просто скучает в глуши. В Краснолесье летом и в начале осени многие приезжали по старой памяти; раньше тут был санаторий, но, как и многое другое, он потихоньку загнулся, когда лет тридцать назад, после кризиса, народ ломанулся на заработки в крупные города. – Интересно, правда, чего ему тут у нас понадобилось. Не похоже, чтобы у него тут родственники были.

– Может, тоже решил уехать подальше от этого вашего Костяного? – предположил Велька. – Баб Ясь, давайте тарелку, я в раковину положу.

– О, и мою тогда, я тоже всё! – встрепенулась Алька. – Очень вкусно было, спасибо… Нет, он вроде в Светлоречье подсел.

– Ну и спроси его сама, раз теперь знаешь, где живёт, – подвела итог бабушка. – Велемир, ты сразу в посудомойку ставь, не руками же мыть…

– Да чего там мыть-то, три тарелки, – пробасил он, включая воду. – Алика, а ты к нам надолго? Пока Костяного не поймают, да?

– Наверное, – растерянно ответила она. И спросила всё-таки, хотя не собиралась: – Баб Яся, а ты как думаешь, его скоро поймают?

– А леший его знает, – махнула бабушка рукой и подвинула к себе стакан с лимонадом. Лицо у неё помрачнело. – Поди разбери, что это такое вылезло и откуда… На упыря не похоже. То появляется, то исчезает, будто ищет чего… Ну у вас, в столице, колдуны поумней меня, настоящие, авось разберутся. Этот особенно, как его, который щеголеватый… Дрёма.

Альке захотелось похвастаться, что импозантный мужчина лет сорока с каштановыми волосами и пронзительно-голубыми, как у лайки, глазами, в последние месяцы всё чаще появляющийся в новостях, на самом деле сын её начальницы. Но это было бы как-то глупо, и она промолчала.

Велька домыл посуду и засобирался домой. Баб Яся отправилась, как сама сказала, «искупнуться перед сном» – она вставала рано, поэтому и ложилась тоже до полуночи. Алька осталась одна; сперва лениво ковыряла текст, но потом начала замерзать, заварила себе чай, сунула под мышку ноутбук и ушла наверх, в спальню. Маленькая комнатка, развёрнутая на юг, лучше прогревалась за день и медленнее остывала; деревянный пол казался очень тёплым в сравнении с гулким кафелем на кухне.

За окном шевелились ветки – ветер волновал осиновое море. Пока ещё по-летнему зелёное, только суховатое… Но скоро – Алька знала – начнутся первые ночные заморозки, и листва вспыхнет разом, разгорится всеми оттенками красного, от тёмных, как засохшая кровь, до оранжеватых, как свечное пламя.

В детстве ей очень нравилось это время.

И красный цвет.

Работа шла хорошо. Может, потому что было тихо – в столице-то такой тишины не найдёшь, как ни ищи. Ни гудков машин, ни хлопающих дверей, ни разговоров, только путается в кронах ветер и посвистывает не то в карнизе, не то в водосточной трубе… А ещё тут было темно, настолько, что на небе стали видны звёзды, и не просто отдельные светящиеся точки, а скопления, сияющие облака.

Алька и забыла, что так-то на самом деле и правильно.

После полуночи её начало клонить в сон. Да и делать дальше, в общем, было нечего – вычитать и отправить… и спалиться перед начальницей, что работала в отпуске, вместо того чтоб обустраиваться на новом месте и отдыхать. Ругаться она, конечно, не будет, но спустит очки на кончик носа и глянет очень-очень укоризненно.

И тогда станет стыдно.

Закрыв ноутбук, Алька на цыпочках спустилась вниз. Ванная комната успела выстыть; кафель казался ледяным. Вода из душа лилась чуть тёплая – видимо, баб Яся что-то отрегулировала под себя в нагревателе, а назад вернуть забыла… Алька не стала вылезать и разбираться, ополоснулась как есть и, стуча зубами, поднялась в спальню, рассуждая, что так, наоборот, лучше – когда согреваешься под одеялом, то и засыпаешь легче.

Так и вышло – сон навалился почти сразу, но он был неприятным, вязким.

Поначалу снилась какая-то муть, беспросветная, тягостная. Как Алька разбирала мамины вещи после похорон, много-много одежды, пахнущей затхлостью; ночная зубрёжка в пустом библиотечном зале, где её случайно закрыли на первом курсе… Снился Дарён, каким он был в первые встречи, обаятельным и весёлым, и таким, каким он оказался на самом деле.

Снился лестничный пролёт и кровь на бетоне.

Алька несколько раз просыпалась, садилась на кровати, осоловело моргая в темноту, потом спускалась на кухню, делала пару глотков воды, брызгала на лицо из-под крана и поднималась назад, каждый раз всё более замёрзшая. Ступни были как ледышки, подтыкай одеяло, не подтыкай… Наверное, поэтому в какой-то момент Альке приснился огонь – рыже-красная дуга на небе, цвета самых светлых осиновых листьев. Дуга изогнулась, закрутилась в спираль – и прянула к окну.

А на подоконник ступил уже красавец в красном кафтане.

«Опять он мне снится, – пронеслось в голове, и дурная, тоскливая муть отступила, развеялась. – Такой красивый и весь для меня».

Айти-из-сна склонил голову к плечу, посмеиваясь, точно подслушал её мысли, и спросил:

– Холодно ли тебе, девица?

– Ну какая девица, – проворчала Алька в подушку, косясь на него из-под кудрей. – Я молодая прогрессивная женщина… на самообеспечении.

Всё было настоящее и ненастоящее одновременно, и жуткое, и томительно-приятное – как и полагается сну.

– Тем лучше, – улыбнулся Айти. Шагнул к ней, присел на корточки у кровати, отвёл рыжие кудряхи с лица. – Хочешь, согрею тебя?

– Хочу, – пробормотала Алька тем же тоном, каким отвечала Вельке, что хочет оладьи. – Особенно ноги.

…а дальше сон превратился во что-то странное.

Айти – золотые глаза, змеиные – усадил её, кутая в одеяло. Легко, очень легко; наяву бы так ни за что не вышло. А потом опустился на колени и, обхватив Алькину босую ступню горячими-горячими ладонями, дохнул на неё. И ещё; и поцеловал щиколотку, там, где косточка, и выше… Правда, стало жарко – и дурманно, и хорошо, и поэтому Алька не сопротивлялась даже, когда он мягко развёл ей ноги, продолжая целовать. Только когда ощутила щекочущее, влажное прикосновение к внутренней стороне бедра – и укус, скорее будоражащий, чем болезненный – испугалась.

И резко свела колени.

Одеяло сползало с плеч; Айти сидел на полу, упираясь подбородком в руки, скрещённые на краю постели, и улыбался чуть виновато.

– Значит, нет?

– Нет, – выдохнула Алька; сердце колотилось.

– А поцеловать на прощание можно? – спросил он снова. И, когда Алька промедлила с ответом, сказал: – Закрой глаза.

И она закрыла.

У него и вправду был змеиный язык; а ещё он – весь Айти целиком – казался горячим, как печка. От него пахло дымом и сумрачным диким лесом; волосы на ощупь были как шёлк. Всё полетело куда-то, кувырком, кувырком, в темноту и беспамятство…

И Алька проснулась.

Было, конечно, утро, позднее, ближе к полудню. Одеяло сбилось комом; от постели словно бы исходил жар. Окно было распахнуто настежь, хотя перед тем, как ложиться, она точно прикрыла его, почти насовсем…

– Это сон, – пробормотала Алька. – Точно сон.

И всё-таки она откинула одеяло, а потом задрала подол ночной сорочки.

С внутренней стороны бедра был небольшой синячок, и впрямь как след от укуса или засос.

Или как метка.

Голова закружилась; комната закружилась тоже, и Алька подтянула колени к подбородку, кутаясь в одеяло плотно-плотно и не понимая, испугана она или наоборот.

– Нет, – прошептала она еле слышно. – Не сон. Не сон.

И велик был соблазн сидеть так, закутавшись, пока кто-нибудь – лучше баб Яся – не забеспокоится и не поднимется к ней, будить и спасать. Но Алька не стала. Пересилила себя, встала, оделась, хоть и перепутала сначала, натянув штаны наизнанку, а кофту – задом наперёд.

Вельки сегодня внизу не было: он остался дома, с матерью, помогать ей ставить теплицу в огороде. Зато бабушка уже закончила с утренней консультацией и теперь сидела на кухне, пила кофе, заваренный «по-офицерски», прямо в большой кружке, и листала рабочий блокнот. На блюде высилась целая гора бутербродов, штук двенадцать.

– Забыла, что Велемира-то сегодня нет, – вздохнула баб Яся, поймав Алькин взгляд. – Вот настрогала целый противень… Ты садись, садись, кушай, золотце, они хоть и остывшие, но вкусные. Горчицы надо? В холодильнике возьми, за огурцами.

Подумав, Алька взяла и огурцов – бутерброды, как и статьи на редактуре, можно дополнять бесконечно. Против ожиданий, аппетит был зверский, словно сон-наваждение изрядно попил из неё сил: не настолько, чтоб лежать пластом, но достаточно, чтобы устроить себе завтрак плотнее обычного. Первый бутерброд залетел со свистом. Второй пошёл уже медленнее, под тягостные размышления о том, как лучше сформулировать, что рассказать… Появилось странное дежавю: некстати всплыл в памяти допрос в отделении, верней, «дача показаний», как сказал тогда колдун из сыска. Но по факту всё-таки допрос – разговаривала тогда с Алькой строгая женщина в тесноватой униформе, скрупулёзно выясняющая: «Как часто вы имели сношения с убитым? При каких обстоятельствах? Замечали что-то странное? Какие мысли посещали вас во время любовных свиданий?»

Спрашивала – и покачивала головой, точно поражаясь, а в конце уточнила: «То есть вас всё устраивало?»

Алька тогда расплакалась.

Сейчас она понимала, что баб Яся, конечно, осуждать её не станет, не скажет, что сама виновата, но всё равно медлила, прежде чем начать. Наконец решилась и выпалила, уперев взгляд в столешницу:

– Ко мне ночью кто-то приходил!

– Домовой? – растерянно откликнулась бабушка, сделав глоток кофе. – У нас нет его вроде. Что он делал – бегал, топотал? Вещи скидывал?

– Нет, он… – Алька сглотнула, принуждая себя говорить дальше. – Баб Ясь, это был красивый мужчина, он пришёл через окно и… в общем, соблазнял меня. Кажется.

Бабушка не стала спрашивать: «А тебе это не приснилось? А ты уверена?»

Она глянула на Альку поверх очков, потом резко поднялась, придерживая шаль на плечах, включила чайник; пока он закипал, порылась на полках, сыпанула в чашку травяную смесь с оранжевыми лепестками, заварила, отцедила и поставила на стол.

– На-ка, выпей чаю с календулой, – сказала она, пододвигая чашку к Альке. – Можем мёду добавить, если невкусно.

Алька сначала не поняла, а потом сообразила.

– Календула… ноготки, точно. От наваждения, да? Ты думаешь, это летавец? Ну, огненный змей? – уточнила она; в горле пересохло. – Он… у него правда был змеиный язык.

Баб Яся пристально посмотрела на неё, выдохнула длинно и вздохнула:

– Ты пей-пей, не помешает… Может, и летавец, а может, кто-то другой. Нечисть любит кем-то другим притворяться, и не всегда человеком. Как себя чувствуешь? Слабость есть?

Алька пригубила чай с календулой и прислушалась к себе.

– Вроде нет.

– Как он выглядел-то? Как кто-то знакомый? – спросила баб Яся, хмурясь.

– Ну… да.

– Не как твой Светлов?

При упоминании Дарёна – Дара – Алька вздрогнула рефлекторно и затрясла головой:

– Нет, нет, не он.

Уточнять, что ночной визитёр похож на Айти, не стала – огнезмей-летавец вряд ли стал бы разгуливать днём по поезду в своём истинном виде, да и любой другой нечистый тоже.

– А жаль, – цокнула языком бабушка и сощурилась. – Я его б ещё разок прибила, этими бы руками шею свернула… Ну, ну, Цветик-Алоцветик, не вешай носа. Я вон раз шла через болото, а меня хвать за ногу страшенная рука! Думала, всё, утянет; кинула вниз булку, которую на перекус взяла, рука ту булку поймала. Иду дальше, а на тропе корзина стоит – и вся доверху черникой полная.

Алька невольно улыбнулась:

– Болотник подарил?

– Ага, поменялись, – серьёзно кивнула бабушка. – Я ему хлеба, он мне – ягод… Или Тинку вспомни. Нечисть – она не всегда злющая, сама знаешь. Понять бы ещё, кто это был…

– Думаешь, не змей? – спросила Алька. – А кто ещё может быть?

Баб Яся поморщилась:

– Да кто угодно. Бывает, что и домовой так шалит, прикидывается человеком. Может, мара просто, сон. Жердяй тоже кошмары насылает, бывает… Главное, чтоб не заложный мертвец.

«А то с твоего Дарёна Светлова станется и вернуться, чтоб отомстить», – этого она так и не сказала, но подумала, судя по помрачневшему взгляду.

Алька так подумала тоже – и отхлебнула чай, отгоняющий летавцев, верней, их наваждения.

– И что теперь?

Баб Яся задумалась:

– Ну, хочешь, у меня поспи, постелю тебе на полу. У меня тихо, даже мыши не скребутся, только я встаю рано… Или давай оберегов у тебя развесим. На окно, над дверью, по углам, как положено. А вообще-то, доедай свой бутерброд и пойдём сперва глянем, что там у тебя в комнате творится. Змей-то обычно подпалины оставляет.

– Но не всегда?

– Но не всегда, – вздохнула баб Яся. – Эх, Алька-Алёночек, как бы легко было, если б всё всегда делалось по правилам, как заведено, да? Пристала к тебе на дороге шишига, и ты ей хоп – не по инструкции, давай, проваливай в камыши.

Алька невольно засмеялась; ночное происшествие не казалось теперь таким уж жутким, скорее, интригующим… и обидным: опять к ней привязалось что-то странное.

Нет чтоб просто симпатичный парень.

Перед тем как подниматься, баб Яся забежала к себе в спальню – по совместительству рабочий кабинет – и вернулась уже без сползающей шали, в удобном чёрном свитере. И – с коробкой в руках.

В коробке было всякое: красный вышитый пояс, бубенчики россыпью, большая пуговица в виде солнышка из янтаря, птичьи косточки в полотняном мешочке… При виде пояса Алька поёжилась. Мама частенько вышивала такие на заказ – мощные обереги, отгоняющие любое зло; вот только сейчас не понять было, это один из них или просто похожий.

«Спросить баб Ясю? – пронеслось в голове. – Нет, лучше не надо. А то продумает, что я опять грущу, и сама расстроится».

Они вместе осмотрели спальню. Нашли некоторое количество сухих листьев, паутину в углу, древний фантик от конфеты, заткнутый за плинтус, но ничего сколько-нибудь подозрительного. Больше всего Алька боялась увидеть что-то экстраординарное – отпечатки куриных лап на стене, доски, прогнившие в форме человеческой ступни, засечки от когтей на потолке… Словом, что-то, указывающее на заложного мертвеца или беспокойного колдуна, похороненного неправильно. Нет, конечно, Светлова похоронили по всем правилам, да и прошло уже почти восемь лет…

«Будь это огненный змей, он бы явился в образе Дара, – подумала Алька. – Я ведь только его и любила».

– Нет, горелых пятен нет, – подытожила тем временем баб Яся, высунувшись далеко в окно. Серебряные серьги-кольца сверкнули на солнце; седые волосы стояли дыбом. – Тьфу ты, весь подоконник собой вытерла… Алёночек, а сбегай-ка на кухню, возьми ножей, какие похуже. Попробуем сначала по-простому.

– Думаешь, не змей? – с надеждой спросила Алька.

Ей как-то неприятно было думать о том, что, возможно, Айти и правда змей, если не кто-то похуже; куда спокойнее было верить, что это на неё наслали дурацкий сон, заморочили ей голову. Кто угодно – домовой, мара. Да хоть жердяй, пусть их здесь, в округе, никогда не водилось, и только в Сырых Глинках видели одного, незлого и дюже любопытного.

И то давно.

Проблема в том, что в эту теорию никак не укладывался синяк на бедре, про который Алька так и не рассказала.

– А кто его знает, – вздохнула баб Яся, усаживаясь на подоконник и подставляя лицо солнцу. – Но начинать с чего-то надо.

Один нож они воткнули над порогом, на случай, если на самом деле незваный гость приходит через дверь. Остальные три – над окном. В изголовье кровати повесили янтарную пуговицу-солнце и несколько бубенцов, остальные прикрепили к люстре. Поперёк оконного проёма растянули вышитый пояс; его хватило едва-едва, впритык, пришлось закреплять булавками.

– Может, ещё один вышить? – спросила Алька с сомнением, отходя в сторону и любуясь на получившуюся композицию. Больше всего это напоминало предупредительную ленту, которой городовые обтягивали по периметру места преступлений. – Ты можешь?

– Я-то могу, а толку? – пожала плечами баб Яся и, взъерошив себе волосы, покосилась на Альку. – Я-то не ведьма, ведьма ты.

Перед глазами тут же мелькнуло то, что, кажется, было забыто – лестница в универе, Дар с перекошенным от ярости лицом… и – собственный голос: «Да чтоб к тебе это всё и вернулось, что заслужил!»

А потом кровь на бетоне.

Красное на сером.

– Нет, – быстро произнесла Алька, отводя взгляд. – Я не хочу. И… какая из меня ведьма, баб Ясь?

Бабушка шагнула к ней, обняла – рослая, как богатырка, жилистая и сильная даже сейчас – и шепнула на ухо:

– Хорошая ведьма. Но если не хочешь – значит, не будешь, и без того можно счастливую жизнь прожить. Я и так с Никой и с Баженом на сто лет вперёд наошибалась, так хоть тебя не подведу.

– Я тебя люблю, – прошептала Алька, обнимая её очень-очень сильно. – И тётя Ника тоже любит. И… – Голос у неё дрогнул. – И папа тоже.

– Звонил бы тогда почаще, что ли, я что, вечная, – ворчливо отозвалась баб Яся. – Ну, ну. Опять глаза на мокром месте, да? Пойдём-ка лучше кофе попьём. Гляди-ка, как спальню украсили, прямо как к празднику… Теперь ни один человек с недобрыми намерениями сюда не войдёт. Да и нечеловек тоже. Хорошо ведь?

– Хорошо… Баб Ясь, а если бутерброды ещё раз в духовку сунуть, они вкуснее станут?

– Вот поэтому, Алёночек, твоё коронное блюдо – угольки…

После завтрака, плавно перетекающего в обед, Алька всё-таки решила прогуляться. Бабушке сказала, что проветрит голову и заскочит на рынок, но на самом деле причина была другая.

Найти Айти и убедиться, что он обычный человек.

А если нет…

Что делать тогда, если честно, Алька пока не знала.

Баб Яся снова села за работу, – скорее всего, отвечать на письма; печатала она медленно, и времени на это уходило порядочно. Из спальни доносилось щёлканье клавиш, редкое, аритмичное. Алька слышала его, когда поднималась к себе, чтобы переодеться, и слышала, когда спустилась, словно работа шла постоянно, без перерывов… Но на кухне каким-то образом образовалась – не иначе, прискакала сама, совершенно случайно – большая шкатулка для шитья. С шёлковой тесьмой, с пяльцами и набором разных ниток, с ножницами и напёрстками… На душе сделалось тоскливо, и было не понять, из-за чего эта дурная тоска: из-за того, что, может, придётся колдовать, или, наоборот, из-за того, что Алька никогда этого больше делать не будет.

– Нет, нет, – пробормотала она, заглянув внутрь. – Никакого ведовства. Ни за что.

Но одну булавку она всё-таки достала и приколола изнутри кармана, над сердцем, шёпотом попросив её предупредить, если-де попадётся навстречу кто-то не вполне живой – и злой, опасный.

Булавка стала холодной, точно сделанной изо льда.

Значит, прислушалась.

Но всё, конечно, пошло не так с самого начала. Во-первых, Айти дома не было. Калитку открыл пацан лет девяти, вихрастый, румяный, только очень худой и коротко стриженный, сын хозяйки, и подтвердил, что да, мамка комнату сдаёт, что постоялец заехал по рекомендации какой-то дальней родственницы из Светлоречья, что он хороший, только всё время валяется на диване с планшетом. За постой заплатил вперёд, по хозяйству помогает и даже с хозяйскими пацанятами в футбол поиграл.

– Мы вон там мяч попинали, где гараж, – ткнул мальчишка пальцем куда-то себе за спину. – Он ничего так, только мажет по бочке… Тёть, а тёть, а ты чего его ищешь?

– Мы в поезде вместе ехали, и он кое-что забыл в купе, хочу вернуть, – соврала Алька не моргнув глазом. Нет, закладку она вернуть и правда собиралась, только вот никак не могла найти; скорее всего, тонкая золотая пластинка выпала из кармана в первый же вечер и завалилась куда-то в щель. – А куда он ушёл, не знаешь?

– На рынок, за яйцами. Он очень яйца любит, с утра три съел, – наябедничал пацан тут же. И обернулся, глазами выискивая кого-то у себя за спиной. – Ой, мамка! Тёть, пока! Я скажу, что ты приходила!

Альку отчего-то бросило в жар.

– Эм… лучше не надо, – пробормотала она сконфуженно, но пацан уже убежал.

Погода тем временем начала немного портиться. По сравнению со вчерашним днём потеплело, но небо стали заволакивать тучи, особенно с северного края, там, где была столица. Ветер задул сильнее; в нём ощущалась влага и что-то прелое, по-осеннему безысходное. Не то чтобы стало совсем тоскливо, просто не хотелось уже бессмысленно слоняться по улицам, щуриться на солнце и есть мороженое.

Что-то менялось.

Чувствуя себя немного сталкером, Алька буквально устроила на Айти засаду, прикинув, какими путями можно идти к рынку и как возвращаться назад – коротким путём, если несёшь сумку с продуктами. Конечно, Айти мог бы поехать назад на маршрутке или поймать попутку… Но Альке показалось, что он бы не стал. Ему – даже в пижонской красной толстовке и в порнографических джинсах – удивительно шли долгие прогулки по маленькому городу, по самым-самым задворкам. Настолько, что он даже мерещился Альке несколько раз, то на углу, то на скамье…

…пока она не увидела его по-настоящему.

Он шёл с авоськой через плечо по другой стороне улицы и болтал с парнем примерно лет двадцати, скорее всего, студентом из училища. Парень – выбритые виски, модная вязаная жилетка и мешковатые штаны – активно жестикулировал на ходу, показывая то направо, то налево… Похоже, что рассказывал о местных достопримечательностях, судя по тому, что они задержались на углу дома, у мемориальной таблички с именем первой директрисы текстильной фабрики, а потом только отправились дальше. Айти слушал настолько внимательно, что не заметил, как впечатался в столб – и плюхнулся на зад.

Яйца в авоське отчётливо хлюпнули.

Давясь от беззвучного смеха, Алька нырнула в ближайший подъезд, чтоб её не запалили, и выбралась наружу, только когда Айти и его экскурсовод отошли подальше.

– Ну нет, – хмыкнула она, наблюдая за тем, как скрывается красная толстовка за поворотом. Булавка за всё время так и не дёрнулась, – видимо, не нашлось поблизости никого злого и потустороннего. – Для змея-соблазнителя ты слишком нелепый, уж извини.

От этой мысли было и радостно – похоже, что жрать никого Айти не собирался, ну, не считая омлета, – и грустно: ведь тогда выходило, что кто-то использовал его облик, чтобы Альке навредить… Оставалось надеяться, что обереги этого кого-то отпугнут достаточно, чтоб он больше вовсе не приходил.

До вечера оставалось ещё много времени, а тучи вроде бы разошлись, так и не разродившись дождём. Для природы это было плохо – такая сушь, что спичку поднеси, и всё вспыхнет, а для прогулок очень даже хорошо. Алька заглянула в пекарню, где продавались приворотные пирожки, и купила себе обновлённую версию, с яблоками и айвой. И тут же употребила, с чаем в тонком бумажном стаканчике, нарочно, чтоб хоть немного себя полюбить. Потом свернула к реке, прошла по мосту на вчерашний земляничный берег, и почти не удивилась, когда на кочке увидела дремлющую змею.

Безвредную медяницу.

«Ах да, – промелькнуло в голове. – Они же всегда здесь жили. А я и забыла…»

– Ну что, – шепнула Алька, присев перед кочкой на корточки. Обычно пугливая, медяница сейчас даже не пошевелилась. – Кто твой хозяин, полоз? Или огненный змей? Или ты ничья, сама по себе? У-у, маленькая…

Медная кожа – коричневая с розоватыми переливами – виделась тёплой, и Алька сама не поняла, как протянула руку и осторожно погладила змейку.

И, только когда выпрямилась, осознала, что сделала.

«И жмётся к ней, к ведьме, всякая тварь…»

– Да я не ведьма, – буркнула Алька и, обиженная не пойми на кого, сбежала вниз, с косогора, к дороге, а оттуда – к мосту. Хотелось к людям, в толпу, если не в столицу, то хоть поближе к центру этого захолустья, где тёть-Тинин магазин, розовая брусчатка, расхваленная Велькой, и модный магазин «Чай, Кофе» с дурацкой неоновой вывеской.

Очень хотелось горячий сэндвич и кофе со льдом, но в единственном на весь бульвар киоске продавали только детские молочные коктейли, – видимо, потому что было недалеко до новой крутой школы с единственной на всё Краснолесье секцией по плаванию.

Впрочем, через полчаса Алька готова была признать, что молочный коктейль очень неплох. Даже тёплый, безо льда. В меру сладкий, с сильным запахом клубники, взбитый до мелкой-мелкой пены, словно бархатной…

– Алика, – сказали вдруг рядом. – Как хорошо, что я тебя встретила. Думала, придётся через весь город ехать.

В первую секунду Алька испугалась даже, а потом сразу узнала голос – и заулыбалась, отодвигаясь, чтобы освободить место на лавочке.

– Даринка, садись, – похлопала она рядом с собой. Подруга – в той же куртке нараспашку, что и вчера, с той же знакомой копной кудряшек – кивнула, но отчего-то не села. – Ты здесь какими судьбами? Или опять сына на секцию отвела? В бассейн?

– Ну да, у нас абонемент, – кивнула Дарина рассеянно. И вдруг, без перехода, уставилась в упор: – Помоги мне, пожалуйста. Я… мне кажется, я скоро умру.

От неожиданности у Альки вырвался смешок, дурацкий, неуместный. Она хотела переспросить, мол, ты что, серьёзно, что случилось-то… А потом увидела, разглядела за спиной у Даринки зыбкую тень, словно бы очертания высокой и сутулой женской фигуры, и ощутила озноб.

А булавка – та самая, заговорённая – расстегнулась и кольнула прямо над сердцем.

Внутри всё напряглось, так, словно Алька на мгновение целиком превратилась в камень, в изваяние… И так же резко напряжение отпустило.

А потом она поступила так, как поступала всегда баб Яся – и мама, когда была ещё жива.

– Умрёшь? – спросила строгим голосом. И – уставилась тяжёлым, нарочито ведьминским взглядом; только так и надо смотреть, если хочешь повелеть горю пойти прочь. – Нет, в ближайшее время не умрёшь, это точно. А теперь садись и рассказывай.

Дарина тяжело опустилась на лавку, почти упала. Вблизи стало хорошо видно и осунувшееся лицо, и землистый, серый цвет кожи. Вчера всё это как-то скрадывалось, потому что на ней был алый, осиновый платок, повязанный на шее, как галстук, а сегодня он куда-то подевался, и усталость теперь бросалась в глаза.

«А ведь ей нравилось всё яркое, броское, – пронеслось в голове. – Мини-юбки, гетры, кожанки… Хотя с двумя сыновьями, наверное, мини не поносишь».

– Зарян… в общем, он сегодня утром забрал мальчишек и уехал к маме, – глухо произнесла Даринка, закрыв руками лицо и сгорбившись. – И правильно сделал. Зимка пришёл утром меня будить, а я… ударила его, в общем.

Зимка – это был сын, может, тот, что вчера ходил с ними, младший. А может, и старший, Алька не знала, и сейчас из-за этого ей было стыдно. А вот Заряна помнила ещё по школе. Он учился на класс старше – мелкий, белобрысый, вертлявый. Даринку, заводилу и хохотушку, обожал, даже некоторое время таскался за ней хвостом, даже ночью на кладбище – смотреть на гробовые огоньки. Васька его, правда, не любила и шугала – сурово, как только могла…

Алька, если честно, тогда была больше увлечена самой собой, чем какими-то мальчишками, пусть даже и старшими.

А потом переехала в столицу.

– И что Зарян сказал? – мягко спросила она.

– Что мне надо в больницу лечь, может, в центр поехать, у него там тётка работает, может устроить, – так же сдавленно ответила Дарина. – Но я ходила к врачам, тут врач не поможет… У меня сильное снотворное, очень, но я не сплю. Точнее, сплю, но становится только хуже.

На этих словах в голове точно вспыхнуло что-то; Алька вспомнила.

– Та-ак. А отсюда поподробнее.

Дарина закусила губу, наклоняя голову ещё сильнее; кудряхи, спутанные, как войлок, свесились вперёд, закрывая ей лицо.

– Ты… ты помнишь, когда нам было лет по девять, на меня напала какая-то сонная дурь? Я с криками просыпалась, весь дом будила?

– Угу. Такое фиг забудешь.

На самом деле Алька помнила это урывками. Тогда, в девять лет… да и позже, пожалуй, до старших классов, она не то что не чуралась колдовства, но даже и чай помешивала, бормоча под нос заговоры. А уж в школе к ней с чем только не обращались! Приходилось и потерянные вещи искать, и выгонять привязчивую шишигу из пруда за стадионом, и с домовым в подполе беседовать… Дарине она тоже помогала, не раз и не два – как и другим подружкам.

…а ещё они зимой, в самую длинную ночь, три года подряд ходили гадать на женихов в старую баню, и Алька всякий раз умудрялась нагадать себе жуткую жуть.

Но Дарине-то как раз сулила любовь, долгую, чистую, до старости.

– Вот тогда было то же самое, но в этот раз… В этот раз всё хуже, – вздохнула Дарина. – Я не знаю, что делать. Только засыпаю – и наваливается как будто что-то, и сразу так тоскливо… Сначала я не запоминала ничего, только просыпалась уставшая. Думала, ну, грипп, ну, осень тяжёлая, солнца нет. Когда зима начинается и мрак, то всем грустно, даже тем, кто говорит, что зиму любит… Против природы не попрёшь, витамин D, все дела, – поёрзала она и умолкла.

– Витамины я бы на твоём месте тоже пропила, только анализы бы сдала сначала, – откликнулась Алька рассеянно. – Колдовство колдовством, но врачи, знаешь ли, люди очень полезные, особенно когда к ним идти не как к врагам… Погоди, это у тебя давно началось, получается?

– В том году, – кивнула она. – И всё хуже, хуже… Теперь я сны помню. И мне снится, знаешь, будто я просыпаюсь ночью, а у кровати стоит, например, Зарян. Стоит – и смотрит, страшно так… А потом начинает меня душить. Или Зимка с ножом. Или Май. Или мама… И, Алька, я просыпаюсь, а оно по-настоящему болит, – выдохнула Дарина – и скорчилась, точно силы её покинули.

Её трясло.

– Слушай, а к ведьмам и колдунам ты ещё не… – начала было Алька и осеклась.

Конечно нет. Иначе бы так далеко не зашло. Но откуда в Краснолесье взяться ведьме? Есть баб Яся, но она только консультирует. Может вышить или вырезать оберег, но если что-то очень серьёзное, то это не поможет, у неё прямо на сайте так и написано.

– Я хотела, – шмыгнула носом Даринка. – Правда собиралась, даже узнавала, кто рядом есть. Даже тебе написать хотела, но… – Она осеклась; наверное, потому что помнила про своего почти-что-тёзку Дарёна Светлова. – Нашла двух ведьм. Одну в столице, но туда ехать на поезде, ну, и она с сыскарями работает, её то ли застанешь, то ли нет. А тут Костяной появился, всё такое… Вторая была тут рядом, в Светлоречье. У неё прозвище было – Паучиха, Чёрная Вдова.

Алька поёжилась и с шумом втянула остатки молочного коктейля через трубочку. Звук получился оглушительный и неприятный.

– Ничего себе прозвище, конечно…

– Она четырёх мужей пережила, – ответила Даринка. – И ни один своей смертью не умер. Но знаешь, как её звали ещё? Бабья Заступница. Она ни одной женщине не отказала, кто б к ней ни пришёл, а денег никогда не брала… Светлоречье тут рядом. Я хотела поехать, а она умерла.

– Ведьма? – не поверила Алька.

– Ведьма, – кивнула Дарина грустно. – Ну, по слухам, она уже какое-то время была сама не своя, очень хотела вернуть молодость или жизнь продлить… И вроде как, говорят, нашла способ. А потом раз – и умерла. Это две недели назад было… И я тогда подумала, что, значит, судьба, и я умру тоже. И тут вернулась ты.

– И тут вернулась я, – эхом откликнулась Алька, ощущая странную лёгкость в затылке.

Вот так, оказывается; треть жизни бежишь от того, что тебе с рождения дано, а потом раз – и влетаешь в это самое «дано» лбом, на полном ходу.

И не деться никуда.

– Угу… И я подумала, что, может… – Даринка осеклась, потом вдохнула глубоко, прерывисто, точно набираясь смелости, и продолжила: – Ты ведь правда спасла меня тогда, помнишь? Велела сложить тетрадный лист самолётиком, а потом взяла его и сказала: «Нарекаю тебя Даринкиной хворобой!»

– И пустила в костёр.

– Так ты правда помнишь? – вскинула голову Дарина. И улыбнулась наконец; повернулась, глядя искоса, исподлобья, несмело, накрыла Алькину руку своей. Пальцы были ледяные. – Ага, пустила прямо в костёр. А самолётик закричал. И у меня тогда кошмары прошли, всё стало, ну… Нормально. Алика, ты поможешь мне?

Дарина смотрела на неё как на свой последний шанс.

Алька смотрела в ответ и думала: «Нет, нет, нет; давай найдём тебе настоящую ведьму, опытную, практикующую, которая не проклинала своего жениха, не убивала, не боялась потом, что он, мёртвый, за ней придёт…»

«Может, она и есть, эта ведьма, – пронеслось в голове. – Но она где-то там. А я-то здесь».

Если б пришлось бросить Даринку сейчас, отказать ей, Алька бы себе никогда не простила.

– Давай попробуем, – сказала она, ощущая внутри холодок, как если глядеть с большой высоты вниз и вниз, пока не начинает казаться, что падаешь. – Ты где сейчас живёшь? Ты одна?

– Ну, Зарян мальчишек забрал к матери, но хотел вечером вернуться…

– Пусть лучше с ними останется, – посоветовала Алька. И добавила, чувствуя, как горло пересыхает: – Давай, выше нос! Принесу чай, который баб Яся делает, куплю тортик и приду вечером. Посидим, поболтаем… ну?

– Почти как девичник, – улыбнулась Дарина снова. – Жаль, что на настоящий девичник ты ко мне не приехала, ну, когда я замуж выходила… Ох, Алика, спасибо! – и она подалась вперёд, обнимая её крепко-крепко.

Адрес Алька записала в телефон – побоялась, что не запомнит. За тортом зашла сразу, благо до тёть-Тининого магазина было всего ничего; выбрала что-то рассыпчатое, песочное, ароматное, с яблоками и карамелью. Пока наблюдала за тем, как тётя Тина перевязывает коробку лентой, поймала себя на том, что размышляет, кто мог навредить Дарине. Тогда, семнадцать лет назад, к ней привязалась мара, слабенькая, но гадкая. Мар вообще всегда было повсюду много, куда ни плюнь – обязательно попадёшь. Но обычно сильно они не вредили, только пугали. Достаточно было повесить в изголовье полынь, или надеть вышитую сорочку, или что-то железное под подушку положить, или… Таких оберегов – десятки, выбирай, какой нравится. Неудивительно, что даже мелькая Алька справилась с марой легко. Тем более что ей с детства отчего-то особенно хорошо удавалось именование; может, из-за богатого воображения, может, потому что она умела верить самой себе и желать горячо, с чувством.

Но чтоб мара – зыбкий сон, клок тумана – преследовала человека год…

– Тёть Тин, – с сомнением позвала она, переминаясь у прилавка с ноги на ногу. Очень манило безе со сливками и мелкой лесной малиной, но логика подсказывала, что яблочного торта будет более чем достаточно на двоих. – А ты ночниц тут не видела?

– Да помилуй, откуда. Думаешь, они ко мне за временной регистрацией приходят, как в городскую управу? – хмыкнула тётя Тина. С головы до ног в болотно-зелёном и сером, в косынке, не прикрывающей заострённых ушей, смуглая, тощая и вёрткая, сегодня она и впрямь была больше похожа на кикимору, чем на человека. – Нечисть промеж собой не дружит и союзов не заключает. А случайно заметить… Что-то я, конечно, чую – моровую девку, вон, издали видно, в струпьях вся, как ходячий труп. Но если ко мне зайдёт двоедушник или там колдун – как их распознать? Эх… Хотя сейчас всё может быть, – подумав, добавила она. – Вон, год назад, говорят, где-то большой курган раскопали, то бишь могилу – и оттуда ка-а-ак попрёт!

– Курган? – насторожилась Алька. – А где? Не у нас?

– А я почём знаю? – отозвалась тётя Тина ворчливо. – Слышала, и всё. Но с тех пор то леший где-то начнёт буянить, то навки туриста насмерть запляшут… Даже лихо видали, но не у нас, а там, к северу, – неопределённо махнула лапкой она. – Может, и ночница завелась, хотя их лет пятьдесят, пожалуй, не видали. Ну-ка, держи, а будешь нести, за дно придерживай.

– Ага, – кивнула рассеянно Алька, забирая коробку. Тяжёлую – пропитки и начинки тётя Тина не жалела. – Слушай, а может, и Костяной тоже оттуда?

– Шиш его знает, – прозвучал мудрый ответ. – Но я б курганы третьей дорогой обходила: то, что хоронят под тяжёлым камнем, лучше без нужды не беспокоить. Так-то.

По дороге Алька встретилась с Велькой – тот выбрался в центр, чтобы забрать из пункта выдачи новую партию учебников и пособий. К зиме он собирался устроиться куда-то хоть на полдня, чтобы не сидеть у родителей на шее, а до тех пор хотел подналечь на учёбу. Торт Велька помог донести до самой калитки, а потом свернул и пошёл назад, к дому Ёжёвых – мать собиралась нарубить капусты, чтоб заквасить, и он вызывался помочь.

– Может, вечером забегу к вам, – добавил он, расставаясь.

– Меня не будет, – предупредила Алька. – У меня дела.

– Ой, – расстроился Велька. И исправился тут же: – Ну то есть – удачи! В делах.

Когда она спросила у баб Яси, где лежат ведовские принадлежности, та, к её чести, не закричала радостно: «Ты наконец интересуешься ведовством?!»

Нет, всего лишь села мимо стула, изрядно Альку этим напугав.

– Ну, ну, я не хрустальная, не разобьюсь, – хмыкнула она, поднимаясь и потирая поясницу. – Хотя уже, прямо скажу, не резиновый мячик, как в молодости, чтобы от пола отскакивать… Ты чего задумала? Таки решила сделать оберег?

– Решила, но не для себя, – призналась Алька. – У Дарины дома кто-то вредит, хочу к ней с ночёвкой. Думала, может, мара, но на мару не похоже…

– Ночница? – тут же откликнулась баб Яся и по инерции потянулась к очкам, болтающимся на шее на цепочке. – Хотя их у нас тут давно не встречали… Ну, давно – не значит «никогда больше». Уехала я как-то добровольцем на археологическую практику в Полесье, лет сорок тому назад. Вышла ночью до колодца, и тут вижу – через улицу идёт высоченная баба, костлявая, в обносках. Метра три, если не выше. Идёт, а листья на яблоньках скручиваются и на дороге пятна, как плесень.

– Лихо? – не поверила Алька. – Да не может быть.

– И я решила, что не может быть, а сама за оберег – и ничком под куст, смотрю только в землю, – ухмыльнулась баб Яся. – И правильно сделала. Оттуда весь посёлок потом эвакуировали и колдуна из столицы вызвали, такие дела. Так что, Алёночек, может это быть или не может, а давай-ка готовиться так, будто это ночница.

Испуганной она не выглядела, впрочем. Скорее, радостной.

Алька была рада уже потому, что бабушка не приплясывала на месте, приговаривая: «Ведовство, наконец-то ведовство!» – пусть, скорее всего, и очень хотела.

Ночница хоть и считалась тварью поопаснее мары, но до моровой девки, до витряника и тем более до лиха недотягивала. С правильными инструментами её мог бы прогнать и простой человек…

«Но прогнать мало, – думала Алька, перегнувшись через край сундука и открывая одну шкатулку за другой; бабушка стояла рядом и подсказывала. – Надо избавиться навсегда. Кто знает, может, как раз та мара и вернулась, которую мы отправили в костёр? Вернулась и теперь мстит».

Но это, конечно, было маловероятно – что попадало в огонь, то исчезало навсегда.

Среди прочих полезных вещей она наткнулась на потасканный блокнот на кольцах, свой собственный, где ещё в детстве старательным округлым почерком выводила под мамину диктовку заговоры. На хорошую дорогу, на богатый урожай, чтоб леший по лесу не водил кругами… Про ночниц там точно что-то было.

– Криксы-плаксы, брысь под лавку? – бормотала Алька, перелистывая страницы. Кое-где попадались и рисунки, такие дурацкие, что изображённая нечисть могла бы сгинуть бесследно и просто от стыда. – Нет, не это… Что-то там было про ясное солнышко и брысь в печь…

– Ай? – отозвалась баб Яся, углубившаяся в сундук. – Чего?

– Не, ничего, я читаю! – крикнула Алька. – Кстати, а красные свечи там есть? Ну, вместо красна солнышка и всё такое.

– Где-то точно была связка, – озадачилась баб Яся. – Или я к себе их унесла? Дай-ка в столе посмотрю.

Пока она искала свечи, Алька продолжила листать блокнот. Некоторые заговоры и на заговоры-то не походили, больше на детские считалки или народные песни. Перевернув очередную страницу, она вздрогнула:

«Может, и хорошо, что я переночую у Даринки, – промелькнула мысль. – Огненный змей туда точно не сунется, к двоим-то».

Алоцветом в округе называли маки; они часто вырастали в поле среди пшеницы, так же как и васильки. И вокруг дома их тоже раньше было порядочно – где одно, там и другое. Альку – Алику – прозвали Аленьким Цветочком даже раньше, чем она научилась ходить, тем более она уродилась огненно-рыжей, в маму…

…а ещё говорили, что маки-алоцветы прорастают там, где искры со змеевой шкуры на землю сыплются.

Или там, куда падают звёзды.

Альке, если честно, нравился второй вариант.

Заговор от ночниц в итоге и впрямь нашёлся, но для этого потребовалось пролистать блокнот с самого начала – в первый раз запись почему-то не попалась на глаза. Остальное они с баб Ясей подобрали без проблем. Нужно было что-то металлическое – положить Даринке под подушку, чтоб ночница или мара не набросилась с ходу; Алька колебалась между ножом и большой швейной иглой, но потом по совету баб Яси взяла тяжёлый амбарный ключ.

– В нём и железа побольше, и меньше риск, что твоя Даринка тебя или себя поранит, – мудро добавила бабушка. – Если ей уже сон от яви отличить сложно, лучше подстраховаться.

Кроме ключа, Алька подготовила мешочек соли, набор для вышивания, три красные витые свечи и тяжёлую кочергу. Кочерге отводилась главная роль: во-первых, вся ночная нечисть побаивалась «печных» предметов, связанных с огнём; во-вторых, против любой другой нечисти она тоже годилась – ну кто обрадуется, получив по зубам железным прутом?

– Так, чай, чай, – приговаривала баб Яся, выбирая среди стройных рядов жестянок в глубине полки. – Это от лихорадки… это от сглаза… А! Иван-чай – плакун-трава, «всем травам мать», нечисть плакать заставляет. А ещё ромашка – для светлого ума, и мята – для вкуса. Пойдёт?

– Вполне, – улыбнулась Алька. Мандраж схлынул, но всё равно было как-то не по себе, и только увесистая кочерга придавала уверенности. – Лучше было бы, конечно, ещё взять прялку, ну, вместо набора для вышивки, прялка волшебнее… Но, баб Ясь, я прясть не умею.

– А этому научиться никогда не поздно. Да и ничему не поздно, уж поверь человеку, который пошёл получать второе высшее в пятьдесят лет, – хмыкнула бабушка. – Так, Алёночек, тебя проводить? Или довезти? Может, васильков на рубашку приколешь?

– Это сразу – до свиданья, нечистая сила, а мне нужно уничтожить вредителя, а не отпугнуть, – вздохнула Алька. Внутри у неё боролась взрослая самостоятельная женщина и взрослая самостоятельная женщина, которой очень не хотелось переть торт, сумку и кочергу через пол-Краснолесья. – Баб Ясь… а довези, если не сложно?

К Дарининому дому они подъехали аккурат на закате. Небольшой огород, с полдюжины яблонь и груш, два этажа, стены из бруса… Алька слышала что-то насчёт участка, который достался от прабабки, и дома, который Зарян с батей и братьями построил сам – начал, когда сделал предложение на выпускном, и закончил через два года, ровнёхонько перед свадьбой. Небольшой огород выглядел обихоженным; на грядке лежала свёкла, выдернутая, но пока не убранная.

Издали пахло выпечкой, сыром и ещё почему-то жареной колбасой.

– Ну, ни пуха ни пера! – сказала баб Яся, высаживая Альку у калитки.

– К лешему. И, бабуль, если будешь всю ночь сидеть и караулить у телефона, вместо того чтоб спать, я обижусь, – пригрозила Алька.

– Ишь, грозная какая, – хмыкнула баб Яся. – Ещё чего, за тебя переживать. Если ты тут не справишься, мне тем более делать нечего… Но кочерга ещё никогда никого не подводила. Главное – покрепче держать.

– Самое могучее колдовство, – серьёзно кивнула Алька.

И хихикнула.

Наверное, это было нервное.

Даринка к идее устроить девичник отнеслась ответственно. Уже на пороге стало ясно, что пахнет не чем-то там, а пиццей, и не абы какой, а по испытанному семейному рецепту.

«Та самая? – подумала Алька, стаскивая ботинки. – Да не может быть!»

Ещё в средних классах Даринка прославилась самостоятельно изобретённой пиццей из кабачкового теста – и, видимо, за годы замужней жизни довела её до совершенства. К пицце полагался салат из маринованных помидоров, свежего перца и почему-то яблок; звучало ужасно, но на вкус оказалось зашибись… Или это Алька была очень голодная и мела всё подряд.

Сама Даринка, наоборот, ела по чуть-чуть. Дома она носила простую футболку, судя по принту, заказанную для кого-то из мальчишек и пришедшую в неправильном размере, а ещё узкие плотные штаны, типа рейтуз, но из флиса и с карманами. Одежда выглядела откровенно великоватой; в вырезе футболки виднелись косточки-ключицы, выступающие так сильно, что смотреть было жутко.

– Я записалась к врачу, – сказала Даринка вдруг ближе к ночи. После двух чашек волшебного чая она слегка расслабилась и даже взяла кусок торта, к которому раньше не прикасалась, потому что её слегка мутило. – Чем бы это всё ни закончилось, надо как-то выбираться… Помнишь, ты мне нагадала большую любовь на всю жизнь, до самой старости?

– Ага, – рассеянно откликнулась Алька.

– Думаешь, сбудется?

– Мы работаем над этим, оставайтесь на линии, – бодрым голосом ответила она.

Даринка рассмеялась.

Потом они сидели на диване в гостиной, порядком захламлённой, как всякая комната в доме, где есть дети. Сидели – и листали школьные альбомы. Лица казались размытыми, словно фотографировали детей сквозь запотевшее стекло. Алька даже едва узнала себя, догадалась только по кривым косичкам – папа плёл такие, когда была его очередь собирать её в школу – и по веночку из васильков, широкому, в три ряда… Потом Даринка притащила планшет и включила фильм, что-то новое; на маленьком экране страдали и рыдали, а в перерывах ругались за офисом. Алька, пользуясь случаем, обнимала Даринку и почти беззвучно шептала в кудрявый затылок: пусть дурной сон мимо да мимо идёт, а хороший сон – гнездо в голове совьёт…

Нормальным заговором такое не считалось, но иногда работало не хуже.

Вскоре Даринку стало клонить в сон. Алька отправила её в душ – ополоснуться хорошенько, текущая вода тоже своего рода оберег! – а сама обошла спальню по периметру, выискивая что-нибудь подозрительное. Куриные следы на стенах, плесневые участки, странные косточки в укромных местах или мешочки… Но ничего не было. Обычная комната, в меру чистая, немного захламлённая.

«Значит, всё-таки не порча, а нечисть».

Для себя она притащила из детской кресло-мешок и очертила кругом из соли. Сошёл бы и мел, и уголь, но соль была лучше, надёжнее. На туалетном столике Алька укрепила на блюде три свечи, предварительно убрав зеркала в другую комнату; под подушку сунула железный ключ и достала из сумки швейный набор.

– Ложись и постарайся заснуть, – сказала она Дарине, когда та вернулась из душа. – Ничего не бойся, я рядом. Даже если проснёшься и увидишь что-то страшное – тоже не бойся. У тебя железка под подушкой, нечисть от такого шарахается… А я буду бдительно не спать и сторожить из слепой зоны, – кивнула она на соляной круг. – И пусть только эта тварь, не знаю, какая именно, попробует на тебя напасть.

Напряжённая складка у Дарины на лбу разгладилась.

– Прогонишь её?

– Это если ей повезёт, – елейным голосом ответила Алька. – А если не повезёт…

И она выразительно глянула на кочергу.

Даринка прыснула со смеху.

Заснула она быстро – наверное, и впрямь расслабилась впервые за долгое-долгое время. Свечи горели ровно, коротким ярким пламенем, и до утра их вполне должно было хватить – да даже и не на одну ночь, если по-хорошему. И света они давали тоже достаточно. Алька достала пяльцы, широкую белую ленту и принялась вышивать, чтобы скоротать время… и ещё потому, что вышивание – женское дело, домашнее, по умолчанию ведовское. Получалось криво, но с чувством – красной ниткой по белому льну. Цветущее дерево, а вокруг него – васильки, васильки, целое поле… Васильки немного напоминали алоцвет, но Алька-то знала, в чём правда.

После часа ночи глаза начали уставать.

После двух – заболела шея.

Ближе к трём часам, когда стала проклёвываться уже предательская мысль – не пойти ли, не выпить ли кофе, – Дарина вдруг шевельнулась во сне и как-то странно, придушенно всхлипнула.

«Кошмар?» – пронеслось в голове, и в ту же секунду Алька увидела её.

Да, это была ночница.

Сначала она имела вид длинного мохнатого червяка, свившего гнездо в углу, у окна. Не то сгусток темноты, не то морок – сразу и не разберёшь… Потом вытянулась, свесилась вниз, а пола коснулись уже босые ступни, уродливые, распухшие и кривые. Червяк, покорчившись, принял облик высоченной, худющей женщины, сутулой, с длинным лицом, похожим на лошадиный череп, и облачённой в чёрное с ног до головы. Одежды постоянно менялись, на каждом шаге. То напоминали саван, то дурацкий, перекошенный спортивный костюм, то юбку-колокол и вытянутую кофту наподобие тех, что носила учительница-музичка – та, которая умела играть песенки из мультиков на пианино, которая зимой побежала перед электричкой – и не добежала…

«Так, – осадила саму себя Алька. – А вот про мертвецов думать не надо».

Ночница заозиралась; глаза-плошки точно шарили по спальне – то, к чему прилипал её взгляд, окутывала темнота. Постороннюю – ведьму в соляном круге – ночница углядеть не могла, но чуяла неладное. Её тревожили красные свечи, но они стояли далеко. Под подушкой у Даринки лежало с полкило железа, но связь с ночницей, видно, настолько уже укрепилась, что даже такой талисман не мог держать нечисть на расстоянии.

Алька сглотнула – и, отложив вышивку, потянулась к кочерге.

Ночница, точно сомневаясь, всем своим длинным телом качнулась вперёд – и стала вытягиваться, не сдвигаясь с места. Удлинялись руки; удлинялась кривая шея; отпадала челюсть, ниже и ниже, так, что рот становился огромным, жутким, как чёрная дыра, – там вся Даринка, наверное, могла поместиться целиком.

На секунду Альке стало страшно – а вдруг не выйдет, не получится?

…а потом она просто взяла да и шагнула из круга.

Ночница увидела её тотчас и замерла.

– Вижу тебя, как ты видишь меня! – выпалила Алька, поудобнее перехватывая кочергу, такую надёжную и такую ужасно тяжёлую. – Тёмная ночка ночниц родит, девке муку сулит! – В заговоре было «дитятко», а не «девка», но Алька, не сомневаясь, заменила слово на подходящее; ночница напряглась и повернулась к ней всем туловом, явно не собираясь убегать. Здоровенная, отожравшаяся на чужих страданиях. – Ясное солнышко день начинает… ой!

Ночница всё-таки напала.

Такие здоровенные, самоуверенные твари изредка встречались. Хозяева старых болот, забравших множество жизней; откормленные упыри вроде того, что держал в страхе всю столицу пять лет назад… Костяной, наверное, был из той же когорты, потому что не побоялся напасть даже на целый отряд городовых, среди которых было как минимум два колдуна.

В таких случаях всегда важно – и Алька это знала – бить на опережение.

Она едва-едва заметила намечающееся движение – и крутанула кочергой.

Ощущение было такое, словно кочерга попала по мешку с ватой. Тяжело, неподъёмно… Почерневший от сажи конец словно увяз в лохмотьях, в зыбкой тьме.

Алька стиснула зубы, выдохнула – и заново начала заговор, уже ровным, уверенным тоном.

«Я справлюсь».

– Тёмная ночка ночниц родит!

…удар кочергой.

– Девице-красавице муку сулит!

…ещё удар.

– Ясное солнышко день начинает… ночниц прогоняет… от мук избавляет… в печь поди, шух-шух!

Последние слова она почти что выкрикнула.

Каждый удар кочергой оттеснял ночницу – извивающуюся, шипящую, как гадюка, – ближе к углу комнаты, к горящим свечам. Шаг, другой… Стоило кромке чёрных одежд зацепить пламя – и ночница влипла в него, как муха в паутину.

Заверещала, разинув рот.

Вытянула длинные, когтистые руки…

«Чтоб ты сдохла», – подумала Алька.

А вслух сказала:

– Нарекаю тебя сухим листом! – и ещё раз пихнула её кочергой в пламя.

Ночница вспыхнула разом вся, от макушки до пят. Вспыхнула – и за считаные мгновения прогорела; вот была – и вот её не стало, только в ушах зудело от воплей, а на стене виднелся обгорелый силуэт, как отпечаток.

Когда Алька обернулась к Даринке, та сидела на постели, одной рукой прижимая к груди одеяло, а другой – выставив перед собой ключ, как щит.

Или как меч.

– Получилось? – выдохнула она.

– Ага, – ответила Алька, улыбаясь до ушей. И – лихо пристроила кочергу на плечо, как биту. – Мы молодцы. И всё будет хорошо… И позвони Заряну, что ли. Пусть приедет и поможет тут убраться, соль хоть подметёт…

Зарян взял трубку сразу, словно только этого и ждал, и приехал минут через пятнадцать. Со школы он изменился не сильно, только соломенные волосы на затылке поредели, а ещё над верхней губой прорезались жидкие усы. Он не рассыпался в благодарностях и не шмыгал носом, как Даринка, но явно был впечатлён. Может, масштабами бардака – стол был в восковых подтёках, а соль Алька растоптала по всей спальне; может, закопчённой кляксой в виде человеческого силуэта над тем местом, где сгорела ночница.

– Просто смойте, пятно безвредное, – посоветовала Алька, уходя. Даринка уговаривала остаться и переночевать, но им явно было что обсудить с мужем. А в крови всё ещё бродил адреналин, требуя или выходить его, или проораться; в пять утра, конечно, предпочтительнее было первое. – Нет-нет, не надо меня провожать, тут идти-то полчаса. Как раз голову проветрю.

– А если нападёт кто-то? – пробормотала Даринка, переступая с ноги на ногу; муж придерживал её за талию и смотрел снизу вверх с такой нежностью, что без всякого колдовства становилось ясно: да, любовь, на всю жизнь, до самой старости.

– Если такой дурак найдётся, то применю против него кочергу, – отшутилась Алька. – Честно, она и против людей работает не хуже.

Городок до рассвета, ранней осенью, был диво как хорош. Веяло сухим холодком; пахло листьями. Небо уже начало сереть – и очень кстати, освещение в этой части Краснолесья не работало. Иногда слышалось урчание двигателей: в рабочий день многие вставали пораньше, особенно те, кто работал на фабрике.

Было на удивление спокойно.

Настолько, что Алька даже не вздрогнула, когда услышала вкрадчивое:

– И что такая красавица делает ночью на улице совсем одна?

– Идёт домой после девичника, – откликнулась она, оборачиваясь. – А ты тут откуда?

Айти стоял у поворота в микрорайон, мимо которого она только что прошла и никого не увидела; впрочем, немудрено – фонари здесь тоже не горели.

– Не спалось чего-то, решил выпить пива и погулять, – ответил он не моргнув глазом и отсалютовал ополовиненной бутылкой. – Не бойся, я не пьяный. Оно безалкогольное. И пивом не пахнет.

– А чем пахнет? – заинтересовалась Алька.

Айти – неизменная красная толстовка и неприличные джинсы в обтяжку – принюхался к горлышку бутылки.

– Ну… тыквой?

Алька не поверила и тоже наклонилась к пиву; пахло действительно тыквой, да и на вкус было как тыквенный сок, и после этого морозиться и отказываться, когда Айти предложил её проводить, было как-то глупо.

И они пошли вместе.

Айти галантно предложил понести кочергу – и даже не дрогнул, когда Алька фактически пихнула ему в грудь три кило железа. Присвистнул только и спросил, как она её тащила сама… У него были тёплые руки, горячие даже; от толстовки по-прежнему пахло дымом. Он шёл и нёс какую-то чушь про универ, путаясь в том, какую специальность получал, и про Светлоречье. Но там он правда жил, кажется; по крайней мере, упомянутую пельменную напротив водонапорной башни Алька знала ещё по школьным экскурсиям, когда они всем классом катались на выходных с учительницей в театр кукол, на восстановленную старую мельницу и в краевой музей.

Больше, увы, в Светлоречье смотреть было нечего – да и везде, собственно, на три часа пути вокруг.

– Айти, – окликнула она его, когда показалась уже глухая стена текстильной фабрики. – А тебя правда так зовут?

– Это прозвище, – ответил он после паузы. – Я на программиста учился, даже работал по профессии пару лет, а потом пришлось бросить всё и приехать в Светлоречье.

– Кто там у тебя?

– Невеста, – усмехнулся он. И тут же помрачнел: – Шучу. Бабка там была, тяжело заболела, я сиделку предложил оплатить… Но что получилось, то получилось.

Айти где-то врал – Алька чувствовала, но не могла понять, где именно. Но отпускать руку, забирать кочергу и гордо шкандыбать по улице в одиночестве не хотелось… Да и вообще почему-то хотелось идти вот так, вдоль стены, в темноте, подольше.

«Он мне нравится? – ошарашенно подумала Алька. – Серьёзно?»

А вслух спросила:

– И зачем ты в Краснолесье приехал, такой красивый? Чего не вернулся, э-э… туда, откуда приехал?

«Прилетел», – чуть не ляпнула она.

– Я тут ради тебя, – бесстыже ответил Айти, и бровью не повёл. – Алика, тебе говорили, что ты огонь?

Она чуть не споткнулась; в лицо бросилась кровь.

– Почему? От меня, что ли, дымом пахнет? – Алька принюхалась к собственному воротнику, хотя сгоревшая ночница, конечно, никакого запаха не имела, это не упырь. – Или чего?

– Или, – усмехнулся он. – Это был комплимент.

А потом наклонился вдруг – и поцеловал её.

…поцелуй вышел совсем не таким, как во сне. Во-первых, у Айти был нормальный человеческий язык, что, надо признаться, слегка огорчало; во-вторых, мешался привкус тыквенного сока. Но Айти так же нежно прикасался к её затылку, ласкал пальцами шею, не удерживая, а поддерживая; так же прикусывал губы, то отстраняясь, то углубляя поцелуй.

И жар от него шёл такой же.

Алька так растерялась, что просто позволила этому происходить. Не отстранилась, но и не обняла в ответ, пусть и хотела. Руки немного дрожали; взгляд, как она подозревала, был косоватый.

Когда Айти отстранился, то глаза у него словно бы сияли… или это отражался свет.

Они всё-таки дошли до баб-Ясиного дома, и у калитки горел фонарь.

Альку, кажется, ждали.

– Я тебе хоть немного нравлюсь? – спросил Айти тихо. И – провёл ей кончиками пальцев по подбородку. – Алька, Цветик-Алоцветик… Подари мне венок из васильков, а?

– Что?.. – растерялась она. И сама не поняла, как ляпнула: – Зачем, нечисть же васильков сторонится?

И прикусила язык.

Айти усмехнулся – и щёлкнул её по кончику носа.

– В том и смысл.

Аккуратно прислонил кочергу к калитке, махнул рукой – и пошёл, побежал по улице, по улице, пока не скрылся за поворотом. А Алька стояла столбом, прижав пальцы к губам, и думала о том, что ни имя своё, ни прозвище она ему не говорила.

«Либо он сталкер, – пронеслось в голове. – Либо спросил про меня Ваську, или Даринку, или Вельку. Или…»

Додумывать как-то не хотелось.

Занимался рассвет.

Сна не было ни в одном глазу.

Победу над ночницей отпраздновали на три дома.

Не тем же днём, конечно; почти сутки Алька проспала как убитая, и никакие огненные змеи ей не мерещились. То ли работали обереги, то ли ночной гость смекнул, что в таком усталом состоянии что красна девица, что бревно – всё едино. Сонливости добавляло ещё и то, что осень наконец-то вступила в свои права и обложила небо тучами. Дождя не было, но сизая хмарь опускалась практически на крыши; листья, опавшие от засухи и лежавшие до сих пор сухим, хрустким ковром, повлажнели, и сама тональность шелеста изменилась.

Когда Алька выспалась, то словно очутилась в другом месте, в другое время.

«Серая неопределённость, – промелькнуло в голове при виде тумана за окном. – Нет, зыбь. Пограничье».

Даринка выспалась тоже и от счастья была сама не своя. Она созвонилась с баб Ясей, чтоб узнать, как Алька добралась тогда до дома, а потом слово за слово… Отметить победу решили в выходной, чтоб Заряну не отпрашиваться с работы. Алька с утра засела в своей комнате – кухня была занята, там творили кулинарное чудо Велька и Дарина. Из сада доносился счастливый хохот: Даринкины мальчишки носились среди яблонь, а баб Яся, прекрасная и величественная в чёрном кардигане до пят, бегала за ними с воздуходувкой и злодейски хохотала, обсыпая их ворохами жёлто-коричневых листьев. У гаража возились с внедорожником Зарян и дядя Чернек, периодически прерываясь то на перекур, то на партию в шашки. Тётя Веленика в кои-то веки не делала ничего – дремала в гамаке, растянутом между двумя мощными грушами, и куталась в красный шерстяной плед.

Во второй половине дня Алька, мучаясь угрызениями совести, всё же отправила начальнице выполненное задание и получила заслуженную – укоризненную – отбойку: «Ты же в отпуске?»

И почти следом прилетело другое письмо, уже более пространное: «Спасибо большое, и раз ты на связи, то изучи прилагаемый файл, рецензия по установленной форме в срок до…» – и дальше шла куча технических подробностей. «Прилагаемый файл» оказался рукописью на девятьсот тысяч знаков, в которой автор сравнивал подходы к изгнанию духов у волхвов и у шаманов, с кучей графиков и таблиц. Сроки поджимали. Алька, прикинув, сколько предстоит сделать, довольно ухмыльнулась: когда наступал аврал и горела земля под ногами, то жизнь ощущалась какой-то по-особенному правильной и полной.

Но долго ей наслаждаться трудоголизмом не дали. Раздался стук в дверь; на вялое «можно» в спальню сунулся Велька в фартуке, расшитом васильками, и скромно сообщил, что пир готов, можно приступать к дегустации.

– Ты ведь грибы любишь? – уточнил он с сомнением.

