Некоторые народы идут широкой дорогой, полагая себя творцами истории; другие, напротив, чувствуют себя не то зрителями в театре, не то пассажирами в зале ожидания на морском вокзале. Подобные самоощущения зависят не только от реальных событий, но и от включённости в пространство историй. Одно из величайших открытий XX века состоит в том, что основа общества — не идеологическая, а мифическая и нарративная. Народы живут историями, которые, подобно ручейкам, вливаются в огромную реку основного мифа — мифа, который становится для людей своего рода инструкцией и руководством к действию.

Психологи гуманистической школы утверждают, что все мы рождаемся принцами и принцессами, героями волшебной сказки и героического мифа, с активной и творческой позицией, но иногда окружение дарит нам негативный сценарий. В этом случае человек должен спросить себя: в каком мифе я живу? Героем какой истории я себя чувствую? Какой сценарий (скрипт) мне навязан? Только проанализировав свой скрипт, можно сделать первый шаг к тому, чтобы его изменить.

Текст — это то, чем мы читаем мир, говорил Мамардашвили, текст — это «искусственный орган, увеличивающий разрешающую способность зрения». Но какие тексты лежат у нас в основе чтения мира? Какие истории владеют нами? Если мы ощущаем себя слабыми и беспомощными, если мы чувствуем себя помехой на пути каких-то других, «более правильных» народов, что к этому привело? Ткань господства соткана в том числе из художественных произведений; миф о слабости или силе поддерживается культурой.

Если кто-то подпадает под воздействие навязанного ему негативного мифа, это не помогает, а мешает ему постигать мир; не увеличивает, а уменьшает возможности зрения. В этом случае миф становится помехой, кривым зеркалом, мутным экраном, а то и чёрной повязкой на глазах. Сценарная матрица, изначально призванная быть для человека колыбелью и защитным коконом, превращается в клетку. И если ничего не менять, сидящий в клетке уже не выйдет из неё, несмотря на распахнутую дверь.

Мне могут возразить, что Россия обладает многовековой культурной традицией, сильной и независимой, так что люди в нашей стране по определению свободны от всяких там мутных экранов. В ответ хочу предложить вопрос: давно ли вы задумывались о том, чтобы послушать лекцию африканского учёного? Прочитать книгу африканского философа? Купить новый роман африканского романиста? Я учился на восточном факультете Санкт-Петербургского государственного университета, с тех пор меня окружают люди, увлечённые Африкой и её культурой. Однако стоит задать этот вопрос обычному человеку, и ты, как правило, слышишь в ответ: «А зачем?» Или: «Мне даже не приходило это в голову».

На Африканском континенте проживает около 1,5 миллиарда человек; в Африке великое множество учебных заведений, университетов, научных центров, издательств, театров и т. д. Неужели люди чисто аналитически приходят к выводу, что всё это не представляет для них интереса? Или разгадка всё-таки в том, что они подпали под воздействие негативного мифа об Африке?

Однажды в компании друзей мы говорили о том, как Африканский континент воспринимают в России. Среди нас был аспирант из Ганы, и кто-то показал ему книжку Чуковского со звонкими стихами, которые знает в России каждый ребёнок:

Мы знали, что эти стихи ничего не говорят о настоящей Африке, и смеялись; не смеялся только наш друг из Ганы. Тогда я понял, что он воспринимает эти стихи в контексте общего негативного мифа об Африке.

Думаю, если бы наш друг прочитал «Доктора Айболита» — книгу Чуковского, изданную в 1924 году, — он тоже не нашёл бы её забавной. Главный герой этой книги приплывает в Африку, чтобы лечить больных обезьян. И вот что происходит дальше.

«Вскоре из лесу вышел негр, чёрный-пречёрный, и спросил у них:

— Что вы тут делаете?

— Я доктор Айболит, — сказал доктор. — Я приехал в Африку, чтобы вылечить больных обезьян.

— Нет, — сказал негр. — К обезьянам я вас не пущу! Вы находитесь на земле страшного людоеда Чумаза, и я должен отвести вас к нему.

— Но нас ждут больные обезьяны, — сказал доктор.

— Мне нет никакого дела до больных обезьян, — отвечал негр. — Мне приказано отвести вас к Чумазу.

Нечего делать. Пришлось подчиниться. Доктор взял свои чемоданы и пошёл за чёрным человеком. Звери пошли за ним. Шли они, шли и подошли к высокому дворцу, в котором жил людоед. Когда он увидел доктора, он грозно сверкнул глазами и закричал страшным голосом:

— Зачем ты приехал сюда? Кто позволил тебе приехать сюда?

— Пожалуйста, не кричите, — сказал доктор. — Я приехал, чтобы лечить обезьян.

— А кто тебе позволил лечить обезьян! — закричал людоед ещё страшнее. И, обратившись к своим чёрным солдатам, сказал: — Эй вы, солдаты! Возьмите этого доктора со всеми его зверями и посадите в тюрьму за решётку!»

Несмотря на сказочный антураж (говорящие звери и т. п.), перед нами изображение тоталитарной страны и свирепого африканского диктатора, злостного нарушителя прав человека, который исключительно по собственной прихоти препятствует гуманитарной миссии белого человека. Цвет кожи тех, кто не даёт Айболиту помогать обезьянам, чётко маркирован: чёрный-пречёрный посланец, чёрные солдаты, людоед по имени Чумаз. Кстати, в первом варианте стихотворения Чуковского разбойник Бармалей тоже был чернокожим, и Таня и Ваня вызывали его на бой следующими словами:

В конце концов «чумазый, черномазый Бармалей», проглоченный крокодилом, выходил из крокодильей утробы преображённым — негр превращался в белого человека:

Чудеса, да и только. Российско-африканские контакты насчитывают несколько веков; у России никогда не было конфликтов с африканскими странами; Россия ни в царское, ни в советское время не одобряла и не поддерживала расистский западный дискурс. И всё же в русской культуре мы находим вариант негативного африканского мифа — мифа, который учит смотреть на Африку с ужасом и презрением; мифа, согласно которому Африка является родиной людоедов, а тёмный цвет кожи — что-то неправильное, нуждающееся в корректировке.

А вот ещё одна книжка, которую в России знает каждый ребёнок, — повесть «Пеппи Длинный Чулок» всемирно известной шведской писательницы Астрид Линдгрен.

Главная героиня этой книги девочка Пеппи наделена огромной физической силой. Кроме того, она всё время говорит неправду. Ещё бы! Ведь она очень долго жила в Бельгийском Конго, а «во всём Бельгийском Конго не найдётся человека, который сказал бы хоть одно правдивое слово».

Отца Пеппи, капитана корабля, смыло волной во время шторма, но Пеппи уверена, что её отец «попал на остров, где живёт много-много негров, стал там королём и день-деньской расхаживает с золотой короной на голове». Потом в этой истории появляется отец главной героини. Оказывается, волны и в самом деле выкинули его на «остров негров». Островитяне собирались взять его в плен, но, когда он голыми руками вырвал из земли пальму, они передумали и выбрали его королём. По утрам отец Пеппи правил островом, а после обеда мастерил лодку. Он устраивал своим подданным «вечера вранья под барабан, а потом танцы и факельные шествия». И чем больше он врал, «тем вдохновеннее они били в барабаны».

Сейчас я не предлагаю изымать из библиотек книги Астрид Линдгрен или того же Чуковского (русский писатель, кстати, переписал свои сказки и убрал все упоминания о цвете кожи людоеда и его помощников), я говорю о другом — о том, как с помощью художественного произведения кусочек империалистического дискурса раскрашивается в яркие тона и принимает форму мифа, легко и незаметно проникающего в сознание. В книге Астрид Лингрен ребёнку вновь предъявлена тёмная страна, страна лжи, в которую вторгается белый человек. Показав свою силу (помахав дубинкой), он мгновенно приобретает власть, и голые чернокожие в повязках из мочала радостно приветствуют его вторжение.

Миф о том, что белый человек — естественный господин всюду, куда его приносят волны, поддерживает огромная литература, состоящая не только из книг для детей. Этот невероятно живучий миф, созданный писателями и поддержанный кинематографом, сначала предлагает поверить в дикость и неразумность жителей Африки, а потом требует принять как должное их порабощение Западом. При этом некоторые авторы могли считаться в Европе критиками колониализма, но даже они укрепляли африканский миф. В романе Джозефа Конрада «Сердце тьмы» Бельгийское Конго изображается как страна мрака; у коренных жителей нет ни истории, ни культуры, ни своего голоса. Пожалуй, только на Западе автор «Сердца тьмы» мог считаться антиимпериалистом; с точки зрения африканцев, описанных в его романе, он был расистом и шовинистом. (Чего стоит одно сравнение кочегара-африканца с «собакой в штанах и шляпе».)

Франц Фанон писал о том, как разрушительно действуют на психику его соотечественников истории, в которых «Злой Дух, Плохой Человек и Дикарь представлены неграми или индейцами». Со смерти Фанона прошло уже шестьдесят два года, но миллионы людей до сих пор скупают различные средства для отбеливания кожи, несмотря на тот вред, который они наносят здоровью. Многие афроамериканцы обращаются к хирургам с просьбой сделать их белыми, хотя подобные операции чреваты серьёзными заболеваниями. Однако с точки зрения этих людей быть темнокожими — более серьёзная проблема, чем риск заработать гепатит или рак. Фанон был прав: негативные образы и мифы разрушают тех, кто выбран мишенью; впрочем, для тех, кто как будто стоит в стороне, соучастие в культурной колонизации тоже не проходит бесследно. «Никто не колонизирует безвинно, никто также не колонизирует безнаказанно», — предупреждал великий Эме Сезер.

Африканский миф является частью Большого колониального мифа. Первые колонии с рабами, которые использовались на плантациях сахарного тростника, появились у англичан на Карибах в начале XVII века. Именно тогда Шекспир создает свою «Бурю» — пьесу, в которой герцог Просперо, брошенный посреди моря на негодном судне и без провианта, попадает на остров, где живёт Калибан. Калибан — уродливый дикарь, и его имя, по-видимому, образовано перестановкой букв в слове «каннибал». Поначалу Просперо учит Калибана, пытается его цивилизовать, но, убедившись в животных наклонностях дикаря (тот одержим желанием изнасиловать дочь Просперо), обращает его в раба и заставляет делать чёрную работу — носить дрова, разжигать огонь и т. д.

Собственно, «Буря» Шекспира — это и есть первый набросок Большого колониального мифа. В начале XVII века этот миф ещё не был укоренён в европейской культуре: об этом свидетельствует трагедия «Отелло», написанная в 1603 году, всего лишь за восемь лет до «Бури».

Однако тогда у Англии ещё не было ни одной колонии по ту сторону Атлантики, и, вероятно, поэтому темнокожий мавр не выглядит в этой пьесе ни глупым дикарём, ни злодеем, ни прирождённым рабом. Напротив, Отелло — уважаемый человек, высокопоставленный офицер на венецианской службе, генерал, женатый на дочери сенатора. Однако последующие литераторы следуют уже за «Бурей», а не за «Отелло».

Наиболее совершенную форму Большому колониальному мифу придал Дефо в романе о Робинзоне Крузо. Волны выбрасывают плантатора и работорговца Робинзона на остров у берегов Южной Америки. Теперь местные дикари будут либо умирать от огнестрельного оружия Робинзона, либо служить ему словно богу. Пятница — человек tabula rasa, сосуд для вливаний, тетрадь для записей, у него даже нет своего имени (кроме того имени, которое даёт ему Робинзон).

Большой колониальный миф, столь ярко воплощённый в романе Дефо, в дальнейшем разрабатывали самые разные авторы. Эти авторы творили в разных жанрах и использовали разные нарративные стили, но всякий раз у них выходила одна и та же история:

а) вторжение белого человека;

б) его торжество над мнимо неразвитым туземцем;

в) присвоение земли туземца и его труда.

Возникает огромная литература присвоения, большущий клубок историй, с помощью которых Запад присваивает мир, утверждая своё господство над народами и закрепляя свой собственный, европоцентричный взгляд на события.

Классиком литературы присвоения может считаться английский писатель Редьярд Киплинг, певец «бремени белых», постаравшийся обосновать право англичан хозяйничать в мире туземцев — «наполовину бесов, наполовину детей». В романах Киплинга не представлена точка зрения народов, на землю которых высаживаются белые господа; как и другие авторы литературы присвоения, Киплинг не показывает нам конфликт двух миров, он передаёт точку зрения белого человека. В своих романах Киплинг сводит причины антианглийских восстаний к сумасшествию, к патологическому желанию убивать жён и детей «сахибов». Выступления индийцев против британцев столь же необоснованны и нелепы, как неприязнь людоеда Чумаза к другу обезьян Айболиту.

Только одиннадцать лет отделяют смерть Киплинга от 15 августа 1947 года, когда Индия стала независимой, однако в его творчестве не просматривается ни малейших намёков на то, что эта страна способна сама строить своё будущее. Нет, Киплинг совсем не пытался быть зеркалом происходивших в Индии событий; весь свой талант он поставил на службу колониальному мифу.

Другим значительным автором литературы присвоения был старший современник Киплинга, французский писатель Жюль Верн. Вот характерное описание коренных жителей Австралии из романа «Дети капитана Гранта» (1868).

«Через каких-нибудь сто шагов путешественники неожиданно наткнулись на становище туземцев. Какое печальное зрелище! На голой земле раскинулось с десяток шалашей. Эти „гунисо“, сделанные из кусков коры, заходящих друг на друга наподобие черепицы, защищали своих жалких обитателей лишь с одной стороны. Эти обитатели, несчастные существа, опустившиеся вследствие нищеты, имели отталкивающий вид. Их было человек тридцать — мужчин, женщин и детей, одетых в лохмотья шкур кенгуру. ‹…›

Туземцы были ростом от пяти футов четырёх дюймов до пяти футов семи дюймов, цвет кожи у них был тёмный, но не чёрный, а словно старая сажа, длинные руки, выпяченные животы, лохматые волосы. Тела дикарей были татуированы и испещрены шрамами от надрезов, сделанных ими в знак траура при погребальных обрядах. Трудно было вообразить себе лица, менее отвечающие европейскому идеалу красоты: огромный рот, нос приплюснутый и словно раздавленный, выдающаяся вперёд нижняя челюсть с белыми торчащими зубами. Никогда человеческое существо не было столь схоже с животными. ‹…› Сострадательные женщины вышли из фургона, ласково протянули руки несчастным созданиям и предложили им еды, которую те с отталкивающей жадностью поглощали. Туземцы тем более должны были принять леди Элен за божество, что в их представлении чернокожие после смерти перевоплощаются в белых… Эти несчастные, изголодавшиеся люди бросали на фургон страшные взгляды, показывая острые зубы, которые, быть может, разрывали клочья человеческого мяса…

Тем временем Гленарван по просьбе леди Элен приказал раздать окружающим туземцам некоторое количество съестных припасов. Дикари, поняв, в чем дёло, стали так бурно выражать свой восторг, что это не могло не тронуть самое чёрствое сердце. Они испускали такие крики, какие испускают дикие звери, когда сторож приносит им их ежедневный рацион».