– Если не в десерте и не в чае, то да, – откликнулась Алька, закрывая ноут. – А то подарили мне как-то чай с чагой…

Стол накрыли в саду, под яблонями, с видом на холмы, заросшие осинником, и кирпичные башенки текстильной фабрики, издали напоминающие какой-нибудь старинный замок. Серое небо текло куда-то и текло – бесконечный поток низких облаков; из оврагов выползал туман. Велька с дядей Чернеком – оба медвежьей комплекции и мощи – выволокли из сарая две старые чугунные жаровни, громоздкие и вычурные. Там сейчас потрескивали угли, а над углями запекалось мясо в маринаде и пряные колбаски, а ещё овощи – томаты, баклажаны, сладкий перец, вездесущие кабачки. Высилась в миске горкой мелкая круглая картошка, сперва отваренная, а потом обжаренная в масле; манили салаты – островатые, с грибами, с соленьями, сытные с рыбой и яйцами. Теснились у края, на подставке, ряды горшочков с жюльеном; благоухали свежие лепёшки… А по центру стола красовался торт – безе, малина, шоколад, истинная роскошь, гастрономический разврат.

– Тина прислала, – подмигнула баб Яся, усаживая мальчишек за стол. – Тоже поздравляет и велит передать: лиха беда начало, то ли ещё будет, выйдешь за околицу, махнёшь кочергой – полетят клочки по закоулочкам.

Алька хихикнула:

– О да, полтора метра ужаса, гроза окрестной нечисти…

– Но-но, метр шестьдесят! – погрозила ей баб Яся. – В ведьмовском деле точность нужна! А что маленькая, так и хорошо – значит, вся в мать.

Тётя Веленика, чуткая ко всяким неловкостям и неуместностям, встрепенулась даже раньше, чем Алька что-то поняла, и подняла стакан:

– Ну, за ведьмовские традиции! За сильных женщин из семьи Васильков! За Даринкино избавление! Ура!

Морс по секретному баб-Ясиному рецепту немного горчил; Алька глотнула и закашлялась, не сразу сообразив, что горечь – не от грусти, а оттого, что морс-то рябиново-малиновый, не морошковый, как показалось сквозь стекло.

Отмечали до глубокой ночи. Периодически заглядывали соседи, друзья и знакомые; к вечеру, кажется, пол-Краснолесья в гостях перебывало, калитка не закрывалась. Алька нет-нет да и косилась на тропу, высматривая, не мелькнёт ли красная толстовка… Но Айти, конечно, не пришёл. Правда, выяснилось, что Чибисы его тоже знают – кто-то сосватал им его как толкового компьютерщика, он заглянул, разобрал ноутбук, почистил вентилятор и намазал новую охлаждающую пасту. Судя по тому, что возился Айти с компьютером, не подглядывая в видео или инструкцию, насчёт универа он всё же не соврал… или, по крайней мере, соврал не очень сильно.

Альку это приободрило; как-то не верилось, что зловещий огненный змей, совратитель вдов и безутешных невест, станет возиться с чьим-то там пропылённым ноутбуком.

Когда стемнело, дядя Чернек вспомнил, чем покорил в своё время тётю Веленику, и сбегал за гитарой. Баб Яся, от морса, кажется, захмелевшая не хуже, чем от вина, после очередной песни пустила слезу – и тоже принялась петь, по-деревенски голосисто; от тембра, одновременно старушечьего и звонкого, гулкого, пробуждалось что-то внутри. Не то печаль по ушедшим временам, не то потерянность, бесприютность, как в безвременье… Алька боялась иррационально, что баб Яся затянет песню про змея и алоцвет, но обошлось.

А вот всё остальное не обошлось.

С праздника она улизнула чуть пораньше, сославшись на утомление. В спальне хотела сесть за работу, но почему-то достала неоконченную вышивку – красная нить по белой ткани, перекошенное цветущее дерево, кривые васильки…

Села и продолжила.

Старалась, как в детстве; исколола все пальцы; шептала заговоры, пока не пересохло горло – сохрани, защити, оборони, зла не пускай…

У мамы обережная вышивка выходила всегда красивой, ровной, аккуратной. Под песенки, с улыбкой – не тяжкий труд, а радость. Алька помнила маму, как солнышко, – тёплой, яркой.

Ничего удивительного, что мама ей и приснилась.

Конечно, во сне повторялось именно то, что не хотелось вспоминать. Дурацкая ссора – Альку пригласил на свидание коллега, она отказалась, потому что похож был на Светлова, а мама рассердилась. Рассердилась и крикнула, что так можно в девках до старости засидеться, в одиночестве, а она, мол, не вечная, не всегда будет дочку развлекать.

«Я, может, хочу пожить для себя, для своего счастья!»

Эту фразу Алька запомнила даже слишком хорошо, потому что сама ляпнула в ответ: «Ну и уходи, брось меня здесь!»

Мама выскочила из квартиры и хлопнула дверью.

…сон проматывал эти эпизоды снова и снова. Вот цокот каблуков по лестнице – лифт в тот день намертво встал; вот кряхтит двигатель, когда заводится машина, и воет, когда мама нажимает на газ, выезжая из двора. Вот Алька, сердясь, намывает оставшуюся от обеда посуду; руки мыльные, тарелки скользят, три подряд летят на пол, на кафель, а за ними и любимая чашка. Вот звонит телефон, и ответить получается не с первого раза…

Вот Альку приглашают на опознание, и на кафель летит уже телефон.

В первый момент она подумала тогда: я сглазила её, я виновата, я, я. И только потом ей рассказали, что маму, оказывается, преследовал какое-то время недовольный клиент, которому она отказалась приворожить «невесту». Следил, названивал… а на сей раз попытался остановить машину на полном ходу и подрезал.

Мамин автомобиль врезался в столб.

Дальше было опознание, следствие и похороны, но их Алька помнила уже плохо. Наверное, поэтому ничего из этого ей никогда не снилось… ну, почти никогда. А сегодня приснилось: пыльное лето, чёрный сарафан до колен, школьный ещё, но другого как-то и не нашлось.

В реальности Альку с кладбища увела бабушка.

…а во сне мама вдруг села в гробу – рыжая, белокожая и румяная, как живая – и поглядела грустно-грустно. И сказала потом:

– Отпусти меня уже, Алёночек. Живи хорошо, ладно? А я тебя люблю.

– Я тебя тоже! – крикнула Алька – и шагнула в гроб.

А свалилась с кровати.

Светало; где-то вдали грохотал гром.

Дождя не было.

Снова ложиться спать после этого не было никакой возможности. Алька долго сидела, свесив ноги с постели, пока не замёрзла настолько, что её стала бить крупная дрожь. Пришлось вставать, одеваться, влезать в тёплые лохматые носки и спускаться вниз, завтракать.

Баб Яся – в чёрном шёлковом пеньюаре в пол и в валяных тапочках до середины голени – как раз пила кофе, самую первую чашку, и пялилась в окно. В микроволновке крутилась большая миска – судя по аромату, со вчерашним шашлыком и овощами в маринаде. На блюде дымились лепёшки, уже, видимо, подогретые. Баб Яся любила с утра перекусить поплотнее и утверждала, что иначе у неё голова не работает…

К своему удивлению, Алька поняла, что она тоже голодная.

– Не спится, Аленький Цветочек? – хрипловатым голосом спросила бабушка. И усмехнулась. – Ух, и болит горло, напелась вчера на год вперёд… Ты как? Бледная чего-то.

– Ну я же не жаворонок, – уклончиво ответила Алька и тоже налила себе кофе. Молока в холодильнике не было, сливок тоже; видимо, всё ушло на жюльен, и в магазин – обновить запасы – никто не сходил. – Ого, крепкий… У тебя сердце не заболит?

– Какое сердце у старой ведьмы, – ворчливо откликнулась баб Яся. – Со мной позавтракаешь? Планы-то на день есть?

– А что? – встрепенулась Алька, нутром почуяв дополнительную нагрузку. Аврал неумолимо усугублялся; жизнь стремительно обретала краски. – Надо помочь с чем-то?

– От помощи я б не отказалась. Во-первых, хорошо бы твоей Даринке завезти её чайный сервиз. Наш-то мы с Веленикой ещё лет восемь назад поколотили, когда в последний раз ссорились, а новый я не купила. Куда целый сервиз мне одной? Во-вторых, Чибисы вчера просили глянуть, не овинник ли у них бедокурит в пристройке, а это тебе сподручнее. В-третьих, Вельке нужно забрать из пункта выдачи кое-что, раз уж мы в город намылились… Подсобишь?

В другой раз Алька бы всеми правдами и неправдами попыталась увильнуть от ведовских обязанностей, но сейчас только с жаром кивнула: идея прошвырнуться по городу и отвлечься выглядела ну ужасно прельстительной.

За ночь тучи, кажется, свесились ещё ниже и потемнели. На темечко словно давило что-то, а виски словно великан кулаками сжимал… Если что и бодрило, то северный ветер, но он же доносил откуда-то дым и горечь. По радио предупреждали об опасности лесных пожаров; ещё советовали избегать поездок в столицу, но это как раз новостью не было – в поимке Костяного сыскари не продвинулись ни на шаг.

Велькино «кое-что» в пункте выдачи оказалось огромной коробкой, судя по весу, с книгами. Килограммов на шесть! Зарян почти забрал её вместо сервиза и осознал свою ошибку, лишь когда чуть не надорвался, пытаясь вытащить неправильную коробку из багажника. Разделавшись быстро с двумя делами из трёх, Алька забеспокоилась было, что скоро баб Яся повернёт к дому, и там придётся снова куковать наедине с собственными мыслями и дурацким текстом про нелёгкую шаманью долю… Но в пристройке у Чибисов и впрямь завёлся овинник, принявший облик здоровенного чёрного кота. Так как там хранились припасы и пригляд бы им не помешал, Чибисы попросили не выгонять овинника васильковым веником и полынным дымом, а задобрить.

Пришлось Альке печь подхалимский пирог.

Нелёгкое дело, учитывая, что, несмотря на все ведовские таланты, коронным блюдом её оставалась заказная пицца, пельмени из морозильника и отборные, хрустящие домашние угольки.

Обряд задабривания тем не менее прошёл удачно. Овинник благосклонно принял пирог с курятиной и незамедлительно его умял, урча, как самый обычный кот. Потом, сытый и вполне удовлетворённый оказанным ему почётом, прошёлся по пристройке, встряхнулся, рассыпая холодные искры, и исчез.

– Ну всё, – бодро объявила Алька, честно признаться, всё же довольная собой. – Теперь достаточно время от времени оставлять ему плошку молока и кусок пирога. Как обычному коту, только подзывать не «кысь-кысь», а «овинник-батюшка, изволь откушать». Ну, и когда в пристройку заходите, хвалите его вслух, типа какой порядок, как всё чисто, ни мышей, ни плесени, ни воров. Вот.

После этого баб Яся осталась попить чаю и почесать языками с Мажкой Чибис… верней, с Мажаной, почтенным матриархом семейства. Мажана училась с баб Ясей не то в школе, не то потом, в училище, замуж выходила два раза, оба – счастливо, а нынче нянчила уже праправнуков, чем гордилась несказанно.

Словом, со старой подругой ей было что обсудить.

Альке же требовалось проветрить голову – после душного чада кухни, после воплей и визга Чибисов-младших, которых было с полдюжины. Погода как-то не бодрила, скорее наоборот. Пришлось завернуть к центру и взять стаканчик кофе навынос; хозяйка Альку уже стала узнавать и здороваться, как с приятельницей, но сейчас это немножко тяготило.

Хотелось просто идти и не думать ни о чём.

Телефон в кармане иногда принимался вибрировать – Велька, видимо, беспокоился о своей посылке и хотел узнать, когда сможет её забрать. Алька не отвечала – коробка-то лежала в машине, у бабушки… Минут через сорок, когда центр остался позади и показались снова частные кварталы, от которых рукой было подать до дома, голову немножко отпустило. Кофе тоже стал заканчиваться. В порыве необычайной лихости – и в поисках мусорного бака для стаканчика – Алька сама не заметила, как свернула не на ту улицу и вышла к дому Сенцовых.

Туда, где снимал комнату Айти.

«А если зайти за ним?» – промелькнула мысль.

Ругая саму себя за порывистость и авантюризм, Алька прокралась вдоль забора – и вдруг замерла, услышав голоса. Один, женский, был незнаком. А вот второй…

«Не надо смотреть», – подумала она.

И – шагнула к забору, заглядывая в щель между досками.

Айти она увидела сразу – попробуй-ка не заметить метр девяносто чистой красоты, да к тому же целиком в красном. Только на сей раз толстовка висела на стремянке, и джинсы как-то уж совсем непристойно обтягивали зад; наверное, потому что Айти на этой самой стремянке стоял, изогнувшись, и что-то там делал с антенной. Ещё на нём были высокие армейские ботинки с тяжёлой подошвой – и чёрная майка на лямках, на ком угодно другом нелепая и смешная.

На нём – понятное дело, эротичная.

Волосы он собрал медицинской резинкой в низкий хвост; на спине и на руках – не таких уж, к слову, и тощих – ходили мышцы.

– Уф, получилось, – наконец сказал он, отодвигаясь от антенны-тарелки. – Теперь больше не упадёт. Злат, дай попить?

Злата, мать троих пацанят, отнюдь не выглядела ни печальной вдовой, ни затюканной домохозяйкой. Она тоже была в красном, в спортивном костюме – легинсы и топ, прямо как в каталоге. Высокая; с большой грудью и тонкой талией; с короткими волосами, светлыми, золотистыми…

– На, держи, – сказала она и протянула Айти железную чашку. Он отпил; зубы лязгнули о край. – Вот ты рукастый-то, а!

– А то, – усмехнулся Айти, ступая вниз со стремянки…

…и наклонился, позволяя Злате Сенцовой себя поцеловать. В щёку; а может, и не в щёку – Алька не разглядела, ломанулась прочь, не разбирая дороги. Сердце колотилось; стыдно было, что подсмотрела, и в то же время где-то внутри зарождалась ярость.

«Ах так? – вертелось в голове. – А говорил, что здесь ради меня… Ничего. Мой будешь, только мой».

Алька поймала себя на этой мысли – и испугалась.

Остановилась; оглянулась назад.

По законам жанра Айти должен был заметить её и выбежать следом, чтобы утешить и разъяснить недоразумение, но этого, конечно же, не случилось. Алька выкинула в мусорку стаканчик, смявшийся в кулаке, и побрела домой.

В мыслях была сумятица; в чувствах тоже.

Нормальная работа в тот вечер не шла категорически. Алька раза два или три поймала себя на том, что печатает «жратва» вместо «жертва» и «послать» вместо «воззвать»; для рецензента это было хреново, но для редактора – в десять раз хуже.

Пришлось тексты отложить.

Баб Яся к тому времени закончила с консультациями и собралась что-нибудь приготовить к ужину: запасы, оставшиеся после вчерашней трапезы, спасибо Вельке, истощились быстрее, чем надоели. На кухне было теплее, отвлекало бормотание телевизора и аппетитные запахи… Алька подумала, здраво оценила свои силы и перетащила вниз корзинку с рукоделием.

– Хочешь доделать вышивку? – нарочито бодрым голосом спросила баб Яся, явно стараясь уж очень сильно не коситься. И вообще больше внимания уделять книге рецептов, торжественно возложенной на подставку, словно колдовской гримуар. – И правильно, не стоит работу на полпути бросать.

– Уже доделала, – отозвалась Алька, пожалуй, чересчур сердито; бабушка этого определённо не заслуживала. – Попробую ещё одну ленту вышить, тут материала много… Как думаешь, ничего, что васильки кривые?

– Это ж не художества, это символы, – пожала плечами баб Яся. – Главное – намерение.

Вероятно, опасаясь спугнуть Алькино вдохновение несвоевременным ужином, она выбрала самый долгий рецепт из доступных – и принялась месить тесто для пельменей. Всем ведь известно, что это только магазинные пельмени опасны и вредны, а домашние – кладезь питательных веществ, полезных витаминов и вообще источник семейного благополучия… А ещё при должной сноровке можно одновременно их лепить и разговаривать.

Или наблюдать.

«Баб Яся, наверное, заметила, что я злая, – подумала Алька раздражённо, втыкая иглу в полотно. – Стыдно. Было бы из-за чего».

В глубине души она понимала, что Айти тоже не заслуживает такой агрессии. Если он просто обычный человек, то клятв они пока друг другу не давали, вечной любви не обещали – так почему бы ему не поцеловать красивую квартирную хозяйку? А если он нечисть, гад ползучий, огненный змей – тогда тем более, ему положено не одну жертву окучивать, не от одной женщины питаться…

«А ведь Злата Сенцова – вдова, – пронеслось в голове. – Сходится».

С другой стороны, Айти ведь видели днём в городе – в том же обличье, в котором он являлся во сне, почти, за исключением языка и глаз. Он помог кому-то с компьютером, поторговался на рынке за дюжину куриных яиц, попинал с мальчишками мяч, выдул в одно рыло бутылку дурацкого безалкогольного пива… Огненные змеи, летавцы, так себя не вели.

«С другой стороны, и кикиморы сладостями не занимаются, – подумала Алька растерянно. – Но вот тётя Тина, вот её кондитерский магазин… Значит, встречаются исключения?»

Вообще-то, всех кикимор тянуло к домашним делам. В благодушном расположении духа они старались помочь хозяюшкам: пол подмести, носки заштопать, шерсть перепрясть, замесить тесто. Вот только ничего у них не ладилось: руки были как куриные лапки, как веточки. Тесто скисало и пропадало, пол делался грязнее прежнего, носки могли оказаться сшиты между собой… Когда Алька в детстве по малолетству спросила тётю Тину об этом, та хмыкнула и ответила: мол, никто с талантом не рождается, а если достаточно усердия приложить, то и куриными лапками штопать научишься.

Это была, конечно, полуправда.

Тогда, лет триста назад, произошло что-то, из-за чего тётя Тина стала похожа на человека; что-то, из-за чего она по-особенному начала относиться к Краснолесью и его обитателем.

«Надо потом спросить, – решила Алька. – Вот прямо завтра и пойду».

И – стоило только это загадать – игла неловко вывернулась и кольнула палец, больно, до крови.

– Ну что же, это в морозилку, это в кастрюлю, – довольно констатировала баб Яся, окидывая гордым взглядом пельменные ряды – аккуратные, одинаковые. – Надо ещё соус замутить с грибами… Алёночек, ты что, поранилась?

– Ага, немножко, – вздохнула она, убирая вышивку. Закончить там оставалось совсем чуть-чуть. – Да пройдёт. Просто внимание у меня сегодня как у хлебушка.

– Встала-то рано, – мудро заметила баб Яся. – Значит, рано нужно и лечь.

В итоге они сперва поужинали вдвоём под заунывный бубнёж телевизора – говорили, конечно, опять про Костяного, хотя и иносказательно, чтобы не нарушать запрет правительства; потом в четыре руки перемыли посуду – Альке досталась очень ответственная часть работы, протирать уже чистое полотенцем и ставить на полку. Потом заварили чаю и посмотрели фильм… В общем, рано лечь не получилось. Под душем Алька отмывалась с таким остервенением, словно пыталась смыть с себя и дурацкую ревность, и тревогу, и злость…

А в итоге поняла, что весь вечер только и делает, что думает об Айти.

– Приснится ведь, – пробормотала она, промокая кудри полотенцем. – К гадалке не ходи, приснится… Я б тоже приснилась, если бы про меня так много думали.

В глубине души ей почти хотелось, чтобы он по-настоящему пришёл.

Может, поэтому Алька, ругая саму себя, вытащила из глубины чемодана кокетливую ночную сорочку, шелковистую, красную, с интересными кружевными вставками по бокам. И постель расстелила очень-очень аккуратно, и ленту от мух с люстры сняла… Потом оглядела многочисленные обереги, посмеялась над собой и легла спать.

…а очнулась среди ночи от жара.

Айти – алые одежды, золотые глаза, змеиная усмешка – нависал над ней, почти лежал, опираясь на локти.

– Здравствуй, – прошептал он, склонившись чуть ниже. – Звала меня?

И Алька сказала:

– Ага.

И подалась вперёд, целуя его.

На сей раз ощущения были странные. Она точно знала, что не спит, что это взаправду, но чувствовала всё одновременно ярко – и размыто, как во сне. Про вдову, про Злату, она тоже помнила, но собственная ревность казалась глупой, неуместной, а то, что происходило до и после, неважным. Важно было только здесь и сейчас… Айти словно полыхал, нет, словно состоял из огня, из летнего полдня, из колючих искр. Когда он прикасался – просто прикасался, вёл ладонями вниз, по плечам, по спине – становилось так хорошо, что почти невыносимо. Алька не поняла даже, как оказалась вдруг сверху, на нём верхом, и куда делось одеяло, и когда он стащил рубаху, и…

…а потом вспомнила вдруг, когда ощущала подобное.

Когда Светлов её приворожил.

Вот только надолго ведьме голову задурить нельзя.

Алька разорвала поцелуй и выпрямилась, усаживаясь у Айти на животе. Ощущение ирреальности схлынуло. От распахнутого окна сквозило, как может сквозить холодной, сырой сентябрьской ночью; золотистое сияние, наполнявшее комнату, поблекло. Остался запах опавших листьев, и леса, и осиновая горечь, и дым… Айти – полыхающий, наполовину обнажённый – не двигался и молчал, только смотрел внимательно, глаза в глаза; золотистые локоны – текучий шёлк, спелая пшеница – рассыпались по подушкам.

– Не надо обмана, – сказала Алька тихо и прикоснулась ладонями к его лицу, точно в рамку заключила, очень-очень ласково. – Приходи наяву. Ты ведь Айти, да?

– Айтварас, – ответил он так же тихо.

– Но это не имя?

Золотые глаза – змеиные – потемнели, словно чёрным дымом заволокло.

– Не спрашивай, – выдохнул Айти. – Лучше поцелуй ещё. Тебе ведь хорошо?

– Когда обман – не бывает хорошо, – возразила Алька упрямо… Но, конечно, всё-таки поцеловала – в лоб, дрожа, вкладывая в этот поцелуй всё, что чувствовала, но сама толком до конца не понимала.

То, что происходило, было наваждением… но ощущалось-то чем-то настоящим. Словно они и вправду встретились – и понравились друг другу, и соблазна в Айти было столько же, сколько нелепости, и…

А потом Алька проснулась вдруг.

Окно было распахнуто настежь; сизо-серые тучи уже так отяжелели, что почти легли на верхушки яблонь в саду. Дул северный ветер, сырой, ледяной.

Одеяло валялось на полу.

– Да твою же… – пробормотала Алька и попыталась сесть.

Силы куда-то подевались; руки дрожали; из носа текло.

Хотелось горячего чаю, грелку под одеяло и поплакать.

Конечно, никуда она в этот день не вышла, да и на следующий тоже, и через день. Ни во что серьёзное простуда не переросла. Но постоянный озноб, слабость и ломота в мышцах не давали вылезти из постели; то пропадало обоняние, то вкус, то взгляд застилала золотая пелена, и поди пойми, расплата ли это за змеевы ласки или злая осенняя бактерия.

Бабушка хоть и беспокоилась, но ничего не комментировала, наверное, ждала, пока Алька сама расскажет. Только один раз вздохнула, оказавшись у окна:

– А обережная лента-то разорвана… Алёнок, может, ты сама её задела?

– Не знаю, – буркнула Алька, поглубже зарываясь в одеяла. Допускать, что огненный змей мог сам избавиться от оберега, было как-то страшновато, даже если и учесть, что не ведьма делала этот самый оберег, а обычный человек. – Может. Или створки от ветра распахнулись, ну, лента и порвалась.

Баб Яся качнула головой, явно сомневаясь, и провела ладонью по подоконнику.

– Подпалин нет… Может, и сквозняк виноват. Ох, Цветик-Алоцветик, скорей бы уже дожди полили, который день голова тяжёлая. А земля сухая, как цемент. Чтоб такая засуха и в холода… Не к добру.

Алька согласно шмыгнула носом.

В целом если что и шло хорошо, так это работа, благо валяться в кровати можно было и с ноутбуком. На третий день, когда от всех симптомов дурацкой простуды осталась лишь изматывающая слабость, Алька отправила начальнице и рецензию, и замечания, и даже предложения по правкам. А ещё – спустилась наконец вниз к обеду, в первый раз за всё время. Ноги были как ватные; колени подламывались. Но, по крайней мере, запахи с кухни казались уже аппетитными, а не раздражающими, как раньше.

«Велька экспериментирует, – загадала Алька, принюхавшись, и улыбнулась. – Баб Яся больше любит простое и домашнее».

И угадала.

Бабушка занималась уборкой – шуршала паровой шваброй по гостиной, ругаясь на путающийся провод. А Велька – в утеплённых джинсах и в байковой клетчатой рубашке по случаю холодов – колдовал у плиты. Рубашка явно была тесновата в плечах, да и в рукавах тоже; баб-Ясин фартук в мелкий василёк и вовсе выглядел на нём детским.

– Алика! – радостно пробасил он, оглянувшись на шум. Очки у него запотели от пара. Подбородок был чисто выбрит; на щеке виднелся порез. – А я тут узнал, что ты поправляешься, и решил, ну, это… – и он, смутившись обвёл руками сковороду и кастрюльку. – В общем, вот! Как в столичном ресторане. Почти.

– А что это? – заинтересованно шагнула к плите Алька. Пахло вкусно, чем-то кисленьким и морским. – Давай, рассказывай, кулинар!

Велька почему-то совсем застеснялся, поправил очки и признался, что на самом деле просто купил из любопытства в магазине замороженные креветки – сразу пять пачек, и мать отправила его к баб Ясе, делиться и меняться на что-то более съедобное.

– А они со скидкой были, – смущённо признался он. – И на них написано – отечественные. Это как?

– Из Северного моря вылавливают? – пожала плечами Алька, усаживаясь за стол. – Или растят в рыбном хозяйстве… Страна-то большая. А вон там, в маленьком сотейнике, что кипит?

– А это я сам придумал! – оживился Велька и снова поправил очки на носу. – Это из сливы, соус такой, кисло-сладкий. И острый!

Алька хихикнула:

– Слива в этом году хорошо уродилась, да?

– Очень, – грустно откликнулся Велька. – У меня уже даже воображение заканчивается.

Баб Яся намахалась паровой шваброй так, что даже при всей своей консервативности оценила «почти ресторанное блюдо» на девять баллов из десяти. Один балл заслуженно сняла за остроту: перца Велька ухнул так щедро, что рот горел. И в рис тоже, так что и то, и то запивать приходилось прохладным травяным чаем. Чай баб Яся заварила с черникой – и с васильком, не поймёшь, то ли для красоты, то ли нечисть отпугивать.

– Алёночек, а ты слышала?

– М-м? Что? Я три дня из комнаты не выходила…

– Сенцову на «Скорой» в больницу увезли.

…ощущение было такое, словно Альку ледяной водой из ведра окатили.

– Когда?

– Да позавчера, – ответила баб Яся, отводя взгляд. – Сердце вроде как прихватило. За мальчишками последить бабка по мужу приезжала, ну да она сама еле ходит, ногу приволакивает… Ну, ну, не бледней, Злата сегодня уже домой вернулась. Видать, ничего серьёзного.

Алька отвела взгляд:

– Погода, может.

– Может, погода, – согласилась баб Яся. – Вон какое безобразие над головой висит, а дождём никак не разродится.

Аппетит куда-то подевался. Алька уныло жевала сливовый пирог и думала, что всё это не к добру; не просто так. Айти ведь снимал комнаты у Сенцовой, и флиртовал с ней… вернее, она с ним, но какая разница-то, с такой смазливой рожей.

«Ну почему он не может быть обычным человеком, – пронеслось тоскливое в голове. – Хотя… Будь он человеком, то на меня бы и не глянул, такой красивый. Кому я нужна?»

От таких мыслей становилось противно.

После трапезы Алька влезла в джинсы, накинула куртку потеплее – бабушкину, поэтому, конечно, чёрную – и убежала, сказав, что хочет прогуляться, не всё же дома сидеть. Сначала правда слонялась по улицам, пиная опавшие листья, а потом, конечно, вырулила к дому Сенцовых. Покрутилась вокруг, стараясь близко не подходить, держаться за кустами шиповника на другой стороне дороги, но ничего особенного не углядела. Мальчишки, судя по звукам, снова пинали мяч у гаража; один раз приехала доставка пиццы, и не понятно было, кто её забрал, а потом ещё прикатил фургон, и стали разгружать мебель. Шкаф для одежды, кресло-качалку… Руководила процессом сама хозяйка, Злата Сенцова. Она выглядела чуть осунувшейся и бледной, явно мёрзла и куталась в большой махровый халат поверх спортивного костюма, судя по размеру, мужской.

Возможно, мужнин.

Тревога никуда не делась, но и дальше бесцельно подглядывать за чужой жизнью было как-то стыдно. Алька прошлась ещё туда-сюда и всё-таки вернулась домой. Немного поработала – на почту как раз новое задание упало, а там и время ужина подошло. Потом баб Яся предложила посмотреть вместе какой-нибудь фильм и почему-то выбрала ужасно неловкую историю про девушку, которую шантажировали не то письмами, не то фотографиями, а она страдала и никак не могла рассказать правду ни семье, ни помогающему ей сыскарю… Алька с трудом досидела до конца, потом изобразила сонливость и поднялась наверх, в свою спальню.

А через час – когда баб Яся легла спать и начала наконец прихрапывать – тихонько оделась и снова выбралась из дома. Но на сей раз не просто так, а повязав на пояс особый узел, отводящий взгляды.

«Это чтоб никто не привязался на улице, – успокаивала она себя. – Мало ли идиотов гуляет по ночам?»

На окраине, за текстильной фабрикой, надо признать, таких было исчезающе мало, так что ощущался самообман как-то неубедительно. На плече болталась сумка, а в ней лежал термос с горячим чаем, обережный знак на деревянной пластинке, завёрнутый в платок, и железная подкова. С час Алька бродила по району около участка Сенцовых, поглядывая в небо, а потом плюнула на конспирацию и, поплотнее запахнув куртку и надвинув капюшон на самый лоб, села на скамью у детской площадки, буквально метрах в двадцати от нужного дома.

Пахло дымом, вероятно, от печей; тучи висели низко, изредка где-то там громыхало. Наверное, поэтому Алька расслабилась – и едва не пропустила самое интересное.

Что-то сверкнуло у Сенцовых прямо над трубой, а потом красным зигзагом ушло в небо, в серые облака.

«Попался!»

Дрожащими руками Алька влезла в сумку, пожалуй, даже надеясь не успеть, вытащила подкову и нацелила на зигзаг так, чтоб он оказался внутри. И крикнула:

– Что вижу, то моё! Явись передо мной, кем бы ты ни был!

И дёрнула подкову на себя, точно рыбку подсекая.

Красная молния в тучах задрожала, силясь вырваться… и скатилась на выщербленный асфальт между детскими качелями и песочницей. Там, в опалённом круге, стоял Айти, и взяться ему было решительно неоткуда, разве что он и впрямь с неба свалился. В красной рубахе с распущенным воротом и с вышивкой по манжетам; в красных штанах, подпоясанный красным кушаком.

Глаза – змеиные, с узкими зрачками-щёлочками – сияли чистым золотом.

– Алика, – мягко произнёс он неузнаваемым голосом. – Ну зачем?

– А зачем ты довёл Сенцову до больницы? – зло спросила она. Голос дрожал от обиды. Тоже хотелось спросить: а зачем это оказался ты, как ты мог? – Это ведь ты был?

Айти вздёрнул подбородок, и золотые глаза засветились ещё ярче.

– Я не беру ничего, кроме того, что мне предлагают добровольно. И всегда даю что-то взамен.

В горле был комок.

– И что ты дал Сенцовой?

– То, о чём она просила, – усмехнулся Айти, скрещивая руки на груди. Такой красивый… даже сейчас красивый, когда всё уже было ясно. – Деньги. Золото. Забытый клад… У неё четверо детей, Алика, какой, к лешему, секс? Она пожить хочет, не попрошайничая по родным.

К щекам кровь прилила, резко, словно по лицу тряпкой хлестнули; Алька сглотнула и спросила ещё злее и резче прежнего:

– Кто ты?

– А то ты не знаешь, – ответил Айти. Усмешка у него стала кривая. – Зачем ты меня поймала, Алика? Чего тебе от меня нужно? Хоть себе ответь.

Алька открыла рот… и закрыла.

Ей стало вдруг страшно, очень, как не было уже давно. Она швырнула в Айти подкову – недобросила, сил рукам не хватало – и опрометью кинулась вдоль по улице, мимо фабричной стены, по дорожке, по дорожке, к дому… Хлопнула калиткой, со второй попытки попала ключом в дверной замок, задвинула щеколду, прямо в ботинках ломанулась наверх, в спальню. Бросила сумку на кровать; включила ноутбук, тремя щелчками открыла сайт железных дорог – и заказала билет в столицу на утро, на самый первый поезд, на который успевала.

«Бабушка расстроится, – думала она, упихивая вещи в чемодан. Вроде за неделю ничего не прибавилось, может, пара старых свитеров и блокнот, но молния теперь закрывалась с трудом, заедала. – Нет, разозлится. И правильно сделает».

И можно было бы, конечно, соврать, что появились срочные дела, что начальство вызвало…

Но слишком уж это всё напоминало бегство.

Тихонько улизнуть не удалось.

Баб Яся то ли нутром почуяла неладное – вот и говори потом, что ведовского дара нет, – то ли проснулась, когда Алька загремела на кухне чашками, чтоб хоть кофе выпить, если спать всё равно не получается.

– Всё так плохо?

Плечи у Альки поникли.

– Баб Ясь… Мне нужно в себе разобраться. Не здесь.

Наверное, бабушка многое хотела сказать, но сделала над собой усилие – и просто опустилась на стул, кутаясь в чёрную пуховую шаль поверх пеньюара. Глянула в сторону полочки для специй – там, невидимые сейчас в полумраке, стояли среди прозрачных баночек два снимка в рамках, старые, ещё не цветные. На одном – молодая женщина, обнимающая детей, мальчишку и девчонку, смеющихся, темноволосых, красивых; в другой рамке – печальная невеста с букетом, глядящая куда-то в сторону, на того, кто раньше был на оторванной ныне половинке снимка…

– Разбираться нужно здесь вот, – вздохнула баб Яся и постучала себе пальцем по седому виску. – А в столице или тут – это разницы никакой… Может, хоть обереги с собой возьмёшь?

– А толку с них? – горько сказала Алька. – Если я сама не знаю, хочу ли, чтоб они работали, и…

Она осеклась, потому что додумывать эту мысль по-прежнему было слишком страшно. Мерещился по углам недоброй памяти Светлов, улыбался сочувственно; что-то вспыхивало за окном, но, к счастью, не красным, а синевато-белым – молнии били вдалеке.

– Давай я хоть тебя на вокзал отвезу, – сказала баб Яся, первой отведя взгляд. – В столицу так в столицу, почему бы и нет. Но комнату твою я убирать пока не буду, только постель перестелю. Поняла?

– Поняла, – улыбнулась Алька. – Спасибо.

В итоге на поезд её сажали всем табором, включая дядьку Чернека, который зевал так отчаянно, что, казалось, половина головы вот-вот отвалится. Баб Яся уже сказала всё, что хотела, поэтому только переспрашивала изредка: «Билеты не забыла? То есть как электронные? А-а… А компьютер-то свой взяла? Проверь!»

Велька выглядел жутко расстроенным, но храбрился и даже сунул ей в дорогу контейнер с блинами, сладкими, со сливовой начинкой.

Больше всего с толку сбивала тётя Веленика. У неё было сонное, равнодушное лицо, и держалась она поодаль, пока не объявили посадку. А потом прикусила губу отчаянно, точно решаясь на что-то, и потянула Альку за рукав:

– Отойдём-ка на минутку.

Алька с сомнением оглянулась. Очередь к поезду не выстраивалась – ещё бы, в шесть утра-то. Проводница курила, глядя в серое небо; снова громыхало, но ветра не было, и листья на осинах оставались пугающе неподвижными, словно влипшими в воздух. Велька – чисто выбритый, в коротковатой куртке, очки на кончике носа – держал чемодан на весу и смотрел вопросительно.

– Так время поджимает.

– Минут десять у нас есть, – нахмурилась тётя, утягивая её в сторону. – А я что-то важное сказать хочу.

Спорить с ней было сложно уже потому, что ростом и силищей она уродилась в Васильков – ростом метр восемьдесят три, длинноногая, плечистая. Волосы – иссиня-чёрные, как у баб Яси в молодости, но не прямые, а кудрявые – она безжалостно стригла, коротко-коротко, по-мужски. Глаза красила сильно, подводя карандашом и снизу и сверху; ей это шло, но макияж часто размазывался и становился устрашающим.

Характер ей тоже достался васильковский, упрямый. Если уж она решалась на что-то, то делала, несмотря ни на что, а если не хотела, то уговорить её не мог никто.

Алька за ней тащилась, как шарик на верёвочке.

– Вот, – сказала тётя Веленика, останавливаясь, когда отошла шагов на двадцать. И развернулась, одновременно начиная рыться в сумке. – Держи. И не отказывайся.

Автоматически Алька подставила ладони… и едва сумела удержать тяжёлый ларец, в котором с удивлением узнала коробку с принадлежностями для шитья. Ленты, иголки, нити и бусины…

– Зачем? – тупо произнесла она, прижимая ларец к себе. – То есть… Я не буду вышивать обереги, тётя Ника. Хватит с меня ведовства.

Та в ответ закатила глаза, и выглядело это очень знакомо. Верней, легко было представить, как бабушка так тоже делает.

– Вот и я так говорила. Что ведовство мне опостылело, знать ничего не желаю о нём и что все молодые годы из-за него коту под хвост… Не руби сплеча, Алика, – вздохнула тётя. – Я не говорю, что ты должна это делать. Уж кому-кому, а не мне такое говорить… Просто не отказывайся. Пусть это будет возможность. Поняла?

– Угу, – кивнула Алька на всякий случай, хотя, конечно, не поняла, просто подумала, что тут легче согласиться, чем спорить.

– Не поняла, – улыбнулась тётя устало. – Тогда я тебе по-другому скажу, Алика. Ведовской дар – он как деньги у щедрого человека. Когда нет, будто и не хватает чего-то, будто руки связаны. А когда есть, то карман жжёт. Ты уж не дожидайся, пока дырку-то прожжёт, ладно? Велька, закидывай чемодан! – крикнула она, обернувшись. – Идём!

Проводница спешно затушила сигарету о железный порожек и кинула окурок на рельсы.

Когда поезд тронулся, полил дождь – как стена.

В купе Алька ехала одна. Вагон был старый, рассохшийся. Он сильно дребезжал на ходу; колёса стучали, кажется, прямо над ухом. Зато не нашлось конкурентов, покушающихся на расшатанную лавку или скрипучие верхние полки. Алька попросила проводницу принести ей чай, сразу три стакана, бутерброды с колбасой и шоколадку из буфета.

– С орехами или пустую? – деловито уточнила проводница, плотно сбитая женщина лет пятидесяти, примерно Алькиного роста и такая же рыжая, только крашеная.

Орехи Алька не любила, но брать что-то «пустое» побоялась, потому что именно пустой-то себя и чувствовала сейчас.

Шоколадка оказалась отечественной, огромной, граммов на триста. Объёмы ошеломляли; цена тоже, но в приятном смысле. Проводница с явным удовольствием согласилась шоколадку разделить и попить чаю вместе, пояснив, что вагон полупустой, делать особо нечего, а напарник храпит – никакой мочи нет терпеть.

Дождь продолжал лить; лес за окном тонул в сером мареве.

Чай на вкус был очень даже ничего, только отдавал немного ржавчиной. Постепенно Альку попустило. Она рассказала, что работает в издательстве; проводница похвасталась, что дочь у неё журналистка, пишет для крупной газеты, закончила аж два университета.

– А у меня – одно училище за спиной, и то на тройки, – по-простому призналась она. – Зато я терпеливая. Злюсь редко и людей люблю. Не всех, правда.

– И каких не любите?

– Ну, попался мне тут как-то под руку алкаш, шлялся по вагону, открывал купе наугад и баб мацал во сне. Так я его за шкирман, тащу к сцепке между вагонами и говорю, мол, сейчас повожу тебя мордой по рельсам, окаянного…

Незадолго до остановки в Светлоречье проводница собрала опустевшие стаканы из-под чая и ушла. Алька расстелила постель, вытянулась прямо в одежде, завернулась в одеяло и попробовала задремать, благо дождь лил и лил, навевая сон. Видимо, сказалась усталость и напряжение – вырубило её сразу. А проснулась она уже ближе к вечеру, когда до столицы оставалось часа три. Перекусила Велькиными блинчиками, выпила ещё чаю… И – не иначе, от скуки – достала ларец с рукоделием.

Незаконченная лента-оберег, разумеется, была там.

Едва намеченные васильки выглядели сиротливо.

– Я только чуть-чуть повожусь, чисто время занять, – пробормотала Алька, успокаивая себя, и потянулась за иглой. – Буквально часок…

И сама не заметила, как закончила вышивку – аккурат к тому времени, как поезд стал замедлять ход.

Столица встретила хмурым серым небом с редкими голубыми прогалинами и сырым, выполосканным вокзалом. Ливень, который накрыл Краснолесье, отсюда давно ушёл, но был таким мощным, что до сих пор повсюду виднелись лужи. Из луж пили голуби, драные, красноглазые, с облезлыми лапами; у закрытых ларьков, пирожковых и пончиковых, ошивались бродячие собаки, судя по тоскливым взглядам, весьма голодные… Городовые ходили не поодиночке, а группами по три-четыре человека, и встречались они чаще обычного.

А вот простых людей – праздных, бездельных – почти не было видно.

– Дык карантин! – пояснил таксист, который вёз Альку. – И комендантский час. По домам сидят, кабы чего не вышло. И правильно. Хоть говорят, что Костяной только баб и жрёт, но я-то знаю – он на всех без разбора нападает. У меня кум в сыске служит, и послушай, дочка, что он сказал…

Слушать страшные байки совершенно не хотелось, но деваться было некуда – не выпрыгивать же из машины на полном ходу. Официально карантин, конечно, не объявляли, просто рекомендовали реже появляться в общественных местах, не вступать во взаимодействие с подозрительными людьми и так далее. Основной версией на данный момент считали проклятие, переходящее от человека к человеку неустановленным способом. Почти как вирус. Вот только «вылечить» – спасти – жертву пока не представлялось возможным… Костяной нападал не бессистемно, отнюдь. Но вычислить схему пока не получалось. Количество жертв не росло – и, казалось бы, что там одна жертва за ночь на город с населением в десять миллионов человек…

Но одна жертва – это ровно на одну больше, чем могло быть.

И это не безымянный болванчик, а настоящий человек, живой. Может, твой сосед или соседка; может, твоя мать, или муж, или коллега на работе…

Или ты.

К тому же неизвестное, неконтролируемое пугает гораздо сильнее, чем понятное, например, авария или нападение хулигана. Хулигану можно дать сдачи; аварии – избежать, хотя бы теоретически, хотя бы попытаться… А как не попасться Костяному, который ещё к тому же неизвестно как выбирает жертв?

– Я вот слыхал, что все, кого порешили, в один и тот же музей ходили, – доверительным тоном сообщил водитель, уже выруливая к двору. Алькин дом виднелся издали – голубая крыша с зелёной заплаткой там, где дворники кое-как замазали граффити. – И там была такая книга жалоб и предложений… А на эту книгу, понимаешь, пустили тетрадь с этих, как их, складов в музее…

– Из запасников?

– Во-во! И кто туда своё имя вписал – всё, покойничек. Потому и баб столько помирает, вы ж поскандалить больше любите, мы-то, мужики, народ молчаливый… Всё, дальше не проеду. Двор перекрыт, – сказал он, прерывая собственный двадцатиминутный монолог.

Алька присмотрелась. Въезд во двор, обычно свободный, и впрямь перегораживала странная конструкция, словно бы шлагбаум слепили из чего попало – из куска старой деревянной лестницы и пары табуреток, только покрасили сверху наспех.

– Тогда здесь останавливайте, – вырвался вздох. – Тут немножко дойти. Спасибо. Вот, возьмите…

– Угу, спасибочки. Так, барышня, сейчас я вам сдачи наберу!

– Нет-нет, оставьте себе…

Выбравшись из машины, Алька перепроверила вещи; она в этом году уже забывала в такси телефон, опыт оказался так себе, хотя водитель нашёл её сам и всё вернул… И стоило только вспомнить о телефоне, как он тренькнул: пришло оповещение о зачислении денег на банковский счёт.

– О, живём, – улыбнулась Алька. Перепроверила сумму, и брови у неё поползли вверх: – Ого… Хорошо живём! За три последние статьи сразу, что ли? Можно попировать!

Удивительного в этом не было ровным счётом ничего: в отпуске она умудрилась сделать ровно вдвое больше, чем в обычный рабочий день, возможно, потому что готовил Велька, а ездить в офис не приходилось.

«Так… не попируем, – вспомнила Алька, уже перетащив чемодан через бордюр. – У меня же холодильник пустой, я перед отъездом выгребла всё, думала же, что на пару месяцев уезжаю…»

Желудок уже жалобно урчал, намекая, что откладывать трапезу ещё дальше – неприемлемо; тащиться с багажом в магазин не хотелось, доставку бы точно везли не меньше часа… Поразмыслив, Алька решила завернуть в соседний двор, на небольшой открытый рынок, и купить там что-то вроде готовой курицы горячего копчения и салата на развес. Это было уж точно ближе, чем магазин, и быстрее, чем доставка, хотя и не слишком удобно.

«А вдруг рынок прикрыли? – пронеслось в голове, когда до торца дома, а значит, до нужного поворота оставалось буквально шагов пятнадцать. – Там же сплошные взаимодействия с подозрительными людьми. И продуктами. Особенно продуктами».

Но рынок, к счастью, оказался на месте – ряд полосатых тентов и фургонов на одной стороне улицы, ряд на другой. Над некоторыми фургонами – теми, где продавали копчёности, и теми, где готовили хот-доги, – вился дым, напоминающий теперь исключительно о деревенских домах, о Краснолесье… Об Айти тоже почему-то. С удивительной отчётливостью представилось вдруг, как он ходит туда-сюда в этой своей дурацкой красной толстовке, с волосами, убранными под медицинскую резинку. И спрашивает деловито: «А рыба солёная почём? А отрежете попробовать? Да, давайте с ножа, мне нормально… Кило заверните!»

Алька хихикнула и задумалась о том, едят ли огненные змеи рыбу.

Рынок существовал тут, кажется, с незапамятных времён. Возможно, он возник ещё на пустыре, который потом застроили домами, когда столица стала разрастаться вширь, прирастая районами, и вглубь, прирастая станциями метро. Места тут передавались строго по рекомендациям, людям проверенным, «своим». Если санитарные инспекторы сюда и заглядывали, то не для досмотра и взятия проб, а за квашеной капустой или за яблоками… Про отравления никто не слышал, впрочем. В последний раз сплетни ходили о червивых орехах, ещё лет пять назад, но потом оказалось, что кулёк с неликвидом баб Нюра из четырнадцатого дома купила в палатке у метро, и все снова расслабились.

Хлеба на рынке не продавали, поэтому Алька, посомневавшись, купила с пяток тонких бледных лепёшек. Ещё взяла дюжину яиц – без коробки, прямо в пакетике; четыре больших и сладких с виду помидора, каждый граммов по шестьсот, не меньше; два перца; немного пресного рассыпчатого сыра, похожего на прессованный творог; вожделенную копчёную курицу…

– Может, ещё пакетик дать? – спросил разбойного вида продавец, усатый и загорелый, с кривыми волосатыми руками. – Не свалится? Не побьётся?

– Не, не надо пакетик, это пластик, а пластик не разлагается, – ответила Алька, сосредоточенно распределяя продукты на чемодане: в экологичную авоську они не влезали. – Да чтоб их… Мне тут недалеко!

Продавец недоверчиво хмыкнул.

Идти пришлось другим путём, по тротуару – чтоб не кокнуть яйца, перетаскивая чемодан через бордюр. Алька была так увлечена всей этой сложной навигацией и расчётами, что не сразу заметила, как люди – редкие прохожие – огибают по широкой дуге местечко между отделением банка и почтой. С задержкой углядела пёструю шаль на плечах, всклокоченную шевелюру цвета «чёрный баклажан»…

«Попрошайка?» – мелькнула мысль.

А потом Алька узнала в пожилой женщине соседку из дома напротив, которая кормила иногда кошек во дворе. Вот только раньше она была аккуратно причёсанной, ухоженной… Теперь же лицо у неё посерело и осунулось, губы потрескались, а глаза стали безумные.

Увидев Альку, она кинулась наперерез:

– Дочка! Купи, купи, не оставь в беде! Сын умирает! Деньги нужны! Помоги!

Она повалилась на асфальт, отбивая поклон, второй… Алька оторопела настолько, что едва яйца не выронила, удержала пакет только в последний момент.

– А что с сыном? – спросила она, с трудом припоминая худощавого мужчину средних лет, интеллигентного, в очках, который занимался ремонтом автомобилей, вернее, электрикой. – Заболел?

Женщина на секунду замерла, напрягаясь, а потом села и закивала горячо; по лицу у неё текли слёзы:

– Заболел, родимый, денег взять неоткуда. Я и туда, и сюда…

Сердце у Альки дрогнуло; она не знала их, эту семью, но иногда видела издалека, и мошенницей женщина не была, и кошек кормила.

«Пусть лучше меня обманут, чем я пройду мимо того, кто правда нуждается, – подумала она. И вспомнила, сколько сегодня прилетело на счёт. – Судьба, наверное».

– А вам, э-э, много надо?

Женщина назвала сумму – примерно среднюю месячную зарплату. И – полезла в карман.

– Вот, дочка, возьми, купи, – всхлипнула она, втюхивая Альке кольцо, грубоватый золотистый ободок. – В ломбарде не берут, говорят, не золото это… Но это обручальное моё! Я уж и серебро продала, и мужнины часы, и телевизор, чтоб ещё продать-то…

Алька заглянула в кошелёк. Уезжая к бабушке, она сняла некоторую сумму, но так и не потратила почти ничего – цены в Краснолесье были, как ни крути, не столичные. Ощущая смутный стыд, она отсчитала с десяток купюр и отдала женщине; попыталась отказаться от кольца, но та просила – возьми да возьми, так, что спорить было неловко. На них и так смотрели, честно говоря, кто брезгливо, кто с жалостью…

Продавец копчёной курицы даже вышел из своего фургона и стоял у выхода с рынка, скрестив мощные руки на груди; выглядел он так, словно хотел вмешаться, и Алька заторопилась:

– Всё, не благодарите! Если я вам помогла, то рада! Всего доброго!

– Очень, очень помогла! – со слезами откликнулась женщина, вытирая лицо рукавом. – Счастья тебе, долгих лет, здоровьичка, жениха красивого, богатого…

На «женихе» Алька позорно сдулась и сбежала, не оглядываясь.

Квартира за какую-то неделю выстыла так, что казалась теперь совершенно не жилой. Всюду лежала пыль. Зеркало в плетёной раме, висевшее в коридоре, выглядело мутным. Теоретически надо было разобрать чемодан, запустить стиральную машину, застелить постель… Но сделалось разом так тоскливо, что почти всё равно. Алька откатила чемодан в спальню; кольцо промыла с мылом на всякий случай и кинула к остальным украшениям. Был соблазн примерить его – оно, похоже, пришлось бы точно по размеру, но это отчего-то казалось дурной приметой.

– Кольцо как кольцо, – вздохнула Алька и положила его в блюдце, к серёжкам и браслету на каждый день. – Неужели и правда поддельное? Хотя это же в ломбарде могли приврать, чтобы заплатить поменьше…

Думать об этом не хотелось.

На кухне сил хватило только на то, чтоб распихать продукты по полкам в холодильнике и заварить чай. Алька сидела за столом, красивым, деревянным, но слишком большим для одного человека; ела с красивой тарелки, белой, с золотистой каёмкой. Посуду выбирала мама. Приборы тоже, все, кроме вилок с перламутровыми ручками, которые Альке приглянулись с первого взгляда.

Мама сказала, что это безвкусица, но купила.

Сидеть вот так одной – среди всего красивого, выбранного когда-то вдвоём, вместе, – было невыносимо, особенно на контрасте с живым, настоящим, деревянным домом в Краснолесье, где всегда кто-то оказывался рядом, улыбался, говорил. Алька вернулась в спальню и включила музыку; потом прошлась со шваброй по квартире, протёрла зеркало, проветрила комнаты… Немного полегчало. На окнах она развесила обережные ленты-пояса с вышитыми деревьями и васильками; на люстрах – бубенцы, валявшиеся там же, на дне ларца с рукоделием. Разложила пучки полыни там и здесь; сунула под подушку мешочек с сухими васильками; установила на кухне, на тарелке, три красные свечи, хотя и не стала пока зажигать.

– Я прямо настоящая ведьма, – вздохнула она снова. И, встряхнув головой, усилием воли заставила себя улыбнуться, а потом хлопнула в ладони несколько раз кряду: – Ну-ка, ну-ка, всё злое, дурное, прочь да прочь! В печь поди и дотла сгори! Добро и благодать – поди в дом! Как ясно солнышко поутру всходит, как весна за зимой приходит – вот такое сильное моё слово!

Выкрикнула, а потом крутанулась на месте, обнимая себя руками, и расхохоталась. Чувствовала она себя глупо, но тоска и впрямь отступила; получилось даже поработать и отправить начальнице сносный результат.

«Схожу завтра в офис, повидаюсь с девчонками, – загадала Алька, сооружая себе на ужин яичницу с помидорами. Несколько дней бок о бок с Велькой сказались на кулинарных талантах самым положительным образом, и яичница подгорела только с одной стороны, и то чуть-чуть. – Начальница ругаться будет, ну и пусть. Может, она разрешит даже из офиса поработать, там всё-таки люди, с людьми веселее…»

Она совсем размечталась и как-то даже забыла думать про Айти. А может, он и впрямь остался там, в Краснолесье, со Златой, которой не нужен был секс, а только клад. И полезный человек, способный прибить полку или повесить антенну. И…

– А ну, из головы – шух-шух, поди прочь, – пробормотала Алька, кутаясь в одеяло. – Дай выспаться…

Как ни странно, сны в ту ночь ей действительно не приснились никакие.

Ни хорошие, ни дурные.

Её это более чем устраивало.

После дождя город словно бы ожил немного.

По-прежнему ощущалось дыхание осени, но теперь она не напоминала медленную смерть. Из-под пожухшей, выгоревшей травы стала пробиваться молодая, свежая, всего лишь тонкие зелёные нитки… и всё же они были. В палисаднике пахло сыростью; выстрелил на клумбе одуванчик, одинокий, дурашливый – яркое жёлтое солнышко.

Но на том перемены к лучшему, пожалуй, и заканчивались.

Общественный транспорт практически опустел. В целом троллейбусе могло оказаться человек десять-пятнадцать – и это в утренний час пик! Всех, кого можно, отправили на удалёнку, благо процесс был отработан ещё пять лет назад, когда ловили бешеного упыря, и до этого, когда вандал расколол погребальную вазу в музее, и оттуда сбежали девять моровых дев… Многие ещё и разъехались; занятия в школе были сокращены, а лекции в универах читали по сети, онлайн. Долго, разумеется, это продолжаться не могло, но все надеялись, что Костяного изловят уже совсем скоро. Вот буквально через неделю… на следующей…

Но каждый раз срок отодвигался.

Впрочем, магазины, рестораны, кафе и всё подобное продолжало работать. Часам к семи вечера, когда начинало темнеть, большинство заведений закрывались, но утром разницы почти не было. Алька по инерции заскочила перед работой в кофейню – взять две коробки пончиков на свой отдел и шесть стаканов кофе на подставке. Формально ведь она в отпуск сходила, а после отпуска не мешало бы проставиться – так было принято, и она, в общем, даже не возражала.

«И надо придумать, что сказать начальнице, – подумала Алька. – Она же меня подальше отправила, со всей душой… А я взяла и вернулась».

Но дурацкие оправдания вылетели из головы, стоило подняться на заветный тринадцатый этаж. Доска для объявлений в коридоре разительно изменились; исчезли вековые наслоения записочек, стикеров и объявлений, а вместо них висели два портрета.

…два портрета в чёрных траурных рамках.

Молодая женщина в очках, с короткой стрижкой, темноволосая; и другая, средних лет, русая, улыбчивая, с косой, с горбинкой на носу. Алька знала обеих, пусть и подругами они не были.

– Вежева, – пробормотала она. – И Лесовская… Она же вроде замуж выходила, как?

Атмосфера на этаже царила похоронная. Алька даже не поняла сразу, есть ли кто в большом офисе на пятьдесят мест, который начинался сразу за коридором, справа. Но люди всё-таки были: почти все старшие редакторы, старенький дедушка-консультант, худред…

– Алёночек, – с ходу обняла её Каська; Каське в прошлом году исполнилось сорок пять, она была тонкой, как тростинка, стриглась под каре и красилась в чёрный, а из-за большой оправы для очков её звали стрекозой. И любили; и уважали за профессиональную придирчивость к текстам, а ещё за то, что она вытянула и допинала до универа не только двух своих мальчишек-близнецов, но ещё и двух детдомовских, одна, без мужа. – Вернулась… Мирослава же сказала, что ты к бабке поехала? В отпуск, а потом оттуда работать?

Сама Алька начальницу называла только начальницей, в крайнем случае – госпожой Дрёмой, но только если надо было позвать её к телефону через секретаря, и потому имя её звучало как-то непривычно. Но с Каськой-то начальница зналась давно.

– Пришлось вернуться. Я ещё уеду, – бодро соврала Алька. – Ну а раз приехала, то как не зайти… ой-ой, сейчас разольётся!

Каська ловко подхватила пакет, в котором на подставках из картона угнездились шесть стаканов хитрого кофе в облаках взбитых сливок, с зефиром, карамелью и прочим развратом, переставила на стол.

– Ну, Алёнок, ну, балуешь нас, – заулыбалась она. – Ой, а это что, пончики? Ой, один рыжий, он что, апельсиновый?

– Облепиховый, – улыбнулась в ответ Алька. Ещё минуту назад, в коридоре, у траурных портретов, пончики казались неуместными, но сейчас попустило. Даже на тризне мёд пили и пироги ели, что уж говорить об офисе, где день напролёт работают мозгами? Без сладкого никуда. – Слушай, а насчёт Вежевой и Лесовской…

Каська махнула рукой:

– Пусть тебе Мирослава сама расскажет. Иди, иди, поздоровайся, она сама только пришла, небось чаи гоняет с секретарём. Я пока мальчикам скажу, чтоб твой компьютер к серверу подключили и принтер вернули назад, а то они как узнали, что ты уехала, так и утащили его.

Насчёт начальницы Каська не ошиблась – та действительно пришла совсем недавно, даже беретку не успела снять, только пальто на диван для посетителей бросила. Секретарь – старательный студент-вечерник, который подрабатывал на полставки в первую половину дня, очаровательный голубоглазый блондин – как раз заварил чай и начал доставать чашки из книжного шкафа.

Начальница не любила пить чай в одиночестве и непременно просила, чтоб ей составили компанию.

Учитывая, что компанию составлял обычно самый бедный, голодный и затюканный сотрудник, Алька подозревала, что имела место благотворительность. Даже припоминала, что её саму, второкурсницу, ошалевшую после судебного процесса, начальница точно так же приглашала посидеть вместе перед началом рабочего дня и попить чаю с кексом, а сама расспрашивала ненавязчиво про житьё-бытьё, про прочитанные книги, про рыжего котёнка во дворе…

Это-то, как понимала Алька сейчас, и помогло тогда не свихнуться.

– Кого я вижу! – опустила начальница очки, поглядывая поверх оправы. С укоризной, естественно, куда без неё. – Василёк! Главный трудоголик отдела! Одно двухнедельное задание сделать за четыре дня, другое – сдать на три дня раньше срока. А отдыхать кто будет?

– Вы недовольны? – смиренно вопросила Алька, уже привыкшая и к такому тону, и к вопросам.

– Я очень довольна, – вздохнула начальница. – Но в следующий раз в отпуске постарайся отдохнуть. Лишиться сотрудницы, которая умеет сдавать материал гораздо раньше срока, будет невосполнимой потерей… – И она осеклась.

«Наверное, вспомнила про Вежеву и Лесовскую», – подумала Алька.

Они вместе попили чай – в шкафу, конечно, нашлась и третья чашка, а потом секретарь ушёл сортировать документы. Алька осталась с начальницей наедине; сперва они молчали, а затем начальница спросила, глядя прямо в глаза:

– Ты ведь не скажешь, зачем приехала на самом деле?

– Разобраться в себе, – честно ответила Алька. И добавила тихо: – И… я снова колдовать начала.

Уголки губ у начальницы дрогнули, словно она еле-еле сдержала улыбку.

– Уйдёшь от нас?

– Пока нет, я… мне нравится тут работать. Правда-правда! – пылко откликнулась Алька, чувствуя себя ужасно неловкой и неубедительной подлизой. – Просто вокруг так много всего, и… А отчего Вежева и Лесовская умерли?

Начальница ответила не сразу. Сняла очки, чтоб протереть; голые глаза выглядели ужасно беззащитно, и морщин под ними будто бы даже стало больше…

– Их на части растерзали, Василёк, – сказала она наконец. – У Вежевой жених остался, молодой такой мальчик, очень несчастный… А Лесовская только-только снова с мужем сошлась, и такая трагедия. Вся семья погибла, в одну ночь, никто и сообразить-то не успел, соседи думали, газ рванул. А родители у неё в Нижинске, оттуда самолёты-то не летают, да и пока их нашли, пока им сообщили… Хоронила Лесовскую я. И всё это за неделю.

Алька подавила дрожь; горе, ужас и опасность, такие далёкие, очутились вдруг так близко, что едва под кожу не лезли.

– Это… Костяной был?

– Говорят, что да, – вздохнула начальница. – Ты уж поосторожнее, Василёк. Гляди по сторонам в оба. В газете писали, что подозревают какой-то проклятый предмет в музее, но наши девочки, что одна, что другая, к музеям и близко не подходили. Не знаю, что про Вежеву думать, она вообще затворницей была, а вот Лесовская винтаж собирала. И буквально накануне похвасталась, что муж ей что-то на блошином рынке урвал, не то шкатулку, не то булавку, не то чашку… Подарил в знак примирения. А на следующую же ночь всё и произошло.

«За какую-то неделю – и две смерти сразу», – подумала Алька, и под ложечкой засосало.

– Буду осторожна, – пообещала она. – Никаких подозрительных шкатулок и булавок. Да и чашки у меня есть свои.

– Вот и правильно, – кивнула начальница. И заставила себя улыбнуться. – Ну, ничего. Авось обойдётся. Ты-то, Василёк, потомственная ведьма, к тебе и проклятие не всякое прилипнет.

Это было даже не совсем заблуждение, просто преувеличение: иные ведьмы проклятия чуяли, другие – нет, одни могли наваждение развеять, прочие – страдали, как обычные люди… Алька про себя знала только, что мороком её не запутаешь, а насчёт остального подозревала, что никаких особых преимуществ у неё и нет. Но слова насчёт «обойдётся» запомнились как-то по-особенному ясно и чётко.

…наверное, поэтому первое, что она подумала, когда проснулась ночью: сглазила начальница.

В спальне – чересчур просторной и пустой – было очень тихо. И холодно; гораздо холоднее, чем должно, особенно если учесть, что днём разогрело не на шутку. Тело словно одеревенело. Так происходит, когда ужас наваливается и парализует, настолько, что и шаг сделать нельзя… да что там шаг – пальцем двинуть. Бубенцы на люстре раскачивались из стороны в сторону так сильно, словно их кто-то невидимый мотал, но не звенели; пучок полыни в изголовье осыпался, точно истлевал на глазах; натянутая поперёк окна лента трепетала.

Беззвучно.

Абсолютно беззвучно.

«Всё очень плохо, – поняла Алька совершенно ясно. – Где-то рядом бродит зло».

И по ведовским правилам, и в детских сказках нельзя в таких случаях подскакивать и искать, что где не так. Любой знает: опасно спускаться в погреб в одиночку, если там что-то подозрительно скребётся; ничего хорошего не выйдет, если заговорить с прохожим, напоминающим несвежего мертвеца, особенно если он сам забегает вперёд и норовит в лицо заглянуть заплывшими глазищами…

Но это относилось больше к простым людям.

Алька была ведьмой.