Описанные Жюлем Верном обезьяноподобные существа словно бы оттеняют прекрасный мир, в котором поселились белые европейцы, ведь рядом со стоянкой аборигенов находится поместье белых колонизаторов, молодых англичан, ухоженное, как английский парк, и наполненное звуками классической музыки.

Я далёк от того, чтобы считать Жюля Верна закоренелым расистом (притом что ему действительно принадлежит немало расистских высказываний), но его романы несомненно послужили Большому колониальному мифу. Этот миф убеждал западного человека в его онтологическом превосходстве над другими народами, воодушевлял и звал к новым завоеваниям. Куда бы ни направлял свой ищущий взгляд европеец, к богатствам какой бы страны он ни присматривался, он всюду создавал литературу присвоения с её стереотипным мифом о «животном» или «полуживотном» существовании народа, который неизбежно должен покориться белым колонизаторам. Не избежала этой участи и Россия.

Фактически русский (восточноевропейский) миф был такой же составной частью Большого колониального мифа, как африканский, азиатский, тихоокеанский, индейский, латиноамериканский.

Русское пространство также было присвоено в литературе — в заметках путешественников, в художественной литературе, в произведениях философов. Век Просвещения постарался приписать нам все черты дикости и отсталости, которые в XVII веке европейцы столь успешно находили у индейцев, азиатов и африканцев. В представлениях западных авторов, многие из которых никогда не были в нашей стране, Россия «знала лишь самые начала искусств, которым учит нужда» и молилась овчине; её армия «состояла из дикарей, одетых в звериные шкуры, вооружённых стрелами или дубинами». Здесь отцы продавали дочерей в сексуальное рабство иностранцам и, заключив выгодную сделку, на коленях благодарили своего «идола» — святого Николая.

Стихийная русофобия Запада получила осмысление в творчестве Киплинга, который был убеждён, что русские «хотят выглядеть самыми восточными из западных людей, тогда как на самом деле являются самыми западными из восточных». В романе «Ким» русские варвары грозят нарушить спокойствие мудро управляемой англичанами Индии, однако их козни расстраивает мальчик-ирландец Ким. В детском варианте той же истории мальчик Маугли спасает индийские джунгли от нашествия жестоких и не знающих Закона джунглей красных псов, населяющих плоскогорья.

Если у англичанина Киплинга Россия ассоциируется с красными псами, вожаку которых Маугли отрезает хвост, то для немца Рудольфа Эриха Распэ, творившего в XVIII веке, Россия — страна волков, лисиц и медведей. Его герой барон Мюнхаузен усмиряет одного волка, загнав его в лошадиную сбрую на место съеденной лошади, а другого выворачивает наизнанку; он прибивает лису к дереву и плетью выбивает её из собственной шкуры; он избивает русского вельможу его же собственным медведем, взяв последнего за задние лапы. В книге Распэ вся Восточная Европа как будто существует лишь для того, чтобы поставлять барону материал для живодёрских экспериментов; она не способна оказать ему даже малейшее сопротивление и всё время распахивается для чужака как любвеобильная женщина. (Не случайно в конце первого тома Мюнхаузен получает от российской императрицы предложение «разделить с ней её ложе и трон»).

Книга «Приключения барона Мюнхаузена» в сокращённом пересказе Чуковского стала в России детской классикой, однако поневоле задумаешься: так ли уж забавен этот немец с кнутом в руке, враль и нахал, подчиняющий пространство Восточной Европы? Как и в случае с африканскими, азиатскими и прочими сюжетами присвоения, этот нарратив получил продолжение в реальности: вслед за бароном Мюнхаузеном в Россию пришёл Гитлер.

А вот ещё один автор, антифашистская позиция которого как будто освобождает его от любых подозрений в потворстве империалистическим нарративам, — Эрих Мария Ремарк. Но давайте внимательно посмотрим на то, как этот автор изображает русских в своём знаменитом романе «На Западном фронте без перемен».

«Рядом с нашими бараками находится большой лагерь русских военнопленных. Он отделён от нас оградой из проволочной сетки, но тем не менее пленные всё же умудряются пробираться к нам. Они ведут себя очень робко и боязливо; большинство из них — люди рослые, почти все носят бороды; в общем, каждый из них напоминает присмиревшего после побоев сенбернара. Они обходят украдкой наши бараки, заглядывая в бочки с отбросами. Трудно представить себе, что они там находят. Нас и самих-то держат впроголодь, а главное — кормят всякой дрянью: брюквой (каждая брюквина режется на шесть долек и варится в воде), сырой, не очищенной от грязи морковкой; подгнившая картошка считается лакомством, а самое изысканное блюдо — это жидкий рисовый суп, в котором плавают мелко нарезанные говяжьи жилы; может, их туда и кладут, но нарезаны они так мелко, что их уже не найдёшь. Тем не менее всё это, конечно, исправно съедается. Если кое-кто и в самом деле живёт так богато, что может не подъедать всего дочиста, то рядом с ним всегда стоит добрый десяток желающих, которые с удовольствием возьмут у него остатки. Мы выливаем в бочки только то, чего нельзя достать черпаком. Кроме того, мы иногда бросаем туда кожуру от брюквы, заплесневевшие корки и разную дрянь. Вот это жидкое, мутное, грязное месиво и разыскивают пленные. Они жадно вычерпывают его из вонючих бочек и уносят, пряча под своими гимнастёрками. ‹…›

Грустно наблюдать за их движениями, грустно смотреть, как они выклянчивают чего-нибудь поесть. Все они довольно заметно ослабли — они получают ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Ведь нас и самих-то давно уже не кормят досыта. Они болеют кровавым поносом; боязливо оглядываясь, некоторые из них украдкой показывают испачканные кровью подолы рубах. Сгорбившись, понурив голову, согнув ноги в коленях, искоса поглядывая на нас снизу вверх, они протягивают руку и просят, употребляя те немногие слова, что они знают, — просят своими мягкими, тихими басами, которые вызывают представления о тёплой печке и домашнем уюте.

Кое-кто из наших даёт им иногда пинка, так что они падают, но таких немного. Большинство из нас их не трогает, просто не обращает на них внимания. Впрочем, иной раз у них бывает такой жалкий вид, что тут невольно обозлишься и пнёшь их ногой. ‹…›

По вечерам русские приходят в бараки и открывают торги. Всё, что у них есть, они меняют на хлеб. ‹…› Наши крестьяне прижимисты и хитры, они умеют торговаться. Вынув кусок хлеба или колбасы, они до тех пор держат его у самого носа пленного, пока тот не побледнеет и не закатит глаза от соблазна. ‹…›

Ополченцы из лагерной охраны рассказывают, что вначале пленные не были такими вялыми. В лагере, как это обычно бывает, было много случаев мужеложства, и, судя по рассказам, на этой почве пленные нередко пускали в ход кулаки и ножи. Теперь они совсем отупели и стали ко всему безразличными, большинство из них даже перестало заниматься онанизмом, так они ослабели, — хотя вообще в лагерях дело зачастую доходит до того, что люди делают это сообща, всем бараком. ‹…›

Я достаю свои сигареты, переламываю каждую пополам и отдаю их русским. Они кланяются мне…»

Русские, эти робкие боязливые бородачи, вызывающие представления о тёплой печке, как будто самой природой не созданы для осмысленной и самостоятельной жизни. Другого вывода из этого описания не сделаешь, хотя главного героя Пауля Боймера глубоко печалит такое положение вещей. При этом рассказчик старательно подчёркивает в поведении русских животные черты: рослые пленные смотрят на немцев искоса и снизу вверх, ходят на полусогнутых, клянчат еду, теряют голову от запахов, жадно, как собаки, поедают гнилое месиво из баков, страдают от поноса, без малейшего стыда демонстрируют обгаженные подолы рубах, занимаются мужеложством, всем бараком предаются онанизму.

Вторая мировая война дала нам массу примеров того, как на самом деле ведут себя русские люди, когда представители просвещённой западноевропейской страны пытают их, морят голодом и ставят над ними опыты в духе доктора Менгеле. Нацистские документы свидетельствуют, что наши сограждане сохраняли человеческое достоинство во время самых чудовищных пыток и истязаний. Ремарк, разумеется, не видел подобных сцен. Не видел он и тех сцен из лагеря русских военнопленных, которые представил читателям в романе «На Западном фронте без перемен». Однако лёгкость, с которой воображение Ремарка нарисовало ему эти картины, сама по себе примечательна. По-видимому, Ремарк вдохновлялся всей предыдущей литературой присвоения; он отлично знал, как положено вести себя людям, которые не слишком высоко поднялись из животной среды.

Ещё Гегель писал о том, что раб, в отличие от господина, близок к природе, растворён в ней и ведёт животное существование. Гегель считал, что положение раба и господина в обществе не определяется ни сверхъестественными причинами, ни биологическими; всё дело в борьбе двух самосознаний, причём одно из них идёт до конца, а другое отступает, испытывая животный страх за свою жизнь.

По-видимому, Ремарк разделял взгляд о том, что русские являются прирождёнными рабами, неспособными стоять до смерти за своё человеческое достоинство. Они могут петь свои тихие печальные песни, кое-кто из них (подобно цирковой обезьяне или медведю) может выучиться играть на скрипке, но к гегелевской свободе они не способны. Ножи русские достают лишь в одном случае — когда речь идёт об удовлетворении животных наклонностей в половой сфере, о мужеложстве. Однако в остальных случаях рискнуть жизнью, показать зубы или даже хотя бы зарычать русский не способен, как не способна на это присмиревшая после побоев собака. Поставленный на грань выживания, русский будет ползать на четвереньках, скулить и смотреть снизу вверх с застывшим в глазах выражением несправедливо замученной твари. Тут уж невольно обозлишься и дашь ему пинка, который он примет смиренно, как подобает гегелевскому рабу. Всё это очень похоже на описание австралийских «людей-животных», созданных воображением Жюля Верна, — западная литература присвоения здесь однотипно гнусна.

«Европейцы, занимаясь присвоением Африки, представляли её пустым пространством или же ощущали её лениво-податливую доступность», — заметил когда-то Эдвард Саид. Эту «лениво-податливую доступность» мы чувствуем и в романе Ремарка. Русские? Да это же просто человекоподобный скот! Ограничьте им рацион, врежьте ногой пониже спины, и они покорно завалятся в грязь под вашими ногами.

Ремарк называл себя антифашистом, его книги сжигали на площадях, однако благородный и тонко чувствующий Эрих Мария тоже послужил колониальному мифу — тому самому, который так вдохновлял его оппонентов-нацистов. Его роман, разошедшийся огромным тиражом, читали очень многие из тех, кто пришёл к нам в 1941 году. Эй, Курт, Фриц! Помните Ремарка? А ну, покажите-ка этим русским! И они показали.

Начитанные немецкие парни уже знали, как укрощать «сенбернаров».

Вторая мировая война (завершившаяся триумфальной победой СССР и подъёмом национально-освободительных движений по всему миру) опрокинула дискурс превосходства западных народов, основанный на гегелевской диалектике «господин — раб». Казалось, колониальному мифу нанесён смертельный удар. Люди, которые на Западе считались прирождёнными рабами, пошли на смерть во имя свободы и победили. Литература присвоения лишилась одного из своих краеугольных камней. Миф о трусливом человеке-животном Калибане не устоял, как не устояли две могучие империи — Германский рейх и Британский радж. Калибан прогнал со своего острова Просперо; Робинзон Крузо обнаружил, что Пятница имеет не только собственное имя, но и свой взгляд на вторжение белого человека; Мюнхаузена выпороли его же хлыстом.

И всё же западная литература господства продолжала жить, у неё даже открылось второе дыхание. Немалая заслуга здесь принадлежит англичанину Джорджу Оруэллу. Этот автор нашёл возможность сохранить основные черты литературы присвоения, отказавшись при этом от изжившей себя антитезы белого господина и трусливого дикаря. Сказка Оруэлла «Скотный двор» (история о том, как животные, изгнав человека, подчинились отвратительной диктатуре свиней) стала проводником нового, уже неоколониального мифа. Согласно этому новому мифу, неравенство между западными и незападными народами заключалось не в том, что последние, в отличие от первых, не готовы сражаться и умирать, а в том, что они побеждают как-то некрасиво, неправильно, тоталитарно, и не способны надлежащим образом устраивать свою жизнь в мирное время.

Оруэллу не откажешь в политическом чутье. Он одним из первых почувствовал, что Запад отчаянно нуждается в новых нарративах превосходства. Да, русские, индийцы, индонезийцы и многие другие указали на дверь европейским завоевателям, но признавать человеческое достоинство за победившими калибанами было нельзя. С помощью новых мифов их следовало отбросить назад, в тьму животной жизни; нужно было показать, что равными настоящим людям (западным европейцам) они всё равно не стали. Английский писатель виртуозно справился с задачей, объяснив читателю, что победа СССР в противостоянии с нацистской Европой гроша ломаного не стоит, ведь русские по-прежнему ведут себя подобно скоту. Фактически Оруэлл предопределил вектор послевоенной литературы присвоения, в которой акцент делался на внутренней жизни в странах — противниках Запада.

Сказку Оруэлла заметили — писателем заинтересовался Департамент информационных исследований (секретный отдел британского МИД). Вскоре «Скотный двор» был переведён на китайский, бирманский, арабский и ещё несколько десятков языков; сказку печатали в периодике и отдельными изданиями по всему миру, её экранизировали, по ней рисовали комиксы; книгу на воздушных шарах забрасывали через железный занавес. За всей этой работой стояли ЦРУ и британские правительственные структуры.

Это было нечто принципиально новое. В эпоху так называемого высокого империализма, когда почти каждый в Европе и Америке был уверен, что служит высокому делу цивилизации и прогресса, нарративы присвоения возникали сами собой и так же естественно распространялись. После Второй мировой в «бремя белых» уже мало кто верил, побеждать в привычном стиле («у нас есть пулемёт, у них его нет») стало значительно труднее, и Запад сделал ставку на мягкую силу. Неудивительно, что теперь художественные произведения создавались в том числе и по заказу, их авторов курировали, в их раскрутку вкладывались огромные средства. Отныне Запад продвигал литературу присвоения сознательно, используя опыт спецслужб и мощь информационных технологий.