Осторожно, тихо она села на кровати; продёрнула в поясе пижамных шортов шнурок, выпуская посильнее один конец, и завязала его узлом, отводящим взгляды; аккуратно достала зеркальце из тумбочки – и на цыпочках подошла к окну. А потом встала к нему спиной – и осторожно посмотрела наружу через зеркало, так, чтоб не увидеть ненароком что-то опасное прямо. Ведь есть правило: видишь ты – видят и тебя.

Квартира была на четвёртом этаже; во дворе росли рябины и липы – достаточно густо, чтоб сквозь кроны земля почти не просматривалась. И всё же Алька заметила там, внизу, движение; ощущение всепоглощающего, вымораживающего ужаса стало сильнее.

Изо рта вырывался пар.

«Или это не ужас, а правда похолодало?»

Она немного наклонила зеркало… и увидела, как на стоянку для машин выходит из-под липы некто.

Нечто.

Трёх метров ростом, а может, и больше – с высоты не понять; с длинными-длинными руками, почти до самой земли, и с когтями-серпами. Оно слабо светилось – так, что даже издали можно было разглядеть отдельные косточки, из которых складывалось тулово, похожее на человечье, и череп, точно наполненный комковатой грязью изнутри, и…

«Костяной», – обмирая, поняла Алька.

А потом он остановился – и задрал башку, безошибочно находя среди многих именно её окно.

И прыгнул.

На секунду Алька – честно – подумала, что вот сейчас прямо помрёт.

Подумала, но не завизжала, не побежала, не скрючилась. Потому что в глубине души понимала: если сейчас дать слабину, то уже и не спастись. Как тогда, с ночницей, выход оставался только один – обороняться и нападать.

Костяной замахнулся в воздухе – и рубанул когтями наотмашь.

…но попал не по окну, а по стене рядом.

Когти заскрежетали о кирпичи, пронзительно, противно; звук был как от металла и одновременно как от чего-то крошащегося, вроде мела или сухой хлебной корки. Костяной рухнул вниз, на стоянку, повреждая несколько машин сразу, и взревел. Захлопали окна; кто-то завизжал.

«Так… главное, чтоб он больше ни на кого не переключился. Я-то защищена, – напомнила себе Алька. – Поперёк окна – оберег, в комнате полынь, на люстре бубенцы. И зеркало. У меня же зеркало в руках».

Когда Костяной прыгнул второй раз, она была готова.

Едва завидев движение, она резко развернулась, выставляя зеркало перед собой, и зажмурилась. А потом выкрикнула:

– Кто бы ты ни был, поди туда, откуда пришёл!

Руки у неё дрожали.

Секунду, две, три давление только росло, точно Алька погружалась стремительно на дно морское… и вдруг исчезло. И сразу стало теплее; и перестали раскачиваться бубенчики на люстре. Сигнализация у машин под окнами орала истошно, но это был хоть и мерзкий, но успокоительный звук.

«Костяной ушёл?»

Она чуть приоткрыла один глаз и даже не умерла; потом второй. Комната выглядела обычно: вот трюмо у окна, вот само окно, вот двор за ним… Костяного не было видно. Где-то хлопали ставни; кто-то кричал.

Алька осторожно поставила зеркало и на негнущихся ногах пошла на кухню. Там достала из холодильника бутылку детского кефира с весёлой коровушкой на этикетке – и выпила залпом. Одновременно хотелось и есть и пить; перед глазами всё кружилось. Она с трудом поставила чайник, заварила чай. Кажется, что-то сжевала – возможно даже, надкушенный с вечера бутерброд с копчёной курятиной, не особо волнуясь о том, как он будет сочетаться с кефиром. В чай себе накапала успокоительного, щедро, капель пятнадцать… Когда руки перестали трястись – влезла под горячий душ, вытерлась насухо, надела чистое, бросив промокший от испарины комплект в корзину для белья, и забралась в постель.

Думала, что не заснёт, но вырубилась быстро…

А проснулась оттого, что трезвонили в дверь – настырно, нагло.

С трудом Алька продрала глаза. За окном начинало светать. Было тихо – не орала сигнализация, не переговаривались люди, только вдали, на большой дороге, ездили автомобили. В дверь продолжали звонить, прерываясь только затем, чтоб постучать, и Алька справедливо решила, что проще будет открыть. Доковыляла до коридора, зевая, щёлкнула одним замком, вторым, нажала на ручку… Дверь распахнулась.

На пороге стоял импозантный мужчина лет сорока или чуть помладше, с каштановыми волосами до середины шеи, чуть вьющимися и зачёсанными назад, и с пронзительно голубыми глазами, как у собаки лайки. На нём было длинное, почти в пол, серое пальто нараспашку, под пальто – чёрные джинсы и свитер с горлышком. Чуть дальше, на лестнице, топтались ещё несколько человек в униформе городского сыска.

Мужчина выглядел очень уж знакомым…

«Я его видела где-то? В сериале? Он актёр?»

Спустя мучительные пять секунд до Альки дошли сразу две важные вещи.

Во-первых, одеться нормально или хотя бы накинуть что-то сверху она забыла, так что сейчас стоит перед кучей постороннего народа в одной сорочке, той самой, красной, с кружевными вставками.

Во-вторых, мужчина с голубыми глазами – сын её начальницы.

– Горислав Дрёма, городской сыск, – представился он с улыбкой, точно угадав мысли. И протянул руку: – Алика Василёк, я полагаю?

Алька знала, что в неловких ситуациях главное – сделать строгое лицо и вести себя, словно так и надо.

– Предположим, – ответила она прохладно, скрещивая руки на груди и надеясь, что лицо у неё не полыхает. Не должно было – с недосыпа и после стресса. – Чем обязана визиту? Время-то раннее.

Улыбка главного сыскаря столицы стала ещё шире.

– О, причина очень важная. Поздравляю вас, Алика: вы – первая выжившая в деле Костяного. Позволите пройти?

Это, разумеется, должно было её успокоить и приободрить. Но Алька поняла другое: проблемы только начинаются.

И проблемы будут не только с Костяным.

В столице Горислава Дрёму любили всегда – ещё бы, сыскарь с человеческим лицом, не выпивающий, начитанный, молодой и подтянутый. Но на всю страну он прославился пять-шесть лет назад, когда сперва сумел управиться сразу с девятью моровыми девами, а потом изловил терроризирующего город упыря – верней, отыскал упыриное гнездо в одном из заброшенных туннелей в метро. Одно время про него выходило, наверное, по две статьи в день, смазливая рожа примелькалась на обложках… Через год даже вышел фильм по мотивам тех событий, но в прокате провалился. Алька хотела даже сходить, но не успела, а свой билетик в кино кому-то отдала.

Может, даже Лесовской, покойнице.

Так или иначе, но с тех пор Дрёма стал настоящей звездой. Медийным человеком, как говорили; он вёл блог, успевал бывать на телевидении – его частенько приглашали гостем на разные передачи. Выпустил две книги: «Сборник рецептов на скорую руку» и «Где расцветает любовь».

Второй опус был сказочным романом, написанным ну просто ужасно.

Как-то так сложилось, что Алька, в отличие от многих однокурсниц, никогда не воображала, как в неё влюбится кто-то крутой и известный – и позовёт замуж. Даже случайных встреч на улице не рисовала в мыслях, хотя сохла, конечно, в своё время и по музыкантам, и по актёрам, а однажды даже влюбилась в ведущего новостей. Но плакаты на стены в спальне вешать-то вешала, а мечтать о реальном знакомстве – ни-ни, не мечтала. Чуяла, наверное, чем это может обернуться.

А тут – сложились, что называется, обстоятельства, звезда сама слетела на порог.

И тут же, конечно, всё взбаламутила.

Алька пустила Горислава Дрёму в квартиру, напомнив себе, что он в первую очередь сыскарь, а потом уже звезда и выпендрёжник. Велела идти на кухню и сидеть там, пока она не переоденется…

…и, конечно, застала за попыткой вскрыть запертую комнату.

– Не пытайтесь, – сказала она холодно, с трудом подавив желание взять сковородку – за неимением кочерги – и изгнать эту любопытную нечисть из своего жилища. – Это была мамина комната. Там её вещи.

– Была? – без всякого раскаяния переспросил Дрёма, отрываясь от замка и разгибаясь.

Каштановый локон залихватски свесился на лоб.

– Мама погибла два года назад.

– Соболезную. Замок заклинала она?

– Его. Никто. Не заклинал, – отчеканила Алька и упёрла руки в бока, очень баб-Ясиным жестом; только у баб Яси это выглядело грозно, с её-то ростом, а у Альки – так, смех один. – Отойдите от двери.

Горислав Дрёма ещё раз обвёл пальцами дверную ручку, медленно и задумчиво. Ногти у него были длинноватые для мужчины, аккуратно подпиленные, блестящие; запястье обвивала нитка чёрных бус, крупных, зернистых. А Алька вспомнила вдруг, как стояла почти вот так, упираясь лбом в стену, положив пальцы на ручку, без сил… и бормотала, всхлипывая, что никогда, никогда сюда не зайдёт, не сможет.

«Вот и заговор».

Но заходить-то потом пришлось – хотя бы чтоб убираться.

– Хорошая работа, – улыбнулся Дрёма дружелюбно. – Рад, что вы преодолеваете своё посттравматическое расстройство, Алика. Пойдёмте, я бы не отказался от чашки кофе.

И – по-хозяйски нагло, как породистый кот, зарулил на кухню.

Алька закатила глаза, но ничего не сказала и пошла следом.

«Так, – пронеслась запоздалая мысль. – А откуда он знает, что я не могла колдовать… нет, что я вообще ведьма?»

Это немного пугало.

По-хорошему, надо было незваного гостя выгнать, сказать, что общение впредь будет проходить в присутствии адвоката, и накатать жалобу в столичный сыск. Но Алька подозревала, что народному герою и любимцу публики всё сойдёт с рук, его ведь даже за дурно написанный роман не разнесли, более того, тираж раскупили… Поэтому она трижды глубоко вздохнула, призывая спокойствие и выдержку, а потом полезла в шкафчик.

– Может, вашим коллегам тоже кофе сделать?

– Обойдутся, они при исполнении, – откликнулся Дрёма, обходя кухню по периметру; он по очереди выдвигал и задвигал ящики, открывал и закрывал дверцы, везде совал свой нос. – Им не положено.

– А вам, значит, положено? Вы ведь тоже при исполнении.

– Они ведут опрос свидетелей.

Дрёма выглянул в окно, хмыкнул, задёрнул занавеску.

– А вы что делаете?

– Опрашиваю ключевую свидетельницу, способную дать ключ к разгадке этого сложного дела. Я вам не нравлюсь, Алика? Что вы делаете?

– Яичницу, – честно ответила она. – Потому что не завтракала. Вы же меня только что разбудили.

– О, а можно мне тоже?

Впервые в жизни Алька и впрямь хотела, чтоб у неё получились пресловутые угольки. Но не повезло: яичница вышла сносной. Да и ел Дрёма с аппетитом, который выдавал человека, часто пропускающего завтраки, обеды, а то и ужины из-за работы – и привыкшего перекусывать на бегу.

«Сборник рецептов на скорую руку, точно же, – почему-то вспомнила Алька. – Видимо, наболевшее».

– У вас холодильник пустой. Вы куда-то уезжали и недавно вернулись?

– Он у меня всегда пустой, – буркнула Алька. И почти сразу ощутила укол совести, вспомнив, что Дрёма не просто любопытствует, а, вообще-то, работу делает. – То есть да. Я позавчера приехала. До этого неделю жила у бабушки в Краснолесье. Что-то типа отпуска.

– Там происходило что-то необычное?

«Ага, – подумала Алька. – Меня совратил летавец, я приревновала его к соседке, а ещё снова стала колдовать после перерыва в восемь лет».

Но вслух ответила осторожно:

– Да вроде ничего такого… Ну, помогла подруге, прогнала ночницу.

– И всё? – подозрительно сощурился Дрёма и пригубил кофе. – По музеям после возвращения не ходили?

«А, так это реальная версия следствия?» – удивилась Алька.

Потом вспомнила, какой бардак случился несколько лет назад с моровыми девами из-за разбитой погребальной вазы в городском музее, – и перестала удивляться.

– Нет, не ходила. Только за продуктами на рынок.

– Ни с кем не ссорились? Как прошла первая ночь после возвращения?

– Холодно и одиноко, – ляпнула Алька, не успев вовремя прикусить язык. Дрёма раскашлялся, поперхнувшись кофе… или, может, попытался скрыть смех. – Ну, то есть ничего не произошло. И я ни с кем не ссорилась и не ругалась. Девочкам на работу пончиков отнесла, с консьержкой поговорила – ей тут окно недавно выбили, знакомой из соседнего дома денег дала немного на лечение сына… А, ещё соседка справа приходила, спросила, не перелезал ли ко мне её кот по балкону. Он иногда так делает, я ей поэтому запасные ключи оставляю, когда надолго уезжаю.

– То есть доступ к вам домой имеет ещё и соседка из квартиры справа, – задумчиво подытожил Дрёма, делаясь серьёзным и более симпатичным, чем прежде. – Как прошёл день накануне? В деталях, если можно.

Алька добросовестно рассказала. Дрёма слушал очень внимательно, иногда кивал или делал заметки в телефоне. В финале задал несколько уточняющих вопросов, особое внимание уделяя тому, как выглядел Костяной, как двигался и как вообще появился.

А потом сказал вдруг совершенно неожиданно – и очень серьёзно:

– Вам очень идут эти перемены, Алика. Вы сильно изменились.

Она вздрогнула, как будто её иглой в спину кольнули; стало жутковато до головокружения, до тянущего ощущения в желудке.

– Вы так говорите, словно мы раньше встречались.

Горислав Дрёма вздёрнул брови, неподдельно расстроившись:

– Так вы меня не помните? Какой удар по самооценке… Впрочем, немудрено. Восемь лет назад, Алика, – произнёс он, поднимаясь, и перекинул пальто через сгиб руки, обдавая Альку запахом хорошего одеколона. – Дело о серийном совратителе-колдуне, незаконное изготовление предметов, подавляющих волю, с целью их дальнейшего применения. Подозреваемый – Дарён Светлов, больше четырёх десятков жертв. А вы, Алика, сорок четвёртая и последняя. А дело расследовал я… Мой первый крупный успех. Ну-с, я тут запущу к вам своих молодцев на полчаса, они отснимут всё, что надо, а я пока ещё раз осмотрюсь снаружи. Если вспомните что-то важное, вот вам моя визитка, звоните в любое время, телефон личный.

Алька привстала, собираясь что-то сказать, спросить, но все слова вылетели из головы. Её затопили воспоминания, вязкие, как мазут, и такие же пачкающие. Она почувствовала себя отвратительной, грязной…

Ровно как тогда.

…ей следовало сразу понять, кто такой Дарён Светлов.

Тревожные звоночки, конечно, были.

Но это она понимала сейчас, а тогда он застал её врасплох. Высокий, светловолосый, улыбчивый. У него была родинка над бровью; он одевался в свитера на пару размеров больше, чем нужно, и в коричневые джинсы, подвёрнутые до щиколотки. И звали его так славно, уютно – Дарён, почти как Алькину лучшую подругу Даринку, оставшуюся в Краснолесье и только-только выскочившую замуж за какого-то бывшего одноклассника.

Даринка после свадьбы звонить и писать почти перестала – видать, было не до того.

Нельзя сказать, чтоб в универе Алька скучала. Учёба ей давалась легко, даже слишком, потому что специальность была «Ведовство». Считалось, что это чисто теоретическая дисциплина на стыке этнографии, фольклористики, мифологии и декоративно-прикладного искусства. Теоретическая, потому что настоящие ведьмы и колдуны учились иначе – не в университетах, а в семьях, на худой конец, можно было отыскать наставника или раздобыть колдовскую книгу… Кое-кто после выпуска оседал в музеях или продолжал заниматься наукой. Некоторые – обычно самые способные – шли в сыск. Но большинство поступало сюда, как на психологию – из любопытства и чтоб справиться с собственными проблемами.

Алька мечтала пойти в сыск и ловить там колдунов-злодеев.

Значительную часть из того, что рассказывали на лекциях, она уже знала, и ко второму курсу очень сильно примелькалась в универе, потому что её частенько звали гостьей на семинары – показать настоящее ведовство. Она с удовольствием соглашалась. Мастерила обереги, рассказывала о практическом применении знаков и символов в вышивке, читала заговоры, а иногда с маминого разрешения описывала какие-нибудь интересные случаи из её практики. Друзей у Альки было немного, зато приятелей и приятельниц – с лихвой. И недели не проходило, чтоб кто-нибудь не пригласил её отметить день рождения или просто посидеть большой компанией в общежитии. На одной такой вечеринке – кажется, позвал к себе тогда кто-то из аспирантов – она и встретила Светлова.

Уже потом, после допросов, размышляя и раскладывая всё по полочкам, Алька осознала, что он там появился неслучайно. Искал новую жертву – заведомо в новой компании, подальше от привычных мест охоты, потому что в сыске стали уже что-то подозревать; но даже там, в сыске, никто ещё не мог тогда заподозрить в примерном выпускнике Дарёне Светлове нелегального колдуна… Он с отличием окончил Инженерный университет, но заучкой при этом не выглядел: носил штаны карго, обычно бледно-зелёные или чёрные, футболки с яркими принтами и смешными надписями. Иногда надевал очки; не курил и почти не пил алкоголя, только ягодное вино, был вежлив и дружелюбен. Не сквернословил, не заигрывал по-идиотски и оскорбительно… Словом, на фоне Алькиных одногруппников выглядел о-го-го!

А ещё у него были светлые волосы, с одной стороны длинноватые, до подбородка, а с другой – выбритый висок. Потом-то так стричься стал каждый третий, но тогда это выглядело очень необычно, притягивало взгляды. Но Алька почему-то сразу обратила внимание на глаза: почти прозрачные, сложного, тревожного оттенка – не то зеленоватые, не то голубоватые, не то серые.

Светлов заметил, что Алька поглядывает на него, и сам подошёл знакомиться.

Несколько раз они ходили на свидания после пар, присматривались друг к другу. Альке он нравился, но и напрягал тоже: слишком много болтал о себе, норовил перекусить за чужой счёт или прокатиться в троллейбусе зайцем, а иногда вдруг наоборот принимался сорить деньгами.

И… нет-нет да и проскальзывало в нём что-то странное.

Светлов частенько фантазировал о том, как его работу выберут на конкурсной основе, скажем, и он спроектирует павильон для международной ярмарки; или новую телебашню, о которой много писали тогда. Фантазировал – а потом резко обрывал себя и принимался сам над собой смеяться, болезненно и нервно. Альку он слушал, но всерьёз её делами не интересовался; родителей своих и приятелей без всякого стыда гонял с поручениями, например, просил привезти куртку, если к вечеру вдруг похолодало.

А до вечера, верней, до ночи они гуляли часто; как и всякая ведьма, хулиганов и нечисти Алька не боялась. Нового ухажёра не боялась тоже – мало ли их липло к ней в универе? Мама только посмеивалась и советовала брать женихов сразу пачками, мол, пока один посуду моет, другой полы метёт, третий постель стелет – чем не жизнь? Потому-то, когда Светлов повалил Альку на диван у себя в квартире и попытался сунуть руку куда не надо, никакого страха тоже не было.

Алька спокойно сказала: «Нет».

И глянула по-ведьмовски, тяжело-тяжело.

Обычно этого хватало, даже проклинать никого не требовалось, хотя сделать так, чтоб живот тут же скрутило, Алька умела. Со Светловым тоже много не понадобилось – он тут же струхнул, сдал назад, извинился, проводил до такси и пообещал перезвонить. Несколько дней от него не было ни слуху ни духу; Алька подумала даже, что зря так его напугала – и что не стоило вообще к нему подниматься в квартиру, если она не хотела переспать. Подружка в универе ей так и сказала: зачем, мол, хвостом крутить, если мужик не нравится? Мама, правда, возмутилась, когда услышала про это, и заявила резко:

– Вот ещё. Запомни, балбеска: в таком деле только ты решаешь, пора или не пора. И что значит «хвостом крутить»? Вы потому и гуляете вместе, что присматриваетесь друг к другу. Не понравится – так передумать можешь в любой момент, хоть в тот самый – собирайся и уходи. И знай, я тебя всегда поддержу.

Вскоре после этого разговора Дарён появился снова – с цветами, с тортиком и с подарками. С виду был бледным, виноватым; говорил, что не так всё понял и дурного не хотел – а ещё, что Алька ему нравится, очень, и просил дать ему шанс. Подарил колечко, простенькое, серебряное, в виде венка из васильков, с синими камушками.

Васильки были совершенно очаровательные.

Алька встречаться с Дарёном не собиралась, но поддалась слабости, примерила подарок разок, думала, сразу снимет и вернёт… и пропала.

«А почему бы и нет?» – проскочила мысль, на диво цепкая и убедительная.

И всё стало как в тумане.

Верней, по большей части Алька продолжала оставаться собой: училась, помогала маме по дому, ходила приглашённой гостьей на семинары… Но когда речь заходила о Дарёне Светлове, её словно переклинивало. Со стороны, пожалуй, это напоминало вспыхнувшую неожиданно горячую любовь. На людях Дарён – Дар – баловал и осыпал её цветами, едва ли не через день подкарауливал у ворот универа с букетом, а вот наедине…

В постель он её затащил в первый же вечер; на сей раз Альке почему-то в голову не пришло сказать «нет».

И пошло-поехало.

Дарён заставлял её делать всякое – неприятное – и словно получал особое удовольствие, унижая и принуждая. Альке часто было противно или даже больно, но в голове засело навязчивое убеждение, что это ничего, главное, что он с ней, что они вместе… Остальное меркло. Вскоре мама заметила неладное и начала беспокоиться, но Алька – умная девочка – умела быть очень, очень убедительной, себе на горе. Врала, что они с Дарёном скоро поженятся; что она его невеста, хотя ничего подобного он не обещал, а один раз и притащил домой странную девушку, бледную и заплаканную, и заставил Альку смотреть на их кувыркания.

«Это он меня испытывает, – повторяла Алька механически, замазывая перед зеркалом синяк под глазом – Дарён кинул что-то и случайно попал по лицу. – Испытывает, чтоб понять, что я та самая. А как иначе?»

Колечко с васильками она носила не снимая. Но потом – сложно сказать, в какой момент, – начала ощущать из-за него странное беспокойство, неудобство такое острое, что почти невыносимое… Как наваждение. И весной, когда зацвели яблони – отчего-то Алька помнила это очень-очень хорошо, – дискомфорт стал таким сильным, что кольцо она сняла.

И в голове сразу всё стало на свои места.

– Он меня приворожил, – бормотала Алька, сидя на закрытом унитазе в университетской уборной и раскачиваясь из стороны в сторону. – Приворожил…

– Ты чего плачешь? – крикнула из-за перегородки подруга. – Дарён тебя, что ли, бросил?

– Ага, – откликнулась Алька и расхохоталась.

Было мерзко, гадко и жутко.

По-хорошему ей бы тогда позвонить маме и всё рассказать, тут же, сразу, но она не смогла. Может, потому что чувствовала себя дурой и стыдилась; может, потому что просто хотела забыть произошедшее, стереть из головы. Ни к какому Дарёну она в тот вечер не поехала, на звонки отвечать тоже перестала… и осознала с удивлением, что последние три месяца платила за каждый его чих, отдавая почти все свои деньги – и стипендию, и зарплату с подработки в университетской библиотеке, и то, что мама подкидывала на наряды и расходы.

От этого стало ещё противнее.

Наверное, Дарёну все могло бы сойти с рук, не попытайся он удержать рыбку, сорвавшуюся с крючка. Спустя две недели он подловил Альку прямо после пар и попросил поговорить.

– Ой, любовные разборки, – ляпнул кто-то из толпы.

Алька испугалась скандала и позволила увести себя прочь, подальше от любопытных глаз, на чёрную лестницу, голую, продувную, бетонную, где старшекурсники раньше курили тайком. Стены там до сих пор были изрисованы непристойными надписями, а в углу воняло застарелым табаком и мочой. Свет шёл сверху, из распахнутой двери, с крыши – и снизу, с площадки восьмого этажа, прямо за библиотекой.

Дарён, позеленевший и осунувшийся, долго бормотал что-то в своё оправдание; Алька смотрела в сторону и почти не слушала. Потом спросила:

– Закончил? Тогда я пойду, мне на пары надо.

Он напрягся:

– Ты совсем меня не любишь?

И тут Альку прорвало. Внутри вскипела злость, едкая, жгучая.

– Тебя? Паразита? Да ты, ты… насильник ты, вот кто! Урод! Я тебя ненавижу!

Несколько секунд Дарён просто стоял, хватая воздух ртом, как рыбина, а потом вызверился тоже:

– Кому ты нужна вообще! Я до тебя снизошёл! Ты должна быть мне благодарна, я тебя всему научил… да не вертись, ты, дырка!

В лёгком оцепенении Алька поняла, что он пытается накинуть ей какую-то цепочку на шею, снова околдовать, лишить воли… и оттолкнула его, рявкнув в ответ:

– Сам такой! Да чтоб к тебе это всё и вернулось, что заслужил!

И очень-очень сильно пожелала, чтоб он исчез.

Дарён Светлов – лицо как маска, глаза чернющие – отступил на шаг назад.

…мимо ступеньки…

Попытался схватиться за перила – а те подломились, как старое гнильё.

– А-а-а!

Всем весом он повалился навзничь, налетел затылком на ступени – и съехал вниз, совсем немножечко. В шее у него что-то хрупнуло; рот нелепо распахнулся, а взгляд остекленел.

На бетоне была кровь, совсем немного, но воняла она просто оглушительно.

Альку вырвало прямо там; а потом она кое-как достала телефон и набрала маме.

Дальше всё было каким-то ненастоящим. Библиотекарша, которая прибежала на крики и вызвала скорую; череда допросов в сыскном отделении и женщина в униформе, которая явно сочувствовала погибшему Дарёну, а Альку полоскала так и этак, пытаясь вывести на признание в умышленном убийстве…

«Да, – вспомнила Алька. – Вот оно».

На третьем или четвёртом допросе, когда она рыдала уже не переставая, женщину в униформе куда-то увели, а перед ней появилась размытая фигура и сказала:

– Ну, ну, Алика, успокойтесь. Теперь всё будет хорошо. Вас никто ни в чём не обвиняет, вы – потерпевшая. А теперь возьмите себя в руки, пожалуйста, и попытайтесь ответить на несколько моих вопросов, хорошо? Кстати, меня зовут Горислав Дрёма, и теперь вашим делом занимаюсь я.

Тогда было так плохо и тошно, что имя из памяти тут же выскочило. Алька только сейчас сопоставила всё и сообразила, что сыскарь Дрёма, прославившийся через три года после этого, и добрый колдун, который напоил её чаем, погладил по голове и выслушал наконец нормально, – один и тот же человек.

И что приглашение на практику в крупное издательство ей, завалившей экзамены из-за суда и прочих процедур, пришло не просто так. Оно было очень кстати – помогло отвлечься, выплыть из безнадёжности, начать снова общаться с людьми, хоть понемногу.

Начальница об этом никогда не упоминала, хотя наверняка действовала по просьбе сына.

«Получается, он меня дважды спас, – подумала Алька, отстранённо наблюдая за тем, как городовые старательно фотографируют каждый оберег в её доме, особое внимание уделяя вышитым лентам. – Когда дело взял и поверил мне – и когда потом устроил на работу… А я ему хамлю, такая неблагодарная».

– Барышня, не сочтите за грубость, а это вы сами сделали? – крикнул один из городовых, седой усатый дядька интеллигентной наружности, указав на вышитую ленту.

– Ага, – кивнула Алька растерянно. – В поезде как раз закончила.

– Ого! – задрал городовой брови. – Моё почтение! Сильная работа. Вон, даже Костяного отвернула… хотя нитки всё-таки разошлись, вам бы их подновить.

Похвала была такая уважительная и искренняя, явно от понимающего, разбирающегося человека, что Алька невольно заулыбалась.

– Займусь после работы, – пообещала она. – А то вдруг эта тварь опять вернётся.

– Сплюньте, барышня, и по дереву постучите…

Перед тем как увести своих ребят, Горислав Дрёма – сосредоточенный, деловой, немного взмокший от беготни по лестнице – снова заскочил к Альке на кухню, глотнул из «своей» чашки остывший кофе и сообщил, что на ближайшие несколько дней оставит во дворе дежурного колдуна из городского сыска.

– Сам, увы, подежурить не могу, хотя это было бы надёжнее, – повинился он. – Но моё присутствие требуется в других местах. Вот как бы разорваться… Обереги у вас впечатляющие, Алика, но прошу: будьте осторожны. Вспомните что-то важное – тут же звоните, в любое время. Конечно, Костяной до сих пор ни разу не появлялся в одном месте дважды… но и живыми он своих жертв тоже никогда не оставлял.

– Я буду внимательной, – пообещала Алька серьёзно. И добавила, смущаясь: – Спасибо… за всё.

– Вы вспомнили? – заулыбался белозубо Дрёма. – Я рад! Ну, вам-то, наверное, лучше было и забыть… А для меня вы – счастливый талисман, Алика, мой новый старт. Когда я понял, к кому еду, то подумал даже: ну, сейчас точно Костяного прижмём.

– Да уж прям, – совсем застеснялась она.

– Больше оптимизма! – решительно заявил Дрёма. – Ну, я вас больше не задерживаю. Так, ребята, шагом, шагом, дел ещё выше крыши… Доделаем основное и пойдём обедать в пиццерию, я угощаю!

На лестнице в подъезде раздался нестройный хор радостных голосов. Алька прикрыла дверь и закрыла на все замки.

Было странно и очень легко.

То, что случилось ночью, стало сейчас как сон – далёкое, нереалистичное… Всплывали в уме вопросы, да вот только без ответов. Отчего Костяной выбрал её? Зачем вообще явился? Не прокляли ли всё издательство скопом – вон, уже две жертвы есть, Алька едва не стала третьей…

Но больше всего удивляло, пожалуй, другое.

Альку защитили обереги, изготовленные её же руками, и ведовство. Тогда, после Светлова, она думала, что никогда не сможет больше колдовать. Потому что её саму околдовали; потому что она разъярилась, пожелала обидчику смерти – а он и впрямь умер.

Мама, конечно, говорила, что Светлов заслужил.

Все так говорили, даже судья на заседании…

Но голос глубоко внутри шептал иное.

После этого Алька и правда завязала с ведовством. Кое-как доучилась, уже не особенно заботясь об оценках. Да и зачем, если на работу она устроилась с конца второго курса? А потом, когда мама погибла в аварии, ощущение, что от колдовства одно зло, только укрепилось.

И вот всё поменялось – не в один день, но почти.

Сперва летавец, потом ночница, теперь ещё Костяной… Кажется, что Алькин ведовской дар, сжатый, как пружина, раскручивался теперь стремительно, и судьба сама подталкивала её к колдовской дорожке.

– И впрямь, как деньги у щедрого человека, – пробормотала Алька, стоя с чашкой кофе у окна и прихлёбывая помаленьку. Двор только просыпался; водители осматривали повреждённые Костяным автомобили и охали. Кто-то спешил на работу; кто-то возвращался со смены… Было, как ни крути, ещё только раннее утро. – Когда нет, будто и не хватает чего-то, руки связаны. А когда есть, то карман жжёт.

Пожалуй, Алька немного боялась, что этот дар, эта потребность, эта новая судьба не просто обожжёт её – сожжёт дотла.

Но впервые за долгое время чувствовала себя так, словно живёт по-настоящему.

Конечно, в тот день Алька на работу не пошла.

Позвонила начальнице около девяти – в «приличное» время, дождаться которого, сидя на кухне в одиночестве и зевая от недосыпа, было нелегко; честно выложила всё, что случилось… и чуть не ляпнула: «Ко мне, кстати, ваш сын заходил».

Неловко бы получилось.

– Ох, Василёк… – выдохнула в трубку начальница и, кажется, подавила всхлип. – Как себя чувствуешь? Помощь нужна?

– Нет, спасибо, я… не совсем в порядке, но почти, – призналась Алька, присаживаясь с телефоном на подоконник. Машины на стоянке внизу почти разъехались; на месте, где Костяной развалил детскую песочницу, трепетала яркая полосатая ленточка ограждения. – Не думаю, что смогу сегодня работать.

– Ты так в отпуске поработала, что теперь на две недели вперёд можешь быть свободна, – ворчливо отозвалась трубка. – Значит, так. Твой текущий проект я передаю Семисыновой, как раз её тематика, между прочим. А тебе сегодня перешлю новое задание. Срок исполнения – до конца месяца, и только попробуй прислать раньше. Хочешь – приходи сюда, в офис, чтоб среди людей побыть, хочешь – уезжай опять в своё Краснолесье и трудись удалённо. И береги себя, пожалуйста. Вы, девочки, мне за столько лет уже как родные стали.

У Альки в горле ком встал.

– Буду, – пообещала она тихо. И всё-таки сказала: – А ко мне сегодня ваш сын приезжал. Он ведь ведёт это дело, ну, за Костяным охотится…

И осеклась, сообразив запоздало, что чувствует начальница, пока Горислав Дрёма преследует чудовище, перебившее уже кучу народу и продолжающее убивать.

– Я знаю, – отозвалась начальница. В трубке что-то зашуршало. – Он мне утром написал. Про тебя. Совсем мать не бережёт, паршивец…

Компьютер Алька даже включать не стала, хотя наверняка новое задание ей уже отправили. Оделась потеплее – и выскочила на улицу.

Вблизи разрушения, причинённые Костяным, впечатляли гораздо сильнее, чем с высоты. У одной машины капот был смят в блин – такое и с катком-то провернуть сложно; у другой – взрезана крыша, три чётких параллельных рассечения с ровными, почти гладкими краями. Рядом стояли мужики, курили и изредка изрекали что-то вроде: «Трындец». – «Да уж, свезло как покойнику». Но не ругались – видимо, как и бывает в таких случаях, городовые составили протокол и пообещали полное возмещение ущерба от государства.

«А ведь чудом никто не пострадал, – подумала Алька, разглядывая обломанные ветви клёнов и развороченную клумбу в осколках выбитых из стены кирпичей. – Дрёма сказал, что Костяной дважды не возвращается на одно и то же место… А что, если вернётся?»

Теперь, когда она смирилась с тем, что снова приколдовывает… нет, по-честному – обрадовалась даже, то следующий ход напрашивался сам собой.

– Магазин рукоделия, – пробормотала Алька, поддёргивая воротник пальто; после дождей в столице похолодало. – И потом канцелярский.

По логике, после ночных событий она должна была трястись от страха, паниковать, бестолково метаться по квартире и цепляться за всех защитников, которых только получится найти. Уж знаменитого колдуна Дрёму не отпускать ни в коем случае! Или сорваться – и сбежать в Краснолесье, надеясь, что Костяной не последует за ней, как не последовал огненный змей.

Но то, что Алька чувствовала сейчас, нисколько не напоминало ужас.

Напротив, она словно бы предвкушала интересную задачку; словно бы возвращалась к любимому делу, которое вынужденно отложила надолго… В магазине для рукоделия Алька минут сорок перебирала мотки ниток, выискивая правильный цвет, пока наконец не откопала те самые – точь-в-точь маковые лепестки, огненный алоцвет. Льняные; даже на ощупь тёплые, согревающие.

– Ну как, отозвались ниточки, барышня? – с любопытством спросила продавщица, полноватая женщина лет шестидесяти с небольшим; волосы у неё были чёрные с проседью, длинные, заплетённые в косу. – Мне их из мастерской в Овражках шлют. А красят ягодами, корой, корешками и листьями… Нравится?

– Очень! – горячо ответила Алька. Сейчас ей казалось, что хозяйка магазина тоже немножко ведьма, а про мастерицу из красильни и говорить нечего. – А есть ещё что-нибудь оттуда? Мне бы полоску ткани, что-то вроде ленты…

– Может, тесьму? Пошире или поуже?

– Пошире! Ой, а бусинки вон те покажите! Из чего они?

– Деревянные, рябиновые…

Из магазина Алька вышла с объёмистым пакетом и совершенно счастливая. Потом завернула в канцелярский; там от души набрала маркеров – стойких, масляных. Красный, белый, чёрный, серебряный, золотой… Когда продавец, высокий сутулый парень, предложил ей баллончики с краской, она задумалась на секунду, а потом мотнула головой с сожалением.

«Надо было мне идти не на ведовство, а в художницы, – пронеслась мысль. – Вот бы я сейчас развернулась…»

И ещё подумалось, что из-за этого клятого Дарёна Светлова столько лет потеряно в страхе, в угрызениях совести, что его, пожалуй, можно было бы ещё разочек с лестницы столкнуть.

Очутившись на улице, Алька глянула на часы – и с удивлением поняла, что вообще-то уже время обеденное. Возвращаться домой не хотелось, да и запас кулинарного везения явно исчерпался утренней сносной яичницей, так что пришлось завернуть в ближайшую едальню.

Первой попалась пиццерия.

Алька позволила проводить себя к столику у окна, невольно ожидая наткнуться на Дрёму с командой – он ведь тоже собирался зайти за пиццей. Но его тут, конечно, не было. Зато было не очень объёмное и понятное меню, а ещё улыбчивый молодой официант с ямочками на щеках и такими светлыми карими глазами, что они напоминали янтарь… Об Айти напоминали тоже, но о нём Алька как раз старалась не думать и потому заказала быстро и решительно:

– Томатный суп! И пасту с курицей! И вот этот маринованный салат с грибочками! И кофе! И тортик слоёный!

– Порции большие, на мужчину, – предупредил официант, старательно пряча улыбку.

Алька представила у себя на столе четыре огромные мужские тарелки и здоровенную мужскую кружку – и сама покраснела как помидор. А потом вспомнила, что она вообще-то взрослая самостоятельная женщина, и ответила уверенно:

– Значит, завернёте с собой, что не доем. Вы ведь можете?

Официант заверил её, что они могут всё, даже поперчить суп посильнее, если хочется – в такую-то промозглую погоду. Алька кивнула – гулять так гулять, а когда он, повторив и перепроверив напоследок заказ, ушёл, достала телефон и набрала номер баб Яси.

Пошли гудки, а потом с того конца донеслось радостное и приглушённое, словно кто-то ладонью микрофон прикрыл и говорит в сторону:

– Звонит! Я же говорила! – И почти сразу: – Привет, Алёночек! Соскучилась? Назад-то когда поедешь?

– Скоро, как с делами закончу, – туманно ответила Алька и вдохнула, набираясь смелости. – Баб Ясь, ты сидишь?

– Ну да.

– Точно-точно?

– Ну а куда ж я денусь…

– В общем, короче… – Голос предательски сел, и пришлось сделать усилие, чтобы говорить дальше. – На меня напал Костяной. Тот самый.

Из трубки донёсся грохот, словно кто-то повалил стул. После паузы баб Яся ответила:

– Теперь точно сижу… Давай рассказывай, что случилось.

И Алька рассказала – обо всём, начиная с траурного портрета в редакции и заканчивая визитом Горислава Дрёмы. Как выяснилось, бабушка-то, в отличие от неё самой, колдуна, который вёл дело Светлова, помнила прекрасно и по-своему уважала.

– Человек он хваткий, цепкий, – вздохнула она. – И колдун сильный… Хотя въедливый был уж слишком, а ещё улыбчивый, как дурачок. Ты, Алёночек, знаешь, я советов не даю, пока не просят, но тут, прости уж, не промолчу. Не связывайся с Костяным. Возвращайся в Краснолесье. Огнезмея мы отвадим, если всерьёз возьмёмся. А с Костяным пусть столичные колдуны разбираются.

«Ага, – подумала Алька. – Вот только не факт, что он не последует за мной».

А вслух ответила:

– Я и не собираюсь связываться, но обереги всё-таки сделаю. Они меня один раз уже спасли… Слушай, а подскажи, если б ты какую-то сильную нечисть хотела, скажем, отпугнуть от двора, то что бы сделала в первую очередь?

Некоторое время в баб Ясе любящая бабушка боролась с консультирующей ведьмой; победило профессиональное.

– Двор, я так понимаю, не деревенский. Что ж, пожалуй, сначала я бы взяла несколько зеркал, можно небольших, а ещё, если получится, раздобыла бы подковы…

Советы у баб Яси были дельные, но развесить во дворе зеркала так, чтоб их не побили мальчишки, и раздобыть нужное количество подков – задача не из лёгких. Ещё раз пообещав поскорее вернуться в Краснолесье, Алька положила трубку – и сразу, чтоб не свалиться в самобичевание и сомнения, позвонила старшему по дому, деловитому мужичку, который к тому же ещё возглавлял гаражный кооператив и регулярно организовывал субботники. Видимо, потому что слишком рано вышел на пенсию и соскучился по работе… ну, или у него просто был такой характер.

О том, что Алька ведьма, как была и её мать, он знал, а потому к просьбе помочь отнёсся серьёзно.

– Так и знал, что эта напасть до нас доберётся, – вздохнул он. – Три-то дня назад его, Костяного, в соседнем дворе, говорят, видели… А тут уже и без всяких «говорят» – явился, красавчик. Что тебе надо, говоришь, ласточка?

Алька повторила.

Старший по дому пообещал встретить её со стремянкой, чтоб развесить зеркала повыше, а насчёт подков ничего точно сказать не мог.

– Я, конечно, поспрашиваю в гаражах, там одна баба вроде на ипподроме работает, – прокряхтел он в трубку. – Но тут дело такое, то ли она трубку возьмёт, то ли нет, уж больно гордая…

Алька особенно и не рассчитывала на успех, но когда вернулась домой, то старший по дому торжественно вручил ей хозяйственную сумку.

– Подковы, – подмигнул он. – Тоня мировой бабой оказалась, вон сколько добра подогнала. И гнутые, и целые, и ржавые… Даже спросила меня, мол, алюминиевые или стальные везти. Во люди-то, да, Василёк? На таких людях и земля держится!

Остаток дня Алька добросовестно развешивала зеркала по столбам и подковы над подъездами; за ней по пятам ходил старший по дому, посильно помогая, и носился табун детишек, посильно путаясь под ногами. Маркерами она старательно намалевала везде добрые знаки, надеясь, что парень в канцелярском не соврал и их не смоет первым же дождём…

– Ну что? – спросил старший, когда они закончили. – Теперь это страхолюдище не сунется?

Страхолюдище бы, скорее, не сунулось во двор, если б Алька уехала… Хотя не факт; она до сих пор не была уверена, что Костяной пришёл именно за ней, а не за кем-то ещё, а к ней не кинулся потому, что почувствовал, как она на него пялится.

Ведовской взгляд – штука тяжёлая.

– Надеюсь, – ответила Алька уклончиво. – Как-то же я его ночью отогнала… Впрочем, за ним половина столичного сыска гоняется, и до сих пор никто ничего не понимает.

– Да, куда уж нам, людям простым, – погрустнел старший.

Тем не менее ночь прошла спокойно. Алька почти до часу, пока не поднялась здоровенная жёлтая луна, сидела на кухне и вышивала, благо новые нитки так и ластились к рукам. А потом – легла и сразу уснула; снился ей Айти, вернее, красный росчерк в небе, но это был обыкновенный сон.

Совершенно не эротический, к сожалению.

Наоборот, какой-то грустный.

…а разбудил Альку звонок, но не в дверь, а телефонный.

– Слушаю? – неуверенно зевнула она в трубку. Номер был незнакомый. В трубке молчали. – Мошенники, что ли…

– Нет, я не мошенник, просто не сообразил, что контакты вы мне не давали, и это всё не совсем вежливо, – заговорила трубка смущённым голосом Горислава Дрёмы. – Ну, и самое главное я уже понял: вы живы и здоровы. Ночь прошла спокойно?

Алька села на кровати, продирая глаза.

«Мог бы хоть представиться… – подумала она. – А если бы я его не узнала? Хотя обычно его сразу признают, наверное, он же и в телевизоре, и везде».

– Спокойно. А что?

– Костяной снова напал, – после паузы откликнулся Дрёма. – Семья из пятерых человек, четверо погибли. Младший мальчик выжил, потому что вечером караулил буку в шкафу. Он сказал, что «костяная лапа» шарила по комнате, пока не наткнулась на игрушку его младшей сестры. Игрушку купили на Болотинском базаре, это западный округ. Вы ничего там не приобретали? Это у вас по соседству.

«Четверо погибли» означало, что младшую сестру у мальчишки тоже убил Костяной. Ребёнка… Алька похолодела, чувствуя себя одновременно напуганной и злой.

– Нет, – произнесла она вслух. – У нас свой рынок, поближе, но там никаких игрушек, только продукты.

Трубка помолчала, потом сказала:

– Хорошо. Если что-то вспомните – звоните обязательно.

И пошли гудки.

Настроение Дрёма испортил капитально. Но, конечно, если так рассудить, он не был виноват – наоборот, правильно сделал, что позвонил и задал вопросы. Но всё равно Алька ощутила укол совести: если б не зеркала и подковы, если б не намалёванные на столбах знаки и не заговоры… кто знает, может, Костяной бы снова пришёл за ней.

«И что тогда? – спросила она себя. – Я бы его сковородкой отходила? Или кочергой? Так кочерга у бабушки осталась».

Героем Алька не была и опасной нечисти, вроде лиха или трясавиц, откровенно побаивалась. Но всё-таки не могла не думать о том, что с такой нечистью ведьме справляться сподручнее, чем обычным людям.

У ведьмы хотя бы есть шанс.

Начальница тем временем сдержала слово и прислала новое задание со сроком исполнения до конца месяца. По-хорошему, на него требовалось – даже лентяю или новичку – не больше двух недель, но никак не три. Алька вычитывала и писала медленно, растягивая дневную норму, как могла, но на второй день не выдержала и набрала по знакомым всяких мелочей на подработку, по-простому – халтуры: где статью написать, где довести до читабельного вида описание чудодейственных кремов и сывороток из лавки «знахарки», где подобрать литературу для курсовой по ведовству… Распорядок дня быстро скатился в рутину: встать, пройтись за едой до кулинарии или до рынка, позавтракать, поработать, снова прогуляться, перепроверить обереги во дворе, поужинать, сесть за вышивку. Иногда звонила баб Яся и интересовалась, как дела; раз написал Велька, попросил завернуть в книжный при Первом медицинском и купить там какую-то особенную студенческую методичку… Альке уже почти и не верилось, что Костяной действительно нападал, и только покорёженные машины, которые до сих пор не вывезли, и трепещущие красно-белые ленты на столбах напоминали о том, что это правда.

Так – спокойно и размеренно – всё шло вплоть до выходных.

В пятницу Алька начала всерьёз подумывать, не вернуться ли в Краснолесье. Она почти придумала, что скажет Айти, если увидит его, и смирилась с тем, что поговорить надо. Задание для редакции было уже готово, но отправлять его сейчас означало нарваться на законное неудовольствие начальницы: она бы голову откусила – и правильно сделала.

Ажиотаж к тому времени уже схлынул – из столицы ухали все, кто хотел. Алька начала присматривать билеты на поезд, раздумывая, не шикануть ли и не поехать ли в люксе, если разница в цене сейчас, в несезон, была, самое большое, раза в два… Вот так, раздумывая, она потихоньку собрала чемодан, достала с антресолей осеннюю обувь на холода, чтоб не искать у бабушки ничего, и напоследок решила прибраться в квартире. Вымыла полы; протёрла окна, стараясь не повредить собственные обереги; смахнула пыль отовсюду. Даже обтёрла сувенирные статуэтки на книжных полках и перебрала украшения; наткнулась на незнакомое кольцо – и вспомнила, что купила его у соседки.

«Может, и правда проклятое? – проскользнула мысль. – И Костяной ходит из-за него?»

Золотой ободок выглядел вполне обычным, впрочем. Алька не поленилась и глянула на него через подкову. Кольцо не меняло цвета, не мерцало; на нём не проступали загадочные письмена. Огонёк с красной ритуальной свечи тоже ничего не проявил, как не отразило ничего лишнего и блюдце с водой. Заклятое серебряное колечко, подаренное Светловым, отбрасывало заметную тень – вверх и наискосок, противоестественным образом – даже со дна унитаза, куда Алька уронила его с перепугу. Тогда недобрые чары проявили себя сразу, хотя какая, казалось бы, в унитазе «чистая водица».

«Видимо, всё же чище этой побрякушки», – брезгливо сказала мама, когда узнала.

– Накручиваю сама себя, – пробормотала Алька, примеряя золотое кольцо. Оно, конечно, оказалось великоватым и спадало. – Надо потом спросить у старшего по дому, как там эта женщина, вылечила ли сына… А то её не видно.

В тот вечер она, как и раньше, засиделась за вышивкой. Не до часу, как планировала, а почти до двух – решила попробовать новый узор, мелким-мелким крестиком, и с непривычки провозилась. Потом спохватилась, конечно, побежала в душ…

С водой отчего-то были перебои и мерещились тени от текущей воды, гибкие и хищные, как змеи.

– Рехнусь я с этим Костяным, – выдохнула Алька, вылезая из ванны и обтираясь. – Лучше уж летавец, от него хоть польза. И тепло бесплатное.

Она завернулась в банное полотенце и вышла из комнаты, промокая волосы, когда свет вдруг погас – и резко похолодало. Снаружи что-то скрежетало и громыхало, словно кто-то пинал мусорные баки.

«Не может быть», – пронеслось в голове.

Покрываясь мурашками не то от холода, не то от слепого, инстинктивного ужаса, Алька прихватила с комода зеркальце – и осторожно выглянула в окно.

Костяной был там.

Луна ещё стояла высоко, хоть и начала клониться к закату; тень падала только на западную часть двора, зато остальные три четверти оставались как под прожектором. Стоянки опустели; ещё после той памятной ночи хозяева отогнали свои машины подальше – кто в гаражи по соседству, кто просто в другой двор или к дороге… Костяной – здоровенное чудище, ещё сильнее подросшее, кажется, с последней встречи, – бродил от детской площадки к лавочкам и обратно, по кругу, по кругу. Длинные руки волочились за ним; когти оставляли борозды на асфальте. Ближе к выходу валялся вывернутый с бетонным основанием фонарный столб – один из тех, на котором Алька нарисовала знак, но, видно, криво получилось или потом линии смазались. В итоге, вместо того чтоб отпугнуть нечисть, знак её разъярил; так тоже случалось – потому-то и считали, что профанам без твёрдой руки и хотя бы частицы дара в ведовство лучше не лезть.

Костяной бродил по кругу; у Альки с волос стекала вода и капала на пол; банное полотенце, завязанное вокруг груди внатяг, потихоньку сползало.

«Может, он так и уйдёт ни с чем?»

Но прежде чем Алька успела додумать эту мысль, случилось нечто совершенно неожиданное.

Вдруг Костяной остановился… и присел на краешек детской карусели в виде здоровенного металлического диска с фигурками-сиденьями. Диск тотчас же перекосился. А Костяной – жуткая химера, сложенная из мелких косточек, сотканная из паутины и тьмы, – обхватил руками свою башку, чуть качнувшись из стороны в сторону, и низким-низким голосом, словно зарокотало что-то в недрах земли, простонал:

– Отдай… отдай!

Алька от неожиданности едва зеркало не выронила.

«Спросить бы его сейчас, что он ищет», – подумала она растерянно, сознавая, что это, скорее всего, станет её последними словами в жизни. Потом спохватилась, что надо хоть что-то сделать; подумала, не стоит ли позвонить Дрёме, но не решилась – вряд ли бы тот успел добраться вовремя, через полгорода-то.

«А через камеру, кстати, тоже опосредованный взгляд! – осенило её. – Как через зеркало!»

Трясущимися руками она взяла телефон и навела на окно, стараясь глядеть только на экран. Включила на запись, приблизила…

Изображение было зернистым и скакало.

– Я на тебя не гляжу, и ты на меня не глядишь, – почти беззвучно шептала Алька. – Я на тебя не гляжу, и ты на меня не глядишь.

Покачавшись из стороны в сторону и жалобно поскулив в небо, Костяной тяжело поднялся и наконец побрёл прочь, к выходу из двора. Алька перевела дух, выключила телефон, уже представляя, как отправит запись Дрёме – по тому самому, личному номеру, и как Дрёма удивится, возможно, тут же ей перезвонит, и как это будет полезно для следствия. Может, кто-то опознает в чудовищной химере какую-то редкую нечисть и дотумкает, как с ней бороться…

…Алька сама не поняла, как глянула на Костяного прямо, в упор, поверх телефона.

Здоровенная фигура в арке двора замерла – и принялась медленно оборачиваться.

«Вот леший», – пронеслось в голове.

И ещё:

«Я дура».

Костяной покачнулся из стороны в сторону, повёл башкой вправо, затем влево – точно принюхивался. Хотя носа-то у него как раз и не было, как не было глаз.

И всё-таки он что-то заметил.

И взвыл низко, свистяще:

– Ви-и-ижу…

Сердце ухнуло в пятки; спина взмокла. Алька неловкими, непослушными руками схватила зеркало – телефон полетел на пол и, вращаясь, укатился куда-то под диван. Каждое движение было слишком медленным, требовало слишком много сил, как глубоко-глубоко под водой.

«Не успеваю», – подумала Алька, а потом случилось сразу две вещи сразу.

…развязалось дурацкое полотенце, соскальзывая с груди…

…выскользнуло зеркало из рук, когда она машинально попыталась это полотенце ухватить, хотя, казалось бы, какая там разница – Костяному что голая, что одетая, что женщина, что мужчина, что ребёнок, что старик, он, может, вовсе не видит, кого убивает.

«Оберег! – подумала она лихорадочно. – Поперёк окна оберег, он его сдержит, а я пока…»

Тут в окно словно врезалась упругая воздушная волна, заставляя чашки в шкафу звякнуть, а стол – отъехать. Вышитая лента, натянутая поперёк рамы, разорвалась чётко пополам; что-то тяжко бухнулось вниз, на асфальт, и Алька дёрнулась было бежать в коридор, к комоду, где в ящике лежало другое зеркальце, маленькое, зато памятное, мамино…

…да так и застыла, потому что мимо окна – мимо медленно осыпающегося стекла, словно бы следуя за осколками, – проскользнула алая молния.

Что-то вспыхнуло внизу, точно взорвался бесшумный фейерверк, рассыпая искры. И ещё раз, чуть левее… взвыл-загудел Костяной недовольно… и ещё раз…

«Дальше?» – не поверила себе Алька.

Получше закрепив дурацкое полотенце, она влезла в слетевшие тапочки и подошла к окну, осторожно, опасливо. Под подошвами хрустело стекло. Снаружи отчётливо несло дымом, осиновым, горьким.

А вот Костяного не было видно – ни во дворе, ни на тротуарах, в арке, подсвеченной фонарём с дороги. Небо заволакивало тучами, по-осеннему неумолимо. Погромыхивал гром; на горизонте, над крышами, посверкивало.

– Что, правда убежал? – пробормотала Алька, выглядывая наружу. Дул ветер, холодный и сырой; голые плечи заледенели. – Серьёзно?

– Неразумные твари – как дети, могут быть упорными, но и отвлекаются легко, – произнёс знакомый голос, приятный, но словно бы чуть усталый. – Впустишь меня?

Не веря себе самой, Алька оглянулась вправо.

Айти был там.

В узких порнографических джинсах, в свободной красной футболке, сползающей с одного плеча, и босой; он сидел на краешке балкона этажом выше, чуть подогнув ноги, и глаза у него светились змеиным золотом.

– Эм… – Алька покосилась на остатки совершенно уже безвредного оберега, болтающиеся по бокам от окна, и подумала, что такую вежливую нечисть ещё не встречала. Потом смахнула с подоконника стекло, гостеприимно распахнула бесполезную, пустую раму и отступила в сторону: – Заходи.

Айти не запрыгнул внутрь – соскользнул по немыслимой траектории, словно по ветерку съехал на заднице, и мягко ступил на пол.

В горле у Альки пересохло. Она вдруг ужасно смутилась, и не потому даже, что стояла сейчас с мокрыми всклокоченными волосами, в одном банном полотенце на голое тело… А потому что сбежала из Краснолесья, как трусиха, лишь бы не признаваться, что ревнует Айти, и думает про него, и скучает.

Да, всё-таки скучает.

– Извини, – вырвалось у неё. – И, ну… спасибо.

Айти не сдвинулся с места, не пошевелился даже. Он был сейчас пугающе чужим – с этими сияющими глазами, чересчур гладким для смертного мужчины лицом, отстранённый и нечитаемый.

– Будешь должна, – усмехнулся он. – Да и отдавать свою законную добычу какому-то безмозглому покойнику? Это себя не уважать.

– О, а ты не покойник? – уточнила Алька на всякий случай, хотя теперь уже знала на сто процентов, что перед ней – не колдун-неудачник Светлов, вернувшийся из могилы. Тот бы не стал никого спасать. – Что не безмозглый – я знаю, мне уже рассказали, что ты Чибисам компьютер починил.

Снаружи подул ветер, смёл салфетки со стола, шевельнул раму.

Света так и не было, если не считать змеиных глаз-фонарей.

– Скоро будет без разницы, мёртв я или нет, – тем же страшным, чужим голосом посулил Айти, скрещивая руки на груди. – Знаешь, сколько силы кроется внутри ведьмы? В сто раз больше, чем в обычной женщине. Соблазню тебя, выпью досуха и потом ещё лет десять-двадцать поживу как обычный человек.

По спине пробежали мурашки.

«Нет, – подумала Алька устало. – Так нельзя. Три часа ночи, окно леший знает кто расколотил, везде стекло раскидано… Хватит с меня».

– Погоди, – сказала она вслух. – Я сейчас.

И, опустившись на карачки, полезла под диван.

Со стороны это, наверное, смотрелось по-идиотски, учитывая, что она по-прежнему была в одном полотенце, но Айти держал лицо и загадочно молчал. Молчал он и тогда, когда Алька наконец, пыхтя, дотянулась до телефона, встала, вся красная, включила его, ткнула в нужную строчку на экране и положила на стол.

Заиграла зловещая, пронзительная музыка – скрипка, флейта, маракасы, художественный гнусавый вой.

Айти моргнул:

– Это что?

– Это музыкальное сопровождение, – смиренно ответила Алька. – Из сериала «Упыриная топь». А то если без него, то злодей из тебя какой-то неубедительный… Повтори, пожалуйста, с выражением, что сказал раньше, а то я, во-первых, не испугалась, а во-вторых, прослушала.

Лицо у Айти стало совершенно каменное; губы странно задёргались… а потом он расхохотался, тихо, шипяще.

– Алика, чтоб тебя, – выдохнул он, откидывая золотистые локоны с лица, и показался почти прежним собой – смешливым, неловким немного, бесконечно очаровательным. – И как тебя соблазнять?

– Никак не надо, – честно призналась Алька. – Я и так уже соблазнённая по самое не хочу, только замёрзшая очень. Сейчас чихну.

– Я тебя согрею? – полувопросительно, но с готовностью предложил Айти.

И сделал своим змеиным языком дрынь-дрынь – нарочно, наверное.

– Лучше чайник согрей, – вздохнула Алька. – А я пока схожу и оденусь. Как вернусь, поговорим… и для начала познакомимся, что ли, по-нормальному.

Больше всего ей хотелось подсушить феном волосы, но электричества по-прежнему не было: столб на улице Костяной выворотил ну очень качественно, со вкусом, оборвав все кабели, какие смог. Пришлось ограничиться полотенцем. Потом Алька влезла в мягкую хлопковую пижаму – штаны с футболкой; подумав, достала из шкафа рыжий меховой комбинезон – с беличьим хвостом где положено и с ушами на капюшоне, который девчонки из универа подарили ей на выпуск.

С тех пор беличья шкура, конечно, изрядно поизносилась, но грела по-прежнему отменно.

Айти – надо отдать должное его выдержке – не расхохотался, когда увидел Альку, только фыркнул в сторону и сказал:

– Миленько.

Он к тому времени успел и впрямь вскипятить чайник на газу, а ещё отыскать в ящике свечи, обыкновенные, не колдовские: белые парафиновые, на случай отключения электричества, и в виде цветных шаров – на Новый год. Стекло с пола он хозяйственно подмёл и выбросил в помойное ведро; окно частью заслонил снятой со шкафчика дверцей, частью завесил шторами, так что на кухне немного потеплело, и она приобрела более жилой вид.

– А ты рукастый, – с удивлением признала Алька.

– О, что я только не умею руками делать, страшно сказать, – отозвался Айти, сосредоточенно разглядывая содержимое шкафчика. – Слушай, воду я согрел, но возникла небольшая проблема. Что заварить-то? У тебя есть что-нибудь, эм, менее змеебойное? Чтоб меня хотя бы прослабило для начала, а не сразу развоплотило?

Алька не сразу поняла, а потом сообразила, что речь о чаях, которые баб Яся сунула ей в дорогу. От зла, от сглаза, от наваждений – и от нечисти, конечно; с васильком, с календулой, с иван-чаем и ромашкой…

– В нижнем ящике были мои старые магазинные запасы, в пакетиках, – смущённо отозвалась она, ёрзая на стуле. – Ну, можно ещё что-то к чаю в холодильнике поискать… Наверное. Не помню. Я не очень хорошо готовлю.

– Не страшно, – откликнулся Айти с энтузиазмом. – Чисто теоретически мне сгодятся даже живые мыши… – И он снова подразнил её языком.

Или не подразнил; кто их знал, эти его змеиные привычки.

– Зато мне не сгодятся.

– О, ну это меняет дело.

Великого кулинара строить из себя Айти не стал и просто нарезал хлеба, а сверху щедро намазал его сливочным маслом и вареньем. Получился почти тортик, самое то для ночного зажора; Алька ела, шумно прихлёбывая слишком горячий чай, чтоб не обжечься, и иногда случайно касалась под столом чужой щиколотки.

Или не случайно.

Часы показывали половину четвёртого.

«А что произойдёт на рассвете? – стало вдруг интересно. – Айти исчезнет, как дым? Или просто станет обычным человеком?»

От этой мысли почему-то было неуютно.

– Ты слушаешь? – окликнула его Алька, потому что молчать и тянуть время было уже невозможно.

– Угу.

– Ну, короче, насчёт нормального знакомства… В поезде я немножко соврала, – сказала она. – Меня не Аля зовут, а Алика, Алика Василёк, я потомственная ведьма. Можно просто Алька. Папа у меня – Бажен Василёк, он из Краснолесья, хотел стать колдуном, но не вышло; мама приютская, её назвали Даниярой в честь нянечки, и Рыжовой, потому что рыжая. Мама тоже была ведьма. Вот баб Яся, папина мама, не ведьма, ну, она сама так говорит, но чаи у неё забористые. Мама с папой развелись, и он уехал на север с новой женой; мама два года назад умерла, – продолжила Алька, и голос у неё чудом только не дрогнул. – Ещё у меня есть тётя Веленика, она совсем не колдует, хотя дар у неё есть. Своего мужа она приворожила, он в курсе и вроде не возражает… и ещё говорят, что он медведь, и я не знаю, шутят или нет, но Велька, их сын, вроде пока не колдует и ни в кого не превращается. Вот такая у меня семья, – закончила Алька бодро и подалась вперёд, налегая на стол. – Вот такая я ведьма. И чего ты от меня хочешь? Правда, что ли, просто сожрать? И, Айти… ты кто?

Он прерывисто вдохнул, и ресницы у него дрогнули. Чёрные когти клацнули по чашке; на эмали появился крошечный скол.

«Всё равно сервиз старый, надо менять, – подумала Алька отстранённо. – Так что, наверное, и не жалко».

– А у меня имени нет, – произнёс наконец Айти. – Я айтварас, огненный змей. Колдун, которого оговорили, сожгли, а потом похоронили неправильно… Нарочно, может. Не знаю. Если мается молодая вдова, или неверная невеста, или просто развратная девица, я чую – и прихожу. Но только к тем, кто сам того хочет, и не беру сверх того, что мне по собственной воле отдают.

– Бывает, что и жизнь? – спросила Алька тихо.

Он кивнул.

– Бывает по-разному. Я всегда говорю, что не надо часто звать и о многом просить, но… – Он усмехнулся, дёрнул плечом, и дурацкий вырез футболки снова съехал, обнажая ключицу. – Почему-то не слушают.

– Не могу осуждать, – пробормотала Алька, быстро отведя взгляд. Щёки у неё вспыхнули; хотелось верить, что на фоне румянца от горячего чая это не особо бросалось в глаза. – А ты правда учился в универе?

– Правда. Раза четыре. Вернее, поселялся в пустой комнате в общежитии – везде есть такие «проклятые» места, а потом делал вид, что учусь, и ходил на лекции. Иногда даже экзамены сдавал, – фыркнул он. – Интересно, что преподаватели думали, когда наваждение спадало и они понимали, что в ведомости лишняя строчка. В последний раз я действительно научился возиться с техникой и с тех пор иногда этим подрабатываю. Надёжнее, чем клады потрошить.