Вскоре это принесло плоды. Если колониальные нарративы вызывали у цветных народов острое чувство собственной неполноценности (вплоть до желания поменять кожу), то неоколониальный миф действовал не менее разрушительно. Итогом массированных атак на культурном фронте стали подавленность у одних и стремление любой ценой покинуть область негативных оценок у других. Последние всё чаще старались присоединиться к чужим нарративам, пусть и на самых невыгодных для себя условиях. Это привело к рождению литературы присвоения 2.0. Она создавалась самими туземными авторами, которые теперь следовали логике неоколониального мифа. Это была своего рода литература пятниц, которые добровольно соглашались считать себя людоедами; Калибан забывал о несправедливостях, совершённых Просперо, — отныне его интересовало только собственное уродство.

Россия столкнулась в этим в последние десять-пятнадцать лет прошлого века, когда наше пространство историй словно узурпировали какие-то недобрые силы. В литературе исчезли фигуры серьёзного морального напряжения — их заменили одичавшие, опустившиеся, оскотинившиеся люди (алкоголики, идиоты, кретины, дегенераты, извращенцы, маньяки, выродки, проститутки, бомжи). Это были персонажи, начисто лишённые мировоззрения, интеллекта, малейших признаков духовности.

Если русские классики даже в ничтожном видели зачатки чего-то достойного, то теперь авторы старались и в достойном обнаружить скотские черты. Предметом изображения стали обыденные и примитивные проявления, свойственные как человеку, так и животному; авторы словно бы старались перещеголять друг друга в изображении изнанки жизни. Человеческое скотство стало основной темой.

Психологи знают, что негативный сценарий заставляет человека вести себя так, как если бы он перестал быть самим собой. Такой несчастный следует по опасной дороге, но как будто не придаёт этому значения. Кто-то может схватить его за рукав, но даже это не заставит беднягу остановиться. Случайные свидетели в ужасе наблюдают за происходящим, но неотвратимый финал всё ближе. Нечто подобное происходит и с народами. Народ, поверивший в негативный образ, навязанный ему недоброжелателями, ведёт себя так же, как отдельный человек: возненавидев себя, он начинает движение к пропасти.

«Многие дела меча под силу перу, но дела пера мечу не под силу» — гласит старинная малайская пословица. Сейчас, когда Запад развязывает одну неоколониальную авантюру за другой, нам как никогда нужны славные дела пера.

Философу Гастону Башляру в своё время удалось показать, что в основе научных исследований лежит грёза о веществе. Учёный муж пребывает в уверенности, что он беспристрастно изучает природу, но на самом деле он следует за мечтами и сновидениями, выраженными в поэзии и мифологии. Точно так же западный человек убеждён, что у него есть некие объективные данные о превосходстве над другими народами, но на самом деле в основе его мышления лежит грёза о народах, взлелеянная Большим колониальным и неоколониальным мифами. («Африка ужасна, да, да, да! Африка опасна, да, да, да!»)

Невероятная самоуверенность Запада, лихость, с которой он развязывает войны, и ослиное упрямство, с которым он требует от всех послушания, — всё это коренится в мифах, в культуре, в пространстве историй.

Истории могут призывать к вторжениям, но они же могут и удерживать от агрессии.

Истории могут подавлять и обманывать, но они же могут подсказывать выход из тупика.

Под влиянием Эме Сезера и некоторых других афрокарибских писателей западные интеллектуалы во главе с Сартром выступили против французской политики в Алжире и Индокитае, осудили военные преступления американцев во Вьетнаме. Голос нескольких антиколониальных авторов вошёл в западный дискурс, трансформировал его и изменил политические расклады. Таковы дела пера, которые не под силу мечу.

Подобно другим народам, испытавшим агрессию европейцев, мы, русские, уже четыре столетия подряд отражаем нашествия с Запада: польское в XVII веке, шведское в XVIII веке, французское в XIX веке, немецкое в XX веке. Сейчас коллективный Запад во главе с США вновь развязал против нас колониальную войну. В таких условиях медлить с выбором пути не стоит. Мы должны осознать свою историческую принадлежность к народам глобального Юга и наладить соответствующие культурные связи. С нами работают по одной и той же схеме, перед нами одни и те же вызовы, и нашим культурам необходимо своего рода перекрёстное опыление.

Здесь нужна последовательная и твёрдая политика государства; здесь не может быть скидок на «коммерческие интересы» или на «вавилонскую путаницу эпохи постмодерна». Какой бы ни была эпоха, какие бы хитроумные планы по собственному обогащению ни вынашивали торговцы, люди всегда нуждаются в воодушевляющем мифе, в литературе борьбы и победы, в историях, в которых безумие, жестокость и хаос преодолеваются мужеством, самопожертвованием и обращением к высшей правде.

Мы слишком долго верили в автономность искусства, которое будто бы лишено прикладного значения и не зависит от ценностей общества. Именно поэтому мы проморгали тот день, когда против нас жёстко включили мягкую силу; именно поэтому мы позволили нашей культуре пасть под бременем скотского мифа, несущего в себе комплекс жертвы, апатию и уныние. Пора качнуть маятник в другую сторону.

Парадоксальная ситуация: в современном российском культурном поле отлично представлены западные колониальные мифы. Мы знаем их назубок, мы включили их в школьные и университетские программы и позволяем им влиять на умы. Между тем вдохновляющий и спасительный для нас Большой антиколониальный миф существует где-то на периферии нашей культуры. В советское время мы активно издавали писателей Азии, Африки и Латинской Америки. В те годы Боливар, Дипонегоро, Хоакин Мурьета, Хосе Марти, Сандино, Аун Сан, Хо Ши Мин, Че Гевара, Альенде, Патрис Лумумба и многие другие были героями, о которых рассказывали книги серии «Жизнь замечательных людей», передачи, фильмы, романы и даже рок-оперы. Мы ставили спектакли и снимали мультфильмы, проводили фестивали и конференции, на которые съезжались писатели и кинематографисты с трёх континентов. Стоило ли от всего этого отказываться?

Большой антиколониальный миф уходит корнями в легенды и эпосы разных народов; он говорит с нами прозой Рабиндраната Тагора, пьесами Воле Шойинки, стихами Йейтса и Пабло Неруды; он подкреплён множеством великолепных текстов литературы отвоевания — литературы, которая возвращает гордость и дарит надежду. Эта литература помогает народам вспомнить своё прошлое и восстановить связь времён, прерванную вторжениями европейских колонизаторов.

Выдающиеся писатели Азии, Африки и Латинской Америки уже отвоевали свои истории, заняли центр нарратива и нарушили все отведённые им границы. Их книги без робости и подобострастия дают оценку Западу на основе ценностей исконной культуры. Эме Сезер, великий поэт Мартиники, пишет свою «Бурю», отвечая Шекспиру на притчу о Просперо и Калибане; индонезийский прозаик Сонтани в романе «Тамбера» щёлкает по носу Дефо, объясняя, как на самом деле захватывали острова робинзоны; нигериец Чинуа Ачебе в романе «И пришло разрушение» даёт ответ Конраду на его «Сердце тьмы», возвращая голос африканцам, которые сами теперь рассказывают о нашествии белых. У Сезера, Сонтани, Ачебе и других классиков литературы отвоевания есть главное — понимание кровной причастности к угнетённым. Они не отказываются от своего исторического наследства лишь потому, что оно вызывает насмешки и презрение белых; они принимают своих родителей, свой дом, свою родину, свою кожу.

К сожалению, голос этих писателей, наших настоящих друзей, в России по-прежнему почти не слышен. Всё это время мы были европо- и американоцентричными; мы страшно интересовались тем, как видит нас атлантическая цивилизация, и старательно, как нам и было велено, мычали, блеяли, лаяли, хрюкали, кукарекали и совали голову в западный ошейник. В итоге мы стали неинтересны — как Западу, так и самим себе. Почему бы теперь не последовать примеру писателей той же Африки? Почему бы не поместить в центр нарратива себя? Почему бы не познакомить Запад с тем, как его видим мы?

Если мы хотим сохранить свой народ и свою цивилизацию, затягивать с этим не стоит. Народ не может жить по негативному скрипту; народ не может жить без настоящих историй. Если ручьи перестанут питать великую реку главного мифа, если искусственные преграды превратят эту реку в болото с затхлой водой, жди беды. Государство, покровительствующее литературе присвоения и её бледной чахоточной сестре, литературе пятниц, обречено. Его культура перестаёт быть цементирующим элементом, и общество рассыпается как карточный домик. За утратой национальной культуры идёт утрата языка, и некогда единый народ разбегается по другим языкам и культурам.

Пространство историй — это орган самосознания и самоосмысления, без которого невозможно сопротивление внешним вызовам и просто независимое существование. Это пространство должно соответствовать Великому нарративу, который уже принят всем обществом. Такой нарратив у нас есть: в XX веке наша страна отбила чудовищное нашествие с Запада и возглавила антиколониальное движение. Время показало, что все остальные цели являются химерами. Это значит, что нашей культуре не обойтись без дружбы с народами глобального Юга; не обойтись без литературы отвоевания; не обойтись без Большого антиколониального мифа.

Этот великий миф-богатырь уже давно мог бы сражаться на нашей стороне, но он спит. Давайте же все вместе постараемся его разбудить.

Привычка обвинять русских в «авторитаризме», отсутствии «гражданских свобод» и «демократических институтов» имеет давние корни. Уже в XVI–XVII веках в Европе преобладало высокомерное отношение к Московии, как тогда называли на Западе русское государство. Немалую роль здесь сыграли Сигизмунд Герберштейн и Адам Олеарий — авторы первых книг-путеводителей по Руси.

Австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн посетил Россию во времена князя Василия III, в 1515–1517 и 1525–1526 годах.

«Все они называют себя холопами, т. е. рабами государя, — сообщает австриец в своих записках о Московии. — Этот народ находит больше удовольствия в рабстве, чем в свободе». Доказать этот тезис Герберштейну труда не составляет. По его мнению, о «рабской русской душе» свидетельствует форма московских калачей. Побывав на пиру у московского князя Василия III, посол записывает: «Хлебы, имеющие форму лошадиного хомута, по моему мнению, означают тяжкое иго и постоянное рабство для всех, кто ест их».

Порицание австрийца вызывает даже такая невинная по нашим меркам забава, как молодеческий бой стенка на стенку. В своём рассказе об этих схватках он не скупится на чёрные краски и делает неожиданный вывод о любви московитов к битью: «Юноши, равно как и подростки, сходятся обычно по праздничным дням… Услышав свист, они немедленно сбегаются и вступают в рукопашный бой; начинается он на кулаках, но вскоре они бьют без разбору и с великой яростью и ногами по лицу, шее, груди, животу и паху… Этот род состязаний установлен для того, чтобы юноши привыкали переносить побои».

Рассказав о суровых морозах 1526 года, Герберштейн, конечно же, не забывает сообщить и об ужасных русских медведях. По его словам, у этих чудовищ зимой пользовались популярностью комфортные дома московитов. Он пишет: «Медведи, подстрекаемые голодом, оставив леса, рыскали по соседним деревням и врывались в дома; когда испуганные крестьяне убегали от них, то за воротами погибали от стужи».

Продолжение триллера о русской земле написал немецкий путешественник Адам Олеарий. Он побывал в России в первой половине XVII века и был обласкан царем Михаилом Романовым. Свою книгу, завершённую в 1643 году, Олеарий назвал «Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно».

По мнению Олеария, русским князьям далеко до «немецких простых дворян», улицы на Руси «грязны и вязки», и даже реки берут начало не в горах, как это обыкновенно бывает в просвящённой Европе, но «в лужах». В начале своих записок немецкий путешественник сообщает ряд вполне нейтральных сведений о Руси: «Мужчины у русских большею частью рослые, толстые и крепкие люди, кожею и натуральным цветом своим сходные с другими европейцами»; «они очень почитают длинные бороды и толстые животы, и те, у кого эти качества имеются, пользуются у них большим почётом»; «они очень восприимчивы, умеют подражать тому, что они видят у немцев», «они никого ради воровства не карают смертью», «у них не устраиваются публичные дома с блудницами», «у них имеется правильный брак», «иноземцы более московитов занимаются выпивками».

Однако, как говорится, чем дальше в лес, тем больше дров. Постепенно книга Олеария превращается в трактат о «звериной сущности» московских «варваров». Особенного интереса заслуживает шестая глава в третьей книге записок — «О природе русских, их душевных качествах и нравах».

Об этих душевных качествах Олеарий был самого невысокого мнения. Он не заметил на Руси большого количества храмов и монастырей, совсем не увидел в русских набожности и совестливости. Вот его приговор: «Они лукавы, упрямы, необузданны, недружелюбны, извращены, бесстыдны, склонны ко всему дурному, пользуются силою вместо права, распростились со всеми добродетелями и скусили голову всякому стыду».

По его словам, русские «отличаются смышлёностью и хитростью, но пользуются они умом своим не для того, чтобы стремиться к добродетели и похвальной жизни, но чтобы искать выгод и пользы и угождать страстям».

Привычку русских торговаться на базаре он воспринимает как очередное свидетельство их лживой души: «Их смышлёность и хитрость, наряду с другими поступками, особенно выделяются в куплях и продажах, так как они выдумывают всякие хитрости и лукавства, чтобы обмануть своего ближнего. А если кто их желает обмануть, то у такого человека должны быть хорошие мозги. Так как они избегают правды и любят прибегать ко лжи и к тому же крайне подозрительны, то они сами очень редко верят кому-либо…»

Олеарий, впрочем, тут же перечеркнул свой ядовитый пассаж, отметив, что русские, в отличие от европейских торговцев, лишнего в карман не кладут: «При этом странно, что хотя на обман они не смотрят как на дело совести, а лишь ценят его как умный и похвальный поступок, тем не менее многие из них полагают, что грех не отдать лишек человеку, который при платеже денег по ошибке уплатит слишком много. Они говорят, что в данном случае деньги даются по незнанию и против воли и что принятие их было бы кражею; в случае же обмана участник сделки платит по доброй воле и вполне сознательно».

Часто кажется, что Олеарий писал свои записки под влиянием жестокой обиды. Перо его в буквальном смысле «дышит местью»: «Искать у русских большой вежливости и добрых нравов нечего: и та и другие не очень-то заметны… Так как они едят много чесноку и луку, то непривычному довольно трудно приходится в их присутствии». (Нос немца, по-видимому, был более привычен к вони европейских городов и к запахам немытого тела — в Европе, как известно, в те времена бани не знали.)

Однако чистоплотность русских и их любовь к мытью также вызывает у Олеария осуждение — уже по другой причине.