– Ты за мной сейчас следил? – спросила Алька прямо.

Айти ответил взглядом глаза в глаза, таким жгучим, что почти невыносимым.

– Днём и ночью. Ждал, когда позовёшь.

«Вот оно».

Надо было решить – прогнать его или…

Алька глубоко вдохнула, набираясь храбрости, а потом сказала:

– Считай, что позвала. Спасибо, что спас меня! Если бы не ты… Чего ты хочешь за свою помощь, Айти?

На лице у него ни одна чёрточка не дрогнула, но пальцы так сжались, что по чашке трещина пошла, прямо поперёк алой клубничины, нарисованной на боку.

«Теперь точно выбрасывать».

– Похоронили меня неправильно, но где-то есть могила, – ответил Айти страшным голосом, спокойным, ровным. – На той могиле камень, а на камне – имя. Моё, истинное. Если бы я тот камень получил, если бы узнал, как меня звали при жизни, то смог бы снова стать почти как человек и жить среди людей. Как эта ваша, ну… кикимора из кондитерской, – добавил он скованно и будто бы отчаянно.

– Тётя Тина?

– Да. Наверное, она.

Алька сглотнула.

– Если я… если я это пообещаю, то что тогда?

Айти взглянул на неё искоса, как-то весело и лихо:

– Тогда, ведьма Алика Василёк, я буду тебе служить, как только захочешь. Надо – буду постель согревать, надо – другую нечисть отгоню. Я многое могу. Костяной, конечно, сильнее, но он ведь тупой… Но если ты меня обманешь, я тебя съем, – улыбнулся он острозубо, а взгляд у него потемнел. – Как съел другую ведьму до тебя, которая меня обманула.

– И где твоя могила, ты, конечно, не знаешь?

– Нет.

– И когда ты умер – тоже не помнишь?

– Лет двести тому назад уже был мёртв.

Он сказал это просто, но Алька почувствовала себя так, словно её ударили под дых.

«Значит, всё-таки мёртв. Такой красивый – и мёртвый».

– Для начала пойдёт, – ответила она вслух, чувствуя, как учащается пульс. Это было уже не просто колдовство, а что-то большее… что-то более важное. Как предчувствие судьбы, а дурной ли, славной ли – поди разбери. – Что ж, быть посему. Значит, уговор?

– Уговор.

Алька протянула ему руку – а он рассмеялся, чуть склонив голову к плечу, и свесились набок золотые локоны.

– Смешная ты. Разве с огненным змеем так скрепляют договор?

«А как?» – хотела спросить Алька, но не успела, потому что он перегнулся через стол, упираясь в него руками, и поцеловал её в губы. Легонько; щекотно.

На языке точно метка вспыхнула, обжигая.

Сердце билось часто-часто.

«Значит, так, – думала Алька. – Значит, уговор. Уговор».

Ей было очень-очень страшно подвести Айти.

И отчего-то вовсе не потому, что он её сожрёт.

Пожалуй, обиднее всего было, что потом Айти просто её отпустил и плюхнулся обратно на стул, а потом взял бутерброд и стал меланхолично жевать, глядя в сторону, на выбитое окно.

«Ну вот, – огорчилась Алька. – Я проигрываю даже клубничному варенью и старой шторе».

Огорчилась – и тут же сама себя осадила.

Восемь лет назад Светлов ей объяснил – и даже слишком доходчиво! – как чувствует себя человек, которого принуждают вступать в близость. И в процессе, и потом… Конечно, Айти никто не одурманивал, но всё-таки свободы воли он – огненный змей, нечисть – лишился и вряд ли мог бы отказать призвавшей его вдове, если б она ему и не понравилась. И хуже того: даже не смог бы показать, что он её не хочет.

«Может, и я ему не нравлюсь, – подумала Алька, отпивая остывший чай, слишком чёрный и крепкий, с плёночкой, оседающей на стенках чашки. – Но я теперь, получается… его хозяйка, что ли? Серьёзно?»

– Тебе надо ложиться спать, – деликатно напомнил змей-соблазнитель, вероятно, и не подозревающий, какие сложные моральные дилеммы она решает. – Ночь выдалась тяжёлая. Та мёртвая тварь вряд ли сегодня вернётся.

– Костяной? – растерянно переспросила Алька, всё ещё погружённая в размышления о том, кто тут кого принуждает: он её, когда погружает в сладкое наваждение, неотличимое от эротического сна, или она его, когда уже наяву хочет, чтоб всё это продолжалось. – Костяной… Точно! – встрепенулась она и едва не опрокинула чашку, благо уже полупустую. – Ты знаешь, кто это такой?

Айти нахмурился:

– Когда сам был колдуном, то, кажется, знал. Сейчас одно могу сказать: он алчность, тоска и боль мертвеца. Может, даже и многих, для одного-то он слишком силён… Хотя на секунду мне показалось, что я чую кого-то живого.

В голове у Альки промелькнула догадка – и канула в небытие, толком не оформившись.

– Многих мертвецов, – пробормотала она. – Тогда понятно, почему его так сложно уничтожить… Вопрос, зачем он убивает. Не похоже, чтоб он хотел меня сожрать, скорее, искал что-то.

В змеиных глазах промелькнуло странное выражение, мгновенная вспышка интереса.

– Нечисть просто устроена, – ответил Айти и задумчиво слизнул с кончиков пальцев клубничное варенье. – Они… мы всегда пытаемся компенсировать какую-то недостачу. Кто-то голоден и ищет, кого бы сожрать, как упыри. Кто-то мстит за нарушение правильного порядка вещей: шишиги утягивают в воду тех, кто подходит слишком близко и причиняет им беспокойство; бабка-обдериха расцарапывает шкуру тому, кто пришёл в баню в неурочный час.

– Точно-точно! – кивнула Алька, прямо-таки чувствуя, как мозги у неё начинают со скрипом разворачиваться в правильную сторону: от непристойностей к ведовству. Хотя Айти, скажем прямо, не помогал; мог бы для начала перестать дразниться этим своим невозможным языком или светить ключицами. – Один раз в сарае, где сено складывали, поселился дух-благодетель в виде большого ужа. Старая хозяйка всегда его уважала и оставляла ему миску молока или кусочек пряника в красной тряпице… А потом дом продали. Новый хозяин увидел змею, испугался её и попытался перерубить лопатой, а лопата отскочила от ужа, как от железного лома, и стукнула хозяину по лбу.

– Помер? – с любопытством переспросил Айти, явно больше сочувствующий овиннику.

– Нет, просто дураком остался.

– Значит, особо не изменился, – подытожил он и постучал когтями по столу. – И, возвращаясь к нечисти… Не реже встречается и третий мотив: когда человек что-то украл, нечисть охотится за ним, чтобы это что-то вернуть.

И Алька тут же вспомнила так ясно, словно услышала это снова:

«Отдай!»

– Ну, как раз наш случай, вернее, Костяного, – быстро сказала она, невольно обнимая себя за плечи, словно вдруг стало зябко. – Кстати! У одной из жертв он забрал плюшевую игрушку.

Айти выразительно закатил глаза и цокнул языком:

– В игрушку можно вшить буквально что угодно. Но, скорее всего, это что-то небольшое и ценное. Либо часть тела мертвеца, почти наверняка – кость или зуб, либо часть погребальных даров.

Машинально Алька обернулась в сторону спальни, где на комоде стояло, невидимое отсюда, блюдце с украшениями.

А среди них – купленное на днях кольцо.

«Не столько купленное, сколько всученное», – подумалось вдруг.

– Не может быть, – отрезала она. – Во-первых, это моя соседка. Нормальный человек, обычный совершенно, не аферистка, не ведьма, просто пенсионерка. Во-вторых, кольцо совершенно точно не проклятое, я проверила его по-разному.

– Ну, меня тоже жгли совершенно обычные люди. Соседи. Соседки, – белозубо оскалился Айти, и глаза у него на секунду почернели. – А что до кольца… Почему оно должно быть проклято-то? Проклятая вещь – это если её колдун подкинул кому-то нарочно, чтобы навести нечисть, нашептал что-то злое над этой вещью. А если нечисть пришла сама, то она пришла за чем-то своим. Так что не обязательно у тебя кольцо именно проклятое – может, оно просто краденое.

Алька со стоном уронила голову на руки, скрещённые на столе. Сейчас, когда Айти всё это озвучил, многое стало не просто понятным – очевидным. Стыдно было, что она не додумалась раньше, сама.

«А ещё ведьма, называется».

– И в кого ты такой умный, – вздохнула она.

– Сам по себе, – усмехнулся Айти. – Слушай, ты, по-моему, уже готова. Иди спать.

– А посуду помыть?..

– О, ну у тебя в услужении целый огненный змей, который может доставлять удовольствие са-а-мыми разными способами, – протянул он насмешливо. – Например, может этими самыми руками очень нежно помыть посуду… И убраться тут. Мне всё равно спать особо не надо.

– А что надо? – спросила Алька, вскидываясь, и запоздало прикусила язык, сообразив, что болтает явно лишнее.

В первую секунду Айти делал вид, что ему до всяких там оговорок дела нет, а потом не сдержался – и глянул на неё так, что в жар бросило.

– Позволить забрать столько, чтобы хватило на седмицу, – с деланым равнодушием произнёс он.

«Нечистью всегда движет что-то простое, – повторила Алька про себя. – Желание вернуть украденное, желание сохранить установленный порядок… И голод. Получается, у Айти – голод».

– Ну, бери. Сам же сказал, что у меня сил в сто раз больше, чем у обычной женщины, – пожала Алька плечами, подавляя нервную дрожь. – Я, наверное, вообще не замечу.

Было так тихо, что можно было услышать, как в спальне тикают часы – и как ветер дует, наметая в кухню сухих листьев.

– Не заметишь, как же, – вздохнул Айти. – Ты уже трясёшься. Я же сказал, что не возьму больше, чем ты готова дать, не смогу просто… Давай-ка я тебя в спальню отнесу.

– Нет! – решительно вскочила Алька на ноги. – Что я, калека, что ли… ой.

Колени отчего-то подломились; Айти успел её поймать и прижал к груди, бережно, осторожно и как-то очень-очень деликатно. Так, что это даже на домогательства не походило. Он действительно отнёс её в спальню и уложил в кровать – покрывало само взлетело и сложилось на спинке стула, а одеяло отползло в сторону. Потом помог выпутаться из мехового комбинезона, хорошенько укутал, подтыкая углы…

«И всё? – растерянно подумала Алька. – Совсем-совсем ничего?»

И жалобно глянула.

Айти усмехнулся, словно слышал все-все её мысли, а потом склонился над ней – и шепнул дразняще:

– А потрогай ты меня. Скучно же, когда только я начинаю первым, верно?

Если честно, Альке совсем не было скучно, вот ни капельки. Но она всё равно кивнула – и чуть привстала на локте, а затем потянулась к Айти, как заворожённая. Погладила его по голове – волосы были гладкие, шелковистые, мягкие; легонько провела ладонью по шее, по плечам…

…и подалась вперёд, крепко-крепко его обнимая.

От него пахло дымом; он был горячий, словно в лихорадке, и тоже немного дрожал.

– Спасибо, – повторила Алька снова, очень тихо. – Ты меня спас. Меня никто никогда не спасал, и я не думала, что… Я очень рада, что ты меня тогда заметил. Даже если в конце сожрёшь.

Айти закаменел:

– Не надо.

– Ладно, я тоже не хочу, чтобы меня ели, – фыркнула Алька ему в висок. – Значит, мы всех спасём. И меня, и тебя… И даже Костяного, чем он хуже.

– Балбеска ты, Алика.

– Хуже, – честно ответила. – Я Василёк. Мы все с приветом.

Айти щекотно поцеловал ей ухо, прикусив мочку, и подышал в шею, но потом всё-таки уложил в кровать второй раз и накрыл одеялом уже до подбородка. Лёжа в темноте, Алька слышала ещё некоторое время, как льётся на кухне вода, как Айти насвистывает мелодию, немного фальшиво, но узнаваемо – ту самую, из «Упыриной топи»… Потом, уже сквозь сон, запоздало вспомнила, что так и не отправила Дрёме видео. Потянулась к тумбочке, щурясь, набила какое-то сообщение в смутной надежде, что выразилась внятно, сунула телефон под подушку – и вырубилась.

А проснулась уже ближе к полудню, когда солнце стояло в зените, а внизу, во дворе, бранились рабочие, поминая столб, провода и чью-то там задницу.

Айти в квартире, конечно, не было. Зато кухня буквально сияла чистотой, даже пахла как-то по-особенному свежо – он не соврал, когда пообещал хорошенько прибраться. Чашки стали как новенькие, исчезли даже въевшиеся намертво разводы; в высоком стакане стоял скромный осенний букет – яркие кленовые листья, ветка рябины с ягодами, ветка осины, какие-то сухие былинки-метёлки… Вместо временной «заплатки» – снятой со шкафа дверцы – выбитое окно было затянуто с двух сторон плёнкой, надёжно зафиксированной скотчем. На столе лежал тетрадный лист, прижатый миской; на листе аккуратным крупным почерком был выведен список из пяти телефонов с именами; под каждым номером – день недели, разброс по времени, цена… Алька сначала непонимающе нахмурилась, а потом увидела сверху приписку заглавными буквами: «ОКНО ВАРИАНТЫ».

И расхохоталась.

– Ой, не могу, – простонала она, утирая слёзы. – Он обзвонил мастеров. И сделал список… Айти, ты не совратитель, ты секретарь!

А в миске оказались яблочные оладьи, уже остывшие, но вкусные.

Завтракать пока не хотелось – сказался, видимо, ночной перекус бутербродами с вареньем, – и Алька перехватила только пару оладий, всухомятку, а остальное убрала в холодильник. Потом запоздало вспомнила про кольцо. Ещё раз осмотрела его так и этак – и убедилась, что проклятия никакого нет. Тем не менее сейчас она ясно припоминала и то, как бегали у соседки глаза, и то, что второй раз Костяной заявился именно после примерки кольца…

«А старший по дому сказал, что на пару дней раньше Костяного видели в соседнем дворе. Может, он там как раз кольцо искал? – подумала Алька, чувствуя себя одураченной и использованной; ощущение было поганое, грязное. – Видимо, не так уж хорошо он чует свои украденные сокровища… или его можно сбить с толку оберегами».

Вариант просто выбросить кольцо она не рассматривала. Такие вещи с «тяжёлой судьбой», неважно, проклятые или нет, можно передать только кому-то – подарить, продать, честно обменять… Если бы другой человек не взял его добровольно, то Костяной в любом случае сначала пришёл бы за первым владельцем-«вором», а потом только за вторым.

– М-да, задачка, – пробормотала Алька, побарабанив пальцами по столу. – Ладно, попробуем временный вариант.

Она на скорую руку сшила из широкой тесьмы мешочек на завязках, самый простой, и вышила на одной стороне закрытый глаз, а на другой – обережный знак. Потом сунула внутрь несколько красных осиновых листьев-монеток, ободрав веточку из букета на столе. Вздохнула, сосредоточиваясь… И взяла наконец злосчастное кольцо.

– Экое ты маленькое, лёгкое, – сказала Алька вслух, стараясь вложить в слова искреннее сочувствие. – Прямо как листок… Что ж, нарекаю тебя сухим листом! – заключила она торжественно – и сунула в вышитый мешочек, а потом быстро затянула завязки.

Мешочек ощущался почти невесомым, точно внутри и впрямь были одни листья. Алька повесила его себе на шею, надеясь, что хотя бы дюжину дней сможет водить Костяного за несуществующий нос, а потом что-нибудь бы да решилось.

В крайнем случае можно было выписать из Краснолесья кочергу.

Выбрасывая обрезки от ниток, Алька обнаружила, что вообще-то помойку пора бы и вынести – коричневая вощёная бумага, в которую была завёрнута копчёная курица, помирала в корчах, сигнализируя об этом на всё ведро, а сверху лежали яблочные очистки и целая горка осколков стекла, которые уже начали рвать пакет. Предчувствуя скорую экологическую катастрофу в отдельно взятой квартире, если лень одержит верх, Алька пересилила себя и начала одеваться. Влезла в джинсы и в свитер, обулась, выволокла пакет на этаж, закрыла дверь, обернулась…

…и едва не взвизгнула, увидев на лестнице квадратного серого карлика.

То есть, конечно, это был не карлик, а Горислав Дрёма в неизменном сером пальто, который сидел, сгорбившись, и, кажется, дремал. На писк Альки он обернулся и просиял:

– Алика! Вы наконец проснулись!

И тут она вспомнила.

«Сообщение… что же я ему написала-то?»

Трясущимися руками Алька достала телефон… Оказалось, что ночью она успела добавить Дрёму в созданный с нуля чат, озаглавленный «КАстяной ТАЙНА!!», скинуть туда видео и написать к нему два грозных пояснения.

Первое:

«Я знаю всё!!!!»

И второе:

«Отсыпаюсь, не будить!!!!!!»

Она покраснела до ушей.

– Мне очень стыдно.

– И правильно! – горячо откликнулся Дрёма, пружинисто вскакивая на ноги. – Я тут с восьми утра дежурю! Я чуть не умер от любопытства! Я даже не завтракал! Знаете, чего мне стоило проявить уважение к вашей приватности и не начать ломиться в квартиру прямо сразу? А сейчас уже почти час дня, я познакомился со всеми вашими соседями, и…

Он осёкся, израсходовав весь воздух в лёгких, и Алька, ужасно смущённая, повторила:

– Правда, мне очень стыдно. Простите. Конечно, я знаю, как пишется «Костяной». И обычно я не ставлю столько восклицательных знаков, да и большими буквами не злоупотребляю…

У Дрёмы вытянулось лицо.

– Вам поэтому стыдно? И всё?

– А я где-то ещё ошиблась? – непонимающе моргнула Алька. Глянула на мешок с мусором; осколки рвались наружу, а на них напирала вонючая упаковка от курицы. – Слушайте, давайте я быстренько выкину мусор, а потом расскажу, что случилось ночью и до чего я додумалась.

Дрёма покосился на мешок; вздёрнул брови; вздохнул:

– Давайте я вам помогу донести это до баков. Там стекло? У вас окно выбито? Снаружи не заметно.

– Ну, там плёнка…

Разговаривая так, они дошли до помойки. Дрёма лихо зашвырнул пакет в бак, побрызгал на ладони антисептиком, а потом обернулся к Альке:

– А вы не возражаете, если мы пообедаем вместе? Если честно, я с ночи ничего не ел, сорвался сразу сюда. Деловая встреча, ничего личного, не поймите неправильно.

Алька прислушалась к себе и с удивлением поняла, что успела проголодаться.

– Я не против, только забегу домой за кошельком.

– Нет-нет! – решительно поднял руки Дрёма. – Промедления я не выдержу. Раз я приглашаю, то я и угощаю. В противном случае мне будет страшно стыдно… Кстати, я вожу, э-э, немного агрессивно, вас это не пугает?

– После бабушкиного внедорожника меня уже ничего не пугает.

Насчёт агрессивного вождения Дрёма себе определённо польстил. Во-первых, он не нарушал правил, хотя и обгонял бессовестно, и проскакивал между двумя машинами, и на светофор пролетал, когда уже зелёный переключался. Во-вторых, Альку он заставил пристегнуться. В-третьих, он не выругался, даже когда его подрезал какой-то побитый драндулет – только цокнул языком и нахмурился… Алька вспомнила бабушку в такой же ситуации и восхищённо качнула головой, оценив выдержку.

Они приехали к ресторану со скромной вывеской в рыбах и раковинах, буквально кричащей о нескромных ценах. Дрёму тут, впрочем, знали. Он припарковался между двумя столбами с уверенностью, выдающей привычку, распахнул для Альки дверцу, подал руку… И делал это он на автомате, явно погружённый в свои мысли.

«Тоже мне, франт, – подумала она, позабавленная и, надо признать, немного заинтригованная. – Часто сюда ездит, что ли? С девушками? Неплохо живут столичные сыскари…»

Ей хотелось верить, что всё это транжирство – исключительно на щедрое государственное жалованье или за счёт пожертвований от поклонниц. На самый крайний случай – что Дрёма нашёл клад и присвоил.

Если бы вдруг оказалось, что он шикует на гонорар со своего ужасного романа, то она бы ужасно разочаровалась в книгоиздательстве, в себе и во всём мире заодно.

Обычно меню в таких местах читается как малопонятная статья на иностранном языке: бу-бу-бу, тар-тар-тар. Но с этим рестораном повезло: Алька сразу выхватила взглядом нормальные человеческие названия, в них и ткнула, когда к ней обратился официант. Дрёма возился дольше – видимо, пытался понять, чего хочет, но потом сдался и заказал что-то уже знакомое, судя по тому, что выдал целый список скороговоркой. Кофе им принесли почти сразу; потом перед Алькой поставили поджаренный тост с яйцом всмятку, с красной рыбой, творожным сыром и зеленью, а Дрёму морили голодом ещё минут пятнадцать. Сначала она из солидарности ничего не ела, но потом не удержалась и начала подгрызать с краешка.

– Они нарочно, – несчастным голосом шепнул Дрёма, подавшись вперёд. – Надеются, что я закажу ещё кофе, пока изнываю тут.

– Ну и закажите. Может, хоть обед принесут тогда побыстрее.

– Мне, увы, положено только три чашки в день. Больше не выдержит.

– Сердце?

– Столица, – подмигнул он. – Начальство и так считает, что меня слишком много и я везде.

Дрёма похвалялся так бесстыже, что это было даже забавно; Алька не хотела смеяться и поощрять его, но всё же хихикнула. И сразу же на кухне что-то задребезжало, точно упала большая кастрюля.

– Надеюсь, это не мой заказ, – пошутил Дрёма мрачно.

Вскоре еду принесли и ему – крем-суп и тарелку со щупальцами осьминога, обложенными картошкой; Алька к тому времени расправилась с завтраком и приступила к рассказу о том, что произошло ночью – разумеется, оставляя за кадром появление Айти и всё, что за ним последовало.

– То есть потом Костяной просто ушёл? – уточнил Дрёма, дослушав, и осторожно потыкал в осьминога ножиком, проверяя мягкость. – М-да, они сегодня явно не в ударе…

– Ушёл, но не совсем добровольно… Но главное, я поняла, что его привлекло, – ответила Алька. Дрёма кивнул; то ли решил не заострять внимание на деталях, что маловероятно для сыскаря, то ли подумал, что она не хочет раскрывать ведовские секреты. Колдуны обычно такое понимали и уважали. – Золото. Вернее, золотое кольцо, которое я купила у соседки в первый день, как вернулась из Краснолесья.

У Дрёмы вытянулось лицо. Щупальце осьминога соскользнуло с вилки, как живое, и плюхнулось на тарелку.

– И вы ничего мне не сказали!

– Я забыла, – смутилась Алька. – Мне же его дала соседка, знакомый человек, считай, «своя»… Она денег просила, сыну на операцию, я хотела ей это кольцо потом как-нибудь вернуть – она сказала, это её обручальное. Ну и я его проверила сразу, вдруг проклятое! Оно было совершенно обычное!

Судя по выражению лица, Дрёма много чего подумал. Но вслух сказал только:

– Не все опасные вещи – проклятые. Иногда нечисть просто…

– …хочет вернуть что-то своё, – кивнула Алька. – Я знаю, да. Но знать абстрактно и столкнуться с этим в жизни – совершенно разные вещи.

– Опыт ничего не заменит, – не стал спорить Дрёма. – Но иногда немного наблюдательности помогает избежать очень неприятного опыта… Простите.

– А? – непонимающе откликнулась Алька. И запоздало сообразила, что он имеет в виду Светлова. – А, ну да. Но тут уже как повезёт.

Повисла неловкая пауза. Дрёма расправился со своими щупальцами, орудуя ножом, а потом записал в блокнот, что за соседка, что за сын у неё, где старший по подъезду видел Костяного… Кольцо в мешочке тоже пощупал и похмыкал, явно оценив изящное колдовство-маскировку. А потом спросил, глянув в упор своими невозможными голубыми глазищами, яркими, как у собаки лайки:

– Алика, а вы сейчас свободны?

Это было так неожиданно, что она не поняла даже смысла вопроса, но на всякий случай насторожилась.

«Он хочет, чтоб я в сыск поехала, что ли? Официально дала показания, подписала протокол? Или кольцо сдала?»

– В каком плане?

– Вы с кем-то встречаетесь? – огорошил её Дрёма. И добавил чуть стеснённо: – Я просто хотел бы пригласить вас прогуляться ненадолго, тут рядом красивый парк…

– Я думала, вы будете отрабатывать версию с соседкой и золотом, – ляпнула Алька – и почти сразу сообразила, что это выглядит так, будто она Дрёму отшивает. Смутилась; расстроилась; потом смутилась и расстроилась уже из-за того, что расстроилась.

«Да я и не собиралась с ним никуда идти, чего жалеть-то? – подумала она досадливо. – У меня есть Айти, вернее, у нас с ним уговор… и вообще, сначала надо избавиться от Костяного».

Дрёма тоже ощутимо погрустнел.

– Вы абсолютно правы, – сказал он, отводя взгляд. – У меня очень много работы, почти непосильный объём, причём работы нудной… Может, поэтому я и оттягиваю момент, когда придётся всё-таки к ней вернуться.

– О, даже так? А со стороны вы похожи на человека, который работой горит, – неловко пошутила Алька.

– Даже на любимой работе можно перегореть, – вздохнул он. И оглянулся в зал: – Счёт, пожалуйста!

А перед Алькой звякнуло блюдце, приземлившись на стол; на блюдце дрожало молочное желе в цветочках из синего крема, ужасно напоминающих васильки.

– Десерт для барышни за счёт заведения, – профессионально ровным тоном объявил официант. А потом вдруг поймал Алькин взгляд – и подмигнул: – За хорошее поведение.

– Неуместная шутка, – нахмурился Дрёма, когда официант удалился.

А Алька так и застыла, уставившись на десерт. И вовсе не из-за того, что засмущалась из-за внимания или не любила сладкое, нет. Просто у официанта – так ей показалось – были светло-карие глаза, почти жёлтые.

«Это ведь не мог быть Айти, правда же?»

Дрёма по-рыцарски вежливо подвёз её на своём железном коне обратно до дома и пообещал держать в курсе, как продвигается расследование. А с неё взял обещание самостоятельно к Костяному не лезть и, если он появится в следующий раз, тут же звонить и звать на помощь, даже посреди ночи.

– И не стесняйтесь меня беспокоить, хорошо, Алика? – настойчиво повторил Дрёма, заглядывая ей в лицо; получилось убедительно и проникновенно.

– Я и не стеснялась, – промямлила она. – Просто не сообразила. Да и обычно это всё быстро происходит, считаные минуты – и нет его.

«Или меня, если прогнать его не получится».

– О да, Костяной неудобный противник в том числе и поэтому, – подтвердил Дрёма со вздохом, поигрывая ключами от машины на пальце. Крутанул их раз, другой, а потом резко сцапал, зажимая в кулаке. – А ещё он словно чувствует, когда за ним следят. Я несколько раз оставлял колдунов там, где надеялся его подловить, и сам тоже дежурил ночами – бесполезно. Он словно чует – и выбирает всякий раз наименее защищённую жертву.

– Ну, моих оберегов он что-то не испугался. И меня, хотя я и сама ведьма, – усомнилась Алька.

Выражение физиономии у Дрёмы стало озорным.

– Ага. Но вы не злая и не страшная. Вы вкусная, – сказал он небрежно…

…и щёлкнул Альку по носу.

А потом юркнул в машину и дал по газам, едва не въехав в бордюр на повороте.

Остаток дня Алька добросовестно обзванивала мастеров-ремонтников. Один из них жил неподалёку и согласился прийти вот прямо сейчас, только, мол, сумку с инструментами заберёт. Пришлось срочно смотаться на строительный рынок – на такси, благо водитель согласился подождать у входа, пока Алька покупает стекло… Мастер действительно заявился, как и обещал, через час. Сноровисто раскрутил раму, что-то там почистил… Работал он быстро и ушёл ещё до восьми, но, оставшись наконец в одиночестве и прибравшись на скорую руку, Алька осознала две вещи: во-первых, в холодильнике шаром покати, если не считать слипшихся оладий, а во-вторых, ближайшие магазины уже закрыты.

«Неужели придётся куда-то тащиться? – тоскливо подумала она, уставившись в темноту за окном. Мастер поработал на славу, и теперь о ночном происшествии напоминал только свежий уплотнитель в раме – и новый фонарный столб во дворе, взамен сломанного. – Леший, да что за день бестолковый…»

– Доставку заказывали? – послышалось вдруг за спиной, и Алька подскочила, оборачиваясь.

А потом чуть не взвизгнула.

Посреди кухни стоял Айти с пакетом из супермаркета. Сквозь пакет кокетливо просвечивала упаковка яиц, кусок сыра, связка сосисок, пачка макарон, банка сгущёнки и что-то ещё, подозрительно напоминающее судок с клубникой. Хотя откуда клубнике взяться осенью-то, по здравом размышлении…

Проблема была не в этом.

А в том, что Айти стоял абсолютно голый, не считая Алькиного фартука из мешковины. И вот контраст этой грубой, жёсткой ткани и нежной светлой кожи выглядел так… так…

– И-и… – пискнула Алька, прикрывая лицо, и даже присела на корточки от избытка чувств. – Спасибо, очень выручил, но, это… оденься, пожалуйста.

Айти – подлюка и просто коварный змей – расхохотался.

– Всё, как пожелает драгоценная хозяйка, – вкрадчиво откликнулся он. Зашуршал пакет; звякнула банка сгущёнки, стукнувшись о столешницу и ещё о какую-то банку, судя по звуку, стеклянную. – И как мне одеться? Каким ты желаешь меня увидеть?

– Каким обычно!

– Обычно-то я чаще без всего. Змеям штаны не нужны.

– А ты надень, – почти простонала Алька, уже догадываясь, что Айти над ней подтрунивает. – Хотя бы штаны.

– И только? Красные? Чёрные?

– Любые! – выпалила Алька, на всякий случай зажмуриваясь. Тщетно – воображение уже насовало вариантов, да таких, что хоть стой, хоть падай. – Обычные! Не прозрачные, не в сеточку…

Повисло молчание.

– Оу, – сказал наконец Айти, и в коротком слове было столько интонаций, столько смыслов – прям бери и отдельный словарь пиши. – Какие… интересные версии. Какая богатая фантазия.

– И футболку, – пролепетала Алька, краснея, как рак. – Чёрную, плотную, свободную, стопроцентный хлопок.

Айти взоржал снова, а потом загремел кастрюлями, щёлкнул зажигалкой… Когда Алька рискнула снова открыть глаза – сначала, если честно, только один и то чуть-чуть, – он был уже нормально одет, в джинсы и футболку, как заказывали. На плите булькали макароны в кастрюле и сосиски в ковшике; клубника – настоящая, ароматная, как летом, – сохла после мытья на салфетке. Закипал чайник. Айти сосредоточенно хмурился, вскрывая сгущёнку – без всяких там консервных ножей, просто чёрным когтем.

– Ты надо мной нарочно издевался? – спросила Алька угрюмо. Всерьёз она не сердилась, даже, пожалуй, немного жалела, что не успела разглядеть его в одном фартуке, но признаться в этом никак не могла. – И откуда клубника, кстати?

– Нарочно, – согласился Айти, нисколько, кажется, не смущаясь. Коготь легко проткнул жестяную банку и скользнул вдоль кромки; срез получался даже более ровным, чем от открывашки. – А клубника с юга. Решил потратить час-другой и мотнуться туда. Я же буквально быстрее молнии.

– Ого, – искренне удивилась Алька. – А подвезти кого-нибудь до юга бы мог? Теоретически.

– Теоретически мог бы. Но есть один подвох.

– Какой? – насторожилась она, нутром чуя подставу.

– Лететь надо голой, – не моргнув глазом ответил Айти. И прыснул со смеху: – Шучу. Я ещё никого не пробовал переносить, боюсь, могу сжечь. Но, знаешь, у тебя было такое лицо, словно ты и не против.

– Ну точно, нарочно издеваешься, – вздохнула Алька, садясь за стол. Её помощь у плиты явно не требовалась, а Велька приучил не лезть под руку к повару, пока не просят. – Это из-за Дрёмы, что ли? Ты там не ревнуешь случайно?

Айти откинул макароны на дуршлаг, потом вывалил обратно в кастрюлю и тут же начал перекладывать на тарелки.

– Ужасно ревную, – серьёзно признался он, натирая сыр. – Только заполучил вкусную ведьму, а её уже уводят. Непорядок.

Алька фыркнула:

– Да он не уводит меня. У него просто такая манера общения, он этот, как его… Экстраверт. Могу поспорить, что он со всеми так, а я для него просто обычная свидетельница. Ну, разве что чуть более полезная, потому что ведьма.

– Давай поспорим, – легко согласился Айти и поставил на стол две тарелки и миску с консервированным салатом, «тёщиным языком», уже извлечённым из банки. – Твоя ставка?

– А ты чего бы хотел? – сдалась Алька и, запоздало сообразив, метнулась к ящику с приборами и помогла с сервировкой – достала вилки, аккуратно разложила салфетки. – Только, чур, не очень, э-э, такое, м-м…

– Какое – «такое»? – выгнул брови Айти. Но потом смилостивился: – Если я прав, то ты пойдёшь со мной на свидание. Просто в город, как обычные люди.

Это «обычные люди» прозвучало так неожиданно уязвимо и так резануло слух, что Алька как-то даже забыла, что они подтрунивают друг над другом, и растерялась.

– Ладно, – согласилась она, размышляя, какой приз затребовать бы у него в качестве выигрыша, чтоб было и не обидно, и смешно. – Только я всё равно выиграю, потому что Дрёма, во-первых, наверняка уже забыл про то, о чём мы днём говорили, а во-вторых, вообще обо мне не думает, потому что…

Что там шло после «потому что», Алька так и не договорила – а потом и вовсе забыла, потому что зазвонил телефон.

На экране высвечивался номер Горислава Дрёмы.

– Ага, – прищурился Айти насмешливо, накручивая макароны на вилку. – Так не думает, что аж даже звонит по ночам.

– Ещё только вечер, десятый час, – возразила Алька из чистого упрямства и, обречённо вздохнув, взяла телефон. – Слушаю.

В трубке зашелестело, зашуршало, а потом она изрекла радостным голосом Дрёмы:

– Алика, я вас обожаю! Вы – моё сокровище.

Айти захрюкал, едва не поперхнувшись макаронами. Алька сделала страшные глаза, вдохнула-выдохнула три раза и только потом осторожно переспросила:

– Это ещё почему?

– Потому что вы были абсолютно правы насчёт вашей соседки! – объяснил Дрёма. И снова чем-то зашуршал. Алька стала подозревать, что он параллельно с разговором тягает чипсы из пакета. – Мы её раскололи. Да, она действительно была в курсе, что кольцо принадлежит Костяному, и втюхала его вам совершенно осознанно. Ну, могла и кому-то другому отдать, просто вы первая, кто откликнулся… Короче, её сын купил это кольцо в ломбарде, польстился на невысокую цену, и в первую же ночь к нему заявился Костяной и начал шастать по двору. Сын в это время что-то там делал с машиной… Собственно, так он и попал в больницу. Повезло ещё, что он, как все таксисты, суеверный, у него полная машина оберегов – а иначе не выжил бы. Матушка его всё поняла правильно – она в своё время закончила «Ведовство», где и вы учились, Алика… Ну остальное – скучные подробности дознания, вам про них знать не обязательно, да и звонил я не за этим, – неожиданно сменил тему Дрёма.

– А зачем? – насторожилась Алька. «Чтобы тебя украсть», – одними губами произнёс Айти, почти беззвучно, и она шикнула на него. – Конечно, соседка плохо поступила, но отчасти я её понимаю… и хорошо, что кольцо в итоге попало ко мне, я хотя бы защитить себя могу.

– Степень её вины определит суд, – откликнулся Дрёма. – А насчёт причины… Мы проверили этот ломбард и ещё несколько точек, и у меня наклюнулась интересная версия. Насколько я знаю, по работе у вас сейчас нагрузка небольшая… Алика, а вы не хотите прокатиться со мной в Гречин?

Алька растерялась окончательно, Айти так же беззвучно выдохнул: «Я же говорил – украсть хочет!»

Но не рассмеялся.

– В Гречин? А зачем?

– Там раскоп, – непонятно объяснил Дрёма. – Не прямо сейчас. Утром. Я за вами заеду, м-м, скажем… в девять? Вы в девять уже не спите же обычно?

– Ну, обычно не сплю…

– Отлично! Тогда ждите! Много вещей не берите, мы одним днём! – радостно подытожил Дрёма.

И повесил трубку.

Алька в прострации уставилась на собственный телефон, соображая, как вообще умудрилась на это согласиться. Технически она и не соглашалась, просто Дрёма повёл разговор так, словно она согласна, и…

– Ешь, макароны остынут и станут несъедобные, – вздохнул Айти, уставившись в собственную тарелку. – Ты как ребёнок. Будь осторожнее, мужчины очень коварны.

Алька только кивнула.

Возразить ей было совершенно нечего – ни по первому пункту, ни по второму.

У Горислава Дрёмы имелось по крайней мере одно неоспоримое достоинство: он был безупречно пунктуален.

Других плюсов в нём Алька, если честно, вот прямо сейчас не видела.

Он позвонил в дверь ровно в девять часов. Алька, зевая, ковыряла оладьи с клубникой и сгущёнкой. Вчерашние, но их это совсем не портило, наоборот, они подсохли, когда разогревались, и стали даже вкуснее… Но после почти бессонной ночи всё равно аппетита не было, верней, он не проснулся ещё, и завтрак приходилось в себя силком запихивать. Айти лопал одну клубнику, сославшись на то, что обычная еда ему в целом не особо и нужна, просто запахи нравятся; Алька подозревала, что он её просто опять дразнил – хотя бы потому, что облизывал то пальцы, то ягоды.

Впрочем, может, и не дразнил – у него, похоже, и без всяких осознанных усилий и коварных намерений был что ни жест, то разврат.

«А ведь Айти не делает ничего такого, ну, откровенного, с тех пор как мы поговорили, – подумала она вдруг. – Самое большее мы целуемся… Но всё равно такое чувство, будто мы парочка и встречаемся взаправду».

В эту ночь он впервые никуда не исчез. Сказал, что останется присмотреть за Алькой на случай, если снова явится Костяной… сказал – и бесстыже забрался к ней под одеяло. Обнял, притягивая к себе, чмокнул в макушку и фыркнул щекотно: «Спи».

Алька честно пыталась, но сердце колотилось как бешеное.

У Айти тоже.

Они лежали так, как идиоты, и даже пошевелиться боялись, чтоб друг друга не спугнуть. После полуночи ливанул дождь; стало погромыхивать – эта осень оказалась щедрой на поздние холодные грозы… Алька постепенно начала засыпать, а потом от очередного раската грома заорала сигнализация у машины во дворе, и сон как рукой сняло. Часа в три вдруг ужасно захотелось пить, и пришлось прогуляться до кухни; когда Алька вернулась, то Айти лежал в той же позе, в какой она его оставила, и смотрел в никуда остекленевшим взглядом, как ростовая кукла, только тёплая, дышащая.

Это было немного жутко.

Алька растерялась, не зная, что делать; он словно бы и на неё глядел, а словно бы и мимо…

«Как проклятый», – подумалось внезапно.

На негнущихся ногах она пересекла комнату и с трудом – казалось, что коленки вот-вот заскрипят, – села у кровати. Положила Айти руку на лоб и прошептала очень-очень серьёзно:

– Чиста поля посередь ходит толстенький медведь; думы, беды и тревоги унесёт медведь в берлогу, там их с мёдом скушает – сразу станет лучше. Шух-шух! – и она обмахнула его лоб кончиками пальцев, сдвигая золотистый локон.

Айти беззвучно хохотнул, и глаза у него наконец стали живыми.

– Почему толстенький-то?

– Потому что мама только толстеньких умела рисовать. Ну и так смешнее… – ответила Алька, забираясь обратно под одеяло. – Знаешь, я думаю, что тебе нужно чаще делать то, что хочется… Ой. Ты чего?

– Мне вдруг захотелось лизнуть тебе ухо, – хмыкнул Айти ей куда-то в затылок.

Наверное, это был целительный убаюкивающий лизь, потому что после этого Алька очень быстро заснула… и очнулась только в полдевятого, под свист закипающего чайника.

Но это было всего-то тридцать минут назад, поэтому сейчас к приходу Дрёмы она была ну совсем не готова. Ни морально – потому что не проснулась ещё толком, ни физически – потому что не позавтракала.

– Иди открой ему, – вздохнул Айти, отводя взгляд. – Если что, я буду неподалёку.

– А он тебя не заметит? – спросила Алька, поднимаясь из-за стола. – В смысле, а вдруг он попытается тебя, э-э, изгнать?

Айти посмотрел на неё так укоризненно, что аж даже стыдно стало: мол, за кого ты меня принимаешь, двести лет головы людям морочу, что мне какой-то там колдун… Больше поводов, чтоб потянуть время, не было, и Алька поплелась к дверям.

Дрёма был тут как тут – и явно изнывал от нетерпения.

– Алика! – заулыбался он сразу. На нём была почти та же одежда, что и вчера, или очень похожая: чуть зауженные книзу чёрные джинсы, водолазка молочного цвета и серое пальто, прямо как из какой-нибудь рекламы или из модного журнала. – Вы меня совсем не любите, я, можно сказать, истомился от ожидания… Вы ещё не готовы?

– Я завтракаю, – призналась Алька. И глянула на него строго, как баб Яся. – А мы куда-то опаздываем? Или я могу хотя бы доесть?

Он тут же крайне бурно – и неубедительно – повинился и сказал, что, конечно, полчаса у них есть. Алька всё ещё очень сердилась на него за то, что вчера позволила себя вот так просто уговорить, но в глубине души почти смирилась. Даже разрешила ему пройти в квартиру не разуваясь, тем более что и тапочек по размеру не было… На кухне Дрёма, конечно, сразу сунул нос во все ящики, сам себя угостил чаем с клубничиной из миски – и вдруг нахмурился.

– У вас кто-то был?

– А? – не поняла Алька. Потом увидела на столе вторую чашку, которую достала для Айти; он успел её ополоснуть, но зачем-то поставил обратно, а не убрал в шкаф. Может, нарочно, чтоб поддразнить Дрёму. – Да нет. Привычка просто.

– О, понимаю, – сочувственно задрал брови Дрёма. – Когда отец умер, я тоже по инерции ещё пару лет брал на кассе сигареты, хотя сам не курю.

Тут Алька осознала, что начальница как-то ни разу не упоминала мужа, и оладья встала поперёк горла.

– А он… ну, давно?

– Умер? Когда я доучивался в универе, – ответил Дрёма растерянно. Пригубил чай, глянул в окно. – Примерно в это же время, я имею в виду, осенью. Вы, может, даже помните этот случай, явление лиха в Жучищах.

– Он тоже служил в сыске? – спросила Алька сочувственно, успев уже навоображать славную династию потомственных сыскарей.

– Нет, был журналистом. А откуда у вас клубника? Вкусная очень.

– С юга.

– А-а, – понятливо кивнул Дрёма, словно ответ и впрямь ему всё прояснил. – Ну, мы, увы, поедем в строго обратном направлении – на север. Там, говорят, есть кедровые орешки, но славен город Гречин не этим. Рассказать?

Выбора у Альки особо не было, и она кивнула, тем более что оладьи ей всё-таки хотелось доесть, а для этого надо было какое-то время помолчать. И тут она выяснила, что единственный пока доступный и надёжный способ нейтрализовать Горислава Дрёму и усадить его на месте – это позволить ему устроить лекцию.

Тем более что рассказывал он и правда интересно.

…Гречин был городом весьма древним, даже старше столицы. Первые упоминания о нём в летописях появились уже почти тысячу триста лет тому назад – там говорилось о строительстве общей большой стены вокруг трёх поселений. Но селиться на берегах Мглищи люди, конечно, начали ещё раньше. Чуть южнее города было озеро Волховань, на дне которого, по легенде, покоилась самая-самая могучая колдовская книга; западнее – Мглистые Топи, огромное болото, над которым постоянно висел туман. Поговаривали, что у болота есть хозяин, нелюдимый и угрюмый, но незлой: бывало, что не только заблудившегося человека выводил, указывая путь светом зелёного фонаря, но и руку мог подать тому, кто увяз. Мужиков, правда, недолюбливал и шугал иногда, особенно тех, кто шумел; плачущую женщину, наоборот, мог утешить и принести цветок или горсть ягод.

Дети на том болоте не тонули никогда.

– Мне бы, конечно, хотелось найти этого хозяина, разумная антропоморфная нечисть – моя большая слабость, – мечтательно пояснил Дрёма. И вздохнул с сожалением. – Но сначала нужно выбить отпуск, а отпуска у меня не было уже лет девять.

– Вот Костяного одолеете – и возьмёте, – сочувственно откликнулась Алька.

Про работу и переработки она знала всё. И хорошо понимала, что обычно тут человек сам себе сторож: пока дела для него важнее, чем всё остальное, то даже если начальство станет этот отпуск ему насильно пихать – и то не возьмёт.

– Если сам себя отпущу, – мрачно ответил Дрёма. Легонько хлопнул себя по щекам – и снова заулыбался ослепительно. – Ну, топи, конечно, влекут, но нам туда не надо! Ведь с восточной стороны, в лесах, есть кое-что поинтереснее – древние курганы.

За минувшие века Гречин не единожды пытались завоевать. Город богатый, вольный, торгующий и с севером и с западом – реки-то везде текут; город, известный старыми колдовскими семьями и ведовскими берестяными свитками… Но лакомый кусок так никому и не достался. Зачастую войско и до цели-то не доходило – кто в болоте осядет, кто попытается зимой пройти по льду на озере – и провалится, кто в лесах заплутает. Потому-то курганы близ Гречина долгое время оставались неприкосновенными: местные жители и подумать не могли о том, чтобы их потревожить, а чужаки туда не добирались. Раскопки начались только лет семьдесят назад, когда случился бум на древнее «ведовское наследие». Тогда много чего вскрыли, и не только в Гречине; злосчастную вазу с моровыми девами, полвека простоявшую в музее, привезли из одной такой экспедиции к Илимской гряде. Но после нескольких серьёзных инцидентов, повлёкших массовые смерти, энтузиазма поубавилось – и прибавилось правил. Археологические исследования по-прежнему вели, но курганы по возможности обходили.

– Ну, правила – для государственных экспедиций, а чёрные копатели, конечно, куда как менее осторожны, – вздохнул Дрёма. – Тем более что брать-то – с грабительски-потребительской точки зрения – в курганах обычно нечего. Немного керамики, простые украшения… В древности там сложилась любопытная культура: площадку, где потом насыпали курган, сначала «выжигали» – буквально устраивали пепелище. И хоронили мертвецов в кургане тоже после обряда сожжения, то есть не трупы, а пепел, иногда в вазах. Но несколько лет назад учёные наткнулись на ряд любопытных захоронений, более древних, чем другие. Судя по сохранившимся записям, там хоронили, э-э… «Старых Хозяев».

Алька в это время уже доела – и начала мыть посуду. Услышав про Хозяев, она чуть не выронила тарелку; во-первых, потому что не ожидала, а во-вторых, потому что по спине мурашки пробежали.

Хозяевами называли тех, кто обитал на этой земле до людей; тех, кто потом частично исчез без следа, а частично переродился в нечисть. В Краснолесье рассказывали байки о Хозяине Леса; бабушка как-то упомянула, что первой ведьме из семьи Васильков, которую сельчане зимой из-за лживых обвинений прогнали в чащу, венок-то васильковый на голову надел не кто-то, а сам Хозяин, повелев зла на душе не держать, беречь земли вокруг, защищать народ. Но то была семейная легенда, а Дрёма говорил так, словно эти Хозяева и впрямь существовали.

«Существовали давно, – поправила себя Алька мысленно. И снова ощутила холодок по коже. – Ушли и оставили могилы…»

– Ещё один повод туда не соваться.

– Всецело согласен. Ну, разве что ради науки, с уважением и в сопровождении опытного колдуна, – кивнул Дрёма серьёзно. – Особенно если учесть, что хоронили этих предполагаемых «Старых Хозяев» не по одному, а обычно с дюжиной жертв. И я не скотину имею в виду, Алика.

Дурацкая тарелка всё-таки выскользнула из рук – и лишь чудом не разбилась, ударившись о дно раковины. Алька внимательно её осмотрела, но трещин не увидела и решила считать это добрым предзнаменованием.

– Вы намекаете на то, что Костяной мог выйти из такого кургана? – спросила она, убирая посуду в шкаф.

– Намекаю, – не стал отпираться Дрёма. – Но подробности расскажу в машине. До Гречина больше четырёхсот километров, дороги не везде позволяют разогнаться, а я бы хотел туда попасть ещё днём. Работы много.

Дорожная сумка была уже готова. Дрёма галантно закинул её на плечо и дотащил до автомобиля, пока Алька проверяла и перепроверяла газ, воду и по второму кругу закрывала квартиру.

Когда пришло время спускаться, по спине опять пробежали мурашки – теперь не от ужаса, а приятные, в предвкушении приключений.

«Я отправляюсь в путешествие, – подумала Алька невольно. – Как будто наконец живу свою настоящую жизнь».

И ещё ей подумалось, что маме, наверное, это бы понравилось.

Из города они выехали довольно быстро. Дрёма пошарил под сиденьем, достал оттуда спецмигалку, в просторечье «ведро», и закрепил на крыше, потом врубил звуковой сигнал – вдавил педаль в пол. Традиционные утренние пробки в центре удалось проскочить минут за пятнадцать, а ту, что скапливалась на въезде и выезде из города, и того быстрее – по обочине.

Пыль стояла столбом.

– Вас ненавидят, наверное, – вздохнула Алька, обернувшись назад; многие водители закрывали окна или начинали сигналить.

– Ну и пускай, у меня хороший оберег от сглаза, – легкомысленно откликнулся Дрёма, съезжая на трассу и выключая сирену. – Щепка от векового дуба, поражённого молнией, качественная такая, почернелая. До сих пор никто не сглазил, хотя пытались.

– Ого! – удивилась Алька, невольно скосив взгляд на заднее сиденье, где рядом с её дорожной сумкой стоял аккуратный кожаный саквояж с выжженными вдоль швов обережными знаками. – А что у вас ещё с собой из рабочих инструментов?

– Голова, – усмехнулся он. – Так, по мелочи. Кости разные, ножи, горсть земли с кладбища, пряжа… Я не люблю с прялкой сам возиться, но приходится.

Вот на этом месте Алька его по-настоящему зауважала и даже почти простила бесцеремонность, потому что сама до прялки так и не добралась, хотя у бабушки, конечно, она была.

– Я только вышивку взяла, – призналась она смущённо. – Думала, может, в дороге займусь…

– Лучше не надо, палец уколоть можно, я вожу не слишком аккуратно, – качнул головой Дрёма. – Вы ведь пристегнулись? Хорошо… Из необычных предметов у меня с собой только вороний камень, но после заварухи с моровыми девами я, если честно, без него выходить побаиваюсь.

Алька поёжилась.

Тот жуткий случай с разбитой музейной вазой и всем, что было дальше, по большей части прошёл мимо неё, она даже не заразилась ничем, спасибо маме; но из группы в универе у неё двое умерли – один от скарлатины, другой от кишечной инфекции, а больницы ещё два месяца были забиты так, что людей приходилось класть в коридоре. Больше всего жертв было среди обычных городовых – у сыскарей хоть обереги водились, а вот оснастить средствами защиты служащих рангом пониже никто не догадался.

– Ещё бы, – пробормотала она, разглядывая березняк за окном; ещё неделю назад там были только редкие проблески золота в листве, а теперь кроны почти целиком позолотели. – Вы тогда чудо сотворили, когда переловили их.

– Чудо сотворил исторический факультет Государственного гуманитарного университета, – возразил Дрёма. – Точнее, их завкафедрой, Белава Стриж, не женщина, а кремень… Она перевела письмена с разбитой вазы и помогла расшифровать имена, а я просто удачно составил заклинание, дело техники. Но без вороньего камня на призыв сразу девяти моровых дев не решился бы.

– А камень правда исцеляет болезни?

– Ну, вряд ли, хотя, вообще-то, я больничный не брал уже много лет. Но от наведённых, колдовских хворей защищает хорошо, а ещё может на короткое время парализовать ту же моровую деву, если подойти к ней близко…

Болтать Дрёма любил и умел. Он с удовольствием рассказал, как добыл вороний камень – из гнезда на высоком ясене в заповедной роще, потом – о том, как выкуривал рехнувшегося лешего из городского парка, как накрыл организованную группировку ведьм, промышлявших порчей, изготовлением ядов и прочими тёмными делами… Алька слушала, едва ли не рот открыв; некстати вспоминалось, как она мечтала когда-то и сама устроиться в сыск, нести добро, спасать людей.

И как Светлов всё это уничтожил.

– …и в целом всё закончилось хорошо, но собаку я теперь вряд ли заведу, в том числе и поэтому. Да и гулять с ней некогда… Если я вас утомил, то так и скажите, – попросил Дрёма весело, сворачивая к заправке, когда они миновали Вышние Вершки. – Так, постоим тут немного, минут двадцать, я хоть ноги разомну и прогуляюсь по солнцу, а то в сон клонит ужасно, а это нехорошо.

Заправка посреди чистого поля, если честно, выглядела подозрительно. Но рядом с ней стояло перекошенное здание с вывеской «Столовая номер один», а на стоянке было припарковано несколько фур, возле которых курили водители-дальнобойщики… Да и Дрёма завернул сюда уверенно, словно дорогу знал – и место тоже.

– Может, кофе возьмёте?

Он погрустнел:

– Я уже утром пил, а много мне нельзя. Сразу руки трясутся и тревога шарашит, а для колдуна это нехорошо… Алика, тут неплохой магазин на заправке, дальше таких ещё километров двести не будет, если в город не заезжать. Если хотите что-то взять, то берите здесь, ту же воду.

– У вас вроде есть запас, – улыбнулась Алька, кивнув на упаковку в шесть бутылок на заднем сиденье. – Думала, вы поделитесь.

Лицо у Дрёмы стало сложное, точно он был одновременно и польщён и недоволен.

– Слушайте, я, конечно, рад, что вы согласились со мной поехать без лишних вопросов, – сказал он, чуть запнувшись. – И рад, что вы чувствуете себя сейчас в безопасности. Но вообще я бы не рекомендовал вам вот так же соглашаться на поездки куда-то далеко с малознакомыми мужчинами. И тем более брать у них напитки.

Он заехал на заправку – аккуратно, вопреки всем своим заверениям, что водит лихо и небрежно, – и заглушил мотор. Положил руки на руль, вздохнул…

– Обычно наоборот меня боятся, я ведьма же, – сказала Алька, отворачиваясь.

Настроение чуть испортилось – и жаль, ведь место было красивое. Бескрайнее поле, буро-жёлтое; быстро бегущие в небе тучи, сизо-серые, и редкие голубые прогалины, яркие-яркие – точь-в-точь по цвету как Дрёмины глаза; с дюжину древних дубов неподалёку от заправки, а дальше – длинный-длинный овраг, где, кажется, текла речка и по склонам росло что-то красное – рябина и, кажется, алыча.

– На лбу это не написано, – проворчал Дрёма. Повёл носом – и мгновенно ожил, просиял. – О, похоже, они только что пирожки с картошкой испекли! Вот это повезло! Алика, я вам гарантирую, вы таких вкусных пирожков никогда не ели!

Он и впрямь не соврал – в подозрительной «Столовой» готовили простую, но добротную еду. Пирожков Дрёма взял целый кулёк и попросил налить самую большую – полулитровую – чашку малинового морса, а потом, как и грозился, отправился разминать ноги. И не где-то там на стоянке, нахаживая круги вокруг своей припаркованной машины, а прямиком к дубам, через заросшее поле. Алька увязалась следом, прихватив стакан чая, о который было приятно греть руки. И стакан, и чашку им выдали под честное слово, на полчаса – тётка на раздаче в столовой была Дрёмой очарована с первого взгляда, жеманничала, томно смотрела и хлопала ресницами.

«А может, и узнала его, – думала Алька, пробираясь через заросли. Тут были в основном луговые злаки, пожелтевшие и жёсткие, но изредка попадался то чертополох, то лопух, то крапива, особенно ближе к оврагу; иногда приходилось отряхивать куртку и джинсы от колючек. – Его физиономия в каждом выпуске новостей – с ценными комментариями».

Ревностью это, конечно, не было, но чувство всё рано оказалось неприятное – яркая слава Дрёмы точно бежала впереди него, и каждый хотел отщипнуть кусочек. А он словно и не замечал… вернее, принимал как должное и держал в голове только собственные цели и интересы, пёр неудержимо, как трактор. Вот и сейчас – шарашил через поле, и похрустывал бумажный пакет с пирожками, и волосы красиво развевались, и полы серого пальто хлопали на ветру.

«Хоть бы один репейник прицепился», – подумала Алька и поймала себя на желании этот самый репейник сорвать и кинуть в прямую спину, облитую серым драпом.

Стало и смешно и стыдно.

– Эм… Горислав? – окликнула она его, потому что внутри заскрёбся вопрос, внезапный, но очень важный.

– А? – откликнулся он растерянно, словно не узнал собственное имя, и полуобернулся. Чёткий профиль на фоне сумрачного неба с голубыми прогалинами был красивым – такие называют «классическими», а на лбу лежал неизменный каштановый локон, тоже очень художественно. – Вы чего-то хотели, Алика? Пирожок?

– Спасибо, у меня ещё есть, – смущённо отсалютовала она своим пирожком, пока только надкушенным. – Я просто вдруг подумала… А зачем вы меня вообще позвали с собой?

Лицо у него просветлело.

– А, ну тут всё просто! Вы мне очень нравитесь, Алика, – сказал он честно. – Ещё тогда понравились, когда угрохали недоброй памяти Светлова. Я и сам подумывал что-то такое провернуть, но служебная этика, понимаете, – поморщился он и, развернувшись, зашагал дальше. – Тогда к вам подкатывать было бы с моей стороны и бессовестно, и глупо. А потом работа, всё такое, восемь лет как один день – и тут обстоятельства снова нас сводят. Я решил: а почему бы и нет? – белозубо улыбнулся он через плечо. – В конце концов, вы взрослая женщина и всегда можете меня послать, если что-то не нравится! Ну и мне самому надо ещё понять: это я влюбился или просто хочу затащить вас в сыск? Как говорится, есть варианты.

От неожиданности Алька подавилась пирожком и чуть не уронила в заросли столовский стакан.

– Я… э-э…

– Не переживайте, Алика, у нас с вами сейчас скорее деловая поездка, чем свидание, – неубедительно успокоил её Дрёма, шагая под сень дубов. – Мне действительно нужен надёжный напарник, с которым не страшно сунуться в курганы… Или напарница. Ну вы посмотрите, какие красавцы! По восемьсот лет им.

Глядя, как он искренне улыбается и ходит, похлопывая дубы по стволам, словно со старыми приятелями здоровается, Алька и сама невольно улыбнулась.

– Вы как будто к друзьям приехали.

– К подопечным, – не смущаясь, подтвердил Дрёма. – Изначально трассу в сторону Ярограда должны были проложить аккурат здесь, потому что тут более ровный участок, а если обходить – надо или туннель копать, или мост строить. Мой отец тогда выступил против изначального проекта, ездил сюда с фотографом, писал репортаж про дубы, собирал подписи для коллективного письма в дорожное ведомство… Ну и я с ним шатался, каникулы же, что в столице делать? Эх, хорошее время было.

Они ещё немного постояли там. Алька допивала чай; после пирожка руки были чуть масленые, и стакан скользил. Дрёма стоял, привалившись спиной к стволу самого большого дуба и чуть откинув голову назад. Глаза у него были закрыты; локон, ниспадающий на лоб, издали напоминал трещину.

С кочки, поросшей мхом, на них пялилась большая чёрная гадюка.

Алька поймала её взгляд и чуть дёрнула подбородком в сторону: мол, давай отсюда, не мешай.

Гадюка в ответ качнула жирной башкой – и бесшумно уползла.

К машине вернулись без приключений, даже репьёв особо не нацепляли. Дрёма метнулся в столовую – вернул посуду; Алька пока забежала за водой и шоколадками в дорогу. Когда он вернулся, то спросила у него о чём-то, обратившись снова по имени, а он споткнулся.

– Вам не нравится, когда вас так зовут? – насторожилась она, сопоставив этот раз и прошлый. – Простите, просто я подумала, что раз вы ко мне по имени, то и я могу…

– Нет-нет, дело не в этом, я бы вообще с вами с удовольствием перешёл на «ты»! – поднял руки Дрёма, точно сдаваясь. И виновато улыбнулся. – Но по имени меня правда редко зовут, фамилия-то звучная. Вот в детстве, если я нашкодил, мать, конечно, упирала руки в бока, поправляла очки на носу и звала так, с растяжечкой: «Гори-и-исла-а-ав»! Брр, как вспомню – аж мурашки, – поёжился он, откручивая мигалку с крыши и убирая её под сиденье.

– А вы часто шкодили? – спросила Алька, усаживаясь на сиденье и с удовольствием вытягивая ноги: в машине было тепло.

– О, постоянно! Угадайте, какое у меня прозвище было в школе? Подсказываю: производное от имени.

Он захлопнул дверь, пристегнулся, завёл машину – и плавно вырулил со стоянки, обогнув ежа, деловито переползающего дорогу.

– М-м… – протянула Алька, с трудом удерживаясь от смеха. После нескольких часов более близкого общения она уже примерно представляла, куда копать. – Даже и не знаю. Неужели «Горюшко»?

– Почти в точку, – подтвердил Дрёма, разгоняясь по трассе сразу до ста сорока километров в час, благо в ближайшее время ни поворотов, ни горок не было. – «Горе ты наше», произносить скороговоркой, закатывать глаза.

– А дома как звали? – не удержалась от вопроса Алька. – Славой?

Дрёма фыркнул:

– О нет! Мать у меня Мирослава, как вы, может, помните; я сам Горислав… А отец знаете кто был? Велеслав! Тройная слава, многовато на одну маленькую семью. Так что мать звали Мирой, отца – Велькой.

– Как моего двоюродного брата, – улыбнулась Алька невольно. – Он Велемир.

– Богатырь, наверное, – хмыкнул Дрёма. – А меня называли… вы только не смейтесь, Алика, очень постарайтесь… Дрёмушка.

Она очень старалась, даже губы кусала, но всё равно расхохоталась.

– Вам… вам очень идёт, правда.

– Как жестоко, – упрекнул её он. Сам тоже улыбался, конечно. – Я-то хотел быть кем-нибудь мрачным, гордым, пафосным… Гором, например.

– Ну, пафоса у вас и так с лихвой. И плащ очень драматичный.

– Я старался!

Так, с шутками и прибаутками, они долетели до Ярограда. Там, уже на подъездах к городу, километрах в тридцати от него, появилась связь, и до Дрёмы кто-то дозвонился. Пришлось остановиться на очередной заправке. Альку уже некоторое время клонило в сон. Пока Дрёма что-то напряжённо объяснял, с чашкой кофе сидя на пластиковом стуле под тентом, она задремала, да так крепко, что проснулась только оттого, что машину резко подкинуло на кочке.

– Простите, – повинился Дрёма; лицо у него было бледноватое и напряжённое, а пальцы сжимались на руле слишком сильно. – Дальше так и будет, к сожалению. Пока доедешь, всю подвеску разобьёшь… А машина не казённая. Не смотрите так, Алика, – улыбнулся он. – Всё хорошо. Мне доложили о ходе дела, по Костяному всё начинает проясняться… Ну а я на радостях задумался и хватанул две чашки кофе, – и он снял одну руку с руля; пальцы и впрямь подрагивали. – Не беспокойтесь, скоро пройдёт. На внимательность это не влияет, а кроме того… – И он глянул на деревянный кругляшок, свисающий с зеркала, многозначительно умолкая.

– У вас хорошие обереги, я помню, – кивнула Алька.

– Ага. Не раз спасали, между прочим.

А после Ярограда нормальные дороги, как и предсказывал Дрёма, закончились. Трясло иногда так, словно ехали по ступенькам. Частенько основная трасса оказывалась перекрытой на ремонт или стояла в мёртвых пробках, и потому приходилось сворачивать на боковые дороги, искать объезд. А там были свои проблемы. То внезапно асфальтовое полотно обрывалось и начиналась грунтовка, то тащился сразу по двум полосам трактор, занимая всю дорогу…

Когда путь перегородила самая настоящая телега – причём возница, кажется, нарочно ехал чётко посередине и отказывался посторониться, чтобы его обогнали, – даже у Дрёмы закончилось терпение.