«В Астрахани я, чтобы видеть лично, как они моются, незамеченным образом отправился в их баню, — пишет немецкий путешественник. — Баня была разгорожена брёвнами, чтобы мужчины и женщины могли сидеть отдельно. Однако входили и выходили они через одну и ту же дверь, притом без передников; только некоторые держали спереди берёзовый веник до тех пор, пока не усаживались на место. Они в состоянии переносить сильный жар, лежат на полке и вениками нагоняют жар на своё тело или трутся ими (это для меня было невыносимо). Когда они совершенно покраснеют и ослабнут от жары до того, что не могут более вынести в бане, то и женщины и мужчины голые выбегают, окачиваются холодною водой, а зимою валяются в снегу…»

Все эти забавы показались Олеарию верхом неприличия. Не лучшего мнения он был и о танцевальном искусстве русского народа: «Их танцы сопровождаются неприличными телодвижениями. Говорят, что иногда бродячие комедианты, танцуя, открывают зад…» Подчеркнём здесь слово «говорят» — оно означает, что сам Олеарий подобных танцев на Руси не видел.

«Когда наблюдаешь русских в отношении их душевных качеств, нравов и образа жизни, то их, без сомнения, не можешь не причислить к варварам», — пишет Олеарий. Он полагает, что рабство заложено в самой природе московитов: «Подобно тому, как русские по природе жестокосердны и как бы рождены для рабства, их и приходится держать постоянно под жестоким и суровым ярмом и принуждением и постоянно понуждать к работе, прибегая к побоям и бичам. Никакого недовольства они при этом не выказывают, так как положение их требует подобного с ними обхождения и они к нему привыкли… Рабами и крепостными являются все они. Обычай и нрав их таков, что перед иным человеком они унижаются, проявляют свою рабскую душу, земно кланяются знатным людям, низко нагибая голову — вплоть до самой земли и бросаясь даже к ногам их; в обычае их также благодарить за побои и наказание».

Мысль немца о том, что русские сносят любые обиды и никогда не испытывают недовольства как минимум некорректна. Весь XVII век — время непрерывных смут и крестьянских волнений, и Олеарий должен был знать о походах на Москву Ивана Болотникова, Истомы Пашкова, Григория Сумбулова и Прокопия Ляпунова. Немецкий путешественник, возможно, имел в виду, что русские самой природой предназначены быть рабами «просвещённых» народов Европы: «Они и не ценят свободы, да и не умеют ею пользоваться. Натура их такова, как умный Аристотель говорит о варварах, а именно, что „они не могут и не должны жить в лучших условиях, как в рабстве“».

Книга Олеария стала бестселлером своей эпохи. Она была переведена на английский, французский, голландский и итальянский языки и надолго определила отношение европейцев к нашему народу.

Нашу страну часто обвиняют в том, что в своём историческом развитии она склонялась к «деспотической» власти и не смогла создать «демократические институты», подобные западным. По мнению европейцев, у русских всё было не так. Например, в Англии уже в XIII веке существовал избираемый населением парламент, принимавший законы, тогда как на Руси царил произвол. Однако перед нами всего лишь тенденциозный миф, который легко опровергнуть, заглянув в учебник. Дело в том, что так любившие закон английские монархи отправляли на эшафот гораздо больше невиновных людей, чем российские деспоты.

В 1509 году на английский трон взошёл король Генрих VIII. Вся страна радовалась новому правителю: Генрих был умён, остроумен, хорошо образован, свободно говорил на нескольких языках, любил философию. Он сочинял музыку и сам неплохо играл на лютне и клавесине. Король обладал литературным талантом и дружил с известными писателями своего времени. Эразм Роттердамский и Томас Мор восторженно приветствовали Генриха как «короля гуманистов». Мор даже написал оду на день его коронации: «Этот день — рабства конец, этот день — начало свободы…»

Увы, надежды не сбылись — Генрих заслужил себе прозвище «Кровавый». Кстати, Генрих отрубил голову и вдохновенному поэту Томасу Мору: тот не пожелал признать королевой новую пассию короля…

В историю Генрих VIII вошёл как многоженец и женоубийца. Он был женат шесть раз, при этом очень любил отправлять своих вчерашних фавориток на плаху. Его даже считают прообразом Синей Бороды.

Первой женой Генриха стала вдова его брата Екатерина Арагонская. Однако у неё не было детей, и король сошёлся с прекрасной фрейлиной Анной Болейн. Ему пришлось порвать с католичеством, чтобы узаконить брак, но у Анны родилась дочь Елизавета. Король был разочарован рождением дочери и решил избавиться от королевы. В начале мая 1536 года Анна Болейн на турнире уронила свой платок под ноги придворному Генри Норрису. Это стало поводом для обвинения в измене. Поскольку Генрих любил закон, была создана следственная комиссия из двадцати пэров. Комиссия, разумеется, признала королеву виновной, и Анна сложила голову на плахе. На следующий день счастливый король отправился под венец с Джейн Сеймур. Новая королева оказалась скромной девушкой и вела себя достойно. Ей повезло. Уже через год она благополучно умерла своей смертью, подарив Генриху сына, принца Эдуарда.

Король решил взять в жёны Анну, дочь герцога Клевского, хотя видел её лишь на портрете. Был подписан брачный контракт, после чего Анна прибыла в Англию. Посмотрев на неё воочию, Генрих пришёл в ярость. «Это же настоящая фламандская кобыла!» — заявил он. Вскоре король обвинил Анну в том, что она не была девственницей, когда отправилась под венец. Как и ожидалось, Совет духовенства признал брак недействительным, и Анну отправили восвояси.

У Генриха довольно быстро появилась новая пассия — Кэтрин Говард. Она была моложе короля на тридцать лет и очень красива. Генрих называл ее розой. Увы, её ожидала та же участь, что и Анну Болейн: спустя три года юную королеву топором обезглавили в Тауэре, признав виновной в измене.

Король, впрочем, не стал унывать и женился в шестой раз на тридцатилетней Екатерине Парр. Это была умная женщина, которая всё время вела себя осторожно, не давая Генриху повода в себе усомниться. Но ум чуть не сгубил королеву: однажды она высказала в богословском споре своё мнение, не совпавшее с мнением короля. Генрих, считавший себя великим богословом, пришёл в бешенство. В полном соответствии с английскими законами был составлен обвинительный акт. Королеву-«еретичку» ждал костёр. Однако Екатерине повезло — друзья показали ей проект приговора, и она сумела упросить Генриха не убивать её. Вскоре король скончался. В последние годы жизни он был так тучен, что его возили в специальном кресле на колёсах.

Историки отмечают, что Генрих любил поступать по закону. Поэтому если какой-то закон не соответствовал желаниям короля, он немедленно упразднялся, и парламент вырабатывал новый. Поскольку римский папа признал второй брак Генриха с Анной Болейн недействительным, король упразднил на территории Англии Католическую церковь. Недолго думая, Генрих объявил главой новой Англиканской церкви… себя. Конечно, это было куда удобнее: теперь он мог жениться и разводиться, не спрашивая разрешения папы. Генрих провёл реформу церкви — отменил все таинства, кроме трёх, запретил моления за умерших и почитание святых, забрал в казну имущество крупных монастырей. Всякое противодействие реформе жестоко подавлялось. Вождей монашеского сопротивления и их сторонников казнили без счёта. Крупное восстание на севере страны было потоплено в крови. Только за последние семнадцать лет правления Генриха VIII сотни, если не тысячи людей были сожжены на кострах по обвинению в ереси! Англии дорого обошлись брачные забавы своего монарха…

С бедностью Генрих боролся тоже самым незамысловатым образом. При нём было принято так называемое «кровавое законодательство против нищих». Нищих попросту убивали.

Дело в том, что во времена Генриха лендлордам стало выгодно превращать свои владения в овечьи пастбища. Земледельцы, согнанные с земли, без всякой вины со своей стороны становились бродягами. Такого бродягу, пойманного в первый раз, били плетьми, во второй раз — отрубали уши и выжигали клеймо, в третий раз — вешали.

Генрих VIII умер в 1547 году — том самом, когда в Москве на царство венчался Иван Грозный, ставший для европейских обывателей (наряду с графом Дракулой) эталоном жестокости. И вот какой примечательный факт. При Грозном были казнены от трёх до четырёх тысяч человек. А при Генрихе XVIII — от 50 до 70 тысяч. То есть на порядок больше.

Иван Грозный был женат семь раз, но ни одна из его жён не была казнена. Если что — неугодную царицу постригали в монахини. Но, согласитесь, монастырь всё же не плаха.

Почему же европейцы до сих пор считают кровавым деспотом Ивана IV, а не Генриха VIII? Дело, видимо, в том, что русский царь (в отличие от английского короля) признавал свои грехи и раскаивался в них.

В начале XIX века Франция во главе с Наполеоном Бонапартом стала резко усиливаться, превращаясь в первую державу на континенте. Дерзкие мысли о захвате России всё чаще посещали горячие французские головы. Нужно было срочно создать образ врага, убедить свой народ в том, что наполеоновская армия вершит правое дело, спасая Европу от агрессивных «варваров» — русских. Понятия «чёрный пиар» ещё не существовало, однако задача была выполнена — в соответствии с самыми передовыми информационными технологиями того времени.

«Завещание» Екатерины…

За десять лет до нападения Наполеона на Россию в Париже вышла книга «История России, сокращённая до изложения только важных фактов». В приложении был опубликован документ под названием «Добрые и последние наставления Екатерины II Павлу I, найденные между бумагами императрицы российской после её смерти». Издатель сообщал, будто «один русский литератор, находящийся в службе при дворе Петербургском, доставил нам копию императорского манускрипта, добытого им с великим трудом».

Екатерина II советовала сыну ввести в стране строжайшую цензуру на всё, что поступает в Россию из-за границы. Если в стране появятся свои философы-вольнодумцы, то самым подходящим местом для них будет Сибирь. Императрица также писала о необходимости «железным прутом управлять народами».

Правитель, сообщала Екатерина II, должен подчинить общественное мнение религии, «чтобы мысль всегда находилась между цензорами и попами». Она советовала держать войско в «беспрестанной готовности». «Народ — ничто, солдат — всё!» — восклицала она.

Мысли Екатерины о будущем Франции должны были вызвать у французов наибольший интерес. «Кто бы мог подумать, — писала Екатерина, — чтобы эта французская нация, столь остроумная, дошла до такой степени тупости и самоотвержения, что преклонила голову под иго, обагрённое кровью и грязью, в тысячу раз тяжелее носимого ею в продолжение стольких веков?» Царица заклинала сына «налететь» на Францию, выждав, когда она «совершит все преступления, когда сделается предметом ненависти, впадёт в анархию». «Надеюсь, что верный моим планам Российский орел расправит свои могучие крылья, чтобы обрушиться на сею преступную страну, где кровь короля пролилась рукой его народа», — писала императрица.

Итак, французским читателям был предложен конфиденциальный документ русской царицы, осуждавший революцию 1789 года и прямо требовавший разгромить Францию!

Автором книги «История России» и «завещания» Екатерины, как полагают литературоведы, был идеолог французской революции, поэт и публицист Пьер Сильвен Марешаль (1750–1803), автор знаменитого стишка:

Создавая свою антироссийскую фальшивку, Марешаль копировал стиль писем Екатерины к Вольтеру, причём делал это довольно умело. Конечно, «саморазоблачение» царицы было куда эффектнее, чем любая, самая едкая критика в её адрес. Не обошлось и без ляпов. Литературовед Г. А. Лихоткин обратил внимание, что в какой-то момент Марешаль увлёкся и заставил Екатерину назвать себя «распутной Мессалиной», не подумав, что в устах царицы подобное сравнение с распутницей прозвучит странно. Подвело его и слабое знание российских реалий: от лица Екатерины француз настойчиво советовал прекратить деятельность «вольнодумных клубов» и «политических обществ», которых в России ещё не было! Наконец, Марешаль не знал, что отношения Екатерины с Павлом были очень натянутыми. Перед своей скоропостижной смертью царица думала, как передать престол внуку Александру: она никогда не стала бы обращаться с завещанием к Павлу…

Пламенный борец за свободу, равенство и братство, Марешаль исходил из того, что история России является «суммой преступлений её правителей», и не гнушался подлога для доказательства этой идеи. Вскоре у него появились подражатели.

В начале 1812 года, накануне вторжения Наполеона в Россию, французы горячо обсуждали книгу публициста Шарля Лизюра. Этот автор выпустил объёмный памфлет «О возрастании русского могущества с самого начала его до XIX столетия». В своей книге Лизюр пересказывал некий документ под названием «Завещание Петра I, императора и самодержца всероссийского». В этом «завещании» царь предписывал всем своим преемникам «поддерживать русский народ в состоянии непрерывной войны, чтобы солдат был закалён в бою и не знал отдыха». Пётр рекомендовал потомкам «вмешиваться во все дела и распри Европы» и «неустанно расширять свои пределы». Он советовал привлечь на свою сторону «грековосточных схизматиков» и возможно ближе «придвигаться к Константинополю и Индии», потому что «обладающий ими будет обладателем мира». Царь объяснял, как нужно действовать, чтобы покорить Турцию, Персию, Сирию и Индию. После захвата этих стран надлежало стравить между собой Германию и Францию, а потом, «воспользовавшись решительной минутою, устремить свои заранее собранные войска на Германию». Одновременно следовало выслать из Азовского моря и Архангельска «два значительных флота со своими азиатскими ордами». Когда эти орды наводнят Францию и Германию и обе страны будут побеждены, «остальная Европа покорится легко и без всякого сопротивления».

Книга Лезюра стала допингом для армии Наполеона. Нападая на Россию, французы искренне верили, что спасают Европу от «азиатских орд».

На этот раз фальшивка была сработана совсем топорно. Очевидной нелепостью выглядело то, что царь называет свой народ «азиатскими ордами», а православных греков — «схизматиками» (т. е. раскольниками). Конечно, и реальная политика Петра не имела ничего общего с планами завоевания Индии и Константинополя.

Кто же был автором? Здесь единого мнения нет. Есть предположение, что текст завещания сочинил французский трансвестит шевалье д'Эон, секретарь посольства в Санкт-Петербурге. По другой, не менее экзотической версии, авторство принадлежало венгерскому посланнику Талабе, ещё при Петре высланному из Москвы по подозрению в шпионаже. Если найти изготовителя фальшивки сейчас невозможно, то с заказчиком книги, пожалуй, проблем меньше. Всё указывает на то, что им был Наполеон Бонапарт. Шарль Лезюр, впервые обнародовавший «завещание», был сотрудником французского министерства иностранных дел, и, по-видимому, совершенно официально получил задание предъявить миру «завещание Петра».