– Третий час уже, мы так до вечера не доедем, – пробормотал он. – А дел действительно миллион… Ну же, мужик, ну чуть правее! – и он нажал на руль, сигналя. – Ноль внимания, правда, что ли, нарочно… Алика, отвернитесь, пожалуйста, я сейчас совершу должностное преступление.

– Если вы собираетесь сглазить лошадь, то я это могу сделать, – предложила она, сжалившись. Мужик в драном пуховике наизнанку напоминал то ли нечисть, то ли героя сказки, который с нечистью сталкивается; в голове всплыло сразу несколько быличек. – Тогда это не будет должностное преступление.

– Будет обычное, и мне придётся вас арестовать, – хмыкнул Дрёма. – Ладно, я шучу, смотрите.

Он отцепил пальцы от руля – рука всё ещё немного дрожала – и сложил их «вилкой» прямо у себя перед лицом, чтобы смотреть на дорогу через эту вилку-уголок. А потом вдруг смешно прищурил один глаз, выпучил другой, тот, которым глядел, и буркнул сердито:

– Чтоб тебе вожжа под хвост попала!

Через несколько секунд лошадь издала какой-то сложноопределимый обиженный звук… и потянула телегу к обочине, а потом и в кювет, резким рывком повалив возницу на козлах. С телеги свалилось немного сена; один клок прилетел прямиком на лобовое стекло, и Дрёма невозмутимо смахнул его дворниками.

– А вот и обратка, – пояснил он. – Лучше пережить мелкую неприятность сразу, чтобы они не копились, на этом обычно все чёрные колдуны и погорают, пресловутый Светлов в том числе… А ещё лучше обходиться без сглаза, порчи и всего в таком духе.

– Или делать в ответ на явное зло, защищаясь, – кивнула Алька понятливо. И добавила зачем-то, как будто хвастаясь: – Я за всю жизнь почти никого не сглазила, хотя умею. Один раз учитель физкультуры, в школе ещё, схватил мою подругу Ваську за задницу, ну я и сделала так, чтобы его прослабило… А потом бабушке пожаловалась, и она дело довела до конца.

– Со свету сжили? – с профессиональным любопытством спросил Дрёма, аккуратно объезжая телегу.

– Добились увольнения через горсовет, – хмыкнула Алька.

– И правильно! Ведовство в сочетании с административным ресурсом – всегда сильнее, чем просто ведовство, – наставительно сказал он. Оглянулся, проверяя, всё ли в порядке с мужиком и его лошадью, – и только потом надавил на педаль, ускоряясь. – Знаете, мне эта телега напомнила одну байку…

– И мне! – оживилась Алька. – Давайте, рассказывайте сначала вы.

– Итак, история! – легко согласился Дрёма. Дорога вильнула, уводя под сень старых елей, и резко стало темно. – Тьфу ты, хоть фары включай… Короче, ехал один мужик на телеге мимо погоста, и вдруг откуда ни возьмись – на обочине ладный парень, весь в красном, и шапка красная, и сапоги тоже. Кушака только нет и один глаз кривой. Парень машет ему рукой и кричит: «Дядька, дядька, подвези до деревни, я тебе золотой дам!» – и кидает ему монетку. Мужика жадность обуяла, ну он парня и подсадил. Едут, а тот солому хап да хап, жуёт и жуёт. Ну, думает мужик, не жалко, золотой-то всё покроет. Доехали до деревни, а дом того мужика крайний. Вдруг парень начинает принюхиваться, а потом говорит: «Эй, дядька, а не хлебом ли это пахнет? Покорми меня, я тебе золотой дам!» – и кидает ему вторую. Мужик думает, ну, леший с ним, вынесу ему хлеба. Спешился, сбегал в сени… а парень возьми да и закинь себе в пасть хлеб вместе с полотенцем! А сам ворчит: «Маловато, маловато будет!» – и как начнёт частокол жевать. Тут-то мужик понял, что не живого человека у погоста подобрал, а заложного мертвеца. И мертвец-то не дурак, уже к нему лапы тянет… Так и съел его, – неожиданно закончил рассказ Дрёма. Лес тоже закончился; посветлело, но незначительно, потому что тучи сгустились, и ливанул дождь. – Вот потому-то, Алика, лично я никогда не беру подозрительных попутчиков – и вам не советую. А вы какую историю вспомнили?

– Примерно такую же, – смутилась она. – Только в моей истории мужик всё понял раньше и побежал к бабке-ведьме. А та сразу смекнула, в чём дело, рассыпала перед мертвецом просо и говорит: «На-ка, посчитай!» Ну, пока тот пересчитывал по зёрнышку, утро наступило, петухи прокукарекали – и мертвец обратился в камень, а камень тот в речке утопили, на всякий случай.

– Любопытный вариант, да-а, – протянул Дрёма. И неожиданно добавил: – Хотя я вот сказал, что не беру попутчиков, но с явно антропоморфной и разумной нечистью бы, наверное, рискнул. Есть у меня навязчивая идея, что не так уж люди с нечистью далеки друг от друга, ну а колдуны и ведьмы – посредники между теми и другими… Знаю одну очеловечившуюся русалку, она в драмтеатре работает, – поколебавшись, признался он. – Познакомился с ней, когда она режиссёра в оркестровую яму столкнула, ну да там было за что. Но таких случаев, я имею в виду, чтоб нечисть мирно жила среди людей, очень мало. А я ведь специально собираю информацию, у меня свой небольшой архив, охватывающий почти двести лет.

Алька сделала себе заметку на память, чтоб непременно познакомить его потом с тёть Тиной… а потом в голову ей вдруг пришла неожиданная идея. Наверное, мозг среагировал на те самые «двести лет», а может, в целом за время пути она прониклась доверием…

«Была не была».

– Слушайте, а вам в вашем архиве не попадалось ничего, скажем, о колдуне, сожжённом заживо односельчанами? Примерно двести лет назад как раз?

Дрёма глянул на неё искоса – раз, другой… Ему явно хотелось что-то спросить, но он сдержался и ответил:

– Ну, так с ходу вспомнить не могу, но вроде что-то было. Тогда или сам гляну, или орлов своих попрошу, кто там сейчас на дежурстве… Вам не срочно?

Алька вспомнила Айти – то, как он лежал в темноте, неподвижно, как кукла, и только свет уличного фонаря рассекал его горло, как клинок, – и буквально заставила себя пожать плечами:

– Да нет, какая срочность. Как уж получится.

– Разузнаю, – пообещал Дрёма твёрдо.

Алька улыбнулась благодарно и отвернулась к окну. Ей было зябко; в голове крутилась одна и та же мысль:

«Согласился бы он так легко, если б знал, для кого я об этом прошу?»

…и отчего-то ей казалось, что да.

Вопреки самым мрачным прогнозам, до Гречина они добрались уже часам к четырём. Город начался как-то внезапно. Просто дорога вдруг стала сносная, а потом и неплохая; замелькали по сторонам от трассы мелкие деревеньки и посёлки, пыхнул трубами в небо какой-то завод, показались склады с оранжевыми крышами – сперва по правую руку, потом по левую. Дорога поднатужилась, расправилась; сначала стало по две полосы в каждую сторону, потом аж по три. Они проехали большой круглый указатель с подсветкой, пафосно сообщающий, что городу Гречину – тысяча двести лет, и нырнули в аллею.

Липы стояли в золотом уборе – и сеяли золото на дорогу.

– Красиво, – выдохнула Алька, поёрзав в кресле. Последние полтора часа сидеть было уже определённо в тягость. – А куда мы сейчас едем?

– Прямо сейчас – в гостиницу, я забронировал два номера, – сосредоточенно ответил Дрёма и подавил зёв. – Потом быстро пообедаем. Не знаю, как вы, а я сейчас хочу большой кусок мяса. И сидр. Алика, вы пьёте сидр? Тут есть совершенно чудесный, грушевый.

– Мне бы лучше компот или чай, – деликатно ответила Алька.

– Тогда я тоже буду чай, – самоотверженно решил Дрёма.

Гостиница называлась «Золотая высота». Её отстроили, судя по количеству металла и стекла в отделке, совсем недавно – махину в шестнадцать этажей, изрядно портящую панораму старого города. Сам Гречин, впрочем, был из неё как на ладони: золотые парки, компактный исторический центр, ряды одинаковых высоток на окраинах, узкая лента реки Мглищи и даже озеро вдали. Дрёма забронировал два соседних номера почти на самом верху; судя по площади и по обстановке – чёрный мрамор в ванной, заполненный бар и кровати, рассчитанные как минимум на троих, – номера были категории люкс или около того. Заплатить за себя он Альке не позволил – и даже в чек заглянуть не дал.

Сложил умоляюще руки перед лицом, глянул честными и виноватыми глазами:

– Я вас сюда затащил откровенными манипуляциями, практически обманом! Если вы ещё и потратитесь на эту поездку, я себя буду чувствовать негодяем, а это вредно для работы. Будьте патриотичнее, Алика, пожалейте наше государство, у него всего один я!

Она вдохнула, выдохнула, набираясь спокойствия, потом оглянулась на номер, где осталась её дорожная сумка с ноутбуком…

– Ладно, но за обед тогда заплачу я.

– Не получится, – с каменным лицом возразил Дрёма. – Завтрак, обед и ужин включены… Но вы можете угостить меня кофе! Правда, не раньше чем завтра, – добавил он, что-то там прикинув про себя. – М-м… после полудня, учитывая, сколько я сегодня выдул.

Ещё вчера Алька думала, что самым сложным в общении с Дрёмой будет не беситься из-за всяких мелочей, но теперь она поняла, как ошибалась.

В действительности самым трудным оказалось каждый раз не ржать.

Они пообедали там же, в гостинице, в ресторане на первом этаже. Обставлен он был так же пафосно, как и номера, – чёрный мрамор, красный бархат, позолота, но готовили там просто и добротно. Дрёма получил, как и хотел, свой большой кусок мяса с грибной подливой и мелкой картошкой, очищенной от кожуры и обжаренной в ароматном масле с пряностями. Алька, подумав, заказала то же самое. Пожалуй, к такому блюду сидр и впрямь подошёл бы лучше всего, но рисковать она не стала – побоялась, что с недосыпа, после долгой дороги и сытного обеда её развезёт даже от жалких пяти градусов, которые кое-где и за алкоголь-то не считались.

А чай здесь делали с лимонной цедрой и с васильками.

– Хочу десерт, но он не влезет, – грустно констатировал Дрёма. – Ну, ладно, вечером наверстаю… А сейчас надо идти, нас уже ждут.

– Где? – спросила Алька, накидывая куртку; Дрёма пытался за ней поухаживать и подать одежду, но опоздал.

– В местном сыскном отделении, – широко улыбнулся он. Алька начала уже догадываться, что вот эта широкая улыбка и ясный, но в то же время холодный взгляд – что-то профессиональное, типа униформы лично для него. Или маски; скорей даже, маски. – Точно, я же обещал вам рассказать, что здесь случилось, а потом слишком увлёкся хвастовством… В общем, примерно год назад группа чёрных копателей вскрыла древний курган. Я тогда был сильно занят в столице, потому лично не приехал, хотя меня звали взглянуть… Короче, судя по отчётам, из кургана ничего не пропало, а все копатели погибли по неустановленной причине. Тогда, вернее, она была не установлена, – уточнил он. – Я-то, конечно, думал, что за год местные сыскари хоть что-то раскопали, но нет. Дело по-прежнему значится как висяк.

Альку пробрало холодком.

– Думаете, что Костяной вылез из того кургана?

Дрёма помрачнел:

– Я думаю, что копателей было больше, чем нашли трупов. И что в кургане выжившие сообщники что-то обнаружили – и вынесли на поверхность. Мы допросили хозяина ломбарда, где сын вашей соседки купил кольцо, Алика, – добавил Дрёма чуть мягче. – Выяснилось много интересных деталей, например, этот добрый и честный человек приторговывает краденым… А ещё «отмывает» клады. И не так давно небольшую партию старого золотишка ему передал земляк. А знаете, откуда его земляк, Алика? Отсюда, из Гречина.

В этот момент кольцо в мешочке на груди слабо трепыхнулось, как рыбка.

Алька прижала его ладонью; её мучали нехорошие предчувствия.

«А может, я и зря сюда приехала?»

Но поворачивать уже было поздно.

Гречинский сыск располагался в старинном особняке, когда-то давно принадлежавшем купцу-меценату Недоблудову. Как гласила легенда, его младшую дочку, прославленную красавицу, похитил не то колдун, не то леший, не то оборотень. А городовой – бравый парень, честный малый – её вызволил, но отказался брать что-то в награду для себя лично.

Купец не растерялся – и наградил весь сыск разом.

Судя по всему, с тех самых пор особняк и не ремонтировали ни разу, только вставили пластиковые окна и повесили кондиционеры, где дотянулись. На перекошенном крыльце, аккурат под табличкой «Не курить!», дымил, как паровоз, усатый седой великан с раскосыми глазами степняка, с виду лет шестидесяти или около того. По комплекции он был примерно как Велька, и рукава форменной рубашки, закатанные до локтей, у него потрескивали при любом движении так же многозначительно.

– И не холодно человеку, – с завистью заметил Дрёма, поднимая воротник пальто. Ветер в Гречине дул ледяной, не осенний даже, а почти что зимний. – Алика, кстати, вы-то не мёрзнете?

– У меня куртка, – отмахнулась Алька.

– Точно? – усомнился он. И неожиданно ухватил её за руку, зажал между своими ладонями. – Ого! Вы прямо горячая.

– Это у вас пальцы ледяные, – быстро ответила Алька, отстраняясь. Некстати вспомнился Айти; подумалось вдруг, что ей тепло из-за него, вернее, из-за того, что они спали в обнимку. Щёки вспыхнули. – Вы говорили, что вас кто-то ждёт?..

– А, да! – кивнул Дрёма, мгновенно переключаясь на деловой режим. – Пойдёмте, и впрямь опаздываем, нехорошо.

Степняк-великан на крыльце им улыбнулся, посторонившись от двери – не то узнал самого известного сыскаря страны в лицо, не то просто был предупреждён о гостях из столицы и догадался, кто пожаловал. Внутри Дрёма показал удостоверение на проходной и, не слушая возражений, потащил с собой Альку – вверх по мраморной лестнице, на второй этаж. Скрипели ступеньки, в три слоя застеленные коврами; от стен пахло сыростью.

– Так, нам сюда, – сказал Дрёма, притормозив у двухстворчатых дверей с облетевшей краской, белой и голубой; по краю еле-еле просматривались красные узоры. – Алика, если что, вы – моя консультирующая ведьма и временная напарница! А удостоверение я вам забыл сделать, потому что торопился.

– И что из этого неправда? – удивилась Алика.

– Я его оформил, – признался Дрёма мрачно. – И забыл в отделе уже готовое. Такие дела. Ну-с, приступим!

Первое, что бросилось в глаза после того, как распахнулись створки, – это размеры кабинета. Сорок или пятьдесят квадратов, не меньше, как вся Алькина квартира, только без перегородок.

Вторым был огромный пузатый самовар.

Около него стояла женщина лет пятидесяти, в форменном кителе и в юбке, в высоких охотничьих сапогах, сама по комплекции немного напоминающая самовар, и наливала себе чай в изящную фарфоровую чашечку, тонкую, белую, расписанную синими цветочками.

«Васильки», – отметила про себя Алька и записала авансом в добрые приметы.

А тётку – в союзницы.

– Вы проходите, проходите, – махнула рукой та, не глядя. – Ждала вас часа три назад, пирогов заказала, а они остыли, пришлось моим соколятам всё скормить. Смели в минуту!

– И хорошо, – заулыбался Дрёма, плюхаясь с размаху на диван, обитый выцветшей парчой, и вытянул длиннющие ноги. Диван жалобно скрипнул. – Знаю я ваши пироги, они вполне на взятку тянут, а я всё-таки при исполнении… А! Чуть не забыл! Варвара, это моя временная напарница, Алика Василёк, потомственная ведьма. Алика, знакомься, Варвара Сэлэгэ, формально замначальника гречинского сыска, а по факту – первый человек.

Пришлось обменяться рукопожатиями; хватка у Варвары оказалась мощной, богатырской, несмотря на невеликий рост и самоварообразное телосложение. Лицо у неё было смуглое, широкое, с раскосыми степнячьими глазами. Алика вспомнила великана, который встретил их у входа, и спросила, невольно улыбнувшись:

– А у вас брата нет, случайно?

– Ярик опять на пороге курил, что ли? – хмыкнула она. – У-у, зараза, спалит он нам однажды контору к лешему, премию тогда сниму… Да, это мой старший брат, а есть ещё два младших, но они, слава царю болотному, по родительским стопам не пошли. Один врач, другой сантехник, оба люди полезные… Дрёмушка, может, хоть чайку?

На лице у него отобразилась борьба, а потом он махнул рукой:

– Давайте, и Алику тоже угостите, ей полезно. И рассказывайте, что у вас там с проклятым раскопом.

Варвара помрачнела:

– Вам как, по отчётам или как мне думается?

– Отчёты я читал, – ответил Дрёма, и улыбка у него стала нехорошая. – И теперь очень жалею, что ограничился ими… Давайте, Варвара. Жгите.

И она зажгла.

Курган, который раскопали в прошлом году, прятался в еловой чаще неподалёку от деревеньки Зыряново. Местные считали, что это просто холм, проклятый только. Ближе к вершине сохранились остатки каменной постройки, которую прозвали «избушкой колдуна». Ходили слухи, что там пропадал скот – впрочем, с учётом того, что в окрестных лесах водились волки, кабаны и медведи, это никого не удивляло.

Иногда пропадали и люди.

А ещё в деревне считали, что горсточка земли, принесённой из развалин «избушки колдуна», замечательно подходит для наведения порчи, прямо-таки не хуже, чем кладбищенская. Этим эксплуатация кургана и ограничивалась – до прошлого года, когда по весне там появились гости на внедорожниках.

– Знаем мы таких гостей, – вздохнула Варвара, замешивая сразу целую ложку малинового варенья в чай. – Назвались собирателями фольклора. Ну-ну – из них учёные, как из меня балерина. Местным они ящиками спиртное таскали, приплачивали за рассказы о всякой небывальщине.

– И сколько их было, этих «собирателей фольклора»? – отрывисто спросил Дрёма, прищурившись.

Альке показалось, что он и так уже знает ответ.

– Ну, семеро. На двух машинах приезжали, с оборудованием, с инвентарём, – откликнулась Варвара. Посмотрела в окно; там проглянуло солнце, но красноватое, тусклое, вечернее. Шелестели липы, точно переговариваясь. – Месяца два или три ездили, иногда по лесу с металлоискателями ходили.

– И никто не сообщил куда следует, – нахмурился Дрёма. – Ну да, собутыльников терять не хотели, особенно таких, которые сами за всё платят. Значит, семеро… А трупов сколько нашли?

– Шесть, – буркнула Варвара. И поболтала ложечкой туда-сюда, звяк-звяк. – И знаешь, что, Дрёмушка? Шестерых-то местные описали подробно, фотороботы даже составили, мы их, соколиков, потом быстро опознали и нашли. Ну да что я тебе рассказываю, отчёты ты сам читал… А вот седьмого никто не помнит. Но уверены, что он был.

Дрёма залпом допил чай и отставил чашку; потом звонко щёлкнул ногтем по кромке – тонкий фарфор отозвался нежно, как колокольчик.

– Ну, вариантов тут масса, даже если мы исключаем массовые галлюцинации, сговор, оговор и берём за точку отсчёта, что седьмой всё-таки был. Либо это опытный колдун, способный скрыть своё присутствие, либо какая-то антропоморфная нечисть, прикинувшаяся человеком…

«Ага, ваша слабость», – подумала Алька, прихлёбывая чай.

А потом поняла вдруг, что на неё все пялятся, словно ждут, что она продолжит.

– Эм… Ну, насчёт колдуна я согласна, насчёт нежити, скорее, нет, – произнесла она неуверенно. Голос был придушенный и писклявый, и Варвара смотрела с сочувствием, а Дрёма одобрительно кивал. – Ещё может быть… ещё может быть такое, что седьмой вошёл в курган человеком, а вышел – не совсем человеком. Поэтому его и не помнит никто.

Дрёма гордо глянул на Варвару – мол, я же говорил! – и с энтузиазмом подтвердил вслух:

– Такое тоже встречается. Эффект «мёртвого царства», когда человек входит в заповедное пространство, нарушает там какие-то заповеди, может, ест еду мертвецов или берёт запретные вещи… А потом наружу выходит что-то другое, уже не человек, подменыш. Или человек, но изменившийся так, что собаки на него брешут, как на заложного покойника, кошки шипят, молоко в его присутствии киснет и всё такое.

– И родная мать не признаёт, – загробным голосом добавила Варвара, явно что-то цитируя. – Но, вообще-то, удивить я вас хотела не этим. Громких дел у нас немного, так что за это я, прямо скажем, зацепилась. Когда пыталась понять, что это за тварь разделалась с теми самозваными фольклористами, то стала копать вглубь, в историю, так сказать. Не было ли похожих случаев? И ведь нашла. Сто десять лет тому назад. В архиве нашего благодетеля, купца Недоблудова, отыскалось упоминание о том, как «чучело из костей человечьих» повадилось в деревню являться; может, всех жителей бы извело, но приблудился откуда-то хромой колдун и повелел отдать чучелу то, что добыто неправедным путём. Люди собрались, покидали в кучу всякое, каждый по своему разумению, а после затворились вместе в большом амбаре, и колдун стал читать заговор. В полночь всё затряслось, собаки залаяли, а после вдруг стало тихо. Утром люди вышли – куча-то цела, пропал один махонький браслетик, на детскую руку. С тех пор чучело костяное ту деревню не беспокоило, да и вообще о нём не слышали, – заключила Варвара.

– Сделать копию, отправить мне на электронную почту, – указал Дрёма пальцем на неё, как пистолетом, и широко улыбнулся. Он выглядел не по-хорошему весёлым, изрядно возбуждённым, словно опять перепил кофе, только теперь с коньяком. – Интересно, интересно… Теперь я почти уверен, что это какая-то ваша локальная, гречинская аномалия, которую к нам в столицу завезли, как смертельную заразу, с носителем. Возможно, с латентным… Я правильно понял из отчётов, что раскоп в кургане особо не исследовали?

Варвара пожала плечами:

– А кому это делать-то? Мои соколики дважды туда слетали, но без хорошего колдуна там делать нечего. Да и местные ни на что такое не жаловались – разве что нечисть буянить стала чаще, но так-то здешняя нечисть, привычная. У кого домовой взбесится, кого леший плутать прям с опушки отправит, к кому ночница наведается. На болотах, вон, огоньки, лет двадцать такого не было…

При упоминании ночницы Алька поёжилась, вспомнив страшилище, напавшее на Дарину. А вот Дрёма, наоборот, явно испытал прилив энтузиазма и вскочил на ноги:

– Ну, колдун у вас теперь есть, и даже не один! Мне надо только за вещами в гостиницу заскочить… Проводник найдётся?

– Ярик вас отвезёт, на своей машине, там без внедорожника не обойтись, – кивнула Варвара, поднимаясь. И нахмурилась. – Может, с утра поедете? Всё-таки шесть трупов за раз…

– И что я там с утра интересного найду? – с той же бешеной улыбкой ответил Дрёма. – Нечисть обычно показывается по ночам, если ехать, то сейчас. Алика… – Она вздрогнула, подумав, что сейчас ей предложат остаться, но он сказал только: – Вы точно не хотите одеться потеплее? Я вот жалею, что не захватил шарф.

Алька глянула в окно; солнце стало уже совсем красное и клонилось к горизонту. Страшно не было, пожалуй. Вот совсем, хотя, по-хорошему, полагалось испугаться. Но если бы её попросили описать то, что она чувствовала, двумя-тремя словами, то это звучало бы примерно так: руки просят кочерги.

– Нет, мне не холодно, спасибо, – очень вежливо ответила она, уже прикидывая, что из своего ведьминского дорожного набора взять в раскоп. Точно – вышитый пояс; зеркало с ладонь или чуть больше, если получится купить его поблизости; неплохо бы венок из васильков, но где их добыть тут-то, на севере… – А знаете что? Мне нужна кочерга. Найдёте?

– Найдём, – важно пообещала Варвара. И ухмыльнулась от уха до уха, так, что её степные глаза стали совсем как щёлочки: – Дрёмушка, ты жениться-то не надумал?

– Если решу, то вы первая в очереди, – уверил её Дрёма, запахивая пальто и уверенным шагом направляясь к двухстворчатым дверям. – Даже, пожалуй, вне очереди.

…а кончики ушей у него были красные, как маков цвет.

Варвара порывалась одолжить Альке и зеркальце, но пришлось скрепя сердце отказаться: слишком оно было красивое, аккуратное, в дубовой оправе. Конечно, такая вещь, с историей, надёжнее, чем что-то пластиковое и покупное, но покупное хоть не жалко.

А зеркала у ведьм всё-таки расходник.

– Я видел внизу косметический магазин, забегу и куплю вам что-нибудь подходящее, по руке, – пообещал Дрёма, когда они расставались в коридоре. – Тогда спускайтесь сразу вниз, где клумба с тюльпанами, Сэлэнгэ там остановится. Скорее всего, это будет самая большая и уродливая машина, которую вы вообще видели… И помните, у вас пятнадцать минут! – добавил он и нырнул к себе в номер.

Алька пиликнула карточкой, нажала на ручку, шагнула в комнату – и тут же угодила в объятия, крепкие и горячие, даже чересчур. Может, и испугалась бы, если б одновременно не пахнуло дымом, опавшей листвой, лесным воздухом – и сухим жаром, как от огня.

– Айти, – выдохнула она, жмурясь. Позволила чмокнуть себя в макушку, потом в висок; когда раздвоенный язык пощекотал шею, а ноги подогнулись, то добавила почти умоляюще: – У меня только пятнадцать минут!

– Мне хватит! – многозначительно шепнул Айти прямо в ухо.

– Хватит на что? – спросила Алька, обмякая.

– А ты о чём подумала?

– А ты – о чём?

Они уставились друг на друга – и расхохотались одновременно. От сердца отлегло. Почему-то она думала… верней, боялась в глубине души, что Айти начнёт ревновать к Дрёме или упрекать её за что-нибудь. Но он только сидел на краю развратной трёхместной кровати, подогнув одну ногу под себя, пялился и улыбался.

Футболка на нём была чёрная, как в прошлый раз, да и джинсы очень похожие… если не считать полоски в сеточку сбоку, вдоль всей ноги.

Алька вспыхнула и отвернулась, перетряхивая дорожную сумку.

«Такими темпами мне скоро с собой не кочергу придётся возить, а огнетушитель», – пронеслось в голове.

Но на язык, конечно, прыгнуло другое.

– Не будешь меня отговаривать? Ну, от раскопа.

– Ты ведь за этим и приехала, разве нет? – выгнул Айти бровь. Чуть повернул голову и добавил нехотя: – Мне бы, конечно, не хотелось, чтобы ты туда совалась после заката. Но вообще-то ночью набирает силу любая нежить.

– И ты, да?

– И я, – легко подтвердил он. – Если что, я тебя вытащу.

– А Дрёму? – на автомате спросила Алька. Покраснела; получилось неловко. – Ну, то есть…

– Я, вообще-то, огненный змей, а не ездовой конь.

– Ты больше коня!

Айти закатил глаза, но всё-таки ответил:

– Естественно, я не брошу человека на съедение нечисти. Но внедорожник забирать не проси!

– Не буду, – легко согласилась Алька. – По-моему, он служебный, его не очень-то и жалко… Фух, вроде всё взяла! – подытожила она, втыкая себе швейную иглу в воротник куртки. – Надеюсь, конечно, что ничего из этого не пригодится.

– В древнем кургане? – хмыкнул Айти. – Ну-ну, оптимистка… Погоди.

Уже на выходе из комнаты он догнал её, удержал за руку. Потом выдернул у себя нитку из футболки – должна была получиться чёрная, а вылезла почему-то красно-золотая, да ещё и металлически блестящая – и повязал Альке на запястье.

Нитка чуть-чуть грела.

– Оберег? – севшим голосом спросила она.

– Метка, чтоб я тебя не потерял, – откликнулся Айти. И опустил ресницы, избегая её взгляда: – Ты мне свидание должна, не забыла, надеюсь?

– Васильки обещаний не нарушают! – серьёзно ответила Алька.

И, привстав на цыпочки, чмокнула его в подбородок.

В первый раз – наяву и сама.

А потом сбежала вниз, прямо по лестнице, с пятнадцатого этажа, без лифта; сердце колотилось как бешеное.

Конечно, она пришла первой и даже успела немного прогуляться перед гостиницей. Уже вечерело; было ещё светло, но фонари зажглись, и ясное небо казалось таким невозможно синим, тёмным-тёмным, что захватывало дух. Прямо вдоль дороги, отделяя гостиничную парковку от проезжей части, в два ряда торчали туи – сплошная зелёная стена; на клумбе и впрямь росли тюльпаны, белые и розовые вперемешку, и цвели, несмотря на близость заморозков.

Пахло из-за этого одновременно и осенью и весной, противоречиво.

Алька чувствовала себя так же.

Как Дрёма ей и обещал, внедорожник Сэлэнгэ-старшего она узнала сразу: во-первых, это и впрямь оказалась огроменная уродливая машина, немного похожая на броневик, с колёсами в треть человеческого роста и с кривой трубой над капотом. Автомобиль был совершенно чёрный и ехал – на удивление – довольно тихо; по дверцам и по верху лобового стекла вились обережные узоры.

Затормозил он аккурат перед Алькой.

– Гражданка Василёк? – весело спросил хриплым баритоном водитель. Сейчас, когда он сидел где-то там в салоне и не давил своим богатырским ростом, в глаза особенно сильно бросалось сходство с его младшей сестрой, Варварой Сэлэнгэ. – Не возражаете, если я закурю?

– Курите на здоровье, – вежливо ответила Алька. – Я против ветра встану.

– Ух, поладим, – констатировал он и с кряхтением выбрался из машины. Потом протянул свою лапищу для рукопожатия: – Яромир.

– Алика, – ответила она, осторожно протягивая ладонь. И тут заметила, как Дрёма сбегает с крыльца отеля и стремительно несётся к косметическому магазину под розовой неоновой вывеской. Тонкая белая водолазка исчезла, её сменил более тёплый чёрный свитер, тоже, впрочем, с высоким горлом; джинсы остались прежние. – Надо же, переодеться успел, во метеор… Ой! Я же хотела с ним вместе сходить, подождите, пожалуйста, здесь, а то надо потом деньги за зеркало отдавать, а у меня мелочи нет…

Степной богатырь аккуратно прихватил её за воротник куртки и вернул обратно к автомобилю, против ветра, чтоб в лицо не дымить.

– А вы не отдавайте, – посоветовал он. – Дрёма – человек небедный, и поухаживать за вами ему будет приятно. Да и расходники на колдовство бухгалтерия обычно возмещает…

– Прямо уж небедный, – усомнилась Алька. Сквозь стекло витрины было видно, как к Дрёме с двух сторон подлетают сразу три консультанта, вернее, консультантки, стремясь опередить друг друга. – На государственное жалованье особо не пошикуешь.

– Это да, – согласился Яромир и усмехнулся, прищуривая глаза. – Сыскарская зарплата – ровно такая, чтоб человек только время на посту отбывал. И даже не задумывался бы о том, чтобы взаправду поработать… Но у него гонорары, вишь ты.

– За любовный роман? – ревниво спросила Алька, вспомнив пятистраничное объяснение героя с героиней и слово «коему», употреблённое только в первом абзаце девять раз.

– За кулинарную книгу, – дыхнул Яромир густым дымом, прямо как дракон. – У ней тираж, говорят, миллион, а то и поболее, если отрывные календари считать.

– А-а, – с облегчением выдохнула Алька. Верить в то, что люди гребут лопатами кулинарные книги, было не так обидно, как в многотысячные тиражи плохих романов. – Тогда ладно. Разрешаю, пусть будет богатый.

– И вторую книжку, про любовь, лучше при Варваре не хулить, – добавил он, растирая окурок о крыло внедорожника. – Она, вишь, её в трёх экземплярах купила. Дома держать, в участке и у бабки в деревне, куда она на выходные ездит. И все три подписанные!

Алька уважительно покивала: Дрёмин роман по-прежнему казался ей ужасно дурным, но такую приверженность любимым книгам она по-редакторски уважала.

– Так, залезай-ка в машину, – сказал вдруг Яромир, дёргая за дверцу. – И давай лучше на переднее сиденье, а то если этот опять там будет всю дорогу ёрзать, ей-ей, по роже ему вмажу.

– С колдуном это не так-то просто, – возразила Алька на автомате, карабкаясь в салон. – А Дрёма что, уже всё?.. А, вижу!

Он и впрямь бежал уже от косметического, на ходу размахивая зеркалом – компактным, сантиметров пятнадцать в диаметре, на удобной ручке, в чёрной пластиковой оправе. Под мышкой у него был зажат розовый пакет, внутри которого угадывались очертания каких-то коробок.

– Не удержался, – пояснил Дрёма, без лишних вопросов залезая на заднее сиденье и кидая сумку рядом. – Хотел просто зубную щётку взять, потому что в номере дурацкая… Кстати, вам, Алика, тоже захватил, наверняка у вас такая же лысая. Ну а потом на меня буквально прыгнула какая-то соль для ванны с запахом сосны. Прямо представил, как возвращаюсь из этого дурацкого кургана весь замёрзший, а потом наливаю ванну – и здравствуй, блаженство! – И он даже языком цокнул.

А потом поймал в зеркале заднего вида взгляд Альки – и подмигнул.

– Столичные заскоки, – хмыкнул Яромир, дёргая коробку передач, и вывернул руль, выезжая на дорогу.

– Между прочим, хорошее средство от простуды! – запротестовал Дрёма весело. – Очень рекомендую.

– Лучшее средство от простуды – это баня.

Вскоре Алька поняла, что имел в виду Яромир, когда сетовал, что Дрёма слишком беспокойный для переднего сиденья. Он и впрямь постоянно вертелся по сторонам, то в окно выглядывал, то лез в сумку, чтобы перепроверить инвентарь, то сверялся с картой, то отбивал кому-то сообщение, хмурясь и забавно шевеля губами… Когда уже замелькали городские окраины, то вдруг спохватился и попросил заехать куда-нибудь за кофе.

– Вон, вон там какой-то ресторан! – перегнулся он вперёд и похлопал Яромира по плечу. – Давай остановимся!

– Вам же от кофе плохо? – осторожно напомнила Алька.

– Плохо, – стоически ответил Дрёма. – Но без него сейчас будет ещё хуже, выехали-то мы поздно и прошатаемся, скорее всего, целую ночь. Так что готов пожертвовать собой… А-а, почему вы проехали мимо?

– Потому что там не кофе, а жижа, – хмыкнул Яромир, сворачивая в подозрительный переулок. – Я б сказал, что они там просто кофемашину промывают, а потом это самое, что вытекло, молоком разводят.

– Звучит страшно, – поёжилась Алька.

– На вкус ещё хуже. А вот есть чуть подальше заправка, так там хозяйка на песке кофе делает, с мёдом и леший знает с чем ещё, но чисто приворотное зелье…

Вскоре город остался позади; через некоторое время пропало и нормальное освещение. С обочин стал наползать туман, но на дорогу он пока милосердно не высовывался, лишь изредка выкатывал поперёк щупальце-другое. Запахло сыростью, прелой зеленью и ещё чем-то смутно знакомым. Алька глянула в окно – и её осенило.

– Мы мимо болота едем?

– По краешку, – успокоил её Яромир. – Справа оно, родимое, и мёртвый лес, посохший, значит. А слева деревня за деревней, вон, завод даже есть, мы его проехали только-только… Вот и заправка, кстати. Заодно и в бак долью до полного, а то путь-то не близкий.

Пока он заправлял машину и протирал лобовое стекло, Алька наведалась в уборную, сообразив, что вблизи от кургана это будет не совсем удобно. Дрёма бодро почесал в магазин при заправке, но вернулся последним, сразу с двумя бумажными стаканами.

– Сделали один в подарок, за красивые глаза, – несчастным голосом объяснил он. – Мне столько нельзя… Алика, вы будете? – Она хотела было согласиться, но вспомнила про туалеты и мотнула головой. – А вы, Сэлэнгэ? Эх… Тогда притормозите где-нибудь у болота.

Если Яромир и удивился, то виду не подал – и покладисто заехал минут через пятнадцать в аварийный «карман», подсвеченный фонарём.

– Вот отсюда бабы по ягоды ходят, и захочешь – сразу не утонешь, – хохотнул он, заглушая мотор. – Но лучше держаться поближе. Топи-то переменчивые.

Дрёма подхватил один стаканчик, нетронутый, махнул рукой – и порысил куда-то во тьму. Углубляться, правда, действительно не стал, потоптался на месте, огляделся по сторонам – и произнёс неожиданно громким и звонким голосом:

– Уважаемый хозяин болота, добрый вечер!

Уже на этих словах Яромир выругался под нос и боязливо втянул голову в плечи, но Дрёме этого, разумеется, было мало. Он продолжил так же звучно, чуть рисуясь:

– Мне тут случайно сделали два кофе вместо одного, и я хочу заметить, что кофе очень даже хорош! Так что почту за честь угостить вас. Надеюсь, вы любите сладкое? Он с халвой! Думаю, вам понравится! Да, а стаканчик потом здесь же оставьте, на пеньке, я на обратном пути заберу, чтоб мусор не разводить. Ну, хорошего вечера, доброй ночи, всё такое! – жизнерадостно помахал он темноте рукой, утвердил стаканчик на большом замшелом пне, как на алтаре, и побежал обратно к машине.

Яромир с трудом дождался его и стартанул с места так, что двигатель взревел медведем.

– Хулиганите? – строго спросила Алька, когда Дрёма, блаженно жмурясь, угнездился на сиденье и согрел руки о свой стакан с кофе. – Порядок нарушаете?

– Есть такое, – повинился он охотно. – А ещё завязываю полезные связи на будущее… Ну и маленькая военная хитрость: если наобещать что-то кому-то могущественному, то судьба обязательно извернётся и даст тебе шанс это обещание сдержать. А хозяин болота, полагаю, достаточно силён.

Остаток пути проехали без приключений; Яромир аж дух перевёл, особо не скрываясь, когда они миновали указатель «Зыряново». Деревня была обнесена глухим забором из профнастила, но ворота оказались открыты; у них автомобиль и притормозил.

– Уже? А это ближе от города, чем я думал, – нахмурился Дрёма. Глянул в окно, что-то прикинул… – Сэлэнгэ, ждите нас тут. Подскажете, куда идти?

– Да по просеке, туда ж копатели аж целую дорогу проложили, – указал он. И глянул, сузив глаза. – А мне точно с вами не надо?

– Я не потащу ночью к кургану обычного человека, – качнул головой Дрёма; лицо у него сейчас было серьёзное, а глаза казались такими яркими, что будто светились в темноте. – И заезжайте-ка лучше на территорию деревни. Насколько я вижу, уличное освещение там есть? И хорошо. Если мы к утру не вернёмся, можете бить тревогу. И стаканчик с болота тогда на обратном пути заберёте.

Яромир аж в лице переменился:

– Да кто ж такое… Да тьфу… да я…

– Шучу, – улыбнулся Дрёма, вылезая из машины. – Уф, ну и дубак! Алика, застегнитесь обязательно, а лучше капюшон накиньте… Сэлэнгэ, из машины по возможности не выходите, желающих пообщаться проверяйте на простейшие признаки нечисти: пальцы пересчитайте, на ноги внимания обратите – нет ли копыт, полный ли комплект рук и глаз, нет ли плесени, мха, гнёзд в волосах.

Алька, забирая с заднего сиденья сумку и переданную Варварой кочергу, одним ухом прислушивалась к разговорам. Ей было любопытно: раньше-то наблюдать инструктаж – от настоящего колдуна из настоящего сыска – не доводилось.

Но Яромиру это явно было не в новинку.

– Вот не надо учить учёного, – хмыкнул он. – Чай, не первый раз в дозоре. У меня свои методы есть.

– И какие? – живо заинтересовался Дрёма.

– Дать прикурить. Нечисть-то хорошего табака не выносит… А, фонари возьмите! Куда без света-то!

Идти по тёмной просеке среди густого леса, подсвечивая путь светодиодным фонарём, было и жутко и весело. Алька чувствовала себя как в школе на каникулах, когда они с девчонками устраивали тропу ужаса для испытания храбрости – мимо кладбища, по берегу реки, через лес… Страшней всего, если честно, была обратная дорога, через город, рядом с пивным магазином, у которого днём и ночью ошивалась изрядно нетрезвая публика.

«А здесь – никаких пьяниц, – пронеслось в голове. – Только лес, небо и курган».

Яромир не обманул: дорогу они отыскали легко. Чёрные копатели, похоже, не особенно-то скрывались и дорогу к кургану накатали так, что она до сих пор не заросла… А может, и заросла бы, но сыскари, мотавшиеся туда-сюда, ещё и от себя добавили. В одной колее стояла вода – осень тут была, в отличие от столичной, вполне классическая, ничуть не засушливая.

– Ого, лиса, – сказал вдруг Дрёма и повёл лучом фонаря, но свет выхватил только ветки бузины, голые прутья орешника и могучие стволы сосен. – Убежала… Кстати, вы заметили, как стало тихо?

Алька сглотнула – и только тогда поняла, что уши закладывает, как при подъёме на высоту.

– Ага, – тихо откликнулась она, покрепче перехватывая кочергу, непривычно тяжёлую и громоздкую. – Думаете, нехороший признак?

– Пока не знаю, – нахмурился Дрёма. – Но держитесь-ка лучше ко мне поближе. И вы точно не мёрзнете? Застегнитесь, правда.

Он выпростал из-под воротника шнурок с кулоном-деревяшкой и перевесил поверх пальто, а в карман переложил мешочек с чем-то сыпучим.

Дорога стала суше; веточки под ногами хрустели.

Иногда за спиной начинали мерещиться шаги, но, когда Алька плюнула через плечо, они стихли. Подлесок редел, редел, пока лес не сделался совершенно прозрачным, но видимости это особо не прибавило – луч от фонаря словно бы рассеивался в негустом тумане. По земле теперь стелился мох, появились папоротники – бледно-зелёные, с тугими ростками-улитками в рыжеватом ворсе, как по весне. Стволы сосен в свете фонаря казались красными, и запах хвои почти не ощущался, зато отчётливо веяло чем-то затхлым.

А потом впереди вырос курган – внезапно, словно выскочил из темноты, как грабитель.

– Вот и он, – чуть осипшим голосом произнёс Дрёма. И оглянулся через плечо. – Алика, прошу прощения, но я обязан вас спросить: вы не передумали? Если что, не поздно вернуться к Сэлэнгэ в машину и подождать там, я провожу.

Алька задрала голову. Небо прояснилось, но не было видно ни одной звезды, просто равномерная чернота с синеватым отливом, как птичье перо. Кроны сосен застыли в неподвижности; корявые ветки – словно неровные стежки. От земли тянуло холодом, пробирающим до самого нутра.

«Когда появлялся Костяной, тоже становилось зябко», – подумалось вдруг.

Было страшно, конечно. Но не настолько, чтоб развернуться и убежать, а как раз чтоб перехватить кочергу поудобнее и начать пристально вглядываться в лес.

– Я пойду с вами, – твёрдо сказала она.

Дрёма помолчал, опустив глаза, а потом вдруг уставился в упор:

– С тобой.

– Что?..

– С тобой, – повторил он упрямо. И улыбнулся, верней, попытался; уголки губ у него дрогнули, но улыбки в итоге так и не вышло. – Давай на «ты». Ну, если ты сама… если вы не против.

Нитка-оберег на запястье нагрелась вдруг, и Алька машинально накрыла её ладонью, словно успокаивая большого зверя: тише, тише.

«Меня это напрягает, – поняла она вдруг. – А почему? Потому что он в сыске работает? Вроде нет. Потому что он симпатичный мужчина, а мне нравится Айти? Ерунда какая… Потому что он колдун?»

Это ощущалось ближе всего к правде. Отношений Алька не то чтоб избегала нарочно, просто было как-то не до них: то текст сдавать в редакцию надо, то аврал, то в столице комендантский час… После маминых похорон – тем более.

А сейчас…

Она ведь нравилась Дрёме, он сам сказал – и теперь сближался с настойчивостью и грациозностью бульдозера.

«…будто загоняет меня в угол».

Алька уловила эту мысль – и сама на себя рассердилась.

– Давай, – решительно ответила она, протягивая ему ладонь для символического рукопожатия. Дрёма ответил с таким энтузиазмом, что пальцы заболели. – А то как чужие.

– А мы не чужие? – расцвёл он улыбкой. – Так, стоп, не отвечай, а то я или слишком обрадуюсь, или расстроюсь. Сейчас нельзя, у нас работа. В общем, иди за мной след в след, больше чем на три шага не отставай. Если хоть померещится что-то подозрительное – сразу говори.

Алька почему-то думала, что они начнут карабкаться вверх, но Дрёму понесло куда-то вправо, в обход кургана, благо подлеска почти не было. Поначалу это ничем не отличалось от прогулки по просеке, разве что под ногами не суглинок скользил, а похрустывали сосновые иголочки, сухие и словно бы подмёрзшие. Потом стало покалывать уши, изо рта начали вырываться облачка пара.

– Как-то очень похолодало, – пробормотала Алька, сгибая и разгибая пальцы; слушались они с трудом, она пожалела, что не раздобыла в городе перчатки. – Дрёма, слушай, а это нормально? Вроде заморозков не было, и… Погоди, мы идём противосолонь? – дошло до неё вдруг.

– Да, и проделали уже половину пути, – усмехнулся он жутковато и оглянулся через плечо; глаза даже в полумраке казались очень-очень яркими, хотя и не сияли сами по себе, как у Айти. – Ты думаешь, как открывают курганы? Как призывают нечисть? Да вот так – делают всё наоборот, наперекор приметам и запретам. Когда я охотился на моровых дев, то попросту проклял сам себя, – добавил он, отворачиваясь. – Обсыпался кладбищенской землёй, пожелал себе под забором подохнуть и дальше по списку.

У Альки мурашки пробежали, и вовсе не от холода.

– И не страшно было?

– Ну, как сказать… Некоторые вещи приходится делать несмотря на страх. А кто ещё? – дёрнул он плечом неопределённо. – Я не то чтобы какой-то герой, и мне в целом нравится моя работа. Я любопытный. Мне часто интересно, сработает это вообще или нет, а когда интересно, то подключается азарт и всё такое. А ты что чувствуешь, когда надо навалять какой-нибудь поганой нечисти? – спросил он легкомысленно… и внезапно сделал резкое движение рукой вбок, складывая пальцы вилкой, словно ткнул в кого-то. Лозы орешника покачнулись со странным звуком, точно большая птица взбила крыльями воздух, и всё стихло. – Не обращай внимания, там шишига пялилась, это ерунда.

«Надо же, – подумала Алька, пошарив лучом фонаря по подлеску. – А я и не заметила…»

А вслух ответила:

– Наверное, злюсь. На ночницу рассердилась очень, что она так Даринку мучила… На Костяного тоже. Вот что он полез, когда я только из ванны, даже одеться не успела?

– Жаль, меня не было рядом, когда он атаковал, – откликнулся Дрёма мечтательно. Прозвучало это двусмысленно. – Впрочем, может, и будет ещё шанс. Но вообще замечательно же! Дважды прогнать Костяного, как нашкодившего кота мокрой тряпкой, – это надо умудриться. С таким послужным списком можно в сыск даже без специального образования!

– Ну прям уж, – засмущалась Алька, прижимая кочергу под мышкой: пальцы слишком мёрзли, чтобы держать её в руках постоянно… А ещё было немного стыдно, ведь в первый раз всё получилось случайно, а во второй Костяного прогнал Айти.

«Я самозванка, – подумала она с раскаянием. – Дрёма меня, наверное, переоценивает… А что, если из-за меня сейчас что-то пойдёт не так? Вон я даже шишигу не заметила».

Впрочем, почти сразу она поправила себя: даже если б и заметила, прогонять бы не стала, потому что сидит себе шишига и сидит, не пакостничает – и ладно. В Краснолесье, как и во многих деревнях, с нечистью предпочитали дружить.

Но вскоре с теоретическими рассуждениями пришлось закончить.

В какой-то момент воздух вдруг сделался невозможно тяжёлым, вязким. Алька оглянулась – и поняла, что круг-то они как-то незаметно завершили, замкнули, и снова оказались в исходной точке. Вот только никакой просеки и накатанной колеи и в помине не было – лес и лес кругом… а курган словно стал выше.

– Хорошо, что Сэлэнгэ в машине остался, – выдохнул Дрёма. – Алика, поднимаемся. На любое подозрительное движение – смело рази кочергой. Людей здесь точно нет, ну, кроме нас, а я как-нибудь увернусь.

У неё вырвался смешок.

– А ты точно знаешь, куда идти?

– Ну да, – кивнул Дрёма. – Знаешь, как в сказке? Вдоль путеводной нити.

И он повернул фонарь, освещая часть склона.

Яркий белый луч выхватил в траве что-то красно-жёлтое, полосатое…

«Оградительная лента, – догадалась Алька, и в горле пересохло. – Сыскарская… Ну да, здесь же людей убили. Шестерых».

Подниматься было тяжело. Трава под ногами крошилась, точно окаменелая, с противным скрипучим звуком, особенно отчётливым в неестественной тишине. Небо казалось масляным и вязким; с него словно сочилась тьма, оседая на всём, как жирная сажа. В какой-то момент фонари начали мигать и тускнеть… Алька догадалась, хоть и не сразу, обмотать их лентами-поясками с обережной вышивкой. Всего их было четыре. Ещё одной она подпоясалась, прямо под курткой, а последнюю вручила Дрёме.

– Повяжи как галстук, – хмыкнул он и провокационно задрал подбородок, подставляя шею.

Заигрывать в такой ситуации было и глупо, и нелепо, и ужасно несвоевременно… Но уверенности и сил это почему-то прибавляло. Хотя, конечно, никакой «галстук» Дрёме завязывать Алька не стала и просто несколько раз обернула ленту ему вокруг руки, чуть повыше локтя.

– И так сойдёт, – буркнула она, отступая на полшага.

– О-о, какая потрясающая интуиция! – выгнул брови Дрёма. – А ты знаешь, что именно за это плечо и укусил меня упырь? Даже шрам остался! – Он помолчал, глядя на неё выжидающе. – Даже не попросишь меня показать?

Алька мотнула головой.

Он заметно погрустнел.

После этого идти стало полегче. Во-первых, свет больше не мерцал; во-вторых, ослабело давление, и воздух теперь ощущался более свежим, более пригодным для дыхания. Кочерга больше не примерзала к рукам. Вот только окаменелая трава крошилась по-прежнему, и каждый шаг поднимал облачко пыли.

«Мёртвое царство, – подумала Алька, разглядывая клочковатые склоны цвета сепии. – И правда, как другой мир».

Потом Дрёма остановился и сказал:

– Вот и пришли.

Но она и сама уже видела всё.

Впереди была… дыра или нора?

Почему-то по рассказам представлялось иное, что-то типа ямы на склоне – или небольшой котлован, как рабочие в палисаднике трубы раскапывают. Отверстие размером со среднюю могилу сбивало с толку. Внутри царил мрак; иногда мерещилось, что шевелится что-то.

– Пусто, – констатировал Дрёма, посветив туда фонарём. – Ого… На фотографиях это выглядело иначе. Ух, там ход сужается. Придётся, наверное, немного проползти. М-да, проблема.

– Какая?

– Пальто жалко, – ответил он неохотно. – В Гречине с химчистками не очень.

Алька поперхнулась смешком.

Ползти пришлось на самом деле не очень долго – метра три или четыре, причём к концу ход расширялся, а утрамбованная почва уступала место каменной кладке. Дрёма добрался до цели первым, встал на ноги, отряхнулся и прочувствованно произнёс:

– Ух…

– Ха-а… – согласилась с ним Алька, когда огляделась.

Они были… пожалуй, в склепе.

Каменная кладка выглядела очень старой; из щелей между блоками выпирала земля и корни, и потому стены казались мохнатыми. Смешным это казалось на первый взгляд, а на второй – уже не очень. Потому что стоило чуть отвести взгляд – и корни-нити начинали шевелиться.

Как живые.

Склеп был довольно просторным, квадратов двадцать или около того. В дальней части высился какой-то прямоугольный постамент, так сильно завешенный корнями, что это напоминало полог.

– Прямо как ложе под балдахином, – с непонятной интонацией произнёс Дрёма. Огляделся, прищуриваясь; нахмурился. – И сориентирован, похоже, строго по оси север-юг. Если я не ошибаюсь, то головой на север… Опа. Алика, у тебя нервы крепкие?

Она внутренне сжалась.

«Что он там увидел?»

– Вроде да.

– Тогда смотри, – и Дрёма повёл фонарём, выхватывая из тьмы какие-то белые черепки, сваленные горкой под постаментом.

…не черепки, поняла Алька.

Битые черепа.

– Ох… Это, м-м, жертвы? – тихо спросила она.

– Похоже на то, вопрос в том, какого периода. Я имею в виду, убили ли этих людей специально, чтобы покойнику в гробу лежать не скучно было, или это его, гм, рабочий инвентарь, – ответил Дрёма задумчиво и снова, уже тщательно и дотошно, осветил углы. Луч скользил то по вазам, то по каким-то огромным блюдам, то по неопределимым и неразложимым на элементы кучам хлама. – Богатое захоронение. А вообще… Как думаешь, кого могли похоронить, обложив со всех сторон не просто ценным имуществом, а ещё и черепами в солидных количествах? С воином похоронили бы меч, с вождём – регалии, коня и жену. Да, кстати, на фото в отчётах никаких черепов и пустых гробов, разумеется, – только немного керамики, то есть увидеть настоящее захоронение можно лишь выполнив определённые условия. Что думаешь?

Алька уже догадывалась, куда их занесло, поэтому посветила фонарём не на постамент – гроб, это был, конечно, гроб – а вверх, на стыки между стенами и потолком. Там отчётливо просматривались узоры, наполовину уничтоженные временем, но всё же…

– Обережные знаки, – хрипловато откликнулась она. – Думаю, это колдун. Какой-нибудь не очень хороший.

– Ну, спасибо, что не кто-то из Старых Хозяев, это было бы более проблемно, – заключил Дрёма оптимистично. – Так, картина проясняется, но я бы ещё кое-куда сунулся. Ну-ка…

Он поставил на пол фонарь, засучил рукава и решительно двинулся к гробу. Алька сперва не поверила себе, потом замерла от ужаса, потом мысленно завопила панически: «Нет-нет-нет, он же не собирается…»

А Дрёма за это время до гроба дошёл, примерился к крышке – и толкнул её, сдвигая вбок.

– Ничего, ни одной косточки, – весело констатировал он. – Прекрасно! Что ж, теперь примерно понятно, с кем мы имеем дело. Мёртвый колдун, судя по подношениям, весьма злобный, возможно, промышлявший человеческими жертвами. Чтобы узнать наверняка, надо, конечно, расшифровать обережные знаки – и поискать такие же снаружи гробницы, думаю, мы их найдём. Но я почти уверен, что обитатель этого уютного дома, – и Дрёма постучал по крышке гроба, – сейчас весело отжигает в столице. А делает он это потому, что какой-то жадный дурень, немного смыслящий в колдовстве или в оберегах, забрал часть погребальных даров и толкнул их через ломбард… Не через один, боюсь. Оу.

Дрёма замер, уставившись в гроб.

Алька тоже – сжимая кочергу так крепко, словно от этого зависела её жизнь.

– Что там? – Он промолчал. – Если ты сейчас не скажешь, то я тебя ударю.

– Потом ударишь, – растерянно откликнулся Дрёма наконец. – Слушай, там что-то блестит. Я сейчас сделаю кое-что довольно опасное… Впрочем, затем я сюда и пришёл.

И Алька осознала сразу две вещи.

Во-первых, там, в гробу, лежало нечто ценное, возможно, золото.

А во-вторых… Дрёма собирался это что-то взять.

«Может, не надо?» – трусливо подумала она, но озвучить не успела, потому что он уже наклонился, нырнул в гроб почти до пояса – и нашарил что-то на дне, а потом выпрямился.

– Фибула! – радостно возвестил он, демонстрируя какую-то металлическую штуку, изогнутую, как лук, не особенно-то и блестящую, к слову. – Наверное, золотая. Ну что, как думаешь, меня теперь съедят? – спросил он весело… и прицепил фибулу на пальто, на карман.

Алька мысленно завопила… а потом едва не завопила по-настоящему, потому что битые черепа за спиной у Дрёмы начали шевелиться.

– И-и-и! – сорвался с губ тоненький визг.

Дрёма среагировал мгновенно.

Он развернулся, запуская руку в карман, и с полуоборота швырнул что-то сыпучее, серое. Волна черепов вздыбилась, как пена в закипающей кастрюле, и опала, как если на эту пену подуть, а потом растеклась по полу. Алька выронила фонарь – он не погас, но треснул – и с размаху отбила ближайший череп кочергой.

Как шайбу – клюшкой.

Но к ней, кажется, нарочно и не лезли, только случайно.

Дрёма действовал быстро и экономно. Раз – прочертил сыпучим порошком линию перед собой, точно отсекая часть пространства. Два – и поднял над головой сухую ветку с ладонь размером, увитую красной ниткой.

…а волна битых черепов вздыбилась над ним белёсым гребнем, нависла…

Три – ткнул в это жуткое, белое, нелепой маленькой веткой и отчётливо, хладнокровно произнёс:

– Здесь твоего нет, поди прочь.

И всё.

Ни заклинаний, ни бормоталок, ни заговоров.

И смертоносная волна осела, рассыпалась осколками костей, страшными, но безвредными. Дрёма тяжело дышал; к взмокшему лбу прилип каштановый локон, а глаза горели, и тени на лицо падали жутко – наверное, потому что фонарь валялся на полу.

– Круто, – только и смогла выдавить Алька. – Одной фразой, надо же.

– Эту фразу ещё нащупать надо, что в моменте сложно, – отмахнулся Дрёма, по-простому присаживаясь на гроб. Фибула, заткнутая за карман, блестела как отполированная. – Ну и я же говорил, у меня неплохие обереги. Вот, например, ветка можжевельника, с красной самокрашеной нитью, калённая на добрых углях, на живом огне, мытая в чистой воде… С таким инвентарём многое можно сделать, хотя готовить его муторно.

Алька рефлекторно прижала кочергу к груди. Руки дрожали, и воздуха отчётливо не хватало.

– Вот та штука… Это Костяной был? – спросила она, кивнув на раскатившиеся черепа.

– О нет, всего лишь проклятие, верней, небольшая его часть, – мотнул головой Дрёма и прикрыл веки на секунду. Похоже, он устал, причём настолько, что даже скрывать это не мог. – С Костяным сложнее… Почти уверен, что Костяной – всё-таки тот самый колдун, которого здесь похоронили, собственной персоной, – похлопал он по гробу. – Но и с ним тоже можно справиться, главное – изучить получше и подобрать подходящий инструмент. Есть у меня идея, – нахмурился он. – Но сначала надо отсюда выбраться.

Алька насторожилась:

– А есть проблемы? В смысле, ты же справился с проклятием, так что самое сложное позади.

– Самое сложное позади? – с непонятным выражением повторил Дрёма и усмехнулся. – Ну, можно и так сказать. Оглянись.

Медленно, очень медленно Алька обернулась, внутренне холодея.

«Мы попали».

Каменная кладка исчезла.

Вместо неё были кости – со всех сторон, тысячи и тысячи, сплошная стена из костей.

Выход, конечно, исчез тоже.

В первую секунду Альку захлестнула паника.

Сердце словно подскочило куда-то к горлу и забилось сильно-сильно; тело сделалось как кукла, туго набитая ватой; взгляд заволокло золотой пеленой.

– Дыши, дыши давай, на счёт четыре вдох, на счёт четыре – выдох, – донеслось словно бы издалека. – Я бы тебя обнял, но, во-первых, это будет злоупотребление обстоятельствами, а во-вторых, я сейчас липкий и грязный. Или обнять?

– Не надо, – с трудом шевельнула Алька онемевшими губами и осознала, что стоит, согнувшись, и опирается на кочергу. – Всё в порядке. А вы… ты подозревал, что так будет?

– Ну, когда попадаешь в потустороннее пространство, рано или поздно оно становится замкнутым, – хмыкнул он. – А ты с таким никогда не сталкивалась раньше?

– Нет, – решительно ответила она. И почти сразу поправилась, вспомнив детство: – Сталкивалась. Нас леший водил по опушке. Мы с баб Ясей как-то пошли в лес за ягодами, а там такое место хорошее, светлый осинник, с одного края – река, с другого – овраг длинный, а с третьего – широкая просека, там газ прокладывали. И вот на этом треугольнике земляники… Мы набрали по туеску, стали возвращаться, идём, а вокруг всё лес и лес. Просеки нет! Уже и в одну сторону прошли, и в другую… А я шла и грибным ножиком палочку строгала.

– Ух, а у меня такого не было, – влез Дрёма. – Я имею в виду, лес, органично сосуществующая с людьми нежить, самобытные традиции… А ещё грибы, ягоды, беготня по лесу в шортах и кедах.

Алька невольно заулыбалась:

– Да какие шорты и кеды, там и крапива, и змеи тоже… В общем, иду я, строгаю палочку, а потом отвлеклась – а ножика-то и нет. Уронила! Расстроилась, чуть не заревела, бабушкин подарок же. А баб Яся в это время уже начала беспокоиться, думать, как бы выбраться – то ли лешего шугануть, то ли задобрить, то ли просто рубашку наизнанку вывернуть для начала. Она бормочет что-то, а я иду и ножик под ногами ищу… и вдруг вижу – вон он, торчит прямо из дороги!

– Из дороги?

– Просека растоптанная была, как дорога, – кивнула Алька. – Получается, мы с баб Ясей там уже проходили! Раз я именно там ножик и выронила, на просеке. А почему никто этого не заметил, ни она, ни я? Почему нам казалось, что никакой просеки нет, а вокруг только лес? Леший водил, выходит. Это ведь считается потусторонним пространством?

– Частично, – очень серьёзно кивнул Дрёма. – Леший одновременно и морочит голову жертве, и «растягивает» свою территорию. Как известно, вглубь очень старого леса можно идти бесконечно… Был случай, когда туристы поставили большую палатку на поляне и пропали. Их с воздуха искали, на вертолётах, но найти так и не сумели, а потом они сами нашлись, чумазые. У них потом взяли образцы с ботинок и с колышков для палатки, а там реликтовые почвы и семена растений, уже отсутствующих в этом регионе лет двести как. И да, палатка была оранжевая, так что не заметить её на лугу – та ещё задачка.

– А туристы что?..

– Туристы были в полном порядке, – улыбнулся Дрёма. – Прошло лет двадцать, и до сих пор толком не ясно, кто их, условно говоря, похитил. Но этот кто-то был наивен, как ребёнок, и весьма дружелюбен. Туристы запомнили только, что они «играли» и им было «довольно весело», вот так, без подробностей. Ну, сомневаюсь, что местный хозяин настолько же лоялен к незваным гостям, – добавил он. – Ты как? Оправилась?

Алька хотела спросить: «От чего?» – и с некоторым удивлением вспомнила, что да, и впрямь словила паническую атаку несколько секунд назад. Сейчас о ней напоминала только слабость – и муторное ощущение, что всё неправильно, всё не так.

«Или просто это место давит на психику, – подумала она, невольно покосившись на стены, сложенные из костей. Мерзкие корни, белесоватые, похожие на клочья паутины, никуда не делись, и продолжали свешиваться с потолка и торчать из щелей. И шевелиться, если отвести от них прямой взгляд. – Ну, неудивительно».

– Я в порядке, наверное, – сказала она. – Но, слушай… Неужели нельзя было… попроще?

Алька очень старалась, чтобы фраза прозвучала нейтрально, без упрёков, но, увы, не преуспела.

– Попроще – как именно?

– Не забирать фибулу, например.

Дрёма вздохнул, старательно глядя в сторону.

– Можно было бы вообще прийти сюда днём, но тогда бы мы, скорее всего, ничего не нашли, как не нашли местные ребята. Ни склепа, ни знаков, ни улик по делу. Варвара Сэлэнгэ, между прочим, женщина опытная и неглупая; номинальный начальник сыска, назначенец из столицы, в её дела даже не лезет. Но она не ведьма. А некоторые проблемы может решить только колдун. Так что нет, Алика. Мне нельзя «попроще». Моя профессия – это, ну, как дегустатор ядов. Только вместо ядов – проклятия и нечисть. Их же зачастую как бы и нет, пока они не активны.