О «завещании самодержца всероссийского» много писали европейские газеты. В Германии немало сил для ознакомления широкой общественности с этим документом приложили Маркс и Энгельс. С особенным интересом отнеслись к «Завещанию Петра» в Англии. В 1812 году при штабе Кутузова состоял британский генерал Роберт Вильсон (удостоенный, кстати, русского ордена). В своём дневнике генерал писал о книге Лезюра, что она «написана под прямым надзором французского правительства» и что Наполеон «все свои действия оправдывает именно ею». Неизвестно, чем так досадили русские Вильсону, но, вернувшись в Англию, он выпустил книгу под названием «Очерк о военной и политической мощи России». В ней лауреат Святого Георгия обвинял русских в «варварстве» и «каннибализме». И самое удивительное: очерк был написан на основе «завещания Петра» и идей Лизюра. В отличие от книги француза, очерк произвёл большое впечатление на британское общество. Поверив, что «московские варвары» желают прибрать к рукам Индию, англичане надолго заболели русофобией. В конечном итоге антирусские настроения привели к Крымской войне…

«Завещание Петра» снова извлекли на свет накануне Первой мировой — для Германии оно послужило дополнительным основанием для войны с Россией. Во времена Второй мировой его использовала пропаганда Геббельса. В настоящее время никто на Западе всерьёз не упоминает эту фальшивку, однако миф уже сделал своё дело: в глазах всего мира Россия может быть только агрессором и никем другим.

Эдвард Саид, автор знаменитой книги «Ориентализм», объяснял, что на Западе никогда не хотели знать настоящий Восток. Напротив, на Западе культивировали миф о Востоке — миф, который позволял эксплуатировать другие народы и отнимать чужие богатства. «Сама идея Востока, которая является употребительным понятием в Британии, Франции и Америке, по большому счёту исходит не только из желания описать этот регион, но также из стремления доминировать там», — писал Саид. Так возник ориентализм — «симулякр Востока, созданный на Западе для нужд Запада, для поддержания его империалистических интересов и сохранения гегемонии».

Стоит отметить, что одним из важнейших элементов этого «симулякра Востока, созданного для нужд Запада», всегда был образ правителя. В основе описаний восточных правителей лежал один и тот же стереотип. Если мы посмотрим на записки англичан о Персии, мы увидим, что правители этой страны пребывают в роскоши и сладострастии, почти ничего не знают об окружающем мире и проводят всё своё время в «наслаждениях сераля». Их подданные хорошие воины, но трепещут перед властью; часто шах развлекает себя зрелищем кровавых пыток и казней, причём отправляет людей на тот свет без всякой причины. Примерно такие же впечатления остались у англичан и от встреч с правителем Турции, «великим Туркой», однако особенно они потрудились над созданием образа Великого Могола, правителя Индии. И это неудивительно. Индии предстояло стать главным алмазом в английской короне, и беззастенчивое ограбление именно этой страны легло в фундамент современного британского благополучия.

Английские авторы сообщали, что правитель Индии «превосходит всех других в роскоши, разнообразии и богатстве его драгоценностей». По словам Эдварда Терри, «европеец даже не может представить те немыслимые богатства и стоимость драгоценностей, которыми падишах ежедневно украшает свою голову, шею и руки». По сообщению Уильяма Хоукинса, правитель Индии носит в руках чётки — «нити с бусинками из дорогого жемчуга, рубинов, алмазов, изумрудов и кораллов». Его состояние столь огромно, что он будто бы разделил его на триста шестьдесят частей и каждый день в году рассматривает их по очереди.

У Хоукинса правитель Индии только и делает, что перебирает драгоценности, объедается (еду ему в рот заталкивают слуги), пьёт (до пяти кубков крепкого ликера за раз), наблюдает за кровавыми состязаниями людей и животных и наслаждается ласками женщин в гареме. Томас Кориат сообщает, что Джахангир «содержит тысячу женщин для удовлетворения собственных потребностей». Только в три часа пополудни император берётся за «работу», т. е. начинает вершить суд над своими подданными. Рядом с ним находятся главный судья, главный палач в сопровождении сорока других палачей с топорами и кнутами. Когда Джахангир выходит к народу, собравшаяся толпа раболепно приветствует его криками «Здравствуй, о падишах!».

Особенным днём для Джахангира является вторник — в этот день он наблюдает за жестокими истязаниями преступников, которых бичуют, режут и рвут на части с помощью слонов. Хоукинс писал, что Джахангир «получает удовольствие видеть казнённых и порванных на части слонами людей». Этот же автор сообщает, что однажды он лично присутствовал при разговоре Джахангира с его семилетним сыном. Падишах спросил сына, «хочет ли он сопровождать его в одно место, куда он идёт развлекаться», мальчик же ответил: «Как его величеству будет угодно». Однако Джахангир, не услышав нужного ответа («Я всем сердцем буду рядом с его Величеством»), избил сына. Ещё больше разгневало падишаха то, что мальчик не расплакался, заявив, что «самый большой позор для принца плакать, когда его бьют». Взбешённый таким своеволием падишах выхватил кинжал и проткнул сыну щеку.

Читая эти глупости, поневоле спросишь себя: насколько вообще адекватны авторы подобных записок? Однако не будем забывать — за потоками английского вранья обычно стоят хорошо продуманные планы. Посмотрим на ситуацию с точки зрения британского авантюриста XVII века. Если он не напишет, что восточный правитель богат и купается в роскоши, он не найдёт понимания у соотечественников. Ведь если в стране нет богатств, чего ради он залез в эту дыру? Разговоры о развращённости, ненасытности, животной сексуальности и тому подобном тоже имеют конкретную цель — именно так английский рыцарь удачи показывает, что сокровища принадлежат чуть ли не животному, а значит, это падшее существо можно убить и ограбить. Ведь никто же не говорил, что забой свиней является грехом! Третий тезис (о подданных, стонущих под игом тирана) также понятен, ведь если написать, что государство управляется твёрдой и справедливой рукой, сразу получится, что нет шансов и пошатнуть эту власть.

А как насчёт нашей страны? Больше ли повезло ей в записках британцев? Нет, ничего подобного. Для англичан Московия была ещё одним сказочно богатым восточным государством, через которое пролегал северный путь (по Северной Двине и Волге) в Персию и, как они предполагали, в Индию. По их мнению, в варварской Московии также правили жестокие и развращённые тираны, а население ползало в пыли у них под ногами. Об этом пишет, например, Джером Горсей, английский дипломат при дворе Ивана IV. Как известно, его миссия к русскому царю имела абсолютный успех. «Я добился и получил от царя, за его печатью, свободное право для купцов Английской компании торговать и обменивать товары во всех его владениях без пошлин и налогов на их товары — как ввозимые, так и вывозимые, со всеми выгодами и удобствами, какие я только мог сам придумать и написать», — пишет Горсей в «Записках о России». И это правда. Иван Грозный (подобно индийскому падишаху Джахангиру) осыпал англичан милостями. Грозный вообще был едва ли не самым проанглийским русским монархом: он привечал английских врачей, подарил британцам право беспошлинной торговли и одно время даже строил планы женитьбы на английской королеве Елизавете.

Какой же образ царя создаёт Горсей? «Он был… настоящий скиф, хитрый, жестокий, кровожадный, безжалостный». Этот «царь-скиф» со своими «жестокими и немилосердными татарами» (так пишет Горсей) безжалостно разоряет соседние страны. «Богатства, взятые деньгами, товарами и другими сокровищами» и вывезенные из этих стран, «не поддаются перечислению». Разместив своё богатство «в наиболее сильных, больших и надёжных монастырях», царь «проводит всё своё время в ограблении и убийстве главной знати, богатейших сановников, а также лучших представителей купечества». Обирая своих купцов, царь «обменивает взятые у них товары у иностранцев на одежду, шитую золотом, талеры, жемчуг, драгоценные камни». Всё это он «постепенно присоединяет к своему богатству, не платя ничего или почти ничего и получая огромные суммы от городов, монастырей, истощая их богатства высокими налогами и пошлинами». По словам Горсея, Грозного до самой смерти «каждый день выносят в его сокровищницу». Там Грозный часами перебирает алмазы, сапфиры, рубины и изумруды и рассказывает приближённым о свойствах драгоценных камней. Сокровища являются собственностью царя, не принадлежат казне, и, как тонко замечает Горсей, «если бы было суждено, Англия получила бы большую выгоду от огромной ценности этого богатства». (Кто бы сомневался!)

Одна из любимых потех царя, по сообщению другого англичанина, Джайлса Флетчера, состоит в том, чтобы наблюдать за кровавой схваткой человека с медведем (тут он, опять-таки, ничем не отличается от Джахангира). При этом царь необыкновенно развращён: к старости у него даже начались проблемы со здоровьем, вызванные половыми бесчинствами.

«У царя начали страшно распухать половые органы — признак того, что он грешил беспрерывно в течение пятидесяти лет, — пишет Горсей. — Он сам хвастал тем, что растлил тысячу дев, и тем, что тысячи его детей были лишены им жизни».

А вот ещё несколько обязательных штрихов к портрету восточного владыки: «Царь… проводил большую часть времени в допросах, пытках и казнях, приговаривая к смерти знатных военачальников и чиновников, которые были признаны участниками заговоров. Царь наслаждался, купая в крови свои руки и сердце, изобретая новые пытки и мучения, приговаривая к казни тех, кто вызывал его гнев, а особенно тех из знати, кто был наиболее предан и любим его подданными».

Интересно, что этот самый Джером Горсей, отказывавший в человеческом облике нашему царю, прославлял одного из самых отвратительных тиранов Европы — короля-многоженца и женоубийцу Генриха VIII, которого Чарльз Диккенс называл «самым непереносимым мерзавцем, позором для человеческой природы, кровавым и сальным пятном в истории Англии».

А вот еще одна характерная выдумка английского дипломата: «…Как-то царь разъярился на своего старшего сына, царевича Ивана, за его сострадание к этим забитым бедным христианам, а также за то, что он приказал чиновнику дать разрешение какому-то дворянину на пять или шесть ямских лошадей, послав его по своим делам без царского ведома. Кроме того, царь испытывал ревность, что его сын возвеличится, ибо его подданные, как он думал, больше него любили царевича. В порыве гнева он метнул в него своим острым посохом, царевич болезненно воспринял это, заболел горячкой и умер через три дня. Царь в исступлении рвал на себе волосы и бороду, стеная и скорбя о потере своего сына».

А вот как передаёт эту же байку Джайлс Флетчер: «Старший брат из трёх, и лучший из них, умер от головного ушиба, нанесённого ему отцом его в припадке бешенства палкой или (как некоторые говорят) от удара острым концом её, глубоко вонзившимся в голову. Здесь видно правосудие Божие, наказавшее его жажду к пролитию крови убийством сына».

Что тут сказать? Англичане знали, что делали. Писания этих послов, торговцев и путешественников, побывавших в Персии, Турции, Индии или России, создавали у британцев стереотипный образ восточного деспота — богатого, развращённого и жестокого. Правитель восточного государства был безумцем, способным в ярости убивать и калечить собственных детей. Перед ним пресмыкались подданные, запуганные, но втайне мечтающие об освобождении.

Отсюда всегда следовал вывод, иногда прямо сформулированный, иногда читающийся между строк: однажды власть в государстве пошатнётся, и все несметные богатства перетекут в другие руки. А значит, англичане просто обязаны поучаствовать в разделе этого пирога! Томас Роу ничуть не сомневался в том, что империя Великих Моголов распадётся из-за тиранства правителя, Питер Брюс и Генри Белл заявляли о неспособности шаха управлять Персией, а Джайлс Флетчер и Джером Горсей, описав в чёрных красках Ивана IV и его государство, в котором граждане якобы запуганы казнями и угнетаются несправедливыми податями, предвещали скорый крах Московии. Флетчер даёт нам пример такого рассуждения: «Царский род в России… по-видимому, скоро пресечётся со смертью особ, ныне живущих, что произведёт переворот в Русском царстве. Если правление вследствие такого переворота сделается несколько умереннее и благодушнее, то это послужит благоденствию несчастного народа, удручённого теперь невыносимым рабством».

Флетчер, что называется, как в воду глядел. Впереди у нашей страны были династический кризис и Смута. Был ли он прозорлив или просто имел некоторые сведения о тайной деятельности англичан в России? Думается, более вероятно второе. Эта история вообще повторялась довольно часто. Восточные монархи, полюбившие английских торговцев, советников и врачей, через некоторое время умирали после употребления лекарственных снадобий с высоким содержанием ртути и мышьяка. Династия пресекалась, претенденты включались в борьбу за престол, а англичане были уже тут как тут с предложением военной помощи. Именно так начинались английские вторжения, именно так англосаксы подминали под себя Индию и другие страны Востока. Нечто подобное они пытались провернуть и с нами, ведь план раздела и захвата Руси существовал ещё со времён Ивана Грозного, а подробный проект английской интервенции в Россию Томас Чемберлен подготовил в начале XVII века.

С тех пор в действиях «бесчеловечных и злохитрых карфагенян», как называл англичан святитель Игнатий Брянчанинов, мало что изменилось. Чтобы уничтожить независимую страну, а то и погрузить целый регион в кровавый хаос, англосаксам по-прежнему достаточно одной только чёрной метки, выданной правителю. Такие метки получали в своё время и Милошевич, и Каддафи, и Хусейн, и Асад. Все они были объявлены «садистами» и «тиранами», люто ненавидящими всё передовое и цивилизованное. Из этой же серии фильм BBC «Тайные богатства Путина», и вечная, столь любимая тема англосаксов о любовницах российского президента, и байки о «злобном кремлёвском отравителе», и заявление Байдена о том, что Путин является «убийцей», и фанатичная вера атлантистов в то, что главу России все боятся, но никто не поддерживает. Всё это продолжение того дискурса, который был задан англосаксами очень и очень давно — это всё та же песнь морских грабителей, песнь Левиафана о Бегемоте, повторяющаяся с небольшими вариациями вот уже четыреста с лишним лет.

Нынешняя ситуация поставила перед нами важнейший вопрос: как относиться к Западу, развязавшему против нас очередную бесчестную войну? Как относиться ко всей западной цивилизации, с которой нас связывает общий средиземноморский исток? Понятно, что отказавшийся от своих христианских корней современный Запад симпатии не вызывает. Но что же это за болезнь, которая довела нашего оппонента до такого плачевного состояния?

Западная цивилизация родилась в VIII веке, во времена Пипина Короткого и его сына — Карла Великого. Тогда из великих смут и междоусобиц начала подниматься христианская империя франков, впервые со времен Рима объединившая значительную часть Западной Европы. Этой империей управлял Пипин, человек некоролевского рода, и вся эта ситуация нуждалась в каком-то объяснении и оправдании. Римский епископ короновал Пипина и под страхом отлучения от Церкви велел франкам служить новому королю и его потомкам, однако законность подобных действий вызывала очень большие сомнения.

Ситуацию спасли с помощью подлога. Именно тогда появился так называемый «Константинов дар» (Donatio Constantini) — сфабрикованная от лица императора Константина Великого грамота, даровавшая римскому папе полноту верховной власти на всей территории Европы. Согласно этой грамоте, Константин Великий, якобы исцелённый папой Сильвестром от проказы, добровольно удалился из Европы в восточные страны, оставив и светскую, и духовную власть понтифику. Собственно, с этого подлога и берёт начало столь любимая Западом теория исключительности: мы правильные (единственно правильные), потому что нас благословляет папа, законный наследник императоров Рима.

Враки, как известно, доводят до драки. Самомнение Запада оказалось вредным и разрушительным как для него самого, так и для его соседей. В 1054 году папа Лев IX написал константинопольскому патриарху Михаилу Керуларию письмо, в котором он заявлял о своём верховенстве, обосновывая его «Даром Константина». Михаил, ссылаясь на решения Вселенских соборов, свою подчинённость не признал. Папа, взбешённый «непослушанием», предал патриарха анафеме. Не стоит маскировать те события в терминах «раскол» и «взаимное отлучение». Всё было куда проще: настаивая на лжи о своей исключительности, Запад сам, добровольно, отколол себя от православного мира, положив начало нескончаемой череде бед. Ведь дальше были людоедские Крестовые походы франков на восток, разорение Константинополя, религиозные войны между протестантами и католиками и в результате всех этих судорожных и болезненно-страстных действий — усталость от христианской религии как таковой.

Неудивительно, что вскоре Западу потребовались новые, уже научные аргументы в пользу своей исключительности. И такие аргументы были найдены. Теперь теория состояла в том, что лишь в Западной Европе сохранился чистый тип человека, тогда как все остальные народы недалеко ушли от животных. Первые ростки этого учения появились уже в эпоху Возрождения (вспомним расистские взгляды Джордано Бруно), но особенно оно расцвело в Новое время. По этому учению высшая белая раса призвана доминировать над чёрными, смуглыми, цветными и не совсем белыми (славянами), которые успели перемешаться с «отсталыми жёлтыми». По этой новой версии уже не император Константин, а сама матушка-природа вручала Западу ключи от мира.

Очевидная несостоятельность биологического расизма вынудила Запад искать другие доводы, и они были найдены в теории расизма культурного. Согласно этой теории белые европейцы, вооружившись техническими достижениями, покоряют континенты и прокладывают новые морские пути, чего прочие народы не делают. Следовательно, другие народы имеют меньше способностей, эти народы слабые и отсталые, и власть Запада для них — несомненное благо. Так возникает представление о «бремени белых» и об англичанах как о единственном «передовом народе», своего рода аристократической нации в мире простолюдинов.

Теория культурного превосходства была столь же несостоятельной, как и две предыдущие, ведь свои главные технологии Запад изобретал не сам, а с некоторым опозданием заимствовал на Востоке: у византийцев, арабов, китайцев. (Оценим только китайский вклад: порох был открыт китайцами в IX веке, а в Европе о нём узнали лишь в XIV; книгопечатание было изобретено в Китае в VIII веке, а в Европе появилось лишь в XV; бумагу в Китае изобрели во II веке, а в Европе она появилась в XII.) Ещё труднее стало сохранять веру в культурное превосходство, когда в середине XX века «отсталые жёлтые» повсеместно взяли в руки оружие и погнали «аристократическую нацию» с Востока.

В результате теория исключительности (вызвавшая, кстати, две чудовищные мировые войны) снова была подкорректирована. В её современном американском изводе превосходство Запада состоит в удивительном совершенстве его политических институтов. Эти институты чудесным образом делают западных людей свободными, тогда как русские, персы, арабы, китайцы и все прочие стонут под игом автократии и тоталитаризма и ждут не дождутся, чтобы их тоже «освободили».

Следует отметить, что Запад, переходя от одной теории исключительности к другой, всё больше мельчал, всё хуже понимал других и всё меньше отдавал себе отчёт в собственных действиях. Сейчас мы наблюдаем развитие (финал?) давней болезни. Нынешнее глупое и демонстративное поведение Запада является результатом очень старых капризов. И это ставит перед нами другой важный вопрос: способен ли ещё Запад познать сам себя или же он обречён всё больше погружаться в вечное милое детство?

Наверное, прогноз был бы однозначно негативным, если бы на Западе во все века не находились те, кто восставали против лжи. Лоренцо Валла, не испугавшись суда инквизиции, доказал поддельность «Дара Константина»; Свифт и Честертон высмеяли теорию превосходства белых господ; Рудольф Вирхов подверг уничтожающей критике классификацию человечества на высшие и низшие расы; Франц Боас и Леви-Стросс разгромили концепцию культурного расизма; Ноам Хомский доказал, что так называемая свободная Америка достигла невиданного уровня внутреннего тоталитаризма. Их вообще было много во все времена — честных, порядочных, умных, бросавших вызов империи лжи и готовых идти за свои убеждения на костёр. Есть они и сейчас.

Собственно, этой мерой мы и должны мерить всё происходящее на Западе. Не принимать болезнь, но принимать тех, кто с ней борется. И помогать им по мере сил.

Запад как никогда нуждается в твёрдом плече. Мы должны пожать руку Западу настоящему, честному, консервативному, пожать через головы тех, кто кривляется, скачет, беснуется и носит покрышки (а теперь ещё и снаряды) в огонь украинского кризиса. В девиантном и глубоко порочном поведении Запада при желании можно разглядеть и просьбу о помощи. С этой точки зрения даже гей-парады являются жестом отчаяния, истеричной попыткой больного западного сообщества обратить на себя внимание, вызвать строгую реакцию старших.

И это подводит нас к новой задаче. Всё это время мы пытались либо встроиться в Запад, либо получить от него гарантии безопасности. Однако эта стратегия не работает. Пока существует «цивилизация исключительных», ни один народ мира не будет жить в безопасности. Поэтому нашей целью должно стать если не полное излечение Запада, то хотя бы приведение его к средней поведенческой норме.

Это значит, что нам нужно задуматься о средствах и методах, которые помогут вывести Запад из его инфантильного состояния. Пора создавать мозговые центры по изучению Запада; пора разрабатывать долгосрочную программу действий по освобождению Запада от проходимцев, навязавших ему отвратительные формы расизма и шовинизма. Мы должны помочь родиться на свет Западу новому — неисключительному, способному видеть и понимать другого; Западу, спокойно стоящему в ряду цивилизаций и не привлекающему к себе внимание безобразными выходками.

И всё это делать нужно уже сейчас.

Для всех цивилизаций характерно стремление сводить происходящие в мире события к ясным и простым нарративам — мифам. В эпоху модерна на Западе получили распространение два важных мифа: о благородном дикаре и о дикаре-людоеде. Миф о благородном дикаре (не знающем глупых условностей цивилизации и потому счастливом) служил европейцам для внутреннего применения и помогал сокрушить монархию, сословное общество и Церковь. Что же касается отношения к другим народам, то здесь доминировал миф о том, что в далёких странах, куда теперь доплывают корабли из Европы, живут свирепые дикари-каннибалы.

Колумб во время первого путешествия в Америку услышал рассказы о далёких землях, где живут «одноглазые люди» и «люди с собачьими головами, которые едят человеческое мясо». Рассказы об одноглазых и собакоголовых не пригодились, а вот слухи о людоедстве вскоре помогли оправдать начатый самим же Колумбом захват рабов с последующей их продажей в Европе. Именно в этом ключе потом рассуждали главные работорговцы Европы англичане: продавать людей, конечно, не очень хорошо, но если речь идёт о каннибалах, то всё в порядке.

Именно поэтому европейские мореплаватели слали своим монархам как под копирку написанные доклады: дескать, золото и другие богатства новых стран можно присвоить, а местных жителей следует обратить в рабство, ведь существование в неволе для людоедов значительно лучше, чем свобода. Дань этому убеждению отдал и Дефо, творец главного литературного мифа Нового времени. Пятница был каннибалом, а потому не имел права ни на землю острова (она принадлежала принесённому на берег волнами работорговцу Робинзону), ни на своё прошлое, ни на своё имя. Он был Пятницей, потому что его история началась в пятницу, когда он встретился с англичанином.

Ирония заключается в том, что в самой Европе каннибалистические практики никогда не умирали. У нас нет недостатка в археологических находках, свидетельствующих, что каннибализм существовал здесь в древние времена (пещеры на юге графства Глостершир в Англии, пещеры Хёне в Германии и т. д.). Мы находим следы каннибализма в мифах (вспомним Тантала, приготовившего для пира богов своего сына), ритуалах (в таинствах Митры в жертву приносился мальчик, тело которого съедалось) и медицине (древнеримские врачи советовали больным пить кровь только что убитых гладиаторов). О каннибализме в Европе свидетельствовали учителя Западной церкви. Так, создатель канонического латинского текста Библии блаженный Иероним сам видел в Галлии, что «аттикоты, народ британский, питаются человеческим мясом». По его словам, этот народ «имел обычай отрезывать задницы у пастухов», только их считая «лакомою пищею».

Широко известны факты о каннибалистических практиках крестоносцев. Участник первого похода монах-бенедектинец Раймунд из Пюи свидетельствовал: «…Наши люди страдали от голода. Меня бросает в дрожь от того, что многие из них, дошедшие до крайней степени безумия, вызванного нехваткой пищи, решили отрезать куски мяса от ягодиц лежащих сарацинов, которые они потом жарили и ели полусырыми».

В настоящее время каннибализм франков хорошо изучен учёными, хотя было время, когда европейские историки почти перестали упоминать о нём. Тогда Западная Европа создавала миф о «единственной прогрессивной цивилизации», и подобные факты просто мешали. Но мы легко можем представить, какой ужас наводили закованные в железо людоеды из Западной Европы на культурных и просвещённых жителей Востока, умевших возделывать сады, строить дворцы, бани и ветряные мельницы, знавших секрет изготовления бумаги и читавших Аристотеля. Неслучайно на Востоке представляли крестоносцев в виде кровожадных демонов с рогами и хвостами. Этот невероятный ужас перед франками способствовал успеху первого Крестового похода, но он же вскоре заставил Восток объединиться вокруг Саладина и остановить вторжение западных варваров. Франки, конечно, многое вынесли из этих походов (тут не только предметы домашнего обихода, но и алгебра, и астрономия, и география, и философия, и идеи городской свободы), но массовый каннибализм тоже не прошёл для них бесследно. В Европу вернулись люди, узнавшие вкус человеческого мяса.

Известно, что в начале эпохи Возрождения каннибализм фиксировался в Западной Европе почти повсеместно. Это был период голода и нехватки продовольствия, но, даже когда голод закончился, каннибалистические практики не исчезли. Об этом свидетельствует похищение трупов из могил — этот обычай был широко распространён у западных европейцев в течение нескольких столетий. В Англии даже в XIX веке было принято ставить у свежей могилы караул или накрывать её железной клеткой. Но чем же объяснить такую страсть наших западных соседей к человеческой плоти?

Очень многое для понимания этого феномена дают работы профессора Луизы Ноубл (Новая Англия) и профессора Ричарда Сагга (Даремский университет, Великобритания). Эти учёные обратили внимание на то, что в Англии, Франции, Италии, странах Германии и Скандинавии разные части человеческого тела применялись в терапевтических целях. При этом европейские врачи, полагавшие, что подобное нужно лечить подобным, использовали практически весь человеческий труп: головные боли лечили порошком из истолчённого черепа, кровь чистили кровью, человеческий жир использовали для заживления ран и лечения подагры. Целительным свойствам человеческой крови отдавали должное такие известные деятели Возрождения, как врач Парацельс, философ-гуманист Фичино, художник и учёный Леонардо да Винчи. Кровь использовали и для приготовления сладостей: Ричард Сагг приводит рецепт соответствующего джема (мармелада), который в конце XVII века делали монахи-францисканцы.

В те времена выдающийся английский врач Томас Уиллис (один из создателей Лондонского королевского научного общества) лечил инсульты микстурой из порошка истолчённого черепа и шоколада. Так называемые «капли короля» представляли собой смешанный с вином порошок из костей черепа. Это снадобье употреблял английский король Карл II; подобными же средствами лечились Вильгельм Оранский и его супруга королева Мария II. Поскольку труполечение носило массовый характер, существовал обслуживавший его тёмный мир продавцов мёртвых тел, палачей и грабителей могил. В ту пору человеческие жир и кровь продавались в аптеках, их сразу после казни покупали у палача, причём последний задокументированный случай употребления человеческой крови у эшафота датируется 1908 годом.

А теперь вспомним ещё один хорошо известный факт: во времена работорговли африканцы верили, что англичане тащат их на свои корабли для того, чтобы съесть. Насколько справедливы были эти предположения? В XVIII веке, когда процветала английская работорговля, европейцы были убеждены, что человеческая кровь (предпочтительно употребляемая тёплой) обладает целебными свойствами. Кто же из английских работорговцев действительно пил кровь африканцев, а кто нет? Вряд ли мы когда-нибудь получим соответствующую статистику, но интересно, что представление о западных европейцах как о каннибалах дожило в Африке до нашего времени. Так, американский антрополог Уильям Аренс, ведя полевые работы в Танзании в 1960-е годы, обнаружил, что местные жители называют белых «кровопийцами»: африканцы верили, что европейцы превращают кровь убитых ими людей в красные пилюли и потом употребляют эти пилюли в пищу.

Вообще всех этих фактов с избытком хватит для построения соответствующего нарратива: со времён Крестовых походов Запад стремился к завоеваниям не только ради денег, но и потому, что европейцами двигала страсть к человеческой плоти и крови. Подобное объяснение экспансии Запада довольно легко утвердить в умах, если прибавить к научным работам романы, спектакли, телевизионные передачи, фильмы. Вот, кстати, подходящий сюжет для фильма: Саладин берёт в плен нескольких юношей-франков и дарует им жизнь, но крестоносцы настолько привыкли к людоедству, что мусульманскому правителю приходится долго отучать их от скверной привычки. Наконец, преуспев в этом (а также научив юношей мыться, выращивать арбузы и читать греческих философов), султан отпускает их обратно в Европу, где те становятся жертвами суеверной толпы, которая раздирает их на части и съедает. Или другой сюжет: африканское племя ловит в лесу одичавшего английского капитана и постепенно помогает ему избавиться от пристрастия к человеческой крови.