Алька нехотя кивнула; она понимала, о чём речь.

Ночницу, мучившую Дарину, вполне получилось бы отогнать и днём. Без лишнего риска – но и без гарантий, временно. А победить её по-настоящему можно было только лицом к лицу, в честной битве.

– И активировать их должен ты, – тихо сказала она.

– Контролируемый подрыв, – кивнул Дрёма и глянул исподлобья. Губы у него дрогнули в подобии улыбки. – Но это бывает утомительно. Ничего, сейчас я немного отдохну и вытащу нас отсюда, правда-правда. В первый раз, что ли.

Он сказал это так, что Алька ему даже почти поверила.

Сейчас, когда адреналин схлынул, стало холоднее. Пальцы, сжимающие бесполезную сейчас кочергу, потихоньку деревенели. Алька примерно представляла, как навалять упырю, но выбираться из колдовской ловушки ей ещё не приходилось. Кости, из которых были сложены стены, уж слишком напоминали человеческие; и вспомнилось – зря, зря, не к месту, – сколько свалено вокруг гроба черепов.

Хватило бы на целый немёртвый полк.

– А у тебя, ну… – Алька сглотнула. – Есть идеи, как спастись?

– Идей прорва, – усмехнулся Дрёма и запустил пятерню в волосы, отводя их с лица. – Вопрос в том, какая именно сработает… Ну я хотя бы точно знаю, что не надо делать, чтобы не усугубить положение.

– Может, для начала выбросить фибулу к лешему? – живо поинтересовалась Алька. Ей сейчас уже казалось, что золото она не станет носить вообще никогда, вот просто из принципа.

Дрёма фыркнул; похоже, он и впрямь начал оживать.

– Не поможет. Во-первых, мне за неё уже вломили, во-вторых, она теперь моя… Нет, я имел в виду самые простые правила. Тот, кто попадает в мёртвое царство, не должен ни есть, ни пить, и подарков не брать, и спать не ложиться. Не так уж сложно, да? Думаю, справимся.

– Тем более что есть и пить тут нечего, – кивнула Алька серьёзно. И крепко задумалась, как бы она поступила, если бы пришлось выбираться самостоятельно, не полагаясь на колдунов. – А если попробовать как с лешим? В смысле, вывернуть куртку наизнанку, закрыть глаза и пойти?

– Была такая мысль, но как бы нас не вывело в разные места, – нахмурился он. Глянул по сторонам, хлопнул себя по коленям и встал. – Так, ну отдыхать можно бесконечно, а делать что-то надо. Для начала взгляну-ка я на то место, где был ход.

…Когда Дрёма достал из сумки подкову, аккуратную, небольшую, не то на жеребёнка, не то на пони, Алька не удивилась даже – только восхитилась его запасливостью.

– Можно просто пальцы клинышком сделать и глянуть через них, – пояснил он. – Но это имитация, а мне нужна прямо-таки тяжёлая артиллерия. Ну-ка…

Он повернул подкову рогами вверх, прищурился, высматривая выход сквозь неё; потом – рогами вниз. Переступил с ноги на ногу, отошёл подальше, подошёл ближе к стене, почти вплотную, присел, протянул руку…

И тут же отдёрнул, резко выдохнув.

– Больно, зараза, – встряхнул он кистью. Глянул на ладонь, мрачно обернулся к Альке. – За кости не хватайся, я только слегка дотронулся, и холодом прострелило до локтя. А у меня хорошие обереги, я напомню. Хм, как же тебя сломать…

Дрёма сунул подкову в сумку, не вставая с карачек, и крепко задумался. Губы у него шевелились. Ползучие корни у него над головой немного раздвинулись, точно стремились держаться подальше от деятельного колдуна.

– Хорошо, – наконец произнёс он. – Попробуем так.

На сей раз из сумки был извлечён небольшой моток красных ниток. Дрёма встал, глубоко вздохнул, закрыл глаза – и, крутанувшись на месте, кинул моток через плечо. Тот покрутился на месте, как стрелка компаса, потом покатился по широкой дуге, к стене… и, оказавшись почти впритык, замер.

А потом и вовсе откатился назад.

Дрёма уставился на него с мягкой укоризной, как на вещь, которая прежде не подводила, а сейчас вдруг раз – и разрушила все надежды на корню.

– Ладно, – сказал он, убирая нитки. – Не вышло так не вышло, в конце концов, это лучше работает в лабиринтах и на открытых пространствах… Алика? Ты чего?

– Тоже хочу попробовать, – мрачно заявила она, откладывая кочергу и тоже доставая клубок из сумки. – У меня, конечно, не самокрашеная нить, а обычная, покупная… Катись, клубочек, катись, хороший, подсоби немножко, покажи дорожку, – забормотала она и осторожно наклонила ладонь, точно отпуская на волю пугливого зверька.

Клубок свалился на пол – и почти сразу остановился, чуть откатившись назад.

– Облом, – скисла Алька.

– Отрицательный результат – тоже результат! – оптимистично заявил Дрёма. – Предположу, что раз ни у тебя, ни у меня не вышло, то сейчас выхода технически нет. Он не скрыт, а наглухо замурован… Что ж, и такое возможно. Помнишь, как в сказке? «И встала перед ним стена из мертвецов до самого неба», – процитировал он нараспев что-то смутное знакомое и подмигнул. – Пытаемся дальше!

Затем он достал клочок рыжего меха и спички. Чиркнул о коробок раз, другой; попытки с десятой поджёг мех – и размеренно, но быстро обошёл склеп по периметру, окуривая стены вонючим дымком и бормоча себе под нос что-то про чистоту и огонь.

«Огонь, – подумала Алька, невольно зацепившись за слово. – Огонь – это Айти».

Дым никуда не делся – повис в воздухе живописными волнами. Корни отдёргивались от него, как обожжённые; в куче черепков, щедро пересыпанной солью с пеплом, начало что-то шуршать и возиться, как мышь.

Или несколько мышей.

Но проход не открылся.

– Техника северных шаманов, – пояснил Дрёма. – Неплохо работала в проклятых местах, но тут преграда, гм, не столько мистическая, сколько физическая. Ну, ничего, у меня ещё много идей!

Он щедро осыпал стены солью. От корней это избавило окончательно, однако, увы, кости никуда не делись. Даже будто бы сдвинулись плотнее; да и сама комната словно бы стала меньше, и фонарь, который стоял раньше в пяти шагах от стены, оказался сейчас отчего-то рядом с ней.

«Дрёма переставил, а я не заметила? – растерялась Алька. – Или я сама себя накручиваю? Сколько мы уже здесь торчим?»

По субъективному времени прошло полчаса, самое большее час, но она слишком хорошо знала, как искажается восприятие в подобных местах – и обстоятельствах.

На них никто не нападал. Гора черепов больше не пыталась атаковать. Даже шевелящиеся корни исчезли – просто странная комната, тускло-белая и очень холодная.

Душная.

Алька сглотнула и тряхнула головой, отгоняя смутную тревогу.

– Рано или поздно что-то сработает, – вещал Дрёма, закопавшись в сумку. – Ну в крайнем случае я могу принести кровавую жертву и дать обет, но не хотелось бы рубить себе ухо или мизинец, разве что в безвыходной ситуации… Так, это не подойдёт, это тоже… Тут главное – понять принцип, понять тип замка, и тогда уже подобрать ключ будет делом техники. Сюда бы живой огонь, конечно. М-да, не додумался я факел притащить или фонарь, а жаль, зажигалка, конечно, не то.

Дрёма аккуратно вбил по углам иголки, потом старательно размёл дорожку самодельной крохотной «метлой» из нескольких прутьев бузины – увы, без особо результата. Наконец попытался тушью начертить обережные знаки прямо на костях – она впитывалась без следа, и издали вообще казалось, что кисточка смочена простой водой.

– Нас словно снаружи что-то держит, – пожаловался он. Выражение лица у него стало раздосадованным. – Знаешь, это как пытаться откинуть крышку гроба, когда сверху уже насыпали земли. Кстати, да, мы же в кургане…

Один из фонарей – тот, что стоял на торце и светил вверх, – мигнул. Алька присела рядышком на корточки и аккуратно подтянула обережную ленту, но это не особо помогло: свет мигать перестал, но ощутимо потускнел.

«Аккумулятор садится, что ли? – подумала она. – Да нет, бред. Слишком мало времени прошло».

Вслушиваясь краем уха в Дрёмину болтовню, Алька поднялась на ноги и поддёрнула рукава. Заметила, что вокруг запястья обёрнуто что-то; не сразу поняла, что эта выцветшая, тусклая, серо-бурая нитка – та самая, которую повязал Айти.

«А ведь она была красной, – пронеслось в голове. – Красной и тёплой».

– …одно нехорошее предположение, правда, маловероятное.

– А?

– Алика, ты только не пугайся… Есть небольшая вероятность, что если мы провозимся тут до рассвета, то наружу уже не выйдем никогда.

Сердце ухнуло в пятки.

– А как долго мы вообще здесь? – хрипло выдохнула она. Дрёма отвёл взгляд. – Рассвет вообще скоро, как думаешь?

– Ну…

В желудке точно образовался ледяной комок. Непослушными пальцами Алька обхватила кочергу, шагнула к стене – и наотмашь ударила.

Дрёма едва успел отскочить.

– Отворись! Откройся! – яростно выкрикнула Алька, нанося удар за ударом. Руки немного онемели – не то из-за отдачи, не то из-за злого колдовства, пропитывающего стены. – Сломайся! Откройся! Глянь на опушку, а там избушка; была костяная, а стала ледяная! Ну! – выпалила она почти наугад, наудачу, подспудно понимая, что всё не то, не так, «ключик» неправильный, а значит, нет силы в словах. – Ну же… Нарекаю тебя стеклом! Тонким! Хрупким! Как корочка на луже! Как глазурь!

Что-то белое – кость? – отлетело, вращаясь, как вертушка, на полу. Стена захрустела, поддаваясь – совсем немного, словно бы тонкая трещинка пробежала по монолиту. Альку это выпило до дна; она ослабела разом, едва не выпуская из рук кочергу, но в следующую секунду только сжала ещё сильнее, ещё упрямее.

И продолжила, подбадривая себя скороговорками, бормоталками:

– Тук, тук, скок, скок – тонок на реке ледок! А когда ломается – весна начинается! – Образ весеннего лужка в голове был очень яркий, очень манящий, и потому, наверное, Альку потянуло на цветы: – Как в травушке да в муравушке алоцвет горит! Как по небу, ой, да по высокому красный змей летит! Прилетел жених да посватался, от него в траве мне не спрятаться… Ой!

Нитка на запястье, ещё мгновение назад серовато-бурая, вдруг вспыхнула алым, золотым, жарким. Раздался странный звук, точно сильный глухой удар вдалеке – или гром, и стены треснули, разом, все, и потолок, и…

– Осторожно!

Дрёма едва успел оттолкнуть её к гробу, повалить, прикрыть собой, когда потолок – и всю верхнюю часть склепа – точно срезало что-то, как бритвой.

Посыпались кости, пыль, камни…

Алька, даже укрытая плотным Дрёминым пальто и самим Дрёмой, раскашлялась, рефлекторно сворачиваясь клубком. Фонари, конечно, погасли. Но стало светло, даже слишком, словно и впрямь уже занялся рассвет, ало-золотой, нестерпимо яркий.

«Нет, – поняла она. – Это Айти».

И это правда был он.

Огромный огненный змей – как поезд, вот один в один, здоровенный такой небесный поезд вагонов в двадцать – кружил над курганом, у которого верхушка была срезана начисто. Небо уже чуть посветлело, но до рассвета ещё точно оставалась пара часов, и изящное тело, объятое пламенем, с необыкновенной лёгкостью струилось, перетекало, словно состояло из невесомого эфира, свивалось восьмёрками, спиралями… Когда в лицо дохнуло жаром, до Альки дошло, что змей спускается вниз. В какой-то момент небо исчезло совсем, и остался только огонь, огонь везде – и завораживающие золотые глаза, не то любопытные, не то насмешливые.

Алька заглянула в них – и увидела собственное отражение.

Одежды на отражении не было, зато вокруг были алоцветы.

И, кажется, васильки.

Она трусливо зажмурилась, а когда открыла глаза, то Айти уже сидел на обломке стены – обычный, не особо сияющий даже, в человеческом облике, хотя с человеком его перепутал бы сейчас только слепой.

И то не факт.

– Алика, – осторожно произнёс Дрёма, вылупившись на него через плечо. – Это то, что я думаю?

– Я без понятия, о чём ты думаешь, – ответила она честно. – Но это Айти… Слезешь с меня? И спасибо.

– А? О… прости.

Они поднялись, торопливо и неловко, как застигнутые врасплох любовники. Дрёма снова зачесал пальцами волосы назад, как сумел, и попытался отряхнуться. Алька просто встала, машинально поискала взглядом кочергу, а потом подумала, что это выглядит глупо, – и смутилась.

Айти – в красной толстовке и красных непристойных джинсах, как в первую встречу – сидел, подогнув под себя одну ногу, и смотрел на них с высоты.

Улыбался одними губами.

И молчал.

– М-м… ты и правда рядом был, – произнесла Алька неуверенно, окончательно растерявшись. – Спасибо? В смысле, мы немножко застряли, ну, ничего приятного. Я испугалась даже, что не выберемся совсем, но как-то забыла, что тебя можно позвать, и… вас познакомить надо, наверное, да?

Если к середине речи Айти ещё сохранял каменное выражение лица, хотя уголки губ и, кажется, уши у него немного подёргивались, то к концу не выдержал – и расхохотался.

От сердца отлегло; и забилось это сердце легко и часто, даже подозрительно.

– А мы заочно знакомы, – хмыкнул Айти, спрыгнув со стены. Раз – был там, два – и вот уже здесь. – Наверняка он заметил, что от тебя дымом пахнет и искры летят. Ну-ка…

Он вдруг скользнул к Дрёме, встал почти вплотную; подцепил когтем под челюсть, заставляя запрокинуть лицо, и уставился сверху вниз, точно пронзил взглядом.

– У меня хорошие обереги, – пробормотал Дрёма, не делая, впрочем, попыток отшатнуться или отступить.

Зрачки у него расширились; глаза сделались чёрные.

– Хорошие, – покладисто согласился Айти. – Но защищают от тех, кто хочет причинить зло, а я не хочу. Я всегда причиняю только добро… Ладно, соглашусь, он ничего, – добавил он, повернувшись к Альке. – Сойдёт.

А потом шагнул одновременно назад и вбок, крутанулся на пятке…

…и стал одет точь-в-точь как Дрёма.

Те же щегольские ботинки; чёрные джинсы, зауженные книзу, и чёрный свитер с высоким горлом; серое длинное пальто почти в пол.

Изящным движением Айти собрал волосы в хвост, обернулся к Альке и спросил весело:

– И кто красивее?

Это было нечестно на самом-то деле. Потому что Дрёма – вообще-то красивый, спортивный и пропорционально сложённый – оставался обычным мужчиной. А обычные мужчины отчего-то пачкаются, если лезут через дурацкий ход в земле, и потеют от нагрузки, и могут быть чумазыми. И щетина у них немного пробивается к утру; и волосы топорщатся смешно.

Пока Алька хлопала глазами и открывала рот, Дрёма печально задрал брови, оглядел сам себя, насколько мог, и констатировал:

– Ну, даже не знаю кто, но точно не я.

– Ничего, – мирно ответил Айти. – Какие твои годы.

А потом лихо перескочил через остатки стены, как старшеклассник через забор, и куда-то пропал, совсем, без следа; зато на востоке занимался рассвет – морозный, алый, скорее зимний, чем осенний.

Изо рта вырывались облачка пара; трава – пожухлая, но совершенно обычная, живая – была в инее.

– Алика, – странным голосом произнёс Дрёма. – Нам надо поговорить.

– Поговорим, – вздохнула она. Попыталась убрать волосы с лица – пальцы застряли в свалявшихся из-за пыли и грязи кудряшках. – Вот леший… Я обещаю, что объясню всё, но давай сначала вернёмся. У меня мурашки от этого места, я хочу согреться, в душ и спать.

Дрёма ответил долгим-долгим, внимательным-внимательным взглядом. Потом зачем-то посмотрел на восток, где вставало солнце; потом пощупал собственные бицепсы, результатом явно разочаровался и немного скис.

– Хорошо, – сказал он покорно. – Мне ванна тоже не помешает. И надеюсь, что Сэлэнгэ там ещё не запаниковал и не вызвал подмогу… У тебя телефон работает? Можешь мне позвонить? А то я свой найти не могу.

– Хороший вопрос…

Телефон они отыскали не сразу. Он нашёлся у лаза в раскоп, огороженного полосатыми лентами. Сам лаз оканчивался через два метра тупиком, а дальше всё было засыпано.

– Двадцать восемь пропущенных, – вздохнул Дрёма, когда включил телефон и наскоро пролистал историю вызовов. – И знаешь что? От Сэлэнгэ ни одного. Приятно видеть такую веру в мои силы и возможности, очень поднимает самооценку.

– Ты хочешь сказать, что даже у тебя может просесть самооценка? – ужаснулась Алька притворно. Когда он погрустнел, ощутила укол совести и примирительно добавила: – Ну то есть каждый может приуныть и немножко пасть духом, просто ты действительно очень крутой колдун.

– Но облажался, – произнёс он негромко, глядя в сторону.

– Облажался – это если б мы там так и остались запертые, – возразила Алька. – Или если бы пошёл один и сгинул там, в кургане. А ты взял с собой меня. Может, я и была твоим «ключиком», а? Ну, чтоб вскрыть проклятие.

– Скорее уж консервным ножом, – повеселел Дрёма немного. Встряхнул пальто, застегнулся, сунул руки в карманы и порысил вниз по склону. – Как ты с кочергой обращаешься, ух! У меня даже мурашки, в хорошем, разумеется, смысле. Думал, ты вообще там всё разнесёшь!

– Ой, кочерга! – вспомнила Алька и оглянулась на вершину кургана, как ножом срезанную – вместе с «избушкой колдуна», до которой они не добрались. – Я же её там так и оставила!

– Вот пусть и полежит пока, – хмыкнул Дрёма. – Варвара отправит своих соколиков сюда, они всё опишут и заберут заодно. Надо же и им чем-то заняться.

Это было справедливо, на взгляд Альки. Кроме того, возвращаться в место заточения, пусть и недолгого, ей не хотелось, тем более – ковыряться в костях, пытаясь что-то разыскать…

На фоне посветлевшего неба курган выглядел обезглавленным.

Но, как известно, даже обезглавленная нечисть не обязательно умирает – и может отомстить.

Почти всё время, пока они спускались и шли обратно через лес, по просеке, Дрёма говорил по телефону. Сначала с одним своим заместителем, потом с другим, потом с каким-то столичным чиновником, потом с кем-то из высокого сыскного начальства… Удивляло даже не то, что все эти люди не спали даже в такую рань, а то, что они отвечали на звонок быстро и чётко.

– Костяной напал на отделение банка. К сожалению, там были люди, – пояснил Дрёма коротко. – Ну, что ж, теперь мы точно знаем, что его интересует именно золото… И что типовые обережные знаки на ячейке для хранения работают так себе. Но зато у нас есть данные человека, который сдал туда коробку с ценностями. Возможно, это наш «седьмой», пропавший расхититель проклятых кладов.

– Или тот, кому он это золото сбыл.

– Или так, – согласился Дрёма. – По крайней мере, есть с чем работать.

Потом он снова стал названивать, на сей раз в больницу, чтобы разузнать о состоянии жертв – тех, кто выжил. Алька нарочно приотстала – не хотела случайно услышать что-нибудь; крови, ужасов и беспокойства ей на сегодня и так хватило, до сих пор подташнивало слегка и словно бы лихорадило… Немного успокаивал лес. Пусть он нисколько не был похож на родные осинники, но всё равно воздух здесь ощущался по-особенному свежим, чистым. Откуда-то тянуло вкусным печным дымком, – наверное, от деревни. Подлесок был редким, и лес проглядывался далеко-далеко – красные стволы сосен, вкрапления облетевшего уже орешника, бузина, пышный ковёр из желтовато-коричневой хвои, поросшие мхом и лишайником пни… В какой-то момент из-за одного такого пня выглянула любопытная шишига – лицо как чурбачок, нос как поганка, волосы как птичье гнездо, поверх драный платочек повязан.

– Всё хорошо! – шепнула ей Алька почти беззвучно, одними губами, и показала поднятый вверх палец.

Шишига замерла, а потом заулыбалась и робко показала палец в ответ.

Немножко не тот, но явно дружелюбно и одобрительно.

Яромир Сэлэнгэ ждал их примерно там, где его оставили – у выезда из деревни. Он припарковал машину прямо у магазина «Продукты», едва ли крыльцо не подперев бампером, закрылся изнутри и задремал. Даже на стук ответил не сразу.

– Это точно вы? – зевнул он широко, с трудом продирая глаза. – Не какая-нибудь нечисть?

– Я могу ответить на контрольный вопрос, – ласково предложил Дрёма. – Например, о том, за что вас Варвара в прошлом году чуть не уволила.

Лицо у Яромира забавно вытянулось; он ругнулся себе под нос и разблокировал двери.

В машине было жарко. Алька почти сразу стащила с себя куртку и закинула на заднее сиденье; потом и рукава закатала. И вздрогнула. Что-то было не так, не на месте, но сообразить, что именно, не получалось… А потом вдруг дошло. Нитка, которую Айти повязал ей на запястье, куда-то подевалась, оставив еле заметный розоватый след на коже.

Стало одиноко; немножко, самую малость.

Дрёма же вёл себя подозрительно тихо. Сначала возился с влажными салфетками, пытаясь кое-как оттереть лицо, потом достал рабочий блокнот и начал листать, бормоча под нос что-то недовольное. Наконец, когда машина перестала трястись на грунтовке и съехала на нормальную дорогу, без ям в половину колеса, лицо у него просветлело – и он счастливо выдохнул:

– Ну конечно, разрыв-трава! Разрыв-трава, возможно, что-то из рябины, ещё подумаю, что именно. И вообще то, что открывает клады, размыкает замки.

– Ты про что? – зевнула Алька. И тут же сама догадалась: – А-а, про курган! Всё ещё думаешь, как можно было выбраться?

– Уже придумал, – ответил Дрёма, весьма довольный собой, и уставился в окно, жмурясь от солнца, не по-осеннему яркого. – Нет, снаружи, конечно, всё понятнее, чем изнутри. Нужно было что-то, заставляющее землю раскрыться. Или вот если б я знал, что у меня телефон выпал, когда я полез в ту нору, то мог бы установить с телефоном связь, и через образовавшуюся щель… Ты чего смеёшься?

– Ничего, – ответила Алька, отворачиваясь, чтоб скрыть улыбку. – Но знай на будущее: тебе ужасно идёт энтузиазм.

– Делает неотразимым? – с надеждой спросил Дрёма. – О, кстати, про неотразимое. Можно я зеркало возьму? Раз оно тебе всё равно не пригодилось?

Алька, конечно, разрешила.

На первой же заправке они остановились и взяли на троих целую горку пирожков – разных, с капустой, с фаршем, с яблоками – и по два стакана чая каждый. После этого Яромир Сэлэнгэ приободрился и даже принялся насвистывать за рулём. А вот Альку клонило в сон. Дрёму тоже. Он встрепенулся только раз, когда показалось болото, и требовательно похлопал по водительскому сиденью:

– Вон, вон карман, куда мы вчера заезжали! Остановите, да, да, вон там, я пустой стакан заберу, как обещал.

– Кофе только в машину тащить не надо, он прокис небось, – хмыкнул Яромир.

И оказался не прав.

Стаканчика на пеньке не было вовсе. Зато красовался небольшой берёзовый туесок, доверху полный ягод – давно уже отплодоносившая малина и земляника, голубика, клюква, черника, ежевика… Когда Дрёма увидел его, то растерялся совершенно и спросил в туман над болотом:

– Это мне? Правда, что ли?

Топи, скрытые белесовато-сизыми клубами, булькнули.

Звук изрядно походил на смешок.

– Э-э… Спасибо, – озадаченно откликнулся Дрёма. – Это очень мило с вашей стороны. Постараюсь как-нибудь ещё заглянуть, непременно!

К машине он улепётывал почти неприлично быстро, но всё-таки одно из туманных щупалец успело изогнуться – и мазануть по спине, точно пометить.

«Или погладить, – подумала Алька неожиданно. – Как пугливого кота».

Версия была куда приятнее первой.

– Думаете, мне это можно съесть? – спросил Дрёма через некоторое время, когда они уже въезжали в город.

Туесок он держал на коленях бережно, осторожно, как святыню… ну или как клеть с ядовитыми гадами, способную открыться от любого резкого движения.

– Ну, точно не всё сразу, а то живот вспучит, – хохотнул Яромир. – А так – чего нет. Хозяин Болот – он того, щедрый. Девок и детей часто угощает.

– Почему нет, – пожала плечами Алька.

– А ты будешь? Нет? А вы, Сэлэнгэ?

В итоге туесок ягод Дрёма утащил к себе в номер целиком, нетронутым. Попытался на прощание о чём-то с Алькой договориться, но потом понял, что она спит на ходу, и отстал.

Силы и впрямь кончились. Айти куда-то подевался – может, занят был своими змеиными делами, а может, не хотел беспокоить. Алька ополоснулась в душе, помыла голову и нырнула в постель, под одеяло. Заснула почти мгновенно, хотя и опасалась, что не сможет, после всех тревог…

А приснились ей кости, огонь и разверстая могила.

Алька заснула часов в восемь и честно думала, что продрыхнет как минимум до ночи, но проснулась уже в полчетвёртого. Айти так и не появился, но в номере немного пахло дымом, особенно от белых простыней, а на столике у кровати в стакане стоял куцый букет из алоцветов.

– И где нашёл только, осень же, – с болезненной нежностью пробормотала Алька, прикасаясь к нежным, шелковистым лепесткам, обвисшим, как тряпочки. Цветы выглядели немного пожухшими. – Лучше бы сам явился.

Аккурат когда она вышла из душа и переоделась в чистое, мысленно похвалив себя за прихваченную из дома смену одежды, телефон завибрировал и пришло сообщение от Дрёмы: «Как проснёшься – перезвони мне, вместе позавтракаем (пообедаем)».

Эти скобочки – уточнение – умилили до невозможности.

На звонок Дрёма ответил после первого же гудка, словно ждал.

– Доброе утро, вернее, день! Как спалось?

– М-м… хорошо?

– Оу, а я надеялся, что холодно и одиноко, – хмыкнул в трубку Дрёма, возвращая давнюю шутку. – В общем, я уже почти закончил с делами и подъезжаю к отелю. Если хочешь вместе перекусить, спускайся вниз, в тот же ресторан, что и вчера, минут через десять.

Алька мысленно повторила сказанное – и ужаснулась.

– Поработал? Ты вообще спал?

– Меня все спрашивают! Но вообще-то, да, я поспал целых пять часов и даже успел забрать пальто из химчистки, – похвастался он. – Тут открылась одна при отеле, и даже неплохая. Гречин всё хорошеет и хорошеет… Кстати, новости о Костяном тоже хорошие.

– Ого. И какие?

– Расскажу при встрече, – ответил Дрёма и коварно положил трубку.

До ресторана он умудрился добраться первым и даже занял столик у окна, за большим фикусом, немного отгораживающим их от остального зала и обеспечивающим некоторую приватность.

– Ого! – округлил Дрёма глаза, когда увидел её, и поспешно отложил телефон с рабочим блокнотом. – Тебе очень идут яркие цвета. А я почему-то думал, что ты носишь только чёрное.

На Алькин взгляд, одета она сейчас была не то чтобы ярко – болотно-зелёный свитер и рыжая твидовая юбка чуть ниже колен… Но по сравнению со вчерашним неброским нарядом и впрямь выходил изрядный контраст.

– Потому что я два раза вышла в чёрном? – хмыкнула она, присаживаясь за столик. Что ни говори, а комплимент оказался приятным, но ещё приятнее – искреннее удивление в глазах Дрёмы и проступивший на щеках румянец. – На самом деле я редко чёрное ношу, просто так совпало.

– Я мог бы догадаться, – кивнул Дрёма, и румянец стал интенсивнее. – Учитывая обстоятельства нашей первой встречи. В этом году, – уточнил он.

Алька вспомнила, как выбежала открывать дверь в красной кружевной сорочке, – и тоже вспыхнула. К счастью, как раз подскочил официант с настырными вопросами про заказ и не менее настырными советами – и деликатная тема увяла как-то сама собой.

Дрёма заказал стейк с зелёными стручками на гарнир; Алька, прислушавшись к себе, попросила томатный суп с тефтельками и нацелилась было на яблочный пирог, когда Дрёма вдруг её остановил:

– Лучше не надо, он здесь суховатый, мне сказали. Зато я знаю хорошую кондитерскую, у них есть тарталетки с клубникой. Ты ведь любишь клубнику? И кофе.

– Тебе же нельзя, – хмыкнула она.

– А там кофе без кофеина, – ответил он невозмутимо. – Так что? Заодно прогуляемся. Город красивый, погода ясная. Ты выглядишь потрясающе, а я почистил пальто, так что со мной не стыдно идти рядом, – подкупающе улыбнулся он, краешками губ, чуть подаваясь вперёд. Официант, правильно считав атмосферу, растворился в воздухе. – Так как?

Память подкинула образ Айти – не соблазнительного, из снов, а тот раз, когда он шёл по улице в Краснолесье, заслушался собеседника и врезался лбом в столб.

Стало тепло, а ещё – грустно почему-то.

– Звучит как свидание, – уклончиво ответила Алька, глядя в сторону.

Дрёму это ничуть не смутило.

– И отлично звучит! – с жаром подтвердил он. – Мы всё равно ведь собирались поговорить, верно? Так лучше это сделать не в напряжённой обстановке, а на ходу. По моему опыту мороженое, к месту употреблённое, помогает пережить многие сложные моменты! И подсластить неприятные разговоры. К тому же я бы хотел дождаться результатов работы местного сыска, вернее, группы Сэлэнгэ, и уже потом возвращаться. Ты не против? У тебя нет ничего срочного по работе?

На слово «работа» Алька среагировала однозначно, мгновенно переключаясь в другой режим, и задумалась, просчитывая сроки.

– Нет, вроде всё успеваю. Кое-что совсем немного надо поправить и можно отправлять, так что на один день могу задержаться без проблем. И даже на пару дней.

– Отлично! – просиял Дрёма. – Не сидеть же два дня в номере, в замкнутом пространстве, верно?

На замкнутые пространства у Альки с некоторых пор появилась аллергия.

– Нет, конечно, – ответила она слишком поспешно… и только потом сообразила, что, кажется, опять почти согласилась с Дрёмой, хотя и не собиралась. – Вот леший, как ты это делаешь?

– Что делаю?

– Уговариваешь, – буркнула она смущённо.

– Чистая логика! И немного личного обаяния, – обворожительно улыбнулся Дрёма и поиграл бровями. – Соглашайся, Алика. Будет весело. Я очень здорово умею развлекать, правда.

«Именно после таких слов, – подумала она мрачно, – развлечения обычно заканчиваются и случается какая-нибудь катастрофа».

Но вслух сказала:

– Вот и проверим.

За обедом Дрёма сыпал любопытными фактами и случаями из практики. Рассказывал всё подряд. О том, как на городской площади, той, что перед Народным театром, одним особенно жарким летом завелась полудница; о том, как два года назад выслеживали ведьму-серийницу, промышлявшую проклятиями; о том, что практикующему колдуну желательно хотя бы пару раз в месяц есть мясо с кровью.

– Что, правда? – удивилась Алька. – Это не суеверие?

– Увы, – трагически задрал брови Дрёма. – Если пренебрегать правилами, то силы могут закончиться в любой момент. Обычно этот момент неудобный. Я вот лет до двадцати регулярно попадался, потому что мясо не любил, оно же пахнет! Потом, конечно, привык. Но восполнять силу нужно не только так, разумеется. Ещё хорошо бы время от времени ходить босиком по земле – зимой это затруднительно, как понимаешь. Или, например, смотреть на луну, на звёзды, встречать солнце и провожать, почаще заниматься… – Он осёкся и с преувеличенным интересом уставился в собственную тарелку. – Хм, а стейк хорош! А ведь грибной соус выглядел подозрительно, и…

Альке стало смешно.

– Чем заниматься почаще? – уточнила она невинным тоном. И, повернув ложку, поймала солнечный зайчик и послала ему в глаз. – Дрёма? Дрёмушка?

– Спортом?

– Ты правда это хотел сказать? Тогда почему не договорил? Как подозрительно.

– Алика…

– Я ещё слышала, что колдунам обманывать нельзя, от этого цвет лица портится.

Он заржал и закрыл лицо руками, а потом признался сквозь смех:

– Любовью надо заниматься почаще, любовью. Вот леший! Зачем ты это спросила? Зачем я это вообще ляпнул?

– Ну как зачем, интересно же, – фыркнула Алька. – И что, следуешь этому правилу? Как часто занимаешься любовью? График есть? Претенденток много?

– Алика, пощади…

Он был милый и смешной, и уши у него покраснели по-настоящему, но голубой глаз смотрел в щёлочку между пальцами – лукавый, бесстыжий. От этого становилось как-то просто и спокойно, и проблемы отодвигались в бесконечность, становились лёгкими, как золотое кольцо, превращённое в сухой осиновый лист.

«Вот только всё равно на самом деле это кольцо, – подумала Алька, рефлекторно накрывая ладонью мешочек с кольцом, спрятанный под свитером, и сердце кольнуло, как иглой. – И проблемы всё равно проблемы».

Тайну личной жизни Дрёма так и не раскрыл, с каменным лицом сославшись на закрытую информацию. Так и сказал замогильным голосом: «Объект засекречен на высшем уровне, данные удалены». А про Алькиных любовников в ответ не спросил, хотя имел право пошутить. Может, из деликатности, потому что помнил про Светлова…

А может, потому, что держал в голове Айти.

На прогулку они отправились часов в пять. Солнце уже клонилось к закату, хотя и было ещё довольно высоко; ветер дул сильный, но тёплый, южный, и жёлтые листья под липами водили хороводы. Дрёма много рассказывал о своём детстве – о том, как частенько увязывался в командировки с отцом, о том, что сменил три школы по разным причинам; о том, как сколотил из дворовых пацанов команду отчаянных искателей приключений, и как они начали проверять по очереди разные городские легенды, и как пробрались однажды ночью в заброшенную водонапорную башню, якобы принадлежавшую колдуну, и нашли там сундук, окованный цепями, а в сундуке человека.

– Это и оказался тот колдун! – живо пояснил Дрёма, взмахивая рукой, в которой держал стаканчик. Кофейная пена брызгами осела на брусчатке, на желтеющих уже листочках шиповника. – Мой, между прочим, будущий учитель, Вук Добромыслов. Он в этом сундуке сто лет просидел, пока я его не вытащил.

– Ого, – неподдельно удивилась Алька. Сказки о колдунах, заточённых в камне, в колодце или в сундуке на дне озера, она слышала не раз, но не думала, что это может быть правдой, хотя бы даже и частично. – Сто лет, надо же… И он был жив всё это время?

– Ну да, – кивнул Дрёма. – Зарос только, как зверь. Его же прокляли. Правда, когда я часть того проклятия взял на себя, взламывая сундук, Вук начал потихоньку стареть… Сейчас он на пенсии уже, живёт в пригороде, разводит кур. Ну, приезжает иногда в столицу, если сложное дело. Или просто повидаться.

Алька тоже рассказывала о себе, в основном всякое детское. Про Даринку, про других девчонок, про то, как они носились по округе буйной ватагой, докучая лешим и водяным. Рассказала про бабушкин сайт для консультаций, и про то, как тётя Веленика случайно приворожила своего будущего мужа и что из этого вышло, и про Вельку, и про тётю Тину и её кондитерскую…

Дрёма слушал. А потом глянул вверх, на небо – оно зарделось на западе, а солнце уже почти опустилось за горизонт, невидимое за многоэтажками – и спросил деликатно:

– Этот твой Айти тоже из Краснолесья?

И сразу стало неловко.

«Ладно, – подумала Алька обречённо. – Однажды же мы должны были вернуться к этой теме».

Она опустилась на лавку под раскидистой старой липой. Дрёма немного постоял рядом, но потом тоже сел. Быстро темнело; становилось прохладнее. Как-то незаметно они забрели в городской парк. Формально он закрывался в семь, но Дрёма махнул удостоверением, и их пропустили… Тогда, поначалу, отсутствие толп на дорожках и тишина показались приятными, но сейчас откровенно тяготили.

– Нет, – ответила Алька наконец. – Он ко мне в поезде подсел, а потом как-то завертелось.

Дрёма вытянул свои длиннющие ноги и откинулся на спинку, задирая голову вверх. Открытое горло выглядело уязвимым – белая кожа, кадык, расстёгнутый воротник пальто… На правой руке поблёскивал перстень с печаткой из перламутра, а на запястье виднелась нитка чёрных бус, крупных, зернистых, с крошечными знаками, вырезанными на них.

– Ага, – произнёс Дрёма куда-то в высокое рдеющее небо. – Ясно. Ты ведь знаешь, кто он?

– Летавец, – тихо ответила Алька. – Огненный змей.

– Он не принимал облик твоего… – начал было Дрёма и оборвал себя сам, резко накрыл лицо руками, а потом почти сразу сел нормально. – Я не буду ничего говорить, но надеюсь, что ты знаешь, что делать. В конце концов, не мне тебя осуждать.

– У тебя слабость к антропоморфной разумной нечисти, я помню, – деревянно кивнула Алька.

Лицо у Дрёмы стало сложное, как будто он хотел сказать что-то типа: «Ну, разница в том, что с нечистью я не сплю» – или что-то подобное, но из-за деликатности сдерживался.

– Когда ты попросила меня разузнать о сожжённом колдуне, то имела в виду его? – спросил он вместо этого.

И Алька сказала:

– Да.

Сердце ухнуло в пятки и вяло затрепыхалось где-то там.

«Теперь, наверное, не станет помогать».

– Ага. Ясно, – снова повторил Дрёма и сам себе кивнул. Потом глубоко вдохнул, точно собираясь с мыслями… И выдал скороговоркой: – Кстати, насчёт Костяного! Есть новости. Мои ребята всё-таки вышли на человека, арендовавшего в банке ту злосчастную ячейку, и да, это, похоже, наш пропавший «седьмой». Ну, выживший, помните рассказ Варвары?

– Да, – с облегчением подтвердила Алька, смутно надеясь, что на этом всё и про Айти они больше говорить не станут. Почему-то отвечать про него было ужасно стыдно, хуже, чем на том самом первом допросе, когда тётка в погонах строго интересовалась, какие отношения связывали её с убитым Светловым, получала ли она удовольствие от этих отношений и как часто. – На раскоп приехали семеро, а трупов нашли шесть, но последнего члена банды никто из свидетелей описать не мог.

– Примерно так, да! – Дрёма потянулся. – Ну, его уже допрашивают. Это оказался местный умелец, гречинский. Не колдун, хотя кое-что может. Не совсем дурак, но, как большинство преступников, мыслит ограниченно. Скормить шестерых подельников Костяному, чтобы спастись, он додумался. Толкнуть золото через свои связи в ломбард по дешёвке, вместо того чтоб медленно и с риском для жизни сбывать коллекционерам за большие деньги – тоже… И, раз всё удалось, решил, что он великий знаток колдовства. Часть золота, самые приметные и сложные для продажи вещи, типа золотых чаш, он с подельником переплавил, а слитки сдал на хранение в банк. За плату, так что формально – «продал» золото.

– Но банковский сотрудник же его не покупал? – нахмурилась Алька, с готовностью погружаясь в расследование, лишь бы не возвращаться к разговорам о летавцах в целом и об Айти в частности.

– Формально нет, – вздохнул Дрёма. – Но вообще это лотерея. Многое зависит от того, насколько сотрудник соотносит себя с местом работы, думает «мне принесли» или «нам принесли»… Ну и плюс Костяной, похоже, всерьёз настроен собрать всё украденное золото, и это проблема. Мои ребята сейчас работают над тем, чтобы его опередить, но нужно проработать какую-то защиту для найденных сокровищ, желательно многоуровневую. Шкатулка в мешке, мешок в сундуке, сундук в запечатанном хранилище. И в любом случае это временная мера.

– Потому что главное – избавиться от Костяного?

– Ага, – кивнул Дрёма. И уточнил нехотя: – Если от него можно избавиться вообще. Я тут глянул на образцы костей из кургана, которые подогнали днём ребята из местного сыска. Так вот, эти кости в ведовском смысле – единое целое с теми образцами, которые ты вышибла из Костяного, когда двинула ему зеркалом в лоб.

– Я вышибла? – не поверила Алька. – То есть, ну… Я правда отколола от него кусочек?

– Парочку, – хмыкнул он. И глянул искоса. – Помни, пожалуйста, об этом. Ты и выход из кургана едва не пробила одной кочергой, на чистой ярости… Но даже очень сильные люди могут попасть в беду. И могут нуждаться в помощи.

От его слов в груди защемило. Он говорил так, как могла бы сказать баб Яся, или тётя Веленика, или Велька… Как семья; как тот, кто действительно гордится ею, и уважает, и любит, но в то же время беспокоится – и стремится защитить.

Защитить, не ограничивая.

– Учту, – кивнула Алька скованно, переводя взгляд на заросли шиповника с другой стороны дорожки, подстриженного аккуратно, как по линейке. Пахло опавшей листвой, скошенной травой от лужаек, а ещё дымом, но совсем слабо. Окна высоток за парком горели мягким жёлтым светом. Ветер почти стих. – Насчёт Костяного… Получается, что в игрушке, которую он забрал, когда убил всю семью, тоже было золото?

Дрёма вздохнул, опустив взгляд.

– Скорее всего, но мы этого уже не узнаем. По ломбардам и антикварным магазинам часто ходят люди, что называется, в теме. Не колдуны и ведьмы, но разбирающиеся и понимающие. Возможно, кто-то сообразил, что за опасная вещь попала к нему в руки…

– И решил передать другому? Вместо того, чтоб пойти в сыск?

– Люди склонны принимать простые решения. Да и к тому же в сыске за проклятую вещь не заплатят, а изымут как улику, – недобро улыбнулся он, но улыбка почти сразу угасла. – А так можно отбить хоть что-то… Ты не замёрзла? Хочешь, вернёмся в гостиницу?

Алька кивнула рассеянно, и они пошли к выходу из парка. Фонари мерцали; мысли путались. По пути Дрёма взял её за руку, деликатно и ненавязчиво. Сперва коснулся вскользь, позволяя привыкнуть; потом осторожно погладил пальцем ладонь, выписывая не то восьмёрки, не то круги… и нежно сжал, почти невесомо, давая возможность отдёрнуть руку.

Почему-то Алька не стала.

От Дрёмы слабо пахло каким-то древесным одеколоном, а ещё – почти выветрившейся отдушкой из химчистки от пальто. От прогулки на холоде губы у него стали обветренными; на щеке алела поджившая царапина – то ли порезался, когда брился, то ли накануне зацепило чем-то в склепе… Он на удивление много молчал, почти всю дорогу, словно размышлял, и хмурился иногда

А когда они поднялись на нужный этаж и добрались до своих номеров, то повернулся к Альке с таким жизнерадостно-вежливым выражением лица, с каким обычно говорят: «Ну, доброй ночи!»

Но застыл; уголки губ у него странно дёрнулись.

И он спросил:

– Алика, у тебя были мужчины после Светлова?

Выглядел он при этом как человек, который морально готов огрести по лицу.

Алька честно прислушалась к себе: злюсь, обиделась? И поняла, что нет, не обиделась и не злится. Было горько и немного стыдно. Но если кто-то и понимал её, то Дрёма, который расследовал это дело и который даже тогда, загруженный по самую макушку, нашёл время, чтобы устроить её судьбу, помочь и поддержать издали, из тени, ничего не требуя взамен.

Полная противоположность Светлову.

«…но ведь тоже колдун», – пронеслось в голове, и Алька поёжилась.

– Ну… кто-то был, – ответила она. – Я… я пробовала встречаться, и мне даже некоторые нравились, но ничего серьёзного не вышло. Никаких трагедий, просто не сошлись, и всё.

– Бывает, – согласился Дрёма, опустив ресницы. И сжал пальцы чуть сильнее; Алька только тогда поняла, что они до сих пор держатся за руки. – Ты мне нравишься. Правда. Очень.

И наклонился, осторожно целуя её.

…он был повыше, но не сильно, примерно на полголовы. Самая удобная разница, чтобы танцевать – и чтобы целоваться тоже. Руки у него были холодными – ещё бы, после долгой прогулки, а прикосновения – осторожными. Он огладил плечи, потом спину. Чуть отстранился, точно воздуха набирая, и поцеловал снова, уже более напористо, раздвигая губы языком.

Сердце зачастило; ноги подкосились.

«И что я вообще творю?..»

Алька подалась вперёд и вверх, привставая на цыпочки, и обняла его в ответ. Ей было одновременно страшно и хорошо – и совершенно непонятно тоже, потому что Дрёма ей правда нравился, и он был хорошим, и правда заботился о ней.

И он уж точно не летал к нескромным вдовам, просто чтобы утолить голод.

– Алика, – выдохнул он в ухо, покусывая мочку, и скользнул губами вниз, к шее. – Ты… ты невероятная, ты огонь, ты…

А потом он запустил ей руку под свитер и нежно огладил спину, кончиками пальцев пересчитывая позвонки.

И Альку накрыло.

Словно переключился рычаг от «страшно и хорошо» к «просто страшно». Дрёма был весь увешан оберегами с ног до головы, и понятно – он ведь колдун, сыскарь…

Но Светлов тоже был колдуном.

Только злым, конечно…

– Нет, – выдохнула Алька, отталкивая его. К горлу от паники подкатила тошнота. Мысли разбежались, не осталось ни одной, но она понимала чётко, что сейчас не сможет ни поцеловать его снова, ни позволить прикоснуться к себе, ни тем более раздеться. Немыслимо; невозможно. – Нет, прости, я…

Дрёма застыл.

Она сделала шаг назад, выворачиваясь из объятий, нашарила непослушными пальцами в кармане карточку, приложила к замку – и шмыгнула в номер. Там ноги отказали окончательно. Алька съехала спиной по двери, совершенно обессиленная, и зажмурилась, обнимая колени. Во рту был привкус крови; в висках стучало.

Думать и разбираться в том, что она чувствовала, не хотелось.

Прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем дурнота окончательно схлынула. Алька с трудом поднялась, добралась до кровати, села. Нашарила бутылку с минералкой, стоявшую в изголовье, сделала пару глотков… А потом достала телефон и поступила так, как всегда поступала в сложные моменты.

Открыла сайт и начала просматривать билеты на поезд до столицы.

Через час она уже была на вокзале, с сумкой на плече; когда села в купе – спальное, повышенного комфорта, других не нашлось – отправила Дрёме копию своих билетов, ничего не поясняя.

Он прочитал, но не ответил.

Через полчаса поезд тронулся.

Поначалу Альку колотило, не то от холода, не то от нервов. Она лежала на полке ничком, накрыв голову подушкой, и старалась ни о чём не думать. Потом отпустило. Она попросила проводницу принести чай и что-то сладкое; разложила вещи и достала дорожную косметичку. На вторую полку никто не претендовал, и хорошо – можно было беспрепятственно занять всё купе, нагло вытянуть ноги поперёк прохода, пить чай и пялиться в темноту за окном.

Близ станций появлялись фонари – возникали неожиданно из мрака и словно наотмашь хлестали светом по глазам.

Потом какое-то время ничего не было видно.

Она вяло размышляла о том, не позвонить ли баб Ясе и не рассказать ли всё; потом подумала о Даринке. Но взяла телефон – и увидела, что уже час ночи.

– Все уже спят, – пробормотала она. – Ну я попала…

– Ещё как, – вздохнули рядом.

Алька подняла взгляд.

На полке напротив сидел Айти, кто ж ещё – весь в чёрном, как потухший уголёк. Глаза у него слабо светились в темноте; бледные губы были плотно сомкнуты. Он смотрел в сторону.

– Ты сердишься? – спросила Алька кротко, подтягивая колени к подбородку.

– Почему я должен сердиться?

– Потому что, ну… Мы с Дрёмой целовались. И у нас было свидание.

– Я айтварас, – ответил он неохотно, прикрывая глаза. – Я не могу сердиться на такое. Даже если ты скажешь сейчас, что хочешь переспать с нами одновременно, я с радостью соглашусь и… Мне тревожно за тебя, – сказал он вдруг. – И я не хочу, чтобы тебе причиняли боль. Если бы он попытался что-то сделать силой, я бы оторвал ему голову и яйца в глотку засунул.

Момент не располагал, но это прозвучало так мирно, расслабленно даже, что Алька невольно хихикнула. Айти глянул на неё искоса – и подмигнул.

Поезд проехал очередную станцию; безжалостно яркий фонарь резанул светом по купе.

– Звучит так, словно ты за нами подглядывал.

– Присматривал, – признал он с усмешкой. И вдруг взгляд у него словно остекленел: – И это не моё дело, но кое-что я хочу сказать… должен. Ты испугалась своего Дрёму не потому, что он похож на твоего убитого жениха. Я ведь видел, я знаю: в твоём сердце никакого мертвеца нет и страха тоже нет.

Айти замолчал, прерываясь, а потом провёл себе ладонью по лицу, сверху вниз, точно паутину стирая… и лицо у него стало точь-в-точь как у Дарёна Светлова, и улыбка та же, краешками губ, и чёлка белёсая свесилась на лицо, и глаза сделались серо-зелёно-голубые, почти прозрачные, и…

Алька сглотнула, пережидая короткий приступ дурноты, а потом кивнула:

– Договаривай.

– А что тут договаривать… – выдохнул Айти и отвёл с лица волосы назад, снова становясь самим собой. – Ты его испугалась, потому что он настоящий. Живой, из плоти и крови; вы можете любить друг друга по-настоящему, у вас могут быть и дети, и общий дом.

– Ты тоже настоящий.

– Сама ведь знаешь, что нет.

Она вздрогнула, как от пощёчины, и отвернулась к окну.

– Сгинь.

…а когда повернулась снова, никакого Айти рядом не было.

На вокзал поезд прибыл до рассвета. По идее, был комендантский час, но соблюдался он вяло: Альке позволили выйти на улицу и сесть в такси, не дожидаясь утра. Водитель на сей раз попался молчаливый и мрачный, но зато ловкий: умудрился как-то поднять шлагбаум и доехать до самого подъезда.

Квартира встретила Альку запустением и запахом прокисшей клубники – в миске оставалось несколько ягод, и они успели за пару дней покрыться синеватым пушком. Было холодно; окна без обережных лент выглядели пустыми.

«Завтра повешу», – подумала она.

Бросила вещи в стирку, сходила в душ – и завалилась спать.

На стрессе спится либо ужасно, либо слишком хорошо. У Альки случился второй вариант. Веки она разлепила только утром следующего дня, и то с трудом. Было солнечно, немного потеплело. Двор за окнами утопал в золоте, в охре; ребята во дворе носились с гиканьем и играли в Костяного и сыскарей.

«Надо вставать», – подумала она; но, если честно, совсем не хотелось.

Плесневелая клубника куда-то подевалась, и кухня в целом сияла чистотой. В глубокой тарелке на столе ждали своего часа бутерброды, закрытые пищевой плёнкой, а постиранные вещи сушились на балконе… Айти не бросил её, не исчез, но попадаться на глаза пока не спешил, и Алька была ему за это благодарна.

Дрёма не писал и не звонил тоже, но из дурацкого чата не удалился.

До середины дня Алька меланхолично вышивала обережные знаки по ленте, благо материала оставалось ещё много. Васильки выходили ровными, аккуратными, узнаваемыми; стежки ложились легко. Мысль была одна: хоть бы всякое зло прошло стороной, хоть бы немного пожить в покое…

«Хотя такое не сбудется, наверное, – пронеслось в голове. – Где покой-то? Разве что в могиле».

Закончив с вышивкой, Алька немного растерялась. Подумала, не стоит ли приготовить ужин, но решила, что прогуляется до кулинарии и возьмёт что-то там. Планов никаких не было, желаний тоже. В конце концов она даже набралась храбрости и позвонила баб Ясе; рассказала всё, опуская только детали мимолётного романа с Дрёмой и самую жуть в кургане. А так – ничего не утаила. Ни про Айти, ни про Костяного и его золото, ни про свои метания… Ожидала подсознательно, что баб Яся станет её упрекать, но та помолчала немного в трубку, а потом сказала:

– Может, к нам вернёшься? Дома и стены помогают. Да и время такое сейчас, самая красота в году… А Велька, дурачок, кота притащил домой.

– Котёнка?

– Да какого котёнка, прямо кота. Здоровенная животина, ему уж, наверное, год. Дымчатый, зеленоглазый – красавец! Я уж думала, нечисть какая, а оказалось, что его с поезда ссадили. То ли убежал от кого, то ли и впрямь ехал безбилетником, – пошутила баб Яся и сама засмеялась. А потом повторила: – Приезжай, правда.

– Я приеду, – пообещала Алька. – Может, прямо на днях, только билеты куплю… Напишу тогда, ладно?

– Пиши, – откликнулась баб Яся. – Мы подождём. Береги себя, Алёночек… И от Никуси тебе привет!

Алька улыбнулась снова:

– И ей привет… И да, передай тёте Веленике, что она была права!

Баб Яся хохотнула и пообещала передать.

Перед прогулкой Алька проверила кольцо: как там оно, ощущает ли себя по-прежнему листочком – или снова уже потяжелело? Но заговор пока держался крепко; всё же именование ей, как и маме, действительно удавалось хорошо. Одна мысль потянула за собой другую, одно воспоминание – ещё пяток… Когда Алька уже обувалась, то зацепилась взглядом за дверь, которую за последние два года почти никогда не открывала.

– Надо двигаться дальше, – пробормотала она, шагнула – и нажала на ручку.

Щёлкнул нехотя замок.

Комната выглядела… обычно, пожалуй. Как всякое место, где убираются раз в полгода и совсем не живут: пыль на столе, пыль на серванте, на деревянном изголовье кровати тоже пыль. На тумбочке лежала книга, которую мама не успела дочитать, какой-то любовный роман в мягкой обложке, и стоял стакан для воды. На окне чернели пустые кашпо из-под цветов и торчала нелепая статуэтка оленя из красного дерева. С ветвистых рогов свисали самодельные плетёные браслеты и одна тоненькая серебряная цепочка с кулоном-веточкой.

Фотография на столе – мама, папа и маленькая Алька, где-то на море, с пакетом черешни – лежала лицом вниз.

Страшно не было, и больно тоже. Комната выглядела пустой, только и всего.

Как старое птичье гнездо, сброшенное ветром на землю.

Когда Алька возвращалась из кулинарии, телефон в кармане завибрировал. Дрёма написал в чат – сухо, скупо, без приветствий и лишних расшаркиваний, просто сбросил несколько файлов с короткими комментариями: «Интересное», «Так себе вариант», «Пригодится для общего развития», «Скорее всего, то, что ты искала».

Это были фотокопии из архива – два десятка страниц историй о сожжённых колдунах. Оказывается, лет двести тому назад так развлекались гораздо чаще, чем Алька думала. Она присела на лавочку, поставила рядом пакет; открыла банку с газировкой и в мягком закатном свете принялась изучать записи. Сперва просмотрела бегло, потом перечитала внимательнее… Наконец вздохнула глубоко и перезвонила баб Ясе.

– Привет, это снова я, коротко. В общем, возвращаюсь, но, скорее всего, послезавтра, потом точнее напишу. А завтра еду в Светлоречье.

Судя по грохоту, баб Яся что-то уронила.

– В Светлоречье? Ты чего там забыла?

– Сама не знаю, – призналась Алька. – Может, и ничего. Приеду – и разберусь.

В тот момент она сама почти верила в это.

– …следующая остановка – Светлоречье. Время стоянки – одна минута.

Алька вздрогнула, резко просыпаясь.

Гнусавый голос, объявляющий станции, до сих пор звучал в ушах; сердце заполошно колотилось. За окном колыхался густой туман, и поезд летел сквозь него, как слепой. Она встала сегодня ни свет ни заря, выпила какое-то неимоверное количество скверного кофе, успела продуктивно поработать и разделаться со всеми «халтурами», которые жадно нахапала на неделе. Задание из редакции почти добила тоже, но отправлять не стала – из уважения к начальнице и установленным срокам.

– Значит, минута, – пробормотала Алька, потягиваясь. – М-да.

Прежде это никогда не задерживалось в сознании, шло фоном. Но вчера она слишком долго читала о Светлоречье – всё, до чего сумела дотянуться, от газетных заметок до солидных монографий по истории родного края. И сейчас, пожалуй, могла оценить иронию судьбы: когда-то богатый центр торговли, столица Еловецкого княжества, древняя родина всякого колдовского люда, а теперь – просто кружочек на карте, умирающий городок, в котором с каждым годом жителей всё меньше.

И даже остановка поезда короче, чем в деревне.

А много-много лет тому назад тут было куда веселее. Город раскинулся у слияния трёх больших рек – Ивляницы, Чурихи и Беляны. На высоком холме стоял княжий терем, чуть дальше – два поселения: Оружейная слобода, где, согласно историческим хроникам, размещалась дружина, и Вольная слобода, где жили все остальные. А Светлоречьем тогда называли регион целиком – долину трёх рек, болотистые низины и поросшие лесом холмы, которые тянулись и тянулись почти до самого Краснолесья.

Осины тут, кстати, не росли. Зато встречались тысячелетние дубы, у которых проводили свои обряды ещё древние колдуны. И много чего ещё – ясени, липы, берёзы… Леса славились грибами и ягодами; из дикого зверья водились кабаны, медведи, лоси, волки, лисы – словом, встречалось всякое, и опасное тоже. Но, кроме красивой природы, нынче Светлоречье ничем похвастаться не могло. Две фабрики, построенные в эпоху промышленного подъёма, закрылись; город постепенно разрушался, княжий терем и Оружейную слободу отыскать могли разве что археологи. А из более современных достопримечательностей осталась кирпичная водонапорная башня с орнаментом в виде рыбьих хвостов, театр кукол, краевой музей и мельница, построенная на развалинах старой заново, с нуля.

Колдуны и ведьмы здесь, правда, по поверьям, рождались по-прежнему чаще, чем где бы то ни было ещё. Алька об этом знала, потому что баб Яся сама рассказывала, как ездила рожать тётю Веленику именно в местной больнице.

…туман на станции был густой, как молоко.

Алька шагнула с подножки – и словно очутилась в безвременье. Звуки были приглушённые, человеческие фигуры казались размытыми: поди разбери, не то величавая боярыня идёт в старинном сарафане, в соболиной накидке, не то тётка в пёстром стёганом пальто на синтепоне.

Или две тётки.

– Так, – выдохнула Алька, оглядываясь. Старинное белокаменное здание вокзала с красивой вывеской было закрыто на ремонт, и его функцию временно выполнял передвижной фургончик. – Камеры хранения здесь, конечно, нет. Ну, значит, поищу гостиницу.

Гостиниц в Светлоречье было аж шесть штук. Одна из них располагалась аккурат напротив краевого музея, который Алька как раз собиралась навестить; с торца её кокетливо подмигивала разноцветной гирляндой кофейня. Это показалось хорошим знаком. Номера были свободны почти все – выбирай любой; Алька заселилась в большой и светлый, с видом на площадь, закинула чемодан в номер, забежала в уборную – и, не откладывая в долгий ящик, отправилась по делам.

Брусчатка на площади казалась мягкой, настолько, что тянуло даже наклониться и проверить, не крошится ли она под ногами. От тумана лицо сделалось влажным. Алька завернула в кофейню, к мерцающим огонькам; на перилах опустевшей веранды подрёмывали две пёстрые кошки, дёргая ушами во сне, а внутри, за прилавком, протирал чашки симпатичный белобрысый парень, с виду ровесник Вельки или чуть старше.

«Опять блондин», – кольнуло в груди, хотя ни на Светлова, ни тем более на Айти похож парень не был.

Меню напитков оказалось на удивление обширным. Некоторые названия Алька даже и не слышала раньше, поэтому из осторожности заказала безопасный латте на лавандово-ореховом молоке, а к нему взяла две калитки – одну сытную, с сыром и грибами, а другую сладкую, с яблоками и карамелью. Села, конечно, у окна, с видом на затуманенную площадь; люди выныривали из мглы совершенно неожиданно, поднимались по металлическим ступенькам, звякали ветряным колокольчиком над дверью, брали кофе навынос и уходили – куда чаще, чем можно было ожидать от полумёртвого старинного города. На стойке, справа от кофемашины, курилась тоненьким дымком благовонная пирамидка, наполняя воздух запахом смол, мирры и чего-то ментолово-свежего, смутно знакомого… Алька хотела потянуть время, но вкусное всегда ешь быстрее – а калитки были о-го-го, да и кофе тоже. Уходя, она снова подошла к стойке и оставила чаевые в стаканчике с надписью «на учёбу»; хотела тайком, но белобрысый бариста заметил и поблагодарил.

– У вас тут интересное меню, – неловко сделала она комплимент. – И вообще красиво.

– А, да! До меня тут парень работал, он всё это и придумал, – гордо ответил бариста. И добавил немного разочарованно: – Жаль, что уволился, к нему тут такие толпы шастали…

У Альки дыхание перехватило.

– Да? И как его звали? – вырвалось у неё. И тут же она себя мысленно обругала, а вслух исправилась: – Впрочем, какая разница… Тут и сейчас здорово!

Бариста заулыбался.

Как ни странно, музей работал до девяти вечера. Открывался он тоже отнюдь не рано, в полдень, но всё-таки Алька подсознательно ожидала уткнуться в закрытые двери – и страшно изумилась, когда выяснила, что для посещения открыта не только сама экспозиция, но и буфет, раздевалка и даже микроскопический сувенирный магазин. Для проформы пошатавшись по залам, которые ещё в школьную пору исхожены были вдоль и поперёк, она глубоко вдохнула – и направилась добывать историческую справку из самого надёжного источника, какой только есть на этом свете.

Из музейной тётки.

За минувшие десять лет она не изменилась нисколько – пережжённые букли цвета баклажан, богатырское телосложение, однотонное платье защитного цвета, немного напоминающее маскировочный чехол для грузовика, и внимательные карие глаза, спрятанные за толстыми-толстыми стёклами очков. Тётка читала книжку, которую издали из-за аляповатой обложки можно было легко принять за сентиментальный роман. Тем не менее название гласило: «Сравнительный анализ семантических особенностей…» – а дальше шёл совсем мелкий шрифт. Когда Алька приблизилась, тётка с явной неохотой отложила книжку и приняла деловой вид.

– Вам помочь?

– Да, – откликнулась Алька, улыбаясь как можно дружелюбнее. – Понимаете, я тут собираю материал для одной книжки…

– Научная работа? – поправила тётка очки на носу.

Алька хотела кивнуть, но потом вспомнила почему-то Дрёму и выпалила:

– Любовный роман! Но про вот это всё, наше, родное, про старину, – неловко повела она руками и покраснела так отчаянно, что взгляд у тётки смягчился. – Я, вообще-то, из Краснолесья…

– А, краснолесская, значит, – понятливо кивнула тётка. – По-моему, я вас помню даже, с классом приезжали?

– Да у нас все сюда приезжали, – смущённо ответила Алька.

– Это да… Спрашивайте, чего у вас там?

Немного путаясь в показаниях, Алька вывалила на неё трогательную байку о том, как она наткнулась в документах Еловецкого регионального исторического музея на упоминание загадочного «Светлореченского увала», небольшого кургана в окрестных лесах, где якобы закопали зловредного колдуна, как зацепилась за эту легенду и начала искать… Это было почти правдой. В документах, которые прислал Дрёма, действительно говорилось о том, что «прах сожжённого колдуна развеяли над увалом, а то, что в костре не сгорело, камнем придавили».

– …и там был очень красивый образ: «Взвился колдун в небо, как красная молния, да так там и остался», – закончила рассказ Алька, немного переврав концовку былички. – И вот больше ничего найти не получилось. Думала, может, приеду сюда, на месте разберусь… – и она жалобно посмотрела на музейную тётку.

А та помолчала, выдерживая паузу, сощурила тёмные глаза – и махнула рукой:

– За мной идите, барышня.

И повела её в дальний зал, где хранились образцы народных промыслов.