Будет ли популяризация подобных сюжетов поклёпом на Запад? И да, и нет. Да, потому что каннибализм (или какие-то намеки на него) при желании можно найти в самых разных уголках планеты. Нет, потому что Запад слишком долго обвинял другие народы в людоедстве, фарисейски закрывая глаза на то, что происходило в самой Европе. Нет, потому что теперь Запад сам признаётся в своих преступлениях. Нет — и это самое главное, — потому что в последнее время Запад семимильными шагами идёт к легализации каннибализма.

И что за глупости писал этот чудак Дефо! Каннибалом-то был Робинзон, а не Пятница…

В списке государств, которые делали России гадости, Англия идёт на первом месте, причём с отрывом. Как у нас говорят — «англичанка гадит». Вот и этой весной глава английского МИД Дэвид Кэмерон заявил о легитимности ударов крылатыми ракетами ВСУ по территории РФ. Фактически Англия находится в состоянии необъявленной войны с нашей страной. И дело здесь не только в русофобских элитах: восемьдесят процентов рядовых британцев поддерживают в конфликте Украину.

В принципе, это даже интересно. Почему в Англии так любят ненавидеть Россию — при отсутствии явной англофобии у нас? Как такое вообще возможно, чтобы один народ так сильно ненавидел другой, который всегда смотрел на своего оппонента с симпатией и никогда к нему во враги не напрашивался? Можно, конечно, сослаться на холодную войну (или даже на Крымскую и «Большую игру»). Но мало ли с кем мы ссорились и даже воевали! Почему же нас так люто ненавидят именно англичане?

Предположу, что всё дело в несовпадении культурных кодов, которые сформировались очень и очень давно. Ребёнка формирует среда; точно так же среда формирует страну, и огромное значение здесь имеет ближайший сосед. Самый близкий и самый важный сосед Британии — Ирландия. Эта страна уже в V веке начала обращаться в христианство и стала важным религиозным и культурным центром Европы. Правда, британцы этого не оценили: для Англии характерна невероятная, прямо-таки исключительная нелюбовь к ирландцам.

Английский писатель и христианский проповедник XIX века Чарльз Кингсли писал о своём посещении Ирландии: «Я был устрашён этими человекообразными шимпанзе, которых видел на сотнях миль той ужасной страны. Не думаю, что это наша вина. Наоборот, считаю, что их не только больше, чем было раньше, но, кроме того, они более счастливы, содержатся и кормятся сегодня в лучших условиях, чем когда-либо до нас. Однако противно видеть белых шимпанзе; были бы они чёрными — не было бы так жутко; но их кожа, когда не покрыта загаром, такая же белая, как и наша». Его современник, философ и историк Карлейль, сравнивал мечтающую о независимости Ирландию с голодной крысой и советовал без всякого сожаления её раздавить. Собственно, именно этим Англия и занималась.

Английское завоевание Ирландии началось ещё в XII столетии, причём в каждом веке ирландцы поднимали восстания. Одно из этих восстаний подавил Кромвель, убив более 500 тысяч ирландцев. Это был настоящий геноцид — по оценкам историков, погибло около половины всего населения Ирландии. Тогда же ирландцев начали тысячами насильственно перемещать на Карибы, где они испытывали все ужасы рабства на английских плантациях. В те времена англичане охотились на ирландцев, как на животных, причём за пойманных «мятежников» выплачивались денежные премии.

Согнанный со своей земли ирландский народ прозябал в нищете, выживая только за счёт картофеля, который давал хороший урожай даже на неплодородных участках. Но в середине XIX века из-за болезни картофеля начался голод. В то время в Англии получили широкое распространение идеи викария Таунсенда и священника Мальтуса — эти мыслители рассуждали о «благодетельной роли» стихийных бедствий, голода и болезней, которые регулируют численность бедняков «без всякого вмешательства магистрата». И помогать ирландцам англичане не стали. В результате погибло около двух миллионов человек — четверть всего населения острова. По сравнению со всеми этими преступлениями удушение ирландской промышленности и блокада ирландского экспорта выглядят детскими шалостями. Можно сказать, что Ирландия стала полигоном, на котором британцы отрабатывали свои колониальные технологии. И чем больше преступлений они совершали в Ирландии, тем сильнее презирали ирландцев за «тупость», «лень» и «нецивилизованность».

«Ирландцы ненавидят наш свободный и плодородный остров… наш порядок, нашу цивилизацию, нашу промышленность, наше постоянное мужество, нашу приличную свободу, нашу чистую религию, — писал Бенджамен Дизраэли. — Это дикая, безрассудная, ленивая, неуверенная и погрязшая в предрассудках раса…» Во времена Дизраэли англичане активно переносили свой ирландский опыт в Индию, в Африку, в Австралию, в Америку, на Карибы. И всюду было одно и то же: ленивые, неуверенные и погрязшие в своих предрассудках расы, которые никак не хотели оценить английские усилия по их окультуриванию.

Если главным соседом Англии, определившим её отношение к миру, была Ирландия, то для нас таким соседом была империя ромеев, Византия. Именно там наши предки получили христианскую веру, письменность, церковную и светскую культуру. С тех самых пор преклонение перед образованными соседями у нашего народа в крови. Вся наша история — это мечты о Царьграде и попытка сравняться в славе и достижениях с греками-ромеями. Уже пять столетий мы верим в то, что Москва — Третий Рим.

Наверное, в этих исторических сюжетах и кроется разгадка как русского англофильства, так и английской русофобии. Для англичанина естественно презирать и ненавидеть нашу страну, видя в русском очередного невежественного ирландца; для русского естественно восхищаться англичанином, видя в нём очередного просвещённого византийца. Мы переносим на Англию наши византийские чувства, Англия переносит на нас ирландские. Русский самокритичен и немного не от мира сего: его давняя мечта — увидеть кресты над Святой Софией. Англичанин уверен в себе и прагматичен: он надеется довести Россию и весь прочий «нецивилизованный» мир до состояния Ирландии времён Кромвеля, после чего, как он искренне верит, во всём мире, как денница, воссияет англосаксонский «порядок, основанный на правилах».

Что тут сказать? Ненависть и презрение — плохие учителя. За последние сто лет самая мощная империя в мире сдулась до небольшой страны, всё храброе войско которой теперь уместится на лондонском стадионе «Уэмбли». Англичанин много интриговал, но всё чаще сам остаётся в дураках; русский много раз был обманут, но постепенно умнеет. Наш нынешний поворот на Восток связан с нашим постепенным выздоровлением: мы учимся действовать и мыслить по-новому. Причём ненависти к англичанам в нас как не было, так и нет. Что же касается отношения англичан к России, то оно вряд ли когда-нибудь изменится. По этому случаю анекдот с британских островов.

Английский солдат заколол ирландца штыком. Ирландец медленно умирает в канаве, солдат время от времени пинает его сапогом. На последнем издыхании умирающий приподнимается и спрашивает: «За что вы нас так ненавидите?» Англичанин наклоняется к нему и цедит сквозь зубы: «И ты ещё не понял, собака?! Мы никогда не простим вам того, что мы с вами сделали!»[1]

В России принято возмущаться тем, что Запад последовательно назначал нашу страну врагом: и в царское время, и в советское, и в постсоветское. Вот, дескать, какая несправедливость, всё время Запад нас притесняет, а ведь мы ему «совсем не враги, не враги». А почему, собственно, не враги?

В XVII веке мы расстроили планы поляков и Святого престола окатоличить Россию. В XVIII веке побили шведского короля Карла XII, того самого, в котором Европа видела надежду цивилизовать «русских варваров». В следующем столетии встали на пути Наполеона, который очень хотел распространить на наших просторах завоевания Французской революции. Даже пушки с надписями «свобода, равенство, братство», стрелявшие на поле Бородино и брошенные при отступлении из Москвы, наши предки французам не отдали. Растоптав французскую мечту, мы потом долго пинали английскую. Да-да, у англичан тоже была мечта: колонизировать все страны, какие только возможно, заселить своими колонистами Африку, Ближний Восток, Южную Америку, острова Тихого океана, Индонезийский архипелаг и береговую полосу Китая и Японии. Именно об этом грезили такие кумиры английской нации, как Киплинг и Сесил Родс; в их планах было превратить весь мир в подвластные Лондону страны, построив такой глобальный порядок, при котором любые конфликты и войны станут невозможными. Эти господа искренне верили, что однажды все проблемы цивилизованных народов решит мировой парламент, в котором будут заседать депутаты от белых английских колоний. Красивая мечта? Красивая. Но царская Россия мешала Англии строить эту империю, да ещё и строила свою собственную, где вместо иерархической лестницы из высших и низших рас был свой очень странный порядок, при котором представители самых разных народов, от поляков до алеутов, становились равноправными гражданами огромной империи.

Верхом неприличия стало наше поведение во время Крымской войны: мы остановили англо-французско-турецкое вторжение, не позволили расчленить Россию, уничтожили на поле боя цвет британской аристократии… Мы привыкли считать, что ту войну мы безнадёжно проиграли; однако так думали не все в мире, и уход англичан из Крыма заставил многие сердца радостно биться. Вскоре в Индии началось восстание сипаев, а Бирма, на которую уже положила глаз Великобритания, официально попросилась в состав Российской империи. Думаете, англичанам это было приятно?

После 1917 года мы опять начали строить что-то своё, странное, сбивая с толку других. И ладно бы мы ограничились Монголией. Но наш пример оказался заразительным даже для Европы, где стало крепнуть коммунистическое движение. Вскоре «красная опасность» заставила лидирующие страны Запада вложиться в раскрутку фашизма. Это был отличный план: раскормить нацистского монстра и натравить его на Россию. Всё шло как задумано, мир уже был разделён на сферы влияния, и тевтонские расы вступали в эру процветания, мудро поделив свои обязанности перед человечеством: американцы должны были управляться со своими дикарями на Миссисипи, англичане — на Ганге, Инде и Нигере, немцы — на Волге. Однако Россия опять спутала все карты. Заключив в 1939 году пакт о ненападении с Германией, она вбила клин между друзьями и разрушила англо-немецкое партнёрство. Возникла парадоксальная ситуация: Англия оказалась втянутой в войну со своим учеником и единомышленником! В итоге тевтонские народы стали выяснять отношения между собой, и это притом, что английский король Эдуард VIII уже научил зиговать и кричать «хайль Гитлер!» свою племянницу, будущую королеву Елизавету. В Советском Союзе любили с горечью рассуждать о том, что рабочие России и Германии сражались по разные стороны фронта и стреляли друг в друга, но почему-то все забывали, что английские и немецкие нацисты тоже оказались по разные стороны фронта. Они тоже стреляли друг в друга, и для многих из них это тоже была трагедия.

Поссорив тевтонские народы, растоптав немецкую мечту о восточном пространстве, смешав все планы англичан по разделу мира, Россия на этом не остановилась. Ведь потом была ещё и бескровная победа над Великобританией, когда благодаря быстрому взятию Берлина и блестящим военно-тактическим манёврам нашему командованию удалось сорвать спланированную Уинстоном Черчиллем операцию «Немыслимое». Черчилль, воплощение лучших черт английских политиков, бился как лев, пытаясь заново склеить фронт Запада против России. Всё было отлично продумано: Англия, США, немецкие нацисты, поляки и венгры в 1945 году нападают на Россию и все вместе делают то, что не удалось Гитлеру. План позволял «загнать московитов вглубь лесов и степей» и завершить войну по первоначальному сценарию. И этот план снова потерпел неудачу! «Величайший англичанин всех времён» не зря потом бился в истерике и умолял окружение Трумэна начать ядерную бомбардировку городов СССР. Черчилль чуял грядущую катастрофу; он знал, что Россию нельзя оставлять в числе победителей Второй мировой.

Вскоре гром действительно грянул: вдохновлённые примером «неевропейской» и «расово неполноценной» России, вчерашние дикари повсеместно взяли в руки оружие и погнали англичан из колоний. И наша страна активно им в этом помогала! Фактически мы делали то, что британцы от века считали своим исключительным правом: вмешивались в конфликты и наносили противнику поражение чужими руками… А наше противостояние с Америкой? Вместе с Китаем мы остановили вторжение США в Корею, поддерживали врагов Вашингтона в Азии, Африке и Латинской Америке, демонстративно помогали Вьетнаму и Кубе… На глазах у всех лакомые куски планеты переходили в социалистический лагерь, создавая прямую угрозу интересам США. И вы думаете, англосаксы должны всё это забыть? Сделать вид, будто ничего этого не было?!.

В наше время величие Америки оказалось под угрозой, как, кстати, и некогда величие Англии. Сколько сил положили американцы, чтобы добиться глобального доминирования! Из года в год они создавали Великую дугу нестабильности — от Северной Африки до Китая. Сколько сил, сколько средств, сколько энергии было вложено в это начинание, сколько агентов влияния пришлось подготовить, сколько конфликтов разжечь! Но Россия опять всё испортила. Отправив на помощь Асаду свои ВКС, поддержав законную сирийскую власть, мы отстояли важнейшее ближневосточное звено в этом поясе — Сирию. Фактически это был новый плевок в США и коллективный Запад, сделанный на глазах у всего мира.

Можно приводить другие примеры, но и сказанного вполне достаточно. Мы уже давно стоим на пути так называемых «цивилизованных народов», давно уже стали злейшими врагами Запада. И было бы величайшей наивностью думать, что те же англосаксы должны простить нас только за то, что Василий Ливанов хорошо сыграл Шерлока Холмса, а Борис Заходер тонко перевёл «Винни-Пуха».

Не будем наивными. Мы — враги Запада и будем таковыми всегда.

Давайте же наконец перестанем этого стесняться.

Сейчас мы переживаем новый виток напряжённости в отношениях России и Украины, спровоцированный действиями США и Великобритании, крайне заинтересованных в новом пожаре на территории исторической России. На фоне этого у ряда отечественных аналитиков усилились панические атаки: на Украине нас ненавидят! Мы уже никогда не помиримся! Но так ли уж правы эти эксперты?

«Дружеское государство» или «враждебная страна»?

В 1991 году подавляющее большинство жителей как России, так и Украины хотели жить в одной стране и считали себя одним народом. Однако политика украинизации вкупе с начинающейся русофобией (вспомним Кучму с его тезисом «Украина не Россия») понемногу приносила свои плоды. После первого майдана отношение к России ухудшилось, однако даже тогда, при Ющенко, большинство респондентов называли Россию «братской страной», «дружеским государством» и «экономическим партнёром». «Враждебной страной» называли нас единицы. Примерно столько же верили в козни инопланетян.