– Не уверена, конечно, но вы, наверное, имеете в виду историю о небесном змее, точнее, о змее огненном, – начала она рассказывать уже на ходу. – Этот сюжет достаточно устойчив, повторяется и в местных песнях, и в мотивах для прикладного творчества – роспись, вышивка. По основной версии, своим происхождением история обязана комете Возгаря, у неё как раз цикл составляет примерно пятьдесят лет, и впервые её появление зафиксировали в письменных источниках как раз двести лет назад. Итак, сюжет такой: каждые двенадцать лет прилетает огненный змей, ходит по избам, выбирает себе невесту. Одну забирает к себе на небо. На земле её оплакивают и ритуально «хоронят», как мёртвую. И, по поверьям, другие «змеевы невесты» хворают и до срока старятся…

– Похоже на обычного летавца, – вставила Алька с самым серьёзным видом. – Хотя он вроде предпочитает вдов и неудачливых невест, у которых жених погиб или бросил их… Так вы думаете, что «красная молния в небе» – это про комету?

– Изображения на традиционных светлореченских деревянных ложках очень напоминают именно комету, – подтвердила музейная тётка. – Вот, взгляните.

Алька послушно наклонилась к витрине, вглядываясь в рисунки на ложках, мисках, тарелках и подносах. На её предвзятый взгляд, комету изображённая там закорючка напоминала ровно настолько же, насколько змею, объятую пламенем, или раскалённую кривую кочергу.

– Наверное, вы правы, – вздохнула она. – А как это относится к колдуну?

Тётка выждала ещё немного, давая время хорошенько рассмотреть роспись, а потом поманила за собой.

– Вот, – указала она. – Поглядите. На полотенце имеется целый ряд вышитых изображений… Кстати, такие полотенца – традиционный подарок для молодых на свадьбе, там изображались сюжеты либо приносящие счастье, либо поучительные… Так вот, на этих вышитых полотенцах мы видим необычный сюжет: некоего мужчину, судя по одежде и знакам на ней, колдуна, запирают в доме и сжигают. Видите, вокруг горюют женщины? Это невесты, они одеты как невесты, с традиционным головным убором. И они все оплакивают казнённого. А следом, видите, вот здесь – из печной трубы вылетает змей. Раньше эту вышивку толковали как предупреждение для невесты: не поддаваться чарам огненного змея, не уступать соблазну. И я тоже так считала, а потом в запасниках обратила внимание вот на этот лубок… Идёмте дальше.

Они вернулись на два зала назад. Тётка наклонилась над витриной, внутри которой были разложены разноцветные странички, и подозвала Альку.

– Смотрите сюда, – постучала она пальцем по стеклу рядом с надписью «не трогать, не стучать». – Видите?

– Ага, – нахмурилась Алька, переводя взгляд с изображения на изображение. – Что они делают? Похоже на какую-то игру.

В одной части картинки голый парень – его задница была изображена явно с пониманием дела – купался в речке, стоя в воде, самое большее по щиколотку. На берегу была сложена его одежда, что-то красное и сапоги сверху. Рядом толпились девки. Чуть дальше того же парня, уже одетого, но с сапогами в руках, окружили мужики с вилами; потом был изображён горящий дом, рыдающие девки и змей, вылетающий из трубы, а потом – тот же огненный змей, но летящий над деревней, а внизу, на земле – хороводы вокруг какого-то камня.

Если разглядеть картинки ещё можно было, то разобрать надписи рядом с ними – никак: мешало странное начертание букв, изрядно выцветших к тому же, и скудное освещение внутри витрины.

– «Вот колдун, с виду пригож, нравом хорош – воду мутит, перед девками задом крутит», – с выражением прочитала музейная тётка. И неожиданно подмигнула Альке. – Я это наизусть знаю, моя любимая история. Кхм-кхм… Девки за ним наблюдают, отведать… кхм-кхм, чего-то, в общем, отведать желают. Тут, – она снова постучала пальцем, – приводится ответ «колдуна». Та девка ему не мила, эта крива, у той нрав вздорный, а у последней вообще есть жених. В общем, всем отказал… А такого не прощают. И девки, – указующий палец музейной тётки скользнул дальше, – конечно, мстят. Они оговаривают колдуна: мол, он их чарами одурманил и силой взял. Особенно вон, глядите, изощряется «невеста»: в двух куплетах перечисляет, что и в стогу её колдун полюбил, и на телеге, и на лавке… Удивительная прыть, вернее, удивительная фантазия, – одобрительно кивнула тётка. – Ну, и закономерный итог: вилы, сожжение заживо, огненный змей, вылетающий из трубы. И итог, кхм… «Девки пляшут, платками машут; змей летит, хвостом вертит, огнём пыхает, громом громыхает». И предостережение: мол, не давайте девкам в небо смотреть, а то змей их умыкнёт.

Тётка умолкла, с непонятным торжеством поглядывая на Альку.

«Айти, – пронеслось в голове паническое. – Это ведь Айти, да?»

– А… – хрипло выдохнула Алька. Потом взяла себя в руки и продолжила уже нормально: – О, получается, что из трёх источников – история о летучем змее, свадебная вышивка и вот этот лубок – можно сложить целостную картину?

– Целостную и непротиворечивую! – наставительно подняла палец тётка. И улыбнулась гордо. – Ну что, помогла я вам в вашем исследовании?

– О да, – горячо и совершенно искренне откликнулась Алька. В голове у неё была сумятица, а сердце частило. – Слушайте, гм… Как думаете, а этот огненный змей, оклеветанный колдун… Он правда существовал?

Вопрос, логичный и простой, неожиданно выбил тётку из колеи и заставил сникнуть.

Пожалуй, даже и постареть лет на двадцать разом.

– Была у меня подруга, довольно известная, к слову, в наших краях женщина, – вдохнула тётка; она сняла очки и принялась протирать их краем своего защитного балахона, задрав подол, под которым обнаружились полосатые шерстяные чулки. – Влада Драганова её звали, она в этом году умерла… Так вот, она верила, что змей действительно существует, и искала его. Ну, или, по крайней мере, то место, где стоит камень, которым придавили останки сожжённого колдуна. Вот она бы могла что-то прояснить… Ну, это и правда по её части, она же ведьмой была.

Тут в голове у Альки что-то щёлкнуло, и она бездумно выдала:

– Ведьма? Которая Паучиха? Чёрная Вдова?

Музейная тётка переменилась в лице так резко, что её стало не узнать. И разозлилась, и расстроилась, и такой от неё повеяло беспомощностью… А потом она взяла – да и махнула рукой:

– О покойниках плохо не говорят, а это прозвище она не любила, и распространили его родичи третьего мужа. Он алкашом был, запойным, помер – туда ему и дорога…

Она замолчала.

– Простите, – искренне произнесла Алька. – Я… я не хотела, просто как-то первое на ум пришло. Мне не стоило этого говорить. Я… моя подруга собиралась приехать к ней, обратиться за помощью. А потом узнала, что она умерла… Соболезную. Я правда не хотела.

Тётка глубоко вздохнула, явно пытаясь совладать со сложными чувствами, и снова протёрла подолом очки. А потом пожала плечами:

– Ну, что слышали, то и повторили, на всякий роток не накинешь платок. Её и правда так называли… У Влады от последнего брака, от четвёртого, осталась дочь. Вот она пытается материно наследство разобрать, записи её, – неожиданно добавила тётка. – Давайте-ка я вам её адрес напишу. Загляните, может, она что-то и подскажет. Ей нравится, когда люди приходят и спрашивают про Владу, интересуются. Это, наверное, её способ сделать, знаете, такой памятник, нерукотворный, – и она неопределённо повела пальцами. – Люди по-разному горюют, а Мила мать даже нормально и похоронить не смогла.

– Мила? – растерялась Алька. – А, дочь! А почему не смогла?

Тётка приспустила очки на кончик носа и посмотрела на Альку в упор:

– Потому что от Влады толком ничего и не осталось. В дом молния попала, он как спичка сгорел. От неё, по-моему, только зубы и нашли, а ещё титановую скобу, которая после перелома в бедре была… их и похоронили. Вот так.

Адрес Алька старательно записала. Уже стемнело, но время было не такое уж позднее, да и жила Мила Драганова недалеко. Музейная тётка посоветовала наведаться к ней прямо сейчас: мол, ложится она всё равно поздно, да и с утра частенько уходит то по делам, то погулять, её и не застанешь.

Так Алька и поступила.

У Драгановой была квартира по соседству, в двухэтажном засыпном доме, снаружи явно отштукатуренном не так давно и выкрашенном жёлтой краской. Пахло в подъезде всё равно старьём, гнилью и запустением. На каждом этаже – по шесть квартир и длинный-длинный коридор; двери по большей части деревянные, замызганные, одна – обгорелая наполовину и зловеще повисшая на одной петле… Но Альке нужно было дальше, в самый конец, к новенькой чёрной двери, обитой стальным листом.

На звонок сначала никто не отреагировал, а потом застучали каблуки и грудной женский голос спросил:

– Кто там?

Алька поколебалась секунду – и, доверившись своей интуиции, ответила честно:

– Ведьма. Моя фамилия Василёк, я из Краснолесья. Узнала, что случилось с вашей матерью и… Я в Светлоречье на один день. Если честно, сама толком не знаю, зачем зашла… И соболезную.

За дверью некоторое время молчали, а затем стали щёлкать задвижки и замки, и тот же грудной голос произнёс:

– Заходите. Василёк… Ясеника, что ли? Я вас представляла старше.

– Ой, баб Яся – это моя бабушка!

Мила Драганова оказалась миниатюрной женщиной лет пятидесяти, с аккуратным каре, худощавой и черноглазой. Она была одета в тёмное шерстяное платье, и в ушах у неё болтались крупные жемчужины. Альку она сразу привела в комнату, где в серванте стояло множество фотографий, изображающих одну и ту же женщину неопределённого возраста: поджарую, такую же черноглазую, как Мила, с чёрной косой, уложенной вокруг головы. На некоторых фотографиях в косе появлялась уже проседь, но взгляд оставался всегда прежним: острым, тяжёлым, жгучим…

Ведьминским.

– Маму звали Бабьей Заступницей, – уже потом, на кухне, рассказывала Мила, одновременно заваривая на подоконнике чай. Обеденный стол – огромный, рассчитанный, наверное, на восьмерых, – целиком занимали записки россыпью, фотоальбомы, бумаги… – Она женщинам всегда помогала, я стараюсь не отказывать тоже. Хотя я-то, конечно, не ведьма… У вас ведь тоже на самом деле была какая-то просьба к маме? – спросила она вдруг.

Алька чуть не подавилась чаем.

– Вроде того, – призналась она. – Я слышала, что в последнее время Влада очень интересовалась местной легендой об огненном змее и искала… искала место, где лежат останки колдуна, который стал змеем. Или что-то вроде того.

– И вы тоже хотите его найти? – глянула Мила с подозрением. – Вам-то зачем? Вы же ведь и так молодая? Или это для бабушки?

– В смысле – зачем? – не поняла Алька. – Насчёт молодости не очень поняла, при чём тут это…

Мила Драганова опустила глаза.

– Мама… Понимаете, в маме здесь очень нуждались, – ответила она наконец. – Она же осталась последняя в городе, последняя настоящая ведьма. Кто уехал, кто умер. А у неё уже возраст… Нет, выглядела она хорошо, но выглядеть – одно, а жить полной жизнью – совсем другое. Вы знали, что если у огненного змея извлечь сердце и глаза, а потом проглотить, то разом помолодеешь?

Алька представила Айти – его золотые глаза, насмешливые и лукавые, его сердце, бьющееся часто-часто… И её замутило.

– Нет, – ответила она, с трудом разомкнув губы. – Я не знала.

Мила кивнула и сказала рассеянно, точно обращаясь к самой себе:

– Вот и маме лучше бы не знать… Лучше бы не знать… Но она была как одержимая. Ходила туда, через Шишигин мост, за Ивляницу, где голое место и ясени строем вокруг, искала что-то… Нашла и домой принесла, себе на беду. Всё пропало! Всё сгорело! А вы ведь ведьма, да? – неожиданно оживившись, подняла голову она. – Настоящая ведьма? А вы могли бы, предположим, этого огненного змея найти и убить? Я заплачу! У меня наследство, я…

Из квартиры Алька вылетела пулей, даже не попрощавшись. Единственный глоток чая стоял поперёк горла, как комок слизи. Раньше, когда Дрёма рассказывал про злых ведьм – и просто про обычных, хороших людей, которые просто ошиблись, не сдержались, поддались соблазну, она не понимала. Вернее, понимала, но не чувствовала.

А сейчас её до печёнок пробрало.

«Эта Влада видела Айти, интересно? – оцепенело подумала она, наугад ныряя в туман и надеясь, что сумеет выйти к гостинице. – Наверное, видела… И всё равно собиралась его убить? Вырывать ему глаза, чтобы их… что? Проглотить и помолодеть на несколько лет? Серьёзно?»

Думать об этом не хотелось. Представлять – тем более. Но унять воображение не получалось никак. До гостиницы Алька добралась чудом, на чистой удаче. Поднялась в номер; долго стояла под душем, смывая с себя грязь, выполаскивая из волос… А когда вернулась в комнату, кутаясь в огромный махровый халат, Айти лежал на кровати, раскинув руки, и пялился в потолок.

– Привет, – сказала она, поплотнее запахивая халат на груди.

– Привет, – эхом откликнулся Айти.

И стало опять тихо-тихо.

Надо было, наверное, или одеться по-нормальному, или скинуть халат и лечь рядом; Алька не сделала ни того ни другого – просто присела на краешек постели и протянула руку, отводя ему с лица локоны. Золотистые, мягкие и скользкие, как шёлк, но не прохладные, а похожие на сухой жар над костром. Чёрная футболка задралась почти до рёбер; джинсы наоборот съехали и держались на одном честном слове.

– Значит, ты всё узнала, – произнёс он неожиданно.

– А ты был рядом? – спросила Алька, заползая на кровать и придвигаясь чуть ближе. Айти косился на неё, глядя вбок и вверх, и вид у него был словно бы просящий, уязвимый. – И как думаешь, это правда всё о тебе?

– Наверное, – откликнулся он тихо. – С воспоминаниями совпадает… Вернее, с тем, что я помню, отрывками. Хотя поди отличи тут одну деревню от другой, то ли это Светлоречье было, то ли Загорки. Этих деревень и нет уже – половины, если не больше… Забавно. Оказывается, мне неприятно, что тебе это рассказал кто-то посторонний. Ещё и лубок тот похабный…

Алька представила, как всю эту историю со Светловым кто-то узнаёт не от неё, а из третьих рук, да ещё в виде пошлого анекдота, и снова накатила дурнота.

– А как ты думал? Мне нужно твоё имя найти, а значит, сначала хоть за что-то зацепиться, – проворчала Алька, точно оправдываясь. – Хорошо ещё, что мне вариантов накидали.

Айти отвёл взгляд:

– Этот твой жених сейчас тебе не только вариантов накидает, но и на коленях от столицы и до Краснолесья проползёт, если попросишь.

– Он не станет, – немного обиделась Алька за Дрёму. Вот уж чего он не заслуживал, так это насмешек, и человек он был хороший – жаль даже, что не для неё. – И он мне не жених.

– Спорим, он тебе предложение сделает? – Айти хмыкнул еле слышно, словно выдохнул. Алька нежно прикоснулась кончиками пальцев к его лбу, погладила невесомо, очертила веки… – На одном колене, в присутствии свидетелей, как положено.

«Как можно вообще задуматься о том, чтобы вырвать кому-то глаза? – пронеслось в голове. – Не обязательно именно его глаза, вообще просто… чьи-то. Пусть даже и ради возвращения молодости».

Внутри горечь и нежность смешивались во что-то горячее, кипучее, и казалось, что вот-вот выступят слёзы.

– Да иди ты, – шутливо ругнулась Алька и отвернулась, скрывая выражение лица. – Ладно. На что спорим?

– Сходим потанцевать где-то. Или в кино, – задумался Айти всерьёз.

– Ну я вроде как танцевать не умею, точнее, лет восемь не пробовала…

– Не беда, научу, – пообещал Айти. – А ты чего хочешь… если выиграешь?

Алька представила, что может попросить у него что угодно, и растерялась. Верней, испугалась даже, хотя спор на желание – это не колдовство, лишающее воли, не зло, а так, шутка.

– Пока не знаю, там решим, – откликнулась она уклончиво. – Надо сначала разобраться с проблемами. Как-то избавиться от Костяного… или подождать, пока Дрёма его укокошит. И найти твоё имя. Завтра попробую ещё что-то разузнать.

Айти прикрыл глаза; бледно-золотистые ресницы дрогнули.

– Может, и я что-то вспомню. Сегодня же вспомнил, хотя лучше бы нет… Самое мерзкое знаешь что? – спросил он вдруг. – Они меня всё равно получили для утех. Не живого, так мёртвого… – У него вырвался смешок. – А мне и понравилось. Мне теперь всё нравится, потому что я для этого сделан. И я не понимаю уже ничего, совсем… Мои это желания – или они есть, потому что я айтварас. Может, я и имя вернуть на самом деле не хочу, а хочу тебя выпить и снова уснуть на двенадцать лет.

Он сказал это очень-очень тихо, но Альку как ошпарило изнутри. В глазах защипало; дыхание перехватило. А ещё – точно волна поднялась, как тогда, с ночницей, и потом, с Костяным, и в кургане тоже, когда кочерга сама в руки прыгнула.

– Ну и пей, – ответила Алька – и нависла над ним, опираясь руками на кровать. – Давай. Всю себя отдаю. Ты же берёшь то, что дают добровольно? Я отдаю. Бери. Давай, забирай мою силу, забирай жизнь!

Айти оцепенел, распахивая глаза широко-широко.

– Ты чего?

– Это ты «чего», – откликнулась Алька яростно, но почти беззвучно, голос-то сел. – Зачем ты, ну… такой?

– Какой? – выдохнул Айти еле слышно; меж полуразомкнутых губ показался кончик змеиного языка, затрепетал и спрятался. – Алька, ты…

А Алька наклонилась – и поцеловала его сама, обнимая крепко-крепко, чтоб не сбежал, чтоб никуда не делся; Айти обнял её в ответ, целуя жадно и горячо, приспустил ей халат с плеча…

…а потом исчез.

Алька растянулась на кровати лицом в подушку; в животе заурчало.

«Интересно, – пронеслось в голове, – внизу можно раздобыть что-то на перекус?»

Думать ни о чём не хотелось – да и, к счастью, не было сил.

Проснулась она очень рано. Не столько потому что выспалась, сколько из-за голода: видимо, Айти всё-таки позаимствовал у неё немного сил, прежде чем исчезнуть, благо на сей раз это не вылилось в болезнь. Кофейня с торца гостиницы была уже открыта. Вчерашний белобрысый парень предложил на выбор блины с творогом и тост с омлетом – всё горяченькое, свежее.

Алька взяла и то и то, а ещё калитку с грибами и какой-то ужасно крепкий кофе с кардамоном и мёдом. Некстати вспомнился Дрёма с его обязательными стейками слабой прожарки и дрожью в руках после чашки капучино… Дрёма, у которого всегда есть план; который всегда знает, что делать. Захотелось даже позвонить, поделиться соображениями насчёт прошлого Айти и разговора с дочерью покойной Драгановой…

«Ну что я буду навязываться занятому человеку, – подумала она, с чувством неловкости откладывая телефон. – Мы не друзья, не коллеги. Он рассчитывал на свидание с продолжением, поэтому носился со мной, а теперь-то что?»

Эти мысли были ужасно несправедливыми по отношению к Дрёме. Алька и сама понимала, но рассуждать здраво пока не могла и потому решила пока взять паузу.

В конце концов, некоторые проблемы решались сами собой, если их хорошенько, с чувством проигнорировать.

Хотя бы день-два.

После завтрака она спросила у бариста, где найти Шишигин мост и как пройти к развалинам дома Влады Драгановой. Белобрысый глянул с уважением на опустевшие тарелки и подробно ответил на оба вопроса. Оказалось, что к Драгановой обращалась его сестра, когда к ней привязалась мара, а мост вообще был местной достопримечательностью.

Бариста, правда, назвал его позорищем.

– Есть легенда, что его и правда построили шишиги по приказу колдуна, – сообщил он и поморщился. – А я думаю, что там просто наняли кого попало, поэтому вышло криво. Хотя мост-то уже двести лет стоит, и ему норм.

– Прямо сам по себе? И не рушится, не ветшает? – удивилась Алька.

– Ну, лет десять-двенадцать назад его точно какие-то стрёмные рабочие чинили, работали по ночам. Я тогда как раз мимо вечером ходил, после секции…

Часам к девяти утра распогодилось. Туман рассеялся; стало видно и голубое небо, и обветшалые дома вокруг площади, и подновлённый краевой музей, и дубы в бронзовом уборе, и золотые липы. Мост Алька нашла не без труда – пришлось дважды уточнять дорогу, но зато и город посмотрела в своё удовольствие. В нём ведь правда ощущался дух старины…

Но и запустение, конечно, тоже.

А мост, вопреки заверениям бариста, оказался миленьким. Горбатый, крутобокий, сложенный из крупных неровных камней, серых и коричневых, он завис над узкой частью Ивляницы аккурат там, где Светлогорье заканчивалось – и начинались пустоши: побуревшие поля, локальные болотца, холмы, поросшие лесом… Внизу, у тёмной стылой воды, кто-то хихикал, и камыш раскачивался сам по себе.

Перейдя через реку, Алька обогнула заброшенные, полуразрушенные конюшни, поросшие молодыми деревцами и крапивой, а потом углубилась в лес.

«Надеюсь, не заплутаю».

Вообще, она, как и всякая ведьма, всерьёз заблудиться не боялась. Но и впустую обыскивать окрестные леса в поисках «голого места» в окружении старых ясеней ей не хотелось. Подробных указаний Мила не дала – возможно, сама не знала, куда там ходила её мать, но, судя по оговоркам, та надолго не уходила: могла пойти на рассвете, а вернуться часам к десяти, или уйти после обеда – и возвратиться до темноты.

«Значит, – рассудила Алька, прикинув по карте в телефоне путь от сгоревшего дома Драгановой до Шишигина моста, – тут недалеко».

Полчаса она честно побродила по зарослям наугад, ориентируясь на высокие верхушки деревьев, но «голое место» так и не нашла. Зато едва не свалилась в овраг, заросший малиной – кое-где даже ягоды ещё висели, а потом увидела под ногами красивое перо сойки и целый выводок крепких грибов-боровиков. Если здесь и был свой леший, то к заезжей ведьме он явно оказался благосклонен, и Алька рискнула.

Покопавшись в рюкзаке, она достала ватрушку, завёрнутую в бумажную салфетку, и положила на пенёк, а потом отошла на несколько шагов и произнесла бойким речитативом:

– Ёлки высокие, овраги глубокие! Кудель прядёшь – нитка тянется, по лесу идёшь – тропинка тянется; куда пройти – знаю, а тропы не ведаю… Угостись, батюшка, проводи! – И она глубоко поклонилась. Досчитала про себя до десяти, выпрямилась…

Ватрушка с пенька исчезла.

«Хорошо, – мысленно перевела дух Алька. – Значит, поможет».

И сказала вслух:

– Отведи меня к голому месту, где кости от колдуна лежат, где огненный змей бывает, где ясени высокие вкруг растут.

А потом замерла, прислушиваясь.

Чуть поодаль хрустнула ветка, потом другая, словно кто-то нарочно топтался по валежнику. Алька выждала полминуты, убеждая, что ей не мерещится, – и ринулась следом за невидимым проводником. Он двигался как ребёнок – или как нетерпеливый зверёк, то забегая вперёд, то возвращаясь, то притопывая недовольно, то начиная раскачивать ветки, чтоб яснее обозначить путь. Через овраги, по бурелому, через поляны наискосок…

Когда дыхания стало не хватать, Алька вдруг увидела впереди огромное дерево в золотом уборе – широкий изогнутый ствол, длинные мощные ветви, как руки или как осьминожьи щупальца.

– Ясень, – пробормотала она – и потом рядом заметила второе дерево, такое же старое и мощное.

И третье.

И четвёртое…

Они действительно стояли вкруг, как витязи на страже.

Топот и треск прекратился; чаща выжидательно замолчала, и даже ветер не перебирал листву. Алька поблагодарила провожатого и выложила ещё одну ватрушку – не последнюю, в рюкзаке их ещё с полдюжины было, не для подкупа, так на перекус.

А потом стала карабкаться вверх по склону, к ясеням.

Они и впрямь были как придирчивая охрана – пропустили её не сразу, норовили то веткой зацепить, то подножку поставить. Когда Алька продралась всё же через густой подлесок между ясенями, чудом не оставив половину куртки висеть на суку, то очутилась… да, пожалуй, на голом месте – и сразу поняла, что это именно оно.

Больше всего оно напоминало плоскую вершину холма, словно ножом срезанную. Мёртвую; тут не росло ни травинки, ни былинки, даже листья отсюда сметало, как метлой, хотя ветви ясеней переплетались над головой, образуя шатёр. Здесь пахло гарью… и, пожалуй, горем.

И одиночеством.

Алька прошлась по периметру, высматривая особые приметы. Любые, всё, что бросалось в глаза. Но тщетно – всюду была только бесплодная почва, не сухая, но плотная, точно катком укатанная. И только ближе к центру виднелось углубление, небольшое, с человеческую голову величиной. Алька опустилась на землю рядом с ним, приложила к ямке ладонь, прислушалась… Где-то там, глубоко-глубоко, лежали кости, вернее, обгорелые фрагменты. От них шёл жар, а ещё сочился сквозь пласты почвы запах дыма – чистого, светлого, какой бывает, если жечь, например, осиновую щепку, окуривая помещения. Словно всё, что в них было человеческого, перегорело давным-давно, осталось только слабое, зыбкое воспоминание.

Как тень.

– Ты нашла, – раздалось совсем рядом, и Алька вздрогнула.

Это был Айти. Снова в чёрном, но на сей раз одежда была старинной. Рубаха до колен, немного напоминающая платье, вышитая серебром; штаны, заправленные в высокие сапоги; длинный, почти до голени, бархатный кафтан.

– Ага, – кивнула Алька рассеянно. – Как-то легко всё получилось… Твои кости здесь, ты сам разве не чувствуешь?

Он качнул головой:

– Нет. Я сюда и проник-то, потому что ты пришла… А так я и не запоминаю, как выглядит мир. Лечу над деревней – а вижу только окно, за которым спальня, где меня ждёт вдовица, – усмехнулся он неприятно, и впервые Алька осознала, что все эти его внезапно проявляющиеся гадкие ужимки – это ненависть к самому себе, едкая, застарелая. – Спроси меня, как выглядит двор твоего дома в столице, – я и не отвечу.

– Но ты как-то ходил в магазин, – из чувства противоречия возразила она. Пожалуй, это была попытка его приободрить: ну же, смотри, ты можешь жить как обычный человек, ты умеешь… – И даже молоко купил по акции.

– И расплатился берёзовым листом, – хохотнул Айти. – Вот вечером было весело, наверное, деньги на кассе пересчитывать… Здесь ничего нет.

Алька отчего-то сразу поняла, о чём он, и обвела пальцами, не касаясь, самую кромку выемки в земле.

– Нет. Был, видимо, камень, и ещё недавно, – кивнула она, больше для себя самой. – Наверное, эта Влада Драганова и забрала. Если там было твоё имя, то камень, наверное, давал ей над тобой власть? Так по логике, да?

Лицо у Айти на мгновение застыло, а потом он отвернулся.

– Ну, похоже на правду. Я… я словно бы проснулся раньше, чем должен был. Может, из-за того, что она нашла камень – и позвала меня.

В горле стало сухо; мысли спутались.

Алька старалась не думать о Владе Драгановой – ведьме и четырежды вдове, но никак не получалось.

– А ты… ты к ней часто… ты часто у неё бывал? – с третьего раза смогла она сформулировать вопрос. Айти кивнул, по-прежнему на неё не глядя. – А её дом сгорел, потому что ты…

– Потому что она нарушила условия сделки, – резковато откликнулся Айти. – Забавно, конечно. Я не то чтобы целиком жив, но окончательно умирать, видимо, не хочу.

– Наверное, надо поискать камень у неё дома. То есть на развалинах, – поправилась Алька быстро. – Если там, ну, что-то осталось.

– А если не найдёшь? – спросил Айти вдруг. – Ладно. Забудь.

– Ничего не «забудь», – возмутилась Алька, поднимаясь. – Можно ещё ведь глянуть в каких-нибудь архивных документах. Вдруг там упоминается твоё имя? Два века назад – не так уж давно, много источников сохранилось, а колдун в любом поселении – самая заметная фигура, и…

– Не надо, – сказал Айти, не позволяя ей договорить. И потом добавил: – Уходи.

– Что?

– Уходи отсюда. Пожалуйста.

Алька послушалась; у самого края, под ясенем, обернулась назад – и увидела, что Айти сидит там же, где она раньше, на земле, и касается ладонью там, где был камень.

…где было его надгробие.

Обратную дорогу она нашла без проблем – и впрямь, идти до Шишигиного моста оказалось недалеко. В полдень, как ни странно, город был более людным, чем с утра, словно все здесь просыпались позже, чем в столице, – да и в Краснолесье тоже. У развалин дома покойной Влады Драгановой толпились люди, человека три или четыре; один фотографировал, двое других разговаривали… Но даже если б свидетелей не было, Алька не рискнула бы перелезть через ограду и обшарить руины: похоже, что участок уже начали зачищать, и часть мусора уже вывезли.

Может, и тот самый камень с именем тоже.

Совершенно опустошённая, Алька вернулась в гостиницу. Собрала вещи; открыла компьютер и проверила почту, потом купила билеты и написала баб Ясе, когда приезжает. Времени было много – как раз чтоб прогуляться до вокзала пешком. И то она пришла слишком рано.

На платформе – почти пустой – грустная женщина торговала варёной кукурузой, а на лавочке сидел дед в залатанном брючном костюме и курил. Больше никого не было. Алька успела расслабиться и заскучать, когда телефон в кармане вдруг завибрировал.

Звонил Дрёма.

В первую секунду она так испугалась, что оцепенела. Во вторую – рефлекторно нажала на отбой. А ещё через секунду ей стало ужасно стыдно, потому что сбрасывать было глупо, и звонил он наверняка по делу, и…

А потом, к счастью, подошёл поезд, и стало не до того.

Осенью, вскоре после первых серьёзных холодов, Краснолесье преображалось. Сперва осины начинали тлеть – еле заметно, начиная с верхушки… а потом вдруг вспыхивали в одночасье. Горели окрестные холмы; горели долины; даже во дворах полыхало алое пламя в четыре этажа, яркое и бездымное.

…но сейчас Альке казалось, что цвет у осиновых листьев – точь-в-точь как свежая кровь.

– Как доехала-то, Алёночек, всё хорошо? – спросила её баб Яся обеспокоенно, помогая закинуть чемодан в багажник. – Уф, что там, кирпичи, что ли…

– Там груз моих сожалений, – мрачно пошутила она. – А ещё тёплая обувь, одежда, запас косметики и книжки, которые для работы нужны. И книжки для Вельки.

– То-то ты бледная, как немочь, – вздохнула баб Яся. – Ну, ничего, сейчас Велькин суп тебя живо взбодрит. Перцу он туда сыпанул – ух!

– А с чем суп? – живо заинтересовалась Алька; есть ей хотелось со вчерашнего дня, несмотря на частые перекусы, и, по ощущениям, она схуднула уже на килограмм.

– Из чечевицы с помидорами. Ну, чечевица и сама по себе сытная, а он туда бекона поджаренного всыпал, наверное, с полкило…

От вокзала до дома добирались долго – после дождей дороги развезло, за поворотом провалился асфальт, и теперь пробоину латали рабочие; один из них ужасно напоминал Даринкиного батю, но останавливаться, чтобы поздороваться, баб Яся, конечно, не стала. Небо было синее-синее; дул лёгкий ветерок, и листья осин трепетали, усиливая ощущение, что бушует пожар – багряные языки пламени, и алые, и кумачовые, и пурпурные, и оранжевые…

– Смотрю – и аж глазам тепло, – улыбнулась баб Яся. – А ты, Алёночек, как? Согрелась?

– Да я вроде и не мёрзла, – растерянно ответила она.

Баб Яся глянула на неё искоса, но ничего не сказала.

Об Айти, о поездке в Гречин, о Костяном, о проклятом золоте и о Дрёме она не спросила тоже, хотя наверняка язык у неё чесался.

Как и в прошлый раз, праздновали возвращение Альки всей семьёй. Стол накрыли на веранде, благо погода позволяла, да и к тому же было ещё тепло. Тётя Веленика, посвежевшая и похорошевшая после стрижки, напекла каких-то своих особых, фирменных котлет с курицей, сыром и грибами: внутри – горячо, тягуче, мягко, а снаружи – хрустящая корочка панировки.

С Велькиным чечевичным супом и тёплым салатом из домашних солений с картошкой заходило просто замечательно.

Когда все пообедали, и даже дядя Чернек наелся так, что сыто крякнул, баб Яся заварила чаю – из смородиновых листьев, кипрея, мяты и васильков, чтоб и нежить распугать, и иммунитет укрепить. И вынесла банку варенья из яблок – прозрачно-янтарного, с крапинками корицы и тонкими, словно стеклянными, ломтиками.

– Как хорошо, – вздохнула тётя Веленика, откидываясь на спинку стула и кутаясь в шаль. – И редко же ведь все вместе сидим, хоть и семья… Алика, я тут у себя в сундуке с приданым нашла свадебное полотенце с обережной вышивкой, ещё прабабкино, кажется. Взглянуть не хочешь? А то и посидим на веранде с пяльцами, попробуем повторить…

При упоминании вышитых полотенец Алька живо вспомнила светлореченский краевой музей – и вздрогнула.

– Наверное, можно, это интересно, и к тому же… – начала она и забыла, что хотела сказать, потому что в голову ей пришла мысль. – Хотя нет. Я сейчас, наверное, быстро в город сбегаю, мне надо к тёте Тине заглянуть и кое о чём спросить. Я ещё, гм… ещё до отъезда собиралась, а потом забыла.

– Хорошо, что вспомнила, дела надо до конца доводить, – разумно рассудила баб Яся. И глянула с прищуром. – Кстати, как, поездка тебе на пользу пошла? Разобралась ты сама с собой?

– Ага, – откликнулась Алька, поднимаясь. – А потом запутала всё ещё больше. Ну я пойду?

– Ступай, – кивнула баб Яся. – Только допоздна не задерживайся, может, ещё успеем все вместе чаю попить вечерком. Кстати, зятёк, ты мне обещал машину глянуть, что-то там с дворниками не так… – обернулась она к дяде Чернеку.

Алька махнула рукой остальным – мол, скоро вернусь! – и убежала в город, не прощаясь.

К тёте Тине она успела аккурат за два часа до закрытия. У прилавка, впрочем, люди не толпились: время традиционных школьных чаепитий в честь начала учебного года уже миновало, а тортики для домашних праздников – дней рождения, юбилеев и прочего – брали обычно к выходным, чтоб все могли собраться за столом. Оказавшись в кондитерской, Алька вдруг оробела; взяла какого-то простого печенья на развес, переступила с ноги на ногу…

– На-ка, держи, – сказала тётя Тина, передавая пакет. – Чего мнёшься-то? Или чего спросить хочешь?

– В точку, – вздохнула Алька, отбрасывая мысли о том, что вопрос может прозвучать неуместно, и тётя Тина рассердится. – Скажите, а вы… вы помните, как стали снова, ну, человеком?

Пальцы у кикиморы разжались, и пакет соскользнул по стеклянной витрине, как по ледяной горке. Алька едва успела поймать его – уже у самого пола.

– Да уж, вопрос так вопрос, – пробормотала тётя Тина. – Но уж кому спрашивать, как не тебе…

Она поднырнула под прилавок, закрыла дверь и повесила табличку «Учёт». Пригасила освещение над витриной – и махнула рукой, зазывая в подсобку. Там поставила чайник, выложила на блюдце половинки зефира, который ещё доходил до кондиции на подносе, и указала Альке на табуретку, предлагая сесть.

– История-то, скажем прямо, недолгая, – по-детски поёрзав, начала тётя Тина. – Но просто так, с наскоку, её не расскажешь. Про нечисть и про то, откуда она берётся, ты, пожалуй, знаешь больше меня. Мы-то тут простые, университетов не кончали, – подмигнула она и хихикнула. – Бывает, что нечисть заводится сама. Вот есть, к примеру, чаща, и люди там блуждают, помирают с голоду, со страху – стало быть, чаща их жрёт. А аппетит что? Аппетит приходит во время еды. И вот когда эта самая чаща начинает нарочно людей кругами водить, головы им дурить, тогда и появляется нечистый – леший или лесавка. Но бывает иначе.

Алька вспомнила об Айти… верней, историю, изложенную в похабном лубке, и кивнула:

– Иногда люди умирают скверно. Или их хоронят неправильно.

– Вот и со мной так вышло, – кивнула тётя Тина. Цопнула зефирину с блюдца, прикусила мелкими острыми зубами, принюхалась. – Ух, хорош, хотя мяты-то, пожалуй, с перебором… В общем, уродилась я уродцем – маленькая, кривенькая, ещё и с горбом. Вот мамка с папкой-то небось горевали, надеялись, что меня какая-нибудь хворь в детстве приберёт… А может, и нет, я про то не помню: человечья-то жизнь выветривается, когда имя теряешь, и память становится что твоё решето, только самое крупное и задерживается. Так или иначе, цепкая я оказалась, как сорняк, во младенчестве помирать не стала и кое-как доросла до невестиной поры. И знаешь что?

– Что? – переспросила тихо Алька, уже догадываясь, что ничего хорошего не услышит.

Мяты в зефире действительно оказалось много – аж нёбо холодило.

И горчило на языке.

– Никто меня замуж не позвал, – хмыкнула тётя Тина. – А я была, между прочим, рукодельница! Всё умела, всё могла – шила, пряла, вышивала, за скотиной ухаживала, кадушки одна ворочала… От этого, правда, горбик у меня только подрос. Но разве молодым парням хозяйство интересно? Им красавиц подавай… Из всех мужиков со мной ласково говорил только один, который жил в доме у самого леса. Сейчас уж и не вспомню, каков он с лица-то был, помню только огромное пузо и бороду, в которой каша запуталась. Однако же тогда я и тому радовалась. А он меня то приобнимет, то кой-где пощупает… В общем, дело кончилось тем, что пузо на глаза полезло уже у меня. Я – перепугалась, кинулась к своему другу сердечному… А он меня со двора погнал, спасибо, что хоть собак не спустил. Мне бы тогда к мамке с папкой, а я, дурочка, в лес кинулась. Ковыляю, значит, и думаю: вот сейчас помру, а по мне горевать будут, поймут, кого потеряли! Так с этой думой в болото и ухнула. А там и здоровый-то мужик не выберется, не то что горбатенькая девка. Ну и померла.

– Ох, – выдохнула Алька, прикрывая рот рукой. – Простите, я…

– Ты дальше слушай, – махнула лапкой-веточкой тётя Тина. – Когда я тонула уже совсем, то такая меня злость взяла, что этот, пузатый, с нечёсаной бородой, меня с пути сбил, погубил – а сам небось будет в своё удовольствие жить. У него-то, между прочим, и жена была, и детки… И скотина, и добра полон дом! Ну, думаю, если б он по мне хоть слезинку пролил… А потом слышу его голос ясно, словно рядом: «Утопла – туда ей и дорога, уродихе». Тут-то и превратилась я в злобу, тут-то я и стала кикиморой. А дальше – понятное дело что. Как-то очутилась я у того мужика в доме – и давай пакостить. То кудель спутаю, то скотину в хлеву перепугаю, то бороду у него во сне узлами завяжу, то горшок с кашей из печи выверну – и на пол его, и на пол. По ночам бегала, выла, топотала. Угадаешь, что мужик сделал?

Нравы в Краснолесье за триста лет, конечно, поменялись в лучшую сторону, однако с нечистью, которая бедокурит, никто и сейчас уживаться бы не стал.

– Колдуна, наверное, позвал, – предположила Алька. – Или ведьму.

Тётя Тина макнула зефир в чай, поболтала, потом облизала длинным зеленоватым языком – и подмигнула:

– Верно думаешь. Мужик не дурак был, долго терпеть не стал. Кликнул ведьму. Ведьма велела всем из дома уйти, а потом по углам махнула чем-то, а посередине горницы миску со сливками поставила и говорит: выходи, мол. Ну я и вышла, хоть и оробела. А она говорит потом: расскажи, мол, что у тебя за горюшко. Я и рассказала. А она послушала-послушала и говорит… – Тётя Тина сделала паузу, вздохнула глубоко и, состроив строгое лицо, произнесла тоненьким голосом: – «Экая он скотина!»

Алька невольно рассмеялась – так ярко она это представила.

– А дальше что было, тёть Тин?

Она отвернулась:

– А дальше ведьма достала из мешочка на поясе горсть зерна, обсыпала меня и сказала: «Из тины ты вышла – Тиной тебя и нарекаю». И тут я чувствую, что потяжелела будто вся, да и в голове прояснилось… Ведьма же меня за руку взяла и увела из того дома за собой, как ребёночка. По дороге успокаивала всё, что теперь-то уж хорошо будет, она меня научит хлеб печь и честным трудом жить, долго-долго… И правда, ведь воспитала и выучила! – чуть повысила голос тётя Тина. – Ну с тех пор я тут и живу. А ведьма та, Алика… Ведьма та была в веночке – в веночке из синих васильков.

Альку бросило в холод.

«Вот оно. Значит, и я могу так?»

– Выходит… – Она сглотнула. – Выходит, это была моя, э-э, пра-пра-пра…

– Пра-пра-пра, – необидно передразнила тётя Тина. – Ну да, что есть – то есть. Говорю ж, кому спрашивать о том, как я человеком стала, если не тебе… Слушай, вижу, зефир тебе пришёлся по вкусу – вот и забирай его, всё равно продавать не стану. Эх, слишком щедро мяты сыпанула…

Домой Алька возвращалась, нагруженная подарками. Отказываться было неловко – только не после рассказа о том, как тётю Тину спасла и приютила ведьма из рода Васильков. Пока они договорили, пока допили чай – уже стемнело. Осиновый огонь поугас, почернел; зато звуки в темноте разносились дальше. Алька шла, иногда прикрывая глаза, погружённая в момент, в звонкое и пронзительное «сейчас», и чувствовала, как мягкий не по-осеннему ветер ласкает лицо, слышала, как шелестят листья-монетки на осинах…

Звуки разгорающегося скандала она тоже услышала издалека.

– …а я говорю – в задницу себе свой жетон засунь, я и без него знаю, кто ты есть!

– Если знаете, то почему не пустите?

– Не хочу и не пущаю! Надо – с бумажкой приходи.

– Послушайте, это ведь не обыск, мне просто нужно…

– Вот я сейчас в городскую управу позвоню, там разберутся, чего тебе нужно! Ишь! А ну пошёл отсюда!

«Надо же, баб Яся ругается, – поняла Алька и оторопела, опознав другой голос. – А второй… Дрёма, что ли? Серьёзно?»

Это и правда был он.

В пижонском сером пальто – нараспашку, до земли; с пышным белым шарфом, который небрежными складками лежал на плечах, скорей как украшение, нежели для согрева; в узких брюках и в начищенных до блеска ботинках, в которых отражались фонари.

Чуть поодаль стояли два автомобиля, припаркованные на обочине. В одном, пижонском белом, Алька узнала тот, на котором ездил сам Дрёма, а у второго, у здоровенного внедорожника, курили и зубоскалили между собой три человека, почти невидимые в темноте. Двое мужчин, одна женщина, высокая и плечистая… В машине тоже кто-то сидел, но видно было только неясный силуэт, подсвеченный экраном телефона.

– …повторяю, вопрос деликатный, и я хотел бы сначала всё обсудить с… Алика! – обернулся Дрёма резко, словно почуяв её. – Ну наконец-то! Послушай, я сознаю, что ты, возможно, не хочешь меня видеть. Но дела сейчас обстоят непросто…

«Надо его выслушать, – отчётливо поняла Алька. Ведьмина интуиция твердила ей ровно то же самое, и здравый смысл, и элементарная воспитанность. – Надо выслушать, он ведь приехал не один, значит, по какому-то служебному вопросу».

Понять-то, конечно, поняла. Но к горлу подкатило – душный страх, парализующий; и вспомнилось некстати, какие у Дрёмы прохладные руки, нежные, но настойчивые, и как он целует ласково…

…и какие у него стали глаза, когда она его оттолкнула и убежала в номер.

Вжав голову в плечи, Алька проскочила мимо него к калитке. Дрёма протянул руку, пытаясь остановить, задержать… И тут вырос на его пути откуда ни возьмись Велька, огромный и всклокоченный, как медведь, перехватил эту руку и аккуратно Дрёму оттеснил, приговаривая:

– Ну, ну, нельзя же так.

Алька прошмыгнула в дом, не оглядываясь. Скандал продолжался ещё полчаса, но Дрёма – разумный человек, порядочный колдун – сдался первым. Баб Яся ещё какое-то время кричала ему вслед, что нажалуется «куда надо».

– Чтоб и носу сюда не казал! – повторяла она. – Слышишь? И носу не казал! У-у!

Они с Велькой вернулись одновременно. Велька – явно в дурном расположении духа – сразу повязал фартук и встал к плите, буркнув, что хочет блинчиков напечь и успокоиться. Баб Яся – в чёрном домашнем платье в пол, как и положено ведьме, с красивой шалью на плечах – плюхнулась за стол, обмахиваясь журналом.

На обложке журнала, конечно, был Дрёма.

– Ну и противный малый, живьём-то, вблизи! – выдохнула она наконец. И закатила глаза. – Я тебя, Алёночек, понимаю, сама от такого бы на край света убежала. И улыбается, как на него ни ори, и говорит вежливо, и весь такой успешный, и в блоге у него подписчиков больше, чем у меня, раз этак в сто пятьдесят, и даже ботинки чистые, как только из магазина… Тьфу ты! А у него правда дело к тебе?

– Может быть, он из-за Костяного приехал, – неуверенно ответила Алька, опасаясь встречаться с ней глазами.

– Так чего сначала не позвонил? – буркнула баб Яся. – Наглый какой! Вынь ему тебя и положь!

Алька вспомнила, как сбросила звонок Дрёмы на вокзале, и ощутила болезненный укол совести.

– Может, и звонил, – промямлила она, глядя в сторону. – Если надо, то перезвонит, наверное. Или я ему. Потом… как-нибудь.

Баб Яся внимательно посмотрела на неё – и вздохнула снова.

– Эх, молодёжь… Но знай, в общем: пока ты с ним сама по доброй воле не поговоришь, я его на порог не пущу. «Вы меня, вероятно, знаете, но всё-таки представлюсь: Горислав Дрёма, столичный сыск», – передразнила она его. – Уф! Ну и утомил… Велька, ты с чем блины делаешь?

– С чем есть, – басовито отозвался он.

– А что есть?

– Ну, сливы вижу и грибы с сыром…

Поздний перекус пришёлся кстати: Алька опять проголодалась, баб Яся тоже, а Велька, хоть и не был голодным, зато успокоился. Ночевать он остался с ними, на всякий случай, тем более что у него тут и комната своя была, только и оставалось, что заправить постель.

Алька хоть и встала рано, но переволновалась, а потому чувствовала себя одновременно и взбудораженной, и ужасно усталой. Пришлось накапать себе успокоительного из бабушкиных запасов. Подействовало оно не сразу. Кровать то начинала уплывать, то вовсе опрокидывалась, и появлялось жутковатое ощущение, словно падаешь в пустоту… А потом спальня, увешанная оберегами, исчезла: стены раздались в стороны, пока не исчезли, пол стал землёй, а над головой раскинулось высокое-высокое небо, чёрно-синее, в частой россыпи звёзд. Кругом стояли деревья-великаны – тёмные стволы, ветви как вытянутые вверх руки, как осьминожьи щупальца.

И бесплодная земля – ни листика, ни былинки.

Потом темнота как-то по-особенному изогнулась, сгустилась – и извергла из себя Айти. Он сидел, откинувшись назад и задрав голову, посередине поляны, не то утоптанной, не то утрамбованной до каменной твёрдости.

Не двигался; кажется, и не дышал.

«А зачем дышать мертвецу?» – промелькнула вдруг мысль, жуткая, чужая.

Алька дёрнулась. И Айти дёрнулся тоже, выгнулся, закусив губу…

…а потом рассыпался пеплом.

И запахло гарью – гадкой, словно жир капнул на угли, словно подпалили щетину.

Очнулась Алька в холодном поту. Сердце колотилось. Во рту стоял противный привкус. Она встала, хотела глотнуть воды, но стакан у кровати был пуст. Самое время перевернуться на другой бок и уснуть, но страшно стало, что опять приснится то же самое. Поляна та, и деревня, и небо холодное… и Айти.

«А ведь он не пришёл», – подумала Алька, и в груди ёкнуло.

Закутавшись в плед, она спустилась вниз. Но пошла не на кухню почему-то, а на улицу, на веранду.

Снаружи было свежо.

То есть, конечно, холодно, но не так, чтобы прям смертельно, градусов восемь выше нуля. Стоял абсолютный штиль, даже говорливые осины молчали. Сад казался тёмной громадой; небо – мёртвым куском гранита с редкими проблесками слюды. Алька сидела на порожке, куталась в плед, поджимала пальцы на ногах и старалась не думать ни о чём.

А потом дверь скрипнула, запахло шоколадом…

И рядом, на порожек, присел великан Велька, тоже в пижаме, с курткой, накинутой на плечи.

– Вот, я какавушки сварил, – смешным голосом произнёс он и поставил кружку на дощатый пол. – И твой мятный зефир покрошил сверху. Хотя это не совсем то, нужен другой, который не на яичных белках и яблочном пюре, а на патоке.

– Так сойдёт, – отмахнулась Алька вяло. Взяла кружку, погрела на ней ладони, пригубила. – Спасибо. Вкусно.

Он отпил из своей чашки тоже; в его огромных ручищах она казалась крошечной, точно игрушечной. Волосы у него спросонья стояли дыбом, а очки, сдвинутые на кончик носа, запотели.

– А мама думала, что ты к нам больше не приедешь никогда, – сказал Велька невпопад, ни с того ни с сего.

Алька вздрогнула:

– Почему?

– Это давно было, – вздохнул он и сделал ещё глоток; от какао остался над губой след, как усы. – Ну, ещё после того случая в универе. Баб Яся, когда всё узнала, хотела этого Светлова из могилы выкопать, батогами отходить и обратно закопать, так разозлилась. Я мелкий был, половины не понимал, мне такое, сама понимаешь, не объясняли. Но кое-что, конечно, до ушей долетало, взрослые-то частенько между собой всё это обсуждали. А мама бледная стала и нервная. Я её спросил, почему так, она и рассказала… Она ведь папу приворожила.

Алька перекатила на языке зефир; холодок от мяты перебил шоколадную сладость.

«И зря тётя Тина переживала, – пронеслось в голове. – Хороший зефир».

– Это другое, – произнесла она нехотя. – Во-первых, она дяде Чернеку сразу рассказала, он подумал, с братьями посоветовался и решил, что всё равно жениться будет. Во-вторых, сколько лет прошло? Приворот давно рассеялся, а они вместе.

– Так-то да, – согласился Велька. – Но, видишь, её это всё равно тяготило. У мамы всегда так. Она сама говорит, что смолоду всё делала баб Ясе наперекор, и ведовство бросить решила, и замуж выскочила, считай, за первого встречного… Она и без того переживала, что из-за дяди Бажена, ну, из-за бати твоего, ты к нам почти ездить перестала. А тут ещё такое… Алика, а ты бы правда в сыск пошла, если б не Светлов?

Алька с подозрением глянула на него; Велька был спокоен, как скала, и космат, как медведь; где, кажется, коварство и где он?

«Он же не пытается окольными путями помирить меня с Дрёмой?» – пронеслась в голове шальная мысль.

– Может, и пошла бы, – вслух ответила Алька, пожав плечами. – А тебе кто рассказал?

– Баб Яся, кто ещё, – фыркнул Велька в чашку. – Я не спрашивал, ты не думай, она сама заговорила. Наверное, Дрёму этого увидела и вспомнила… А сейчас ты в сыск уже не хочешь?

У Альки смешок вырвался.

– Да кто меня туда возьмёт? И когда уже, – стушевалась она, ощутив, как поднимается где-то глубоко внутри интерес; всё-таки мотаться по дальним весям, лазить по курганам ей понравилось… И бороться с нечистью тоже, даже и с риском от этой нечисти огрести. – Мне уже скоро тридцать будет, поздно жизнь заново начинать.

– Никогда не поздно, даже и в двести тридцать, – возразил Велька, поправляя очки на носу с умным видом. – И тебе только двадцать семь, некоторые вон только магистратуру в этом возрасте заканчивают. А я вообще девять лет учиться буду, на медицинском-то, – добавил он. – Знаешь, я обязательно поступлю.

– Я верю.

– Спасибо, – улыбнулся он. – Это важно – ну, когда в тебя кто-то верит. Хотя для начала бы, наверное, хорошо поверить в себя самому. С этого-то всё и начинается.

Алька рассмеялась. Ей стало вдруг легко-легко – отпустила тоска.

– Велемир, а Велемир – ты в кого такой умный?

– В мамку, – важно ответил он. И тоже рассмеялся. – Ты иди спать, ладно? Я чашки сам помою.

Уже на пороге Алька замерла – и загадала про себя, мол, что Велька ответит, то и сбудется – про Айти, про сыск, про ведовское ремесло…

– Слушай, а у меня всё получится? Ну, то, что я задумала?

Подул ветер; зашептались-зашелестели осины – чёрные в темноте, точно опалённые.

– Если постараешься, то да, – с готовностью отозвался он, ставя чашку одну в другую и поднимаясь на ноги. – Старание – оно в любом деле… вот леший!

Велька запнулся о порог – и выронил чашки, сразу обе. Алька нырнула резко, рыбкой, упала, ободрав колени, но поймала… да только одну. Вторая упала рядом и перекатилась чуть-чуть.

– Разбилась? – пробормотала Алька, поднимаясь. Колени саднили. – Надо же, вроде нет, только трещина вон.

– Ох, Алика, да леший с ними, с чашками, горе ты наше! – сказал Велька расстроенно. – Сама-то не разбилась? Нет? Ну и хорошо. Чашек-то вон целый сервиз, на дюжину персон, куда нам столько, а ты одна-единственная… Да хватит смотреть и хмуриться, была она уже тут, эта трещина.

Посуду они в итоге помыли вместе – там и дел-то было на полминуты. Потом Велька, наказав не засиживаться, отправился в свою комнату, зевая на ходу. Уже позже, укладываясь спать заново, Алька озадачилась размышлениями, хорошее ей выпало знамение или дурное. Размышляла долго, минуты, наверное, две, но так и не определилась…

И решила считать, что всё в её руках.

«А насчёт сыска, – подумала она, – мы ещё посмотрим».

И, довольная, уснула.

Говорят, что утро вечера мудренее. Алька, увы, в отличие от баб Яси и Вельки, до полудня не чувствовала себя ни мудрой, ни умной, ни хотя бы вменяемой. Положение немного менялось к лучшему, если попить воды натощак, умыться, медленно и вдумчиво позавтракать, проверяя почту, затем сделать себе крепкий кофе…

Однако Дрёме, как выяснилось, было по силам справиться и с этим препятствием.

Часов в десять телефон завибрировал. Кое-как нашарив его спросонья, Алька глянула на экран – и основательно зависла, пытаясь осмыслить и принять сразу три вещи.

Во-первых, Дрёма так и не удалился из того дурацкого чата про Костяного.

Во-вторых, он его переименовал в «Ведовские делишки» и добавил кучу постороннего народа.

В-третьих, он скинул туда свою фотографию на фоне тёти-Тининой кондитерской – и не просто так, а в компании каких-то незнакомых улыбчивых придурков, которых Алька про себя обозвала «рыжей рожей», «разбойной рожей», «подозрительной бабой» и «малолетним готом».

…и подписал: «Идём опрашивать важную свидетельницу!»

– Тётя Тина! – Альку аж подбросило на кровати; сонливость испарилась, пульс зачастил, и в целом эффект был как от двух чашек кофе залпом натощак – тревожность проснулась, а ты ещё нет. – Вот леший! Надо спасать!

Кого спасать и от кого – она и сама пока не решила, но усидеть на месте просто не могла.

Алька в рекордные сроки умылась, влезла в тёплый вельветовый сарафан и взбила кудри, сама себя ругая: зачем прихорашиваться-то, перед кем? От вчерашнего вечернего перекуса в холодильнике остались блинчики. Она наскоро перекусила, запивая их крепким чёрным чаем, ещё разок почистила зубы, дыхнула себе на ладошку, убеждаясь, что пахнет мятой, а не начинкой блинов…

– Ты куда, Алёночек? – высунулась из своей комнаты баб Яся. – На свиданку собралась, что ли?

– Да при чём здесь свидание? – возмутилась Алька… а потом сообразила, как всё это выглядит со стороны, и хихикнула. – Не, баб Ясь, я иду решать проблемы. А ты не помнишь, куда я вчера выгрузила свою обувь из чемодана?

– Это у Вельки надо спрашивать, он у нас по хозяйству, – озадачилась баб Яся. – В шкафу у двери, что ли, посмотри…

Любимые тёплые сапоги на платформе Алька в итоге отыскала в тумбе. Зашнуровала, потопала на месте, проверяя, удобно ли, накинула куртку – и выбежала на улицу, на ходу наматывая шарф.

«Может, такси взять? – промелькнуло в голове. – Хотя я, наверное, дольше ждать буду…»

До центра она добралась минут за двадцать – рекорд, не иначе какой-нибудь мелкий городской нечистик дорожку спрямил. По пути успела навоображать всякого: и разрушенную кондитерскую, и покалеченных сыскарей… Трижды обругала себя дурой, которая ведётся на провокации; дважды попыталась позвонить Дрёме, в последний момент струсив; в итоге уверилась, что бежит зря и его там уже вообще нет – наверняка ведь сделал, что хотел, и пошёл дальше…

Чего она не ожидала увидеть, так это как тётя Тина будет прыгать вместе с Дрёмой наперегонки по клеточкам, нарисованным на брусчатке перед магазином.

Кто-то снимал их на видео; кто-то просто ржал. «Рыжая рожа» с фотографии – высоченный парень, кудлатый и в веснушках – держал пальто Дрёмы и с философским видом пил чай из стаканчика, а остальная команда курила чуть поодаль, на лавочке, бурно что-то обсуждая.

– О, Алика! – радостно замахал Дрёма сразу обеими руками, издали увидев её. – Наконец-то! А у меня тут, видишь, важный допрос: всегда было интересно, как играли в классики несколько веков назад, и вдруг я встречаю живую свидетельницу… Дай мне три минуты, закончим, и я всё расскажу.

Алька возмутилась, рассердилась, опешила, открыла рот, чтоб высказать всё… да так и закрыла. А ещё поняла, что не сердится на Дрёму – и больше ни капельки не боится с ним говорить. Может, потому что времени прошло достаточно; может, потому что слишком много чувств одновременно в человека не помещается, а она с утра порядочно переволновалась. Или, может, потому что Дрёма был такой лёгкий, как пёрышко, и полный радости.

Поди-ка загони себя в самобичевание и тоску – с таким-то человеком рядом.

– Невыносимый, да? – скосил на неё взгляд рыжий парень. Когда он повернул голову, то оказалось, что верхняя часть лица у него изуродована шрамами – лоб, вокруг глаза, половина щеки. – Креслав Ружин, – добавил он, перехватив пальто поудобнее и протянув ладонь для рукопожатия.

Ладонь оказалась горячая, горячей даже, чем у Айти.

– Алика Василёк, – представилась Алька, колеблясь, стоит ли уточнять про ведьму и всё такое; решила, что нет, потому что наверняка в сыске на неё было досье или что-то типа того. – Вы из команды Дрёмы, да? Давно вместе работаете?

– Года четыре как, – фыркнул Ружин. – С тех пор как случайно спалил офис, где работал, и чудом остался жив.

– Ого, – удивилась Алька вежливо. – Вы колдун, да?

– Что-то вроде, – усмехнулся он. – Опа, закончил.

Дрёма и впрямь допрыгал до конца, немного шутовски поклонился хихикающей тёте Тине и направился к ним. Алька успела только шепнуть Ружину, прикрываясь ладошкой:

– А он всегда такой, да?

– Что вы, обычно куда хуже, – оптимистично ответил тот.

– Разговоры разговариваем, сплетни, слухи распространяем? – весело поинтересовался Дрёма, подходя поближе. – Так, пальто мне пока не надо, лучше влажные салфетки – лицо протереть… Рад, что ты сменила гнев на милость, – обернулся он к Альке.

Она стушевалась:

– Да я не гневалась вроде, я стеснялась…

– Я тоже, – соврал Дрёма, обтирая лицо. – Уф, напрыгался… Так, мне нужно где-то усадить своих орлов на обед. Где у вас тут делают что-то съедобное и можно поговорить?

Алька ещё не обжилась в Краснолесье заново, а потому взяла паузу и позвонила подругам, сперва Ваське, а потом Даринке. Обе единодушно сошлись на том, что развлекать столичных гостей особенно негде.

– Тут всё или для детей, чтоб мамочки посидели спокойно, пока они носятся, или для мужиков, пива после работы выпить, – расстроенно вздохнула в трубку Дарина. – Но пивные открываются часов в шесть, когда смена на фабрике заканчивается. Так что сейчас предлагаю на выбор столовую «Мамин Зайчонок», кафе «Рыбка», пельменную на Ольховой, пятнадцать, и тёть-Тинину кондитерскую, она может стоячие столики вынести под навес.

Алька хихикнула, представив, как компания Дрёминых дуболомов аккуратно давится зефиром под присмотром тёти Тины, и ответила с сожалением:

– Да уж, нам не подойдёт… Спасибо за совет, Дарёночек.

– Ага, не за что! – жизнерадостно откликнулась она. – И ты к нам заглядывай, раз вернулась, ладно?

Алька пообещала.

Она нажала на отбой. Потом поразмыслила хорошенько, взвесила «за» и «против», в красках представила реакцию баб Яси… и предложила, внутренне содрогаясь от собственной смелости:

– Наверное, лучше всего ко мне. Можем по дороге пиццу купить… Хотя, может, у нас и есть. Я сейчас позвоню домой и спрошу.

Баб Яся, наверное, как раз консультировала, поэтому трубку не взяла. Пришлось побеспокоить Вельку. Он бестрепетно выслушал Алькины сбивчивые объяснения, вздохнул и мрачно ответил:

– Я понял. Не надо ничего покупать. Сколько там человек? Аллергии ни у кого нету?

Она быстро надиктовала ответы, справившись у Дрёмы. Его-то предложение завалиться в родовое гнездо Васильков обрадовало, если не сказать больше. Он вернулся и купил в кондитерской у тёти Тины большой клубничный торт на песочном тесте, а потом подмигнул Альке:

– Давай, запрыгивай ко мне.

…и уже потом, когда заводил машину и выруливал на дорогу, добавил еле слышно, так, чтоб это можно было деликатно пропустить мимо ушей:

– Я соскучился.

Алька покраснела и отвернулась к окну. Ружин, который развалился на заднем сиденье, хмыкнул, но тоже ничего не сказал.

Пропуская целую толпу народа на свою территорию и объясняя, где можно припарковаться, где покурить, Алька чувствовала себя… странно. Как будто не сыскарей привела домой для сложного и важного разговора, а пригласила толпу университетских приятелей. Баб Яся не стала им мешать, зыркнула только грозно из комнаты, велела не шуметь, друг друга не обижать, отдельно погрозила Дрёме пальцем – и нырнула обратно к себе.

Дрёма был в восторге.

– Настоящее аутентичное жильё ведьмы! – выдохнул он с толикой зависти, рассматривая обережные узоры, вырезанные прямо по потолочной балке. – Традиции! Преемственность!

Когда на кухне Алька представила им всем Вельку и зависла, Дрёма спохватился и наконец назвал своих подчинённых, сопровождая каждое имя краткой характеристикой. Ружина он отрекомендовал как «редкого и ценного специалиста по пожарам»; высокая мощная деваха, стриженная почти под ноль, Сияна Зимина, числилась в группе захвата и отвечала за вооружение и так называемый «рабочий инвентарь»; Тихон Томилин, высокий и поджарый бородач, немного сутулый и желтоглазый, был «волчьего рода» – он постоянно принюхивался, а ещё странно глянул на Вельку, когда только вошёл.

– Есть ещё Мормагон Князев, но он остался в машине, – добавил Дрёма в конце. – Во-первых, он больше человек ночной, так что хоть подремлет. Во-вторых, он всё равно ест только сырое мясо после неудачного столкновения с упырём. В-третьих, он человек скромный, стеснительный, можно сказать, интроверт.

Любого интроверта, вынужденного общаться с Дрёмой дольше трёх минут, Альке автоматом становилось жалко, но удивило её другое.