Всё изменилось во время второго майдана. Именно тогда, как говорят социологи, была утрачена значительная часть лояльного к России украинского населения, а количество сторонников НАТО на Украине превысило 60 процентов. Причём малороссы, не помнящие родства, стали появляться и на востоке страны. Что же касается молодых людей, то среди них количество русофобов, отрицающих свои национальные корни, ушло далеко за 70 процентов.

Не забудут, не простят?

Обычно вместе с припоминанием этой статистики идёт разрывание тельняшек, посыпание голов пеплом и выкрики в стиле «не забудут, не простят». Нет сомнения, что у тех, кто стоит за процессом выращивания укро-ариев, это вызывает глубокое удовлетворение. Убедив малороссов, что они не являются с нами одним народом, эти стратеги очень хотели бы убедить в том же самом и нас. Поэтому любые крики о том, что «всё плохо», для них как бальзам на душу.

Но будем рассуждать здраво. Те самые люди, которые ещё недавно считали нас «братской страной» и «дружеским государством» в 2013 году начали выкрикивать «кто не скачет, тот москаль!» и демонстрировать лютую неприязнь. Настолько лютую, что у неподготовленного человека это могло вызвать шок. Вы пришли звать соседа в гости, а он наставляет на вас берданку. Неприятно? Конечно. Однако столь быстрая смена базовых оценок (несколько лет в исторической перспективе — не срок) если о чём-то и говорит, то только о том, что люди внушаемы и легко меняют своё мнение на противоположное.

И это довод совсем не в пользу дальнейшей вражды. Судьбы народов выстраиваются веками совместной истории, а не пятилетками ненависти. Конечно, человека, как и отдельный народ, нетрудно свести с ума и заставить выпрыгнуть из окна (собственно, американцы сейчас этим и занимаются), но создать новую идентичность практически невозможно. Пасечника Панько можно нарядить во фрак, попутно объяснив ему, что он является принцем Уэльским, но привычки и ценности английского лорда тот всё равно не усвоит.

В социальной психологии есть такое понятие — «эффект присоединения к большинству». После киевских майданов огромная масса украинцев в одночасье переметнулась на сторону банкира-уголовника, потом столь же страстно возлюбила упитанного, но депрессивного олигарха-кондитера. Неужели простые украинцы в самом деле способны чувствовать симпатию к этим персонажам? Конечно, нет. Просто в какой-то момент создалось (было создано) впечатление, будто эти политические фигуры побеждают.

Вспоминается известный киевский фильм 1971 года «Я и другие» режиссёра-документалиста Ф. Соболева, посвящённый психологическим экспериментам. Один из опытов в этом фильме назывался «Обе белые». На столе стояли две пирамидки: белая и чёрная. Психолог подговаривал троих детей сказать, что обе пирамидки белого цвета. Большинство испытуемых малышей, то есть тех, которые заходили четвёртыми, вместе со всеми повторяли, что обе пирамидки белые. А когда ребёнка просили взять чёрную пирамидку, он тут же протягивал к ней руку, несмотря на то, что секунду назад сам назвал обе пирамидки белыми. Такой же эксперимент проводился и со студентами, и, несмотря на всю нелепость ситуации, некоторые из них также называли чёрные пирамидки белыми.

Итак, если создать у взрослого человека иллюзию, что общественное мнение настроено определённым образом, он тоже перестаёт различать цвета. Эту игру мы уже несколько лет наблюдаем на Украине, где белыми пирамидками стали даже нацистские преступники.

Но представим теперь, что на Украине повеяло другим политическим ветром. В этом случае процесс возвращения украинского народа в лоно матери России наверняка окажется ещё более быстрым и стремительным, чем его уход в мнимо распахнутые объятия Запада. Люди обманываются и сходят с ума годами, а прозревают мгновенно. Когда украинец умнеет, он становится русским.

Не удивлюсь, если те самые майданные скакуны однажды начнут со слезами на глазах рассказывать, что их обманула нацистская пропаганда. Они по-новому осмыслят свою жизнь и будут говорить, что пусть и прыгали на майдане, но не по своей воле, зато всегда сочувствовали Русской весне, потихоньку держали за Путина кулаки и тайно, рискуя жизнью, ставили на ютубе лайки Владимиру Соловьёву.

Всё это уже было с другой страной, Германией. Сперва этот просвещённый европейский народ, давший миру Баха и Гёте, зашёлся в нацистском угаре, потом, при жизни одного поколения, столь же внезапно стал отчаянно антифашистским. Настолько антифашистским, что даже сейчас их передёргивает, когда им напоминают о Гитлере.

И ничего странного здесь нет. Способы изменения ценностных установок давно известны — здесь в своё время хорошо поработал такой классик психологии XX века, как Курт Левин. Этот учёный обнаружил, что поменять мнение какой-то группы даже легче, чем мнение одного человека.

Именно поэтому англосаксы стирали с лица земли немецкие города — они знали, что в результате информационной кампании немцы начнут ненавидеть не англосаксов, своих палачей, а русских, своих спасителей. Именно поэтому они в советские времена поливали нас потоками дезинформации через «Голос Америки» и «Свободу». Именно поэтому англосаксы позволяют себе такое количество плохо подготовленных провокаций — они уверены, что всё равно навяжут миру свою точку зрения на происходящее. Социологам здесь уготована роль психолога в эксперименте с пирамидками: объявляя результаты исследований общественного мнения, они способствуют всё большему переходу людей на сторону настоящего (а часто и мнимого) большинства.

И главная проблема совсем не в исторических отношениях между малороссами и великороссами, как старательно подсказывают нам англосаксы, а в отсутствии политической воли. В 2014 году мы посчитали, что нельзя вернуть Януковичу президентское кресло, поскольку тогда украинцы станут нас ненавидеть. Хочется спросить: и что, помогло? Они не стали нас ненавидеть?

Давно пора понять: ненавидят не за реальные поступки, а за их интерпретацию, т. е. за ту информацию о событиях, которая сеется в умах. Эта информация может быть близкой к правде, а может быть абсолютно далёкой, но в любом случае она изменяет сознание людей, заставляя их встать на ту или иную сторону.

По сути дела именно за это — за право создавать и тиражировать информацию — и идёт борьба. Потому что тот, кто побеждает в умах, побеждает и в борьбе за ресурсы, в том числе и за самые ценные ресурсы — человеческие.

Вот тут-то и вскрывается слабость нашей нынешней власти, полагающей, будто всё дело в конкурентоспособной экономике. Вспомним, например, уважаемого Сергея Викторовича Лаврова с его знаменитой фразой: «Мы что, должны были тоже платить политологам (на Украине), чтобы они какие-то сайты вели?»

Самое нелепое — это думать, что если мы будем надёжными партнёрами, предлагающими выгодные проекты, то все прочие что-то там осознают и будут с нами мирно сотрудничать.

«Призрак „чистой“, „реалистической“ политики невероятен и нелеп, — писал Гилберт Кит Честертон. — Попробуйте представить себе, что солдат говорит: „Нога оторвалась? Ну и чёрт с ней! Зато у нас будут все преимущества обладания незамерзающими портами в Финском заливе“».

Американцы знают это и ведут себя соответственно — готовят цветные революции, производят перевороты, завоёвывают информационное пространство, вербуют новых сторонников и воспитывают ненависть. Каждой сильной стране, каждому сильному народу они стараются найти противовес. Китаю — Тайвань и уйгуров, Индии — Пакистан, арабскому миру — Израиль, России — Украину. Да, у англосаксов масса проблем — они агрессивны, невежественны, любят пожить за чужой счёт и легко предают. Но при этом они живут в реальном мире. В мире идей.

Сейчас они подрядили против нас малороссов. Они не думали: «Ах, какой ужас, на Украине и в России живёт один и тот же народ! Ах, социологические опросы показывают, что все эти люди против развала единого государства! Ах, половина населения возненавидит США, если американцы туда войдут!» Они не думали, они действовали: намечали трещины, вбивали клинья, разваливали, ссорили, поджигали… Накопив несколько процентов «свидомых», они произвели мятеж, получили доступ к тотальному господству в СМИ и сделали из пяти процентов больше пятидесяти.

Стоит ли в этой ситуации повторять мантру о том, что «украинцы сами должны понять свою выгоду»? Наверное, нет. Если напёрсточники втягивают в игру женщину на рынке, нет смысла стоять рядом и бубнить: «Она должна сама захотеть, должна сама понять, что ей невыгодно с ними сотрудничать». Да ничего она не должна! Если ей не помочь, она не захочет и не поймёт. А даже если поймёт, будет поздно. И если в ближайшее время у нас не появится внятной идеологии, способной завоёвывать умы, и политической воли стоять за неё, американцы, действуя всё в той же вальяжной манере, насадят какой-то вариант бандеровщины не только в Прибалтике и на Украине, но и во всех остальных постсоветских республиках, включая нынешние страны ОДКБ.

Дело не в том, что нельзя бороться за власть в каких-то странах, потому что тебя там якобы ненавидят. Дело в том, что нужно бороться за власть в этих странах, чтобы тебя не стали там ненавидеть. Все остальные варианты — хуже[2].

В своей программной речи Джозеф Байден, рассуждая о «российской агрессии», которая, по его словам, «не останется без ответа», заявил следующее: «Америка противостоит хулиганам. Мы выступаем за свободу. Такова наша суть». Другими словами, президент США предложил миру увидеть в недавних событиях схему «хулиган (тоталитарная путинская Россия) против „свободной демократической Украины“ и её защитников». Американский романист чилийского происхождения Гонсало Лира, ведущий репортажи из Киева, прокомментировал это так: «Байден и его сторонники выбрали лёгкий путь — демонизировать русских. Как в комиксах издательства „Марвел“. Есть чёрное и белое, парни хорошие и плохие, плохих нужно убивать. Всё это очень наивно».

Попробуем раскрыть позицию американского писателя и порассуждаем о том, в чём именно заключается наивность Байдена.

Человек, как известно, мыслит схемами. Реальность слишком сложна, чтобы удержать в сознании все воспринимаемые нами элементы, поэтому волей-неволей мы вынуждены упрощать. Упрощать, чтобы понимать. Иногда мы упрощаем картину мира до двух элементов. Так поступил и Джо Байден: хулиганы против свободного мира. Интересно, что именно мышление антитезами является характерной чертой тех, кто ведёт против нас информационную войну. Из лагеря атлантистов мы постоянно слышим о победителях в холодной войне и побеждённых, о правильной стороне истории и неправильной, о демократии и тоталитаризме. Этот ряд противопоставлений можно продолжить: развитые страны — отсталые страны, прогресс — регресс, свет — тьма, цивилизация — варварство. Антитезами оперируют и наши либералы: интеллигенция — тупая масса, успешные — лузеры, голос правды — сурковская пропаганда, демократическая оппозиция — кровавый режим, элита — быдлонарод, воины света — путинские рабы…

Представители бинарного мышления выглядят уверенно, даже глыбоподобно. Этих людей цементирует убеждённость в своём незыблемом праве форматировать мир, словно бы рассекая его на правильное и неправильное, прогрессивное и отсталое, идущее правильным курсом и заплутавшее. Однако мышление, утверждающее выбор только из двух возможностей, ошибочно в принципе. Действия любого существа, как и сам рост всего живого, не имеют в своей основе вилку из двух вариантов. Это только пылесосы, чайники и утюги работают в режиме «вкл»/«выкл». Даже тьма и свет в нашем мире имеют множество оттенков, постепенно переходящих друг в друга. Как писал Игорь Северянин:

Я помню слова известного филолога, профессора Санкт-петербургского университета, который когда-то объяснял нам, студентам, что «бинарность, двучленность — это не столько связь, сколько противопоставление, разрыв связи, даже больше противопоставление, чем связь; это, так сказать, тезис и антитезис без синтеза».

В системе мышления, предложенной миру правящей американской верхушкой, мы видим как раз попытку отказаться от синтеза. Они не желают даже слышать о синтезе. Есть только тезис. Антитезис должен быть уничтожен, и точка. По сути, это не что иное, как попытка отказаться и от диалога, и от мышления. Ведь вне диалога, как доказал Михаил Бахтин, мышления нет.

Мы не желаем вас слушать. Мы правы, вы нет. Мы хорошие парни, вы плохие. Вы чёрные, мы белые. У нас есть ценности, у вас нет ценностей. У нас есть интересы, у вас нет интересов. Россия должна заткнуться. Иран должен заткнуться. Сирия должна заткнуться. Куба, Венесуэла и Никарагуа должны заткнуться. Латинская Америка должна заткнуться. Арабский мир должен заткнуться. Китай должен заткнуться. Заткнуться должны все. Почему? Потому что мы так решили. Мы делаем, потому что мы можем. Наши помыслы всегда на стороне добра. Мы — исключительная нация. Америке можно всё…

Именно поэтому конфликт августа 2008-го подавался на Западе в бинарной логике «плохая Россия против хорошей Грузии». Может быть, хотя бы ради приличия стоило сказать об атаке Саакашвили на Цхинвал, об убийстве российских миротворцев, о страданиях и жертвах осетинского народа? Конечно, нет. Мы не любим, когда что-то нарушает стерильную чистоту наших схем.

Сейчас западные СМИ утверждают, что путинская Россия напала на Украину, потому что Россия тоталитарная, а Украина свободная. Может быть, стоило сказать о терроре, развязанном СБУ, о сожжённых людях в Одессе, о бомбах с надписью «детям Донбасса», об ударах «Градами» по жилым кварталам, о тысячах убитых и замученных за последние восемь лет? Ну что вы, к чему эти сложности! Мы и так отлично справляемся. Это RT занимается пропагандой, а в наших СМИ царит математическая красота бинарной модели.

В этой логике работает и западная дипломатия. Долгих восемь лет мы терпеливо убеждали Америку и Европу, что от честного выполнения Минских соглашений выиграют все. Мы предлагали третий вариант. Что называется, ни вам, ни нам. Украина остаётся в сфере влияния Запада, но превращается в нейтральное федеративное государство, где учитываются права всех проживающих в ней народов: русских, венгров, румын, евреев — кого угодно. Иначе говоря, мы предлагали синтез. Ответ снова пришёл в логике двоичности: «свободная Украина» имеет право на вступление в НАТО, равно как и на кровавую зачистку непокорных. Почему? Потому что «мы так решили», а геноцид русских — это «смешно».

При этом с нашей стороны всё время звучат сигналы о том, что Россия открыта для диалога. В своей речи об империи лжи Путин делает оговорку, называя Америку «великой страной». Отдан приказ с уважением относиться к украинским военнослужащим. Всё