– С упырём? – переспросила она, понимая, что удивляться так невежливо. Но всё равно у неё брови вверх полезли. – Похоже, у вас тут у всех какие-то истории интересные, – неловко пошутила она.

– Не без того, – белозубо улыбнулся Дрёма. – О-о, а что это такое в кастрюле?

Глядя на то, как все шумно рассаживаются за столом, как Тихон закатывает рукава рубашки, как Ружин перекидывает рассеянно искорку с одного большого пальца на другой, как Сияна пробует остроту кухонного ножа и уважительно цокает языком, Алька поймала себя на том, что сейчас – вот прямо в этом моменте – ей хорошо.

И на краткую секунду и впрямь очень-очень захотела быть частью команды.

Велька деликатесов на обед выдумывать не стал – сделал целую пятилитровую кастрюли картошки с тушёнкой, открыл банку солёных огурцов. Сам поел тоже, хотя за стол садиться не стал, притулился с тарелкой у подоконника. Поначалу смотрел на всех с прищуром, подозрительно… но потом Дрёма как-то выудил из него мечту поступить на медицинский, а Сияна сказала, что у неё как раз младший брат там учится, и предложила раздобыть какие-то особые университетские методички для поступающих.

Перед светом знаний Велька устоять не мог, а потому смягчился – и даже бестрепетно оставил Альку наедине со всей этой честной компанией, только напоследок предупредил:

– Если что, я тут рядом, зови.

– У неё есть кого позвать, – хмыкнул Дрёма, явно намекая на Айти. – Тот ещё заступник, конечно… Повезло ещё, что с юмором, это многое меняет. Юмор – показатель человечности и высокого интеллекта.

– Ну это смотря какой, – не согласился на прощание Велька, прикрывая за собой дверь.

Алька собиралась взять на себя роль хозяйки, но её опередил рыжий Ружин – сделал всем кофе, нарезал торт, достал тарелки. Дрёма тщательно обнюхал свою кружку, жалобно задрал брови, сообразив, что молока там гораздо больше, чем кофе, и, наконец, перешёл к делу.

– Итак, приступим к выездному совещанию, – жизнеутверждающе начал он.

– Дурдом на выезде, – тихонько хмыкнула Сияна, вонзая вилку в клубничину.

Дрёма с непринуждённостью, выдающей обширный опыт, проигнорировал это и продолжил так же воодушевлённо:

– У нас всё очень плохо! Главный подозреваемый в деле Костяного сбежал и, с большой долей вероятности, направляется сюда. По самым оптимистичным расчётам, он доберётся до Краснолесья завтра. По пессимистичным… – Дрёма обернулся к ней и вдруг подмигнул. – Я думаю, что он уже где-то здесь. Придётся дать бой. Алика, ты готова?

Сердце зачастило. Алька рефлекторно привстала, опираясь на стол, облизнула пересохшие губы… и вдруг поняла, что ей не страшно.

Она улыбалась.

– Да, – сказала она. – Я готова.

«…всё-таки Дрёма подсадил меня на адреналин».

Если бы накануне Алька хоть раз включила телевизор, то была бы уже в курсе главной новости страны: в столице отменили комендантский час и карантин. В ограничениях не осталось никакого смысла после того, как в сыске установили, из-за чего нападает Костяной и что он ищет. Заработали в нормальном режиме вокзалы, магазины, концертные залы и музеи; студентов снова перевели с удалённого обучения на очное. В город стали возвращаться уехавшие на волне паники люди…

Но это оказалась, увы, единственная хорошая новость.

– Василиса Сэлэнгэ не ошиблась в своих предположениях насчёт «седьмого», – пояснил Дрёма с энтузиазмом. Альке он вручил стопку распечаток для ознакомления, но, если честно, слушать его было интереснее, да и говорил он понятнее. – Мои ребята допросили подозреваемого, пока я был ещё в Гречине, ну это я рассказывал уже… Любопытный факт, что подозреваемый – его зовут, кстати, Невзор Свистунов, имечко говорящее – сумел достаточно подробно описать каждый из золотых предметов, вынесенных из кургана. А их, кстати, сто сорок четыре – ровно двенадцать дюжин… И уже тут бы мне насторожиться, но я, гм, отвлёкся, – кашлянул он, опуская взгляд. Алька вспыхнула, сообразив, что отвлёкся-то он как раз из-за размолвки с ней, верней, из-за сорвавшегося свидания. – Ну, сам виноват. Как считаешь, может нормальный человек запомнить, как выглядят сто сорок четыре небольших золотых предмета?

Дрёма уставился прямо на Альку, и она смутилась.

– Я бы, наверное, решила, что этот человек врёт, – неуверенно ответила она. Дрёма ободряюще кивнул, остальные тоже смеяться не спешили. – Ну или что он проклят.

– Поясни, – попросил Дрёма, делая глоток кофе. Судя по тому, что руки у него ещё не ходили ходуном, дозу кофеина для шефа Ружин рассчитал верно. – Давай, смелее.

– Иногда проклятие может иметь эффект гиперфиксации или чего-то вроде, – попробовала Алька расписать свою мысль подробнее. – Ну, например, одного воеводу в старые времена прокляли, мол, смерть тебе от рыжей девки придёт. Так он мог один рыжий волос, выбившийся из-под платка, увидеть с тридцати шагов. Правда, всё равно умер потом – стал объезжать рыжую кобылку, а она его сбросила… Ну или когда жадину за скупость проклинают, он может сидеть и пересчитывать деньги, пока не помрёт, а спроси его – каждую купюру и монетку опишет.

Дрёма просиял и торжествующе обернулся почему-то к Ружину:

– Вот я же говорил, что нам не хватает хорошей ведьмы! Да, Алика, всё так, – подтвердил он. – Я только дополню и поправлю: ещё такое поведение встречается у одержимых. Увы, то, что наш подозреваемый одержим, я понял уже потом, слишком поздно.

Алька похолодела:

– Одержим… кем?

– Кем-кем, – буркнула Сияна, отрезая одним плавным чётким движением себе ещё кусок торта. – Костяным, естественно. У них симбиоз. Трогательное сотрудничество.

– Именно! – подхватил Дрёма. И вздохнул. – И это, к сожалению, всё осложняет. Да, кстати, худшая новость недели: Костяной-Свистунов сбежал. Прямо в тот момент, когда я ехал из Гречина, чтобы повторно его допросить… И большая благодарность Мормагону Князеву, что он никого не убил, пробивая себе путь на волю.

– Ты ему лучше не благодарность объяви, а премию выпиши, – хмыкнула Сияна. – Мор виниловые пластинки собирает, сейчас как раз охотится за одной. Я в них ни лешего не смыслю, но стоят они порядочно.

– Выпишу, – пообещал Дрёма. – В крайнем случае заплачу из своих… Так вот, Костяной, он же Невзор Свистунов. Мелкий колдун, мелкий преступник и в целом неудачник. Единственное его деяние, заслуживающее внимания, пусть и в негативном смысле, это договор с Костяным, вернее, то, как он ловко сумел скормить ему своих товарищей и попросить в обмен великую силу. Надо ли уточнять, что это опасная просьба, если заключаешь сделку с нежитью? Ведь нежить всегда стремится вернуть себе подобие жизни… или, если не получается, просто кого-то сожрать. Свистунову повезло – его не сожрали, но и силу ему даровали весьма любопытным образом. Он стал для Костяного смертным сосудом.

…Слияние, вероятно, не было мгновенным. И вряд ли Свистунов сразу осознал, что случилось. Просто в какой-то момент он обнаружил себя внутри кургана, среди трупов своих «приятелей»; сначала испугался, скорее всего, что его обвинят в убийстве, и попытался замести следы. Колдовскими методами, теми же самыми, с помощью которых он годами уходил от наказания за мелкое воровство и избегал штрафов за неправильную парковку… Убегая, он прихватил с собой и золото.

– Свистунов местный, гречинский, в столице после развода он бывал только наездами, – пояснил Дрёма. – Но старые связи – полукриминальные – сохранил, особенно с земляками. Золото он сбывал, к сожалению, не только через ломбард. У него было целых шесть точек, половина из которых работает полулегально, ни документов, ни отчётности… Отследить покупателей обычными методами почти невозможно.

– Особенно спустя некоторое время, – скривилась Сияна.

– Ну там, где не справляется аналитический отдел, выручает старое доброе колдовство, – хмыкнул Дрёма. – У меня тоже есть кое-какие связи. Работать пришлось почти двое суток без перерыва, даже учитель не отказал и приехал помочь… В общем, сейчас мы отыскали, собрали и честно выкупили почти всё золото. Почти – на руках осталось девять предметов, включая твоё кольцо, Алика. Все они либо качественно «очищены», в чём я сомневаюсь, либо спрятаны и от Костяного, и от нас… И тут возникает серьёзная проблема.

Алька кивнула. Она, кажется, начала понимать, к чему клонит Дрёма.

– Костяной не успокоится просто так.

– Именно. Со Свистуновым у него взаимовыгодное сосуществование – туповатый, но упёртый паразит и ушлый мелочный колдунишка. От одного – немалая сила, накопленная как при жизни, так и после, в кургане, от другого – тело-носитель и знание современных реалий. Костяной, разумеется, стремится как можно скорее вернуть себе золото и снова упокоиться… – Дрёма задумчиво пробарабанил пальцами по столу. – Но, как и всякая нежить, он становится сильнее с каждой растерзанной жертвой, так что Свистунову выгодно затягивать поиски.

– Ну, логично, – пробормотала Алька, отрезая себе ещё то-оненький ломтик торта… и тут заметила, что все на неё пялятся, даже равнодушный вроде бы ко всему Тихон как-его-там из «волчьего племени». – Эм… Что такое? Я не так что-то сказала?

Ружин закатил глаза и отступил к плите, явно намереваясь сварить ещё кофе. Тихон фыркнул в свою чашку и отвернулся. Сияна продолжила таращиться, не забывая крошить вилкой торт, причём с таким видом, с каким едят попкорн в кинотеатре…

А Дрёма жалобно задрал брови, как всегда делал, намереваясь о чём-то попросить.

– Несомненный плюс в том, что Костяного всё-таки можно убить, – осторожно, издалека начал он. – Мы сейчас примерно понимаем, к какому типу нечисти он относится… вернее, нежити. Это мёртвый колдун, алчный, баловавшийся при жизни весьма грязным колдовством, а после смерти оберегающий своё… свою… ну, назовём это «личной территорией», – неопределённо повёл рукой Дрёма. – Обычно это не буквально территория, хотя кто-то преследует ради мести гостей, без приглашения нагрянувших в его курган или склеп. Чаще что-то, гм, материальное – ритуальные предметы, оставленные в могиле, сами останки… Вот ты слышала присказку про «сидит, над златом чахнет»? – оживился он вдруг. Алька кивнула. – Так вот, тот, кто там «над златом чахнет» – как раз существо вроде Костяного. Оно условно бессмертно, и избавиться от него можно лишь с помощью долгого и сложного ритуала, буквально проводить в мир иной за ручку. Дело опасное и сложное – попробуй-ка спустя, скажем, тысячу лет угадать, что держит «чахнущего над златом» на земле. Это ведь не буквально сам колдун, скорее, персонификация его желаний, эмоций, сожалений и силы.

Алька вспомнила тётю Тину и подумала, насколько это справедливо для неё.

«А ведь где-то там до сих пор остаются её кости. В трясине, на глубине, – пронеслось в голове. Стало зябко. – Или они уже исчезли без следа? За триста-то лет…»

Смутные воспоминания о школьных уроках намекали, что в болоте, особенно в торфяных отложениях, останки могут сохраняться очень долго… И тут же мысли перескочили к Айти.

К его костям.

«Получается, он сейчас тоже сделан из сожалений, гнева и боли, – подумала Алька вдруг и сглотнула, подавляя ощущение кома в горле. – И из своей колдовской силы… И из чужих ожиданий, из мыслей тех, кто его убил, кто думал о нём».

Ей стало гадко; она опустила взгляд, скрывая замешательство, и отпила ещё кофе, уже порядком остывшего.

– Обычно такие «стражи» не очень крупные, и отдаляться от места захоронения они не способны, – продолжал тем временем Дрёма. – Но наш Костяной – особый случай. Похоже, что при жизни он заключил договор с кем-то из Старых Хозяев… Не такой уж редкий случай, кстати, мой учитель, Вук Добромыслов, тоже в своё время получил такое покровительство.

– Вук Сквернословин, – хмыкнула Сияна.

У Дрёмы стало сложное лицо, а потом он вздохнул:

– Не буду даже оспаривать. В общем, Костяной силён, очень силён, но пока привязан к Свистунову – условно смертен. То есть его можно победить в бою, в прямом столкновении! – заговорщическим тоном добавил он, чуть подаваясь вперёд, к Альке. – С помощью чистого, особым образом зажжённого пламени, например. Или ритуальных предметов.

– Это в основном моя работа, – вставила Сияна, ухмыльнувшись довольно.

– Наше общее дело, – наставительно поднял палец Дрёма. – Командная работа! Так вот, возвращаясь к сложности. Обычную нежить можно заманить в ловушку, где и победить на своих условиях. Но с Костяным так не получится. Мы пробовали заманить его с помощью конфискованных сокровищ, но… В общем, неудачно, – не стал вдаваться в подробности он. – Более того, Свистунов сам колдун, а теперь ещё к тому же обладатель немалой силы и обострённого чутья. Он, похоже, сопоставил защитные чары на браслете, использованном для приманки, и те, которыми мы оградили остальные сокровища.

– Их заклинал Вук, а у старикана своеобразные методы, – хмыкнула Сияна. – Колдовство на крови, им за километр разит.

– Справедливо, – вздохнул Дрёма. – Но, надо заметить, колдовство хоть и грубое, но эффективное… Так или иначе, Алика, ситуация на данный момент такая. Костяной знает, что за ним охотятся и планируют устроить ловушку. Также он в курсе, какие именно золотые предметы в наших руках, и приманить его с их помощью не получится. Но если избегать ловушек помогает та часть тандема, которая Свистунов, то та, которая Костяной, не позволяет затаиться и ждать. Ему нужно это золото.

– Чтобы чахнуть над ним? – неловко пошутила Алька; Ружин коротко, почти беззвучно хохотнул, подливая ей кофе.

«Так вот почему они уверены, что Костяной будет охотиться за мной».

– Чтобы восстановить справедливость, исправить нарушенный миропорядок, – ответил Дрёма таким тоном, что не понять было, то ли он возражает, то ли соглашается… И, когда Ружин подошёл к нему с кофейником, накрыл чашку рукой. – Так, мне хватит уже. Костяной выйдет на охоту, Алика, он и так тянул слишком долго. А вариантов у него не много. Либо навалиться на наш отдел – если честно, я этого жду, потому что Вуку доверяю, он давно хотел размяться… Либо искать те предметы, которые ещё, условно говоря, на свободе. Все предметы скрыты колдовством, но… – И он сделал паузу.

– Но меня Костяной знает в лицо, – тихо закончила за него Алька. – Вернее, он-то не запомнил, скорее всего, но почти наверняка запомнил колдун Невзор Свистунов, потому что смотрел его глазами. Получается, прятать кольцо сейчас бесполезно?

– Скорее всего. Потому что Костяной придёт не за кольцом, – подтвердил Дрёма.

– А за мной.

– А за тобой, да… Но! Это проблема, не катастрофа. Ведь можно устроить ловушку для него прямо здесь, – оптимистично заулыбался Дрёма. – Ну не буквально здесь, разумеется, мы можем подобрать какую-нибудь пустующую постройку, я уже наметил пару вариантов, спасибо этой вашей местной кикиморе. Совершенно очаровательная особа, кстати… Ну так что?

Алька замешкалась, не зная даже, что можно сказать, но тут дверь кухни распахнулась с такой силой, что едва не оторвался косяк.

На пороге стояла баб Яся с перекошенным лицом – и помрачневший Велька, кажется, ставший ещё выше и шире в плечах.

– Не позволю, – угрожающим, хриплым голосом заявила она. Чёрный пуховой платок за плечами трепетал, как вороньи крылья; серёжки-кольца в ушах покачивались сами по себе; глаза почернели. – Сбить с пути истинного моего Алёночка, внучку-кровиночку… Потащить куда-то, поди ещё на ночь глядя, в развалины… Не допущу!

Сияна восхищённо цокнула языком, хотя пялилась она при этом, если честно, не на баб Ясю, а на то, как Велька поигрывает мышцами и рубашка выразительно трещит. Рыжий Ружин присвистнул; Тихон не отреагировал никак; Дрёма, как всегда, изобразил искреннюю заинтересованность. А Алька…

Альке стало немножко стыдно.

– Ну баб Яся, я уже взрослая самостоятельная женщина и могу решать…

– Не позволю! – ещё сильнее возвысила голос она. И нахмурилась, чуть снижая тон. – Я вообще не понимаю, где тут логика. Дома и стены, вообще-то, помогают. А вы тащите потомственную ведьму прочь из родового гнезда! Непрофессионально! Если где и устраивать засаду, то здесь. В родных стенах! Вы хоть видели эти обережные знаки? А знаете, что в фундамент у нас заложено? А васильки вокруг дома, которые даже под снегом цветут? Нет, только здесь!

Она ещё что-то хотела сказать, но тут Дрёма не вынес переполняющего его восторга, вскочил со стула, в три шага пересёк кухню, сцапал баб Ясю за руки и прочувствованно произнёс:

– Ясеника, вы мой герой! – И от избытка чувств чмокнул её в щёку.

Баб Яся сперва оторопела, а потом зарделась и отступила на полшажочка:

– Да прям уж…

– Надо всё продумать, – добавил Велька мрачно и поправил очки на носу. – И просчитать риски. А не так, как в прошлый раз, когда вы потащили мою сестру в курган ночью. Вы уж простите, но это крайне безответственно.

Теперь зарделся уже Дрёма, быстро отдёрнув руки:

– Да мы же выбрались… А Алика вам уже нажаловалась?

– Нет, она почти ничего не рассказала, – ответил Велька. И нанёс сокрушительный удар: – А это значит, там совсем какое-то позорище было, если она вас так прикрывает.

Дрёма скис.

Ненадолго, конечно, он вообще, похоже, не знал, что это такое – основательно приуныть. Тем более что Велька – добрая душа – добивать его не стал и быстро организовал утешительное какао.

И они начали обсуждать план.

Спорили до хрипоты. Баб Яся никогда не служила в сыске, но опыт общения со всякой нечистью имела немалый, да и в теории разбиралась отменно. Но именно отсутствие практики-то её и подводило… И к тому же она не знала, какой инвентарь привёз Дрёма с собой.

Как не знала, на что способны его коллеги.

В итоге все сошлись на том, что затягивать с охотой – смерти подобно. Алька даже согласилась погадать сама на себя и, конечно, увидела, что над ней нависла страшная угроза. Вот сейчас уже висит, с минуты на минуту на голову обрушится… Воск, пролитый в миску с водой, пытался предупредить о чём-то ещё, о неизбежной потере или о риске обмануться, но это было слишком общо и размыто – Алька решила вторую часть проигнорировать.

Дрёма позвонил в столицу и убедился, что Костяной на участок пока не нападал.

– Его вообще вторую ночь не видно, зато подозрительный силуэт заметили вчера ночью в Синявкине, а это в трёхстах километрах отсюда, – нахмурился он, нажав на отбой. – Да и я сам чувствую, что что-то не в порядке, что-то кружит поблизости… Кстати, можно тебя на пару слов? – спросил он вдруг.

Алька подавила короткий приступ паники – а вдруг он вспомнил про их свидание, а вдруг хочет прояснить отношения? – и кивнула.

– Можем поговорить в саду, – добавила она вслух.

– Заодно проветримся, – согласился Дрёма. Потянулся, зевнул… Потом глянул в сторону, и на мгновение выражение лица у него стало мученическое. – Так, Тихон, убирай сигареты. Хочешь курить – иди на улицу.

Тихон молча сунул сигарету за ухо и лихо перемахнул прямо через подоконник. Сияна оторвалась от расчётов в блокноте и хмыкнула:

– Шеф всевидящий.

– Жизнь – цирк, а я там главный клоун, – трагически выгнул брови Дрёма. – Так, Алика, а куда идти-то?

За разговорами день пролетел незаметно; начало уже смеркаться. Сад был притихший, помертвелый – ни ветерка. Охряно-жёлтые листья с яблонь опадали медленно, беззвучно, плавно; пожухшая трава выглядела нарисованной… И только живучие васильки – то там пучок, то здесь, словно с умыслом расставленные букеты – горели бездымным синим пламенем, в сумерках ещё более ярким.

Дрёма присел перед одним таким синим веником, осторожно потрогал лепестки… Потом оторвал один цветок, сунул себе за ухо.

И глянул на Альку снизу вверх:

– Я хотел спросить насчёт твоего огненного змея, верней, насчёт мёртвого колдуна… Ты нашла то, что искала?

Она ожидала, пожалуй, чего угодно, только не этого, и от неожиданности вздрогнула.

– Ну… скорее да, чем нет.

Дрёма отвернулся; подобрал сухой прутик, ковырнул землю.

– Это хороший ответ на самом деле. Потому что в таких случаях ничего на сто процентов понятного, на сто процентов гарантированного не бывает, – произнёс он скучным серьёзным голосом, таким непохожим на его обычный, жизнерадостный. – Всё зыбко, ничего не определено.

– И очень несправедливо, – тихо ответила Алька.

– О да, – пробормотал Дрёма. – Я сейчас скажу неприятную вещь, и ты можешь меня за это пнуть, но очень прошу, прислушайся. Некоторым… иногда… – попытался он, как будто бы не нашёл нужных слов. Глубоко вздохнул, начал заново: – Такие, как Тина из кондитерской, – большая редкость. Она не просто обрела второй шанс, но и живёт в своё удовольствие уже триста лет. Всё Краснолесье – её дом, её семья. Она любит и людей, и это место. В ней есть любовь, понимаешь? Потому-то она и сумела стать, гм, человеком. Почти человеком… Нечисть состоит из боли, ярости, сожалений; из колдовской силы и обид. И если ничего, кроме этого, уже не осталось, то иногда такому существу лучше не быть. Исчезнуть совсем.

– Помолчи, – не выдержала Алька и прикусила губу. В глазах закипали слёзы.

– Ты можешь удержать такое… такое существо, – продолжил Дрёма тем же нейтральным, спокойным голосом. – Но это жестоко. И жестоко по отношению не к тебе, а к нему. М-м… Будешь бить?

Алька моргнула раз, другой… взор заволокло пеленой.

– Не буду. Но возвращайся первый, ладно? Я ещё тут постою.

Дрёма посмотрел на неё ещё раз, долгим-долгим внимательным взглядом, но ничего не сказал и поднялся.

Она осталась в саду одна.

Темнота сгущалась. Холодало.

«Зря я не взяла куртку, – подумала Алька оцепенело. – Всё-таки середина сентября…»

А потом негромко позвала:

– Айти, ты здесь?

Он не откликнулся, но воздух неуловимо потеплел. Запахло дымом. По спине вдруг мурашки пробежали, и ноги чуть-чуть ослабели, но, прежде чем Алька обернулась, знакомый голос произнёс:

– Не надо. Не оборачивайся.

И она застыла.

Сначала ничего не происходило, а потом на плечи ей легли чужие ладони, ласково скользнули вверх, по шее, прикрыли глаза… Грубые, шершавые, бугристые ладони.

…словно обгорелые?

– Ты…

– Не смотри, – попросил он мягко, придвигаясь к ней почти вплотную, и наклонился к уху, обжигая дыханием. – Тебе страшно?

У Альки задрожали ресницы.

– Сам знаешь, что нет.

– Да, пожалуй, тебя этим не испугаешь, – усмехнулся Айти щекотно. И – подразнил ушную раковину языком. – И не отвратишь. Тебе ведь от меня не тело нужно… А что тогда?

– Клубника экспресс-доставкой прямо с юга? – робко пошутила Алька.

Он хохотнул:

– Не верю.

– Тогда настоящий ты. Тот, который пошёл на рынок за яйцами, а ввязался в экскурсию по достопримечательностям Краснолесья, отвлёкся и протаранил лбом фонарный столб.

Айти замер… а потом мелко затрясся.

– У-у, не трави душу. Так ты видела? Ты правда была там?

– Ага. Следила за тобой, – призналась Алька и даже смогла улыбнуться. – Всё никак не могла поверить, что ты летавец, потому что летавцы так себя не ведут… Айти?

– М-м?

– Потерпи немного, ладно? – попросила она еле слышно. – Сейчас просто навалилось всё разом, и Дрёма этот, и Костяной, и вообще… Но когда это закончится, мы поговорим и всё обсудим. И я тебя обязательно спасу. Найду выход, честно. И всё будет хорошо. Веришь?

– Нет, – выдохнул он. – Но это и нормально. Не бери в голову. Ты же знаешь, я почти что мертвец; а у мёртвых надежды нет.

Сказал – и исчез.

Алька сглотнула; подумала, что надо бы позвать его снова, договорить, что нельзя расставаться на такой вот ноте… и не смогла.

Она и обернуться-то сумела не сразу.

– Итак, давайте-ка повторим свои роли! – хлопнул Дрёма в ладоши.

Он сейчас выглядел возмутительно свежим, бодрым и самоуверенным, хотя поспал от силы часа два, с девяти до одиннадцати. Альке тоже советовал отдохнуть, пока есть возможность, но она не смогла, пусть и попыталась. Зато успела, пока все остальные спали, познакомиться и даже сдружиться с последним членом команды, Мормагоном Князевым. Он оказался нелюдимым, угрюмым парнем, с виду примерно лет этак семнадцати, не больше; тощий, черноволосый, лохматый, красноглазый – и с такими синячищами, словно тушь потекла или подводка размазалась. Правда, по его уверениям, семнадцать ему было уже полвека как – с тех пор как на него, молодого перспективного колдуна, возвращавшегося домой после первого в жизни свидания с барышней, напал упырь.

– Я, разумеется, отбился, – холодным голосом объяснил он, рассказывая свою историю. Алька на интонации не обиделась, поняла уже, что Мормагон – Мор – так говорит примерно всегда. – Но с тех пор ненавижу две вещи.

– Упырей и свидания?

Он закатил глаза; сарказм и сардонические ужимки шли ему невероятно.

– Сырое мясо и ночную работу. Ирония в том, что мне ничего, кроме этого, и не светит.

Алька тогда хихикнула, а Мормагон улыбнулся из-под косой чёлки, застенчиво и неуверенно… А теперь он сидел, изображая холодность и равнодушие ко всему, хотя наверняка – она уже догадалась по отросшим когтям и клыкам – ему не терпелось вступить в бой.

На Дрёму, задавшего вопрос, он не смотрел, но слушал во все уши – тоже, кстати, заострившиеся.

– А чего тут повторять, – вздохнула баб Яся. Она переоделась в старую, ещё материну, юбку с вышитой блузой, а оберегами увесилась, как новогоднее древо. Велька просто подпоясался вышитым кушаком – и всё, сказал, мол, если что, двинет Костяному по уху – и дело с концом. – Мы с Велемиром сидим дома и поддерживаем живой, чистый огонь в очаге. Алёночек по улице гуляет туда-сюда…

– С кочергой, – уточнила Алька меланхолично.

– …а вы за ней следите в оба глаза. Как только Костяной появится, вы его ать – и в мешок. Куда уж проще? – пожала баб Яся плечами.

Дрёма ослепительно улыбнулся:

– Когда всё «очень просто» и «сто процентов должно получиться» – обязательно что-то идёт не так!

Воцарилось молчание. Ружин уважительно качнул головой:

– Узнаю шефа. Умеет приободрить.

Но добавить к сказанному, в общем, было и нечего. Время близилось к полуночи; примерно без пяти все разошлись по позициям. Алька, тоже одетая в какой-то старинный вышитый сарафан, кумачово-красный, с белой оторочкой и обережной вышивкой по подолу и рукавам, выскочила за ворота, на ходу влезая в полушубок. Под старинным сарафаном было вполне современное термобельё и тяжёлые ботинки на шнуровке, но всё равно одежда ощущалась непривычно и неудобно… Ещё и карманы у полушубка топорщились, хоть половину колдовского инвентаря выкладывай: гребешок цеплялся за вышивку на рукаве, стоило сунуть в этот самый карман руку, а тяжёлое складное зеркальце норовило выскользнуть и разбиться.

– Если что, мы рядом, не бойся, – сказал напоследок Дрёма. Пальто он оставил в доме, чтоб не мешалось, и остался в одном свитере. – Мор тебя прикроет, он надёжен как… как… словом, очень надёжен, – добавил он, зевнув. – Вот леший, надо было кофе выпить всё-таки. Короче, сразу беги сюда, в драку не лезь, оставь это профессионалам.

– Как скажешь, – со вздохом отсалютовала ему Алька, придерживая кочергу под мышкой. – Буду послушной девочкой.

– Тебе такое не идёт, – фыркнул он и отступил за калитку, в тень.

Алька осталась на улице одна.

Она прошлась туда-сюда, чтобы размять ноги и чтобы не замёрзнуть. Потом, когда наступила полночь, достала из мешочка злополучное кольцо и шепнула ему:

– Ты больше не листок. Ты золото, старое золото! – и снова сунула в мешочек.

«Вот теперь начинается», – пронеслось в голове.

Но, вопреки ожиданиям, прямо сразу ничего, конечно, не началось. И через пять минут, и через пятнадцать, и через полчаса. Алька вышагивала по улице то вперёд, до поворота, то обратно, мёрзла и думала уже, что они где-то, наверное, просчитались, что Костяной нашёл другую жертву… Может, уже и убил.

«Или он всё-таки напал на столичное отделение сыска, – размышляла она. – Там же сколько золота? Много! Наверное, оно и тянет сильнее…»

Под ногами что-то хрустнуло.

Алька опустила взгляд – и увидела травинку, склонившуюся поперёк дороги и всю окованную льдом.

– Неужели так похолодало? – пробормотала она. – Что-то очень резко.

Изо рта вырвалось облако пара.

…а потом она подняла взгляд – и увидела слева, там, где осины начинали заваливаться в овраг, высокую жуткую фигуру, напоминающую не человека даже, а пятиметровую куклу, составленную, как конструктор, из множества костей, одетую в чёрную паутину, как в балахон. Одна рука – лапа? – была длиннее другой, и кончики острых, как ножи, когтей доставали до земли. Здоровенная башка напоминала деформированный череп, изъеденный временем с одной стороны и обросший бляшками, точно распухший, с другой. А внутри грудной клетки, за частоколом тонких кривых рёбер, билась, плескалась какая-то масса, вязкая, не то чёрная, не то красная… и словно бы живая.

– Ох, – вырвалось у Альки.

Она знала, что всё идёт по плану, что надо бежать, надо визжать, подавая сигнал – и не могла, точно оцепенела, и даже хватка ослабела настолько, что кочерга едва не вывалилась из пальцев.

А вот Костяной не мешкал.

Один прыжок – и он преодолел ровно половину разделяющего их расстояния. Напружинил ноги так, что косточки затрещали, занёс когтистую лапу…

– Беги, дура! – рявкнули совсем рядом, и мимо пронеслось что-то чёрное, жуткое, быстрое.

«Мормагон», – поняла Алька.

И наконец отмерла.

Взвизгнула, развернулась, драпанула со всех ног к дому. Успела увидеть только, как Мормагон – сплошные когти и клыки, утробный рык и пылающие алые глаза – вцепился Костяному в руку и дёрнул на себя.

Кажется, повалил.

Пожалуй, если б по росту они были примерно равны, а не различались ровно в три раза, Мормагон бы и победил. Быстрый, ловкий, безжалостный… Но он по сравнению с Костяным был как драный уличный кот рядом с волкодавом. Такой может чистой яростью оттеснить великана, не желающего рисковать и вступать в бой, но стоит этому самому великану разок ответить по-настоящему – и сразу ясно, на чьей стороне сила.

Костяной махнул ручищей, блеснули в лунном свете когти-ножи…

Альке показалось, что Мормагон развалился надвое, но приглядываться она не стала. Ведь Дрёма обещал, что это его не убьёт, его вообще убить сложно, так, чтоб навсегда…

– Сюда!

Алька метнулась на крик, не соображая толком, кто её зовёт. Костяной догонял – огромными тяжёлыми прыжками, от которых содрогалась земля. Откуда ни возьмись, подул ветер; захрустела под ногами трава, оледеневая…

Увидев очерченный вокруг дома соляной круг, Алька рванула к нему из последних сил. Костяной, не церемонясь, снёс ворота – вместе с оберегами, словно и не заметил их, потом рванулся следом за ней…

На его пути вспыхнула стена из огня – невысокая, но жаркая.

Креслав Ружин выступил из тени, воздевая руки к небу, и кончики ногтей у него пылали. Костяной остановился в замешательстве. Дёрнулся вправо, потом влево, а затем и вовсе напружинился, точно прыгнуть хотел – и в этот самый момент сбоку от него зазвенел колокольчик размером с голову младенца.

– Пошёл прочь! – завопила Сияна, тряся колокольчиком так, что даже у Альки заложило уши. – Пошёл! Пошёл!

И Костяной метнулся в ту единственную сторону, где было чисто.

Там-то его и ждали.

Дрёма шагнул ему навстречу, высокий, стройный, с красивым локоном-завитком на лбу. В правой руке – деревянный посох из цельной ветви старого дуба, обточенной и украшенной на конце, где она расходилась натрое, большим голубоватым камнем; в левой руке – кожаный мешок, от которого даже издали воняло кровью.

– Костяное пугало, глупое чучело, старухи-зимы названый сын! – крикнул он глубоким чистым голосом, ничуть не испуганный, весёлый даже. – Не пришла зима, не её пора – и у тебя полной силы нет. А ну, полезай в мешок!

Крикнул – и стукнул посохом о землю.

Алька взлетела на порог и привалилась к двери спиной. Сердце колотилось так, что собиралось, кажется, выпрыгнуть наружу через рот.

…вот тут было, если честно, самое тонкое место плана.

После того как они с Дрёмой «вскрыли» настоящий курган, а Айти собственноручно снёс ему верхушку, туда наведались подчинённые Варвары Сэлэнгэ и добросовестно отфотографировали всё, что можно. Снимки переслали в столицу, а уже там ими занялся специалист, вернее, специалистка: та самая героическая женщина с исторического факультета, которая ранее расшифровала письмена на вазе с моровыми девами. Она изучила изображения и предположила, что колдун, похороненный в кургане, служил Старой Хозяйке зимы.

Все заклинания, обереги и заговоры… да что там, вся стратегия строилась сейчас именно на этом.

«Неужели не получилось?» – промелькнуло в голове.

На секунду – неимоверно долгую – Костяной просто застыл. А потом качнулся вперёд, свесился… и потёк, потёк, как тающий снег.

Прямо в мешок.

Через полторы минуты всё было кончено.

Дрёма хорошенько затянул завязки, прислонил ненужный уже посох к яблоне и отёр испарину со лба.

Альку до сих пор трясло, как ни странно, словно битва была ещё в разгаре.

– Всё будет хорошо, Алика, – улыбнулся Дрёма. Потом похлопал по мешку: – Эту штуковину заклинал даже не я, а лично мой учитель, тут даже лихо можно удержать. И, кроме того, мы испытали мешок на проклятом золоте – работает, скрывает. Так что осечек быть не должно.

Прочитав кучу профильной и такую же здоровенную кучу фантастической – конечно, исключительно по работе! – литературы, Алька приобрела твёрдую уверенность, что после таких слов обычно случается резкий поворот, и всякое действие переходит в свою противоположность… Но Дрёма был так уверен, так спокоен и весел, что она поверила ему на целую минуту.

…пока мешок не задёргался – и не полезли кости из-под земли.

Сначала показалось даже, что это бутоны подснежников, хрупких, почти сказочных цветов. Всюду, насколько хватало глаз – белые ростки, словно нежные восковые лепестки, такие хрупкие и уязвимые с виду… Вот только там, где они прорастали, земля покрывалась изморозью, а трава чернела, и даже васильки – живучие, почти вечные – бурели и иссыхали.

Первым опомнился Дрёма.

– Крес, живо в дом, тащи живой огонь сюда, – распорядился он. Кости тем временем прорастали уже под порогом, как поганки; обережные знаки выцветали с каждой секундой, ступени проседали и перила крошились, как трухлявая гнилушка. – Тихон, на позицию. В случае угрозы – хватаешь гражданских и уносишь… Вот леший!

Мешок задёргался сильнее, и Дрёма снова подхватил посох, так и не договорив. Но все остальные и без того знали, что делать. Сияна достала из поясного кошелька горсть белёсого порошка – похоже, соль пополам с золой – и кинула прямо на мешок, а потом снова затрезвонила в колокольчик. Дрёма широко повёл посохом, точно наматывая на него лунный луч; камень мягко засиял, и глаза засветились тоже, тем же чистым, холодным оттенком голубоватого серебра.

– Что мертво, то лежит покойно! По слову моему – замри! Замри!

Каждой фразой он поднимал посох и ударял им о землю. Кости вроде замерли, перестали расти… Но Алька видела, как бледнеют символы на мешке, и чувствовала, какой ненадёжной стала почва под ногами, точно болото: сверху – тонкий-тонкий слой, а под ним – хлябь. Ещё немного – и разверзнется бездна, и ухнет туда весь дом целиком, с васильками, с обережными знаками, вместе с баб Ясей и с Велькой.

«И зачем мы их только втянули в это… Костяной сейчас ощущает себя в ловушке, ему нечего терять, – подумалось вдруг, и в горле резко пересохло. – Сражаться он будет отчаянно… Да и до равноденствия рукой подать, а это срок, после которого зима набирает силу. Мы вообще-то победим?»

А потом она увидела в небе – рядом с луной – алый росчерк.

И решилась.

– Эй, мешок с костями, волчья сыть! – крикнула она. – Вон твоё, у меня – давай-ка за мной!

…и надела кольцо на палец.

Оно немного соскакивало поначалу, а потом село как влитое. Стараясь не глядеть на Дрёму, ошарашенного и в кои-то веки злого, Алька подхватила кочергу – и побежала прочь со двора, подальше от города, к лесу, к холмам.

Туда, где полыхало осиновое пламя.

– Алика, вернись! – рявкнул ей вслед Дрёма. – Не надо!

Но Алька уже, подоткнув сарафан, перелезла через ограду – и побежала по пустырю вниз, к ручью. Сердце колотилось как сумасшедшее; кочерга казалась ужасно лёгкой.

А вот страх куда-то исчез.

«Видимо, – подумала Алька, – устраивать коварные ловушки мне нравится больше, чем быть наживкой».

Когда за спиной, далеко позади, захрустели, ломаясь, яблони, и раздался жуткий вой, низкий и вибрирующий, она даже испытала облегчение. Когда бежишь, оглядываться нельзя – ни в сказках, ни на марафоне. Алька и не оглядывалась. Но когда шум и треск стал ближе, а затылок обожгло ледяным ветром, она кинула через плечо гребешок, старый, можжевеловый, который таскала в сумке ещё со школы, и крикнула:

– Пусть станет за мной частый лес! Кругом идти – не обойти, насквозь бежать – половину сил потерять!

Гребешок было жалко безумно – она его купила на первые заработанные лично деньги, на базаре, солнечным ярким днём, когда мама с папой ещё не развелись – и будто бы любили ещё друг друга.

Но колдовство так и работает: чем больше отдаёшь – чем жальче отдавать! – тем оно сильнее.

…разумеется, настоящий лес не вырос, так обычно происходит в сказках. Но Костяной вдруг замедлился – и взвыл; исчезло ощущение ледяного холода, неминуемой смерти, преследующей по пятам.

«А это точно Костяной? – мелькнула шальная мысль. – Уж больно силён».

Но размышлять было некогда.

Алька перебежала вброд ручеёк в овраге, изрядно промочив сапоги, и начала карабкаться по склону. Костяной уже продолжил погоню; каждый его прыжок отдавался глухой дрожью, словно шагал великан: бам, бам, бам. Бегущая вода задержала его не сильно, однако позволила выиграть время. Алька успела выбраться на ровное место и рвануть к лесу, через пологие холмы, заросшие высокой травой. Стебли путались в ногах, серебристые кисти-метёлки лезли в лицо… Когда Костяной начал её догонять, она сунула руку в карман и достала второй предмет, зеркальце в металлической оправе.

Зеркальце было мамино; Алька забрала его, когда уезжала из столицы…

А теперь кинула через плечо.

– Пусть за мной станет глубокое озеро! – крикнула она. – Кругом идти – не обойти, а насквозь бежать – половину сил потерять!

Поперёк горла встал ком; глаза резануло… и отчего-то очень ясно вспомнилась мама, точно явилась прямо сейчас, наяву.

«Наверное, рассердилась бы на меня, – подумала Алька. – Или нет. Он никогда по-настоящему не сердилась».

Костяной взвыл.

Под пологом осин она почувствовала себя уверенней. Алые листья словно источали тепло, и от земли тепло шло тоже. Когда-то давно – так рассказывали – и поля, и холмы, и всё это бескрайнее осиновое море принадлежало Хозяину Леса. Тому, кто был на стороне жизни и всякого малого создания; тому, кто короновал девчонку, которую прогнали в лес посреди зимы, венком из синих васильков и научил ведовству.

«У меня получится, – подумала Алька, стискивая кочергу. – Обязательно».

Озеро-наваждение Костяной преодолел быстрее, чем можжевеловый частый лес, и стал настигать её снова. От его воя уши закладывало; на лужицах, в низких местах, вырастала корочка льда. Выждав время, Алька кинула кочергу – не совсем через плечо, но хотя бы как-то наискосок, и крикнула:

– Пусть за мной станет стена из огня! Кругом идти – не обойти, а насквозь бежать – половину сил потерять!

Кочергу тоже было жалко, но не как зеркальце и гребень, а иначе: так рыцарь жалеет и бережёт свой верный меч.

«Сработает же?»

Мгновение ничего не происходило… а потом в спину ударила упругая волна жара, словно и впрямь там вспыхнула стена вроде той, которую возвёл Креслав Ружин. Костяной не взвыл даже – заверещал тонко, забился на месте, сотрясая землю, как будто взаправду горел. Алька, пользуясь этим, рванула вперёд ещё быстрее – через осины, вверх, к холму, с которого было видно всё Краснолесье… Уже взбираясь наверх, крикнула, надеясь, что красный росчерк в небе ей не померещился:

– Айти! Помоги!

Запнулась за кочку, споткнулась, упала… и только тогда рефлекторно оглянулась и увидела наконец, кто преследовал её это время.

Это был Костяной – и одновременно не он.

Ещё выше, чем прежде, макушка – вровень с верхушками осин. Теперь он напоминал иссохший труп; ошмётки кожи болтались, как клочья разодранной одежды, и рёбра выпирали, щетинясь острыми шипами. Его покрывала корка льда, как доспех, – и иней, красивый, белый.

Так бывает красива смерть.

Внутри глазниц тоже что-то пылало белым, очень-очень холодным и ярким, и сосульки свисали с края челюсти, как неряшливая клочковатая борода.

Там, где он проходил, наступала зима.

– Мамочки, – пробормотала Алька, отползая назад, прямо на заднице. – Мамочки…

Она вспоминала, что у неё ещё есть в карманах. Железная спица, горсть соли, корка хлеба, дубовый уголёк… Костяной не был бессмертным. Пока он преследовал её, то его изрядно потрепало: он потерял левую руку ниже локтя, у него была разворочена грудина, и оттуда непрестанно сочилось что-то, замерзая на лету. Но всё-таки поверить, что можно победить это, ткнув спицей или посыпав солью, никак не получалось.

Алька смотрела, как он приближается, и пыталась заставить себя пошевелиться, хоть соли достать и прочертить линию перед собой. Костяной напружинился, готовясь прыгнуть вперёд, она сжалась вся…

…а потом с неба – с грохотом и треском – обрушилась красная молния.

И всё запылало.

Айти был быстрым, почти неуловимым. Гибкое змеиное тело то завивалось в петли, то стелилось по земле, как огненный ручей. Там, где он успел вонзить зубы, ледяная корка исчезла, а кости обуглились; там, куда пришёлся удар хвоста, змеились трещины.

«Он побеждает?» – пронеслось в голове.

Преодолевая дурноту, Алька поднялась на ноги. Внизу, за ручьём, виднелась цепочка быстро движущихся огоньков – это, верно, Дрёма с командой спешил на помощь, это его посох пылал чистым светом, голубым серебром… Но они были там, далеко, а она здесь.

Как-то надо было продержаться.

Костяной пытался атаковать в ответ, но никак не мог попасть по гибкому, подвижному змею когтями. Алька обрадовалась сперва… а потом разглядела, что те места, которыми Айти прикасался к Костяному, почернели, точно огонь погас.

У хвоста; на челюсти.

На боку тоже расползалось огромное чёрное пятно, словно остывший уголь.

Ледяной панцирь на плече у Костяного медленно, но верно зарастал; ручища, оторванная чуть ниже плеча, тоже удлинялась – немного, однако вполне заметно…

«Лёд не горит, – подумала Алька. – Никакого костра не хватит, чтобы согреть зиму, отогреть смерть».

И в порыве отчаяния, во внезапном озарении крикнула:

– Эй, ты, Старой Хозяйки названый сын! Не быть тебе больше мешком костей, нарекаю тебя… нарекаю тебя… – Она запнулась, выбирая слово, и тут вспомнила, как зиму провожали в деревнях, как гуляли по весне – с блинами, с песнями. – Нарекаю тебя соломенным чучелом!

Да, это было правильно – так провожали зиму каждый год, когда силы её иссякали.

…Айти щёлкнул хвостом, как бичом – и Костяной отлетел в сторону, словно и впрямь стал лёгким, как соломенная куколка, и вспыхнул весь, с головы до пят, и покатился вниз с холма.

Огненный змей свился кольцом, глянул на него вниз – потёк-скользнул к Альке. На пылающей шкуре разрастались чёрные пятна, как гниль; кое-где насквозь уже просвечивали кости… Когда он оказался рядом и ткнулся здоровенной башкой в плечо, Алька почему-то не испугалась совсем, а обняла его, прижалась лбом к пылающему лбу.

Было тепло.

Вокруг перетекали, скользили огненные кольца, огненные петли. Горячее дыхание щекотало шею.

– Я тебя люблю, – сказала Алька тихо. То, что чувствовала уже давно, а поняла просто сейчас. – Я тебя правда очень, очень люблю.

Наверное, если б Айти её в этот момент проглотил целиком, она бы даже не очень обиделась.

Но он не стал. Скользнул кругом, выгнулся – и как-то неуловимо переплавился, изменился, принимая облик человека. Стал таким, каким Алька увидела его в первый раз, в поезде – просто высокий парень со светлыми волосами, собранными в низкий хвост. В алой толстовке, в узких алых джинсах, в стоптанных кедах… Вот только глаза у него были жёлтые, змеиные – и раздвоенный змеиный язык.

– Дурочка ты, – сказал Айти тихо и взял её за подбородок, заставляя запрокинуть голову. – Я не стою того, чтобы такое говорить.

– А это уже мне решать, – ответила Алька упрямо. – Мы, Васильки, такие – что чувствуем, то и говорим… Я правда очень-очень тебя люблю.

Айти рассмеялся тихо, почти беззвучно; пальцы у него дрожали.

– Я знаю, – ответил он. – Только вот я подумал… Сделке конец. Мне… мне ничего от тебя не надо, и имени не надо тоже, я просто хочу… просто хочу, чтоб всё закончилось. Чтобы перестало болеть.

Горло словно судорогой свело.

Дыхание сбилось.

– Так болит только то, что живое.

Айти улыбнулся – очень ярко, солнечно, словно и вправду стал вдруг счастливым – и наклонился низко-низко:

– А вот за это спасибо.

И поцеловал её – легонько-легонько, почти не касаясь губ.

А потом отпрянул.

…Костяной с воем вскарабкивался на гребень холма. Ледяной панцирь скалывался целыми кусками; крошились кости, как гнильё. Но даже так, даже в таком виде он делал мёртвым всё, к чему прикасался, и леденели травы, и становились ломкими ветви осин, и листья делались хрупкими, словно тоненькие ледышки…

Айти – огненный змей – скользнул к нему, и обвил кольцом, и ещё, и ещё, и стиснул крепко-крепко.

И взмыл в небо – высоко-высоко.

Алька, щурясь, запрокинула голову.

Подул ветер словно со всех сторон – стылый, зимний… А змей поднимался всё выше и выше – и вдруг вспыхнул, полнеба залив огнём.

И исчез.

Костяной исчез тоже.

Ветер стих. С неба медленно, плавно опускались искры, словно падал огненный снег, крупные-крупные хлопья, как бывает в самом начале зимы… Алька поймала одну искру в ладони. Она жглась, трепыхалась – и всё-таки никак не гасла, будто очень хотела быть.

По щекам текли слёзы.

Алька лодочкой сомкнула ладони, чтоб сохранить, удержать… И шепнула почти беззвучно:

– Нарекаю тебя Алоцветом.

Но когда разомкнула руки, то там не было ничего – только чернота на ладонях, как копоть.

Потом, спустя целую вечность на холм вскарабкался Дрёма, и Ружин, и злющая Сияна, и Мормагон, остервенело расчёсывающий багровый свежий рубец на шее, и баб Яся верхом на огромном сером волке, и Велька, за плечами которого колыхалась огромная медвежья тень. Алька к тому времени успокоилась и даже почти не плакала, хотя щёки чесались от слёз.

А ещё наверняка были в копоти.

– Что здесь… – начал было Дрёма, а потом оглянулся по сторонам, коснулся посохом искры, тлеющей на траве, глянул в небо – и побледнел. – Вот леший… Это моя вина, если бы я раньше…

Он шагнул к ней, но потом остановился – и глянул через плечо. Даже сказал что-то, кажется. И баб Яся, точно опомнившись, съехала-скатилась с крутого волчьего бока, и Велька мотнул головой, точно морок стряхивая… А потом они обняли Альку, крепко-крепко, причитая и ворча, и стояли так долго-долго.

И лишь затем пошли вниз.

Дом, как ни странно, устоял. Дрёма сумел что-то сделать, и кости, которые пёрли из-под земли, и впрямь превратились в цветы, в бледные, точно вылепленные из воска подснежники. Но крови при этом, как обмолвился Мормагон, потерял немало… Об этом, впрочем, можно было догадаться и просто взглянув на Дрёму повнимательнее: он и шёл-то пошатываясь, а уж бледен был как покойник.

Электричества не было. Баб Яся вскипятила чай на печи, заварила свой самый-самый колдовской сбор; Велька напёк блинчиков, таких ароматных, что даже Мормагон куснул один. Первый стакан чая Алька влила в себя силком, потом что-то съела, почти не чувствуя вкуса… и ощутила, как её отпускает.

И рассказала наконец всё-всё.

И про то, как встретила Айти; и как ревновала его по-глупому к Сенцовой; и как сбежала в столицу – от одних проблем, чтоб влипнуть в другие; и как заключила сделку; и про клубнику; и про дурацкие шутки, и про Светлореченский краеведческий музей, и про ведьму Владу Драганову, не добрую и не злую…

И про то, что случилось на холме, рассказала тоже.

В конце стало очень-очень тихо, и никто ничего не говорил. Даже Сияна не зубоскалила и смотрела в сторону.

– Как вы думаете, он… он вернётся? – спросила Алька.

– Ох, Алёночек, – пробормотала баб Яся, отвернувшись.

А Дрёма хмыкнул и сказал:

– Ну, вероятно, да – иначе с чего меня преследует ощущение, что мне ничего не светит?

Он был, конечно, придурок и позёр, но от сердца у Альки отлегло.

Назавтра встал утром только Дрёма – ему надо было отчитаться высокому руководству о проведённой операции и дать отбой колдунам, дежурящим у мешка с проклятым золотом в столице. Но это он один оказался такой неутомимый, хотя и бледный впрозелень, а все остальные стали выползать на кухню ближе к обеду, даже Велька.

Алька надеялась, что ночью ей приснится Айти, но, к сожалению, не приснилось ничего.

– А Костяной-то этот, кажись, ещё жутче оказался, чем про него рассказывали, – вздохнула баб Яся, принимая у Тихона из рук чашку с кофе. – Да не надо выходить, милок, в окно вон покури, ветер унесёт… Выше крыши, вот ведь громадина! А по снимкам так и не скажешь.

– Он раньше действительно был меньше – и намного слабее, – подтвердил Дрёма. И поморщился. – Мой просчёт, стоило это предусмотреть… Мы уже знали, что Костяному покровительствует старуха-зима, одна из Старых Хозяев. Но прежде такое покровительство не распространялось, гм, на посмертие, поэтому мы не ожидали, что она фактически явится на помощь сама… Полагаю, что дело в партнёре-симбионте Костяного, в Невзоре Свистунове: он-то вполне себе жив, и раз сила Костяного перешла к нему – то и благосклонность старухи-зимы тоже. Но не в полной мере.

– На наше счастье, – вздохнула баб Яся. И глянула на Дрёму искоса. – Слушай, милок, а ты не против, если я у себя в блоге это всё сражение и опишу?

Дрёма, который как раз накладывал себе на тарелку ещё одну порцию котлет, кивнул:

– Без проблем, только моих сотрудников по именам называть нельзя и их особые, гм, таланты указывать тоже нельзя. Особенно это касается Мора, его кое-кто до сих пор ищет.

Одеяльный кокон в углу под подоконником сердито зашипел, подтверждая это.

– Ну, можно как-то общо, – задумалась баб Яся.

– Ага, киньте мне тогда ссылку, я сделаю репост, – пообещал Дрёма. – И да, мы сейчас уедем, но к вам скоро прибудут наши специалисты, зачистят территорию от остатков скверны, проведут опросы и всё такое. Уже завтра днём, скорее всего. Алика, подпишешь тогда протокол?

Она рассеянно кивнула.

Сегодня, когда память чуть поблёкла, уже не было так невыносимо грустно вспоминать об Айти. Скорее… пусто, что ли?

В следующие дни Алька много спала. На улицу почти не выбиралась, даже на то место, где был развоплощён Костяной, идти отказалась, и специалисты из сыска опросили её дома. Там же она и подписала протокол… К концу недели начала, правда, понемногу выходить. То Велька утащил её с собой забирать письмо с почты, то тёть Тина позвала чайку попить…

Листья с осин постепенно опадали, обнажая чёрные ветки – будто угасало пламя, оставляя сажу и угольки.

А во вторник Дрёма неожиданно вернулся, и снова не один, а в большой компании. Мормагон не приехал; вместо него на отдельном автомобиле – крутом и блестящем – припёрся сутулый мужчина в очках, а с ним секретарша и телохранитель. В мужчине Алька смутно опознала какую-то крупную шишку из министерства, едва ли не замминистра юстиции, который и курировал сыск.

Дрёма был одет с иголочки, даже более чем. Под привычным уже серым пальто обнаружился серый мундир сыска, украшенный планкой с орденами, и отутюженные серые брюки, заправленные в высокие сапоги. Волнистые волосы были тщательно зачёсаны назад, с гелем, чтоб наверняка.

Выглядело это настолько торжественно, что даже смущало.

В дом они проходить не стали, остались во дворе, среди оживающих васильков и отцветающих уже подснежников. Баб Яся, которая что-то знала, подтолкнула Альку в спину:

– Выйди давай… и волосы покрасивше распусти, вот, вот!

Совершенно уже ничего не понимая, Алька сбежала по подновлённым ступеням, подошла к Дрёме и собралась поздороваться уже, когда он вдруг брякнулся на одно колено и поднял на неё вдохновенный взгляд.

Ей подурнело.

– Алика, – произнёс тем временем Дрёма проникновенно. – Мы с тобой знакомы совсем недолго, если не считать краткой встречи восемь лет назад. Судьбоносной встречи! Но этой осенью ты ворвалась в мою жизнь как яркая комета и изменила всё. Я сражён в самое сердце…

– …кочергой, – шёпотом вставила Сияна.

– …и полностью околдован, – невозмутимо продолжил Дрёма. В глазах у него искорки плясали, а уголки рта дёргались. – Говорят, что нельзя мечтать о недостижимом, что это разрушает… Но я никак не могу перестать думать о тебе. И поэтому прошу сейчас смиренно… Увольняйся из редакции, переходи работать ко мне консультирующей ведьмой! – закончил он и уставился на неё, задрав брови домиком.

Алька опешила:

– Чего?

– У нас свободный график, гибкое посещение, – коварно продолжил Дрёма. – Лучший кофе в столице, я не преувеличиваю. Обеды предоставляет соседний ресторан «Упыриный угол», мы их шесть лет назад от злыдни спасли. А ещё даже консультирующим специалистам полагается бесплатное медицинское обслуживание в Государственной больнице номер один. Это на Мишукова, шесть, – уточнил он. – Надеюсь, оно тебе, впрочем, не понадобится… А, и услуги стоматолога включены! – добавил он поспешно. А потом протянул ей плоскую коробочку. – Тут удостоверение на твоё имя. Прошу, соглашайся. Я не вынесу отказа.

– Херанёт с ноги, – таким же громким шёпотом предположила Сияна, обернувшись к Ружину.

– Вряд ли, – ответил он, щелчком пальцев поджигая сигарету. – Мор ставил на то, что нет, а в людях он разбирается.

– А… э-э… – с трудом выдавила из себя Алька и прижала руку к груди, унимая заполошно бьющееся сердце. К лицу прилила кровь. – Я согласна. А в чём подвох? Надо что-то подписать?

И взяла коробочку.

Внутри действительно оказалось удостоверение-жетон, ужасно похожее на орден.

«Выходит, Велька был прав, – подумала она. – Никогда не поздно начать сначала. И мечты сбываются».

– Надо подписать служебный контракт, но это в кадрах, – ответил Дрёма, поднимаясь на ноги и тщательно отряхивая колени. – Ну и нужно будет уволиться из редакции, но это я с тобой съезжу. Впрочем, если хочешь – не увольняйся насовсем, что-нибудь придумаем. Мы не против совмещения. Мормагон, например, работает в музыкальном магазине, на вечерних дежурствах, два раза в неделю.

– Спасибо, – кивнула Алька. И рассмеялась, наверное, впервые за эту неделю. – Вот леший, ты меня напугал! Знаешь, что я подумала, когда это всё увидела?

– Знаю, – подмигнул Дрёма. – В том и соль.

– Вот ты… – выдохнула Алька и тут спохватилась. Спросила, понизив голос до шёпота: – Слушай, а кто этот зануда в очках, который на нас так и пялится?

Дрёма оглянулся – и махнул рукой:

– А? Это наш курирующий замминистра, он тебе должен лично вручить бумагу с благодарностью за уничтожение Костяного. В торжественной обстановке. Но я подумал, не гонять же тебя ради этого в столицу? – И он обаятельно улыбнулся.

После этого всё как-то… не наладилось, конечно, но пошло своим чередом.

Из редакции Алька так и не уволилась, перешла на четверть ставки. Подписывая бумаги, начальница улыбнулась и сказала:

– Рада, что ты оправилась наконец. Присматривай там за моим Горюшком, ладно?

– Это кто за кем присматривать должен, вообще-то, он мой шеф, – вздохнула Алька.

Но потом, конечно, пообещала.

С приходом зимы она вернулась обратно в столицу окончательно, хотя и продолжала раз в две-три недели приезжать к баб Ясе в гости. Иногда наоборот, Велька приезжал к ней – наводил порядок в квартире, готовил на несколько дней вперёд. Он записался на дистанционные курсы в медицинском по совету Сияны, но иногда приезжал и на какие-то очные лекции.

А ещё ходил пару раз с кем-то на свидание, но в упор не признавался с кем.

В сыске Алька прижилась. Первые месяцы она действительно была скорее консультирующей ведьмой, но потом её стали отпускать и «в поле». Не одну, разумеется. Чаще всего её напарником был Мормагон – во-первых, потому что он мог прикрыть, если что, даже от лиха, а во-вторых, они по ритму жизни примерно совпадали: Алька тоже начинала просыпаться уже во второй половине дня.

Грамота от заместителя министра висела на стене и хоть комнату не освещала, но душу грела.

…тяжелее всего было смириться с тем, что Айти так и не вернулся.

Конечно, Алька дурой не была и не оставляла окна открытыми в надежде, что он прилетит и всё как-то устроится само собой. Но ждала. И вспоминала перед сном тоже… А потом, конечно, читала заговор от мар и летавцев – не хватало ещё притянуть в свою жизнь какого-нибудь паразита, стремящегося поживиться чужим горем.

Зима была долгой.

Выбелили город метели; потом случилась оттепель, и по мостовым потекли реки; затем ударил мороз… Когда снег выпал в пятый или шестой раз, то наконец лёг надёжно, до весны, и растаял уже в апреле. А в начале мая Алька взяла отпуск – первый на новой работе – и уехала в Светлоречье.

У краевого музея толпилась группа школьников, лет по тринадцать-четырнадцать. Рыжий вихрастый мальчишка с выражением декламировал какой-то похабный стишок, и померещилось даже, что тот самый, с лубка…

Но нет – именно что померещилось.

«Голое место» в лесу заросло. Алька даже не сразу его опознала. Там, где была голая, точно истоптанная земля, проклюнулась нежная молодая трава, зажглась жёлтыми огоньками трогательная мать-и-мачеха… Ясеневые семечки проклюнулись тоже, а это значило, что скоро поляна окончательно зарастёт и сольётся с остальным лесом.

Кости в глубине тоже молчали, словно их и не бы-ло там.

В Краснолесье всё было по-прежнему. Велька готовился поступать; профессор на курсах его очень хвалил и обещал, что даст комиссии свою рекомендацию. Блог у баб Яси подрос, а ещё у неё завёлся какой-то роман по сети, и она хихикала, краснела, но с кем переписывается – не говорила.

Выбрав погожий денёк, Алька сходила в холмы, туда, где развеяли Костяного. Но и там ничего не поменялось, только один склон целиком зарос алоцветами; они распустились раньше срока – почти на месяц, точно подгадали к её приходу. Ветер колыхал алые лепестки, путался в рыжих кудрях. Алька просидела там почти целый день, но так и не дождалась.

– Ты возвращайся, – шепнула она, спускаясь с холма. – Я скучаю.

Сразу по возвращении в столицу Дрёма нагрузил её выше крыши, как нарочно. В школьном саду, на окраине города, появился леший и принялся пугать детей; потом школа верховой езды имени Ждана Белецкого попросила разобраться с овинником, который отчего-то рехнулся и стал пугать лошадей… Так, незаметно и в хлопотах, пролетел ещё месяц.

Близилась самая короткая ночь в году; наливались на полях колосья; цвели, как сумасшедшие, васильки. Сон у Альки совсем испортился; доходило до того, что она засыпала уже с восходом, и в один такой день переплюнула даже Мормагона – и проснулась аж в три часа.

Отбила Дрёме сообщение: «Опоздаю, виновата» – и двинулась на улицу, искать, где бы перекусить, потому что в холодильнике было пусто – шаром покати. Выбрала какую-то новую кофейню недалеко от сыска, заказала что-то, сонная, толком не разбираясь, и села ждать.

Её клонило в сон.

И поэтому, когда прозвучал рядом знакомый голос – в буквальном смысле до боли – она даже и поверила себе не сразу.

– Можно к тебе подсесть?

Алька подскочила, опрокидывая стул, схватилась за сердце…

Это и правда был он – Айти.

В красной футболке; в шортах до колена и в стоптанных кедах. Волосы у него немного отросли, почти до середины спины, и были собраны в низкий хвост.

А глаза – жёлтые, змеиные – сияли, как солнце.

– Можно, – еле слышно выдохнула Алька. – А… это и правда ты?

– Ну да, – улыбнулся Айти. – Пришёл за своим выигрышем. Ты же мне проиграла свидание, помнишь? Настоящее. И танцы.

– Танцы или кино, – поправила она его из чистого упрямства – а потом не выдержала всё-таки, бросилась на шею, обняла крепко-крепко, поцеловала, не думая о том, смотрит кто-то или нет.

Айти был живым – по-человечески тёплым и таким упоительно настоящим, что кружилась голова. От него пахло летним лугом, разогретым на солнце, и самую малость – дымом.

– Дымом пахнет, – повторила Алька вслух, уткнувшись губами куда-то в шею.

– Это потому что я огонь.

Она засмеялась; ноги подогнулись, но Айти подхватил её – и опустился в плетёное кресло, крепко прижимая к себе.

– Ты всё-таки пришёл.

– Ага.

– И где пропадал так долго?

– Известно где, – фыркнул он. – Там, где распускается алоцвет.

Подошёл официант и что-то спросил, кажется, про меню – не нужно ли им. Надо было ему ответить, а ещё – написать Дрёме, что сегодня она на работу не придёт. Но Алька не спешила – некуда было спешить.

Всё лето было впереди.

И целая жизнь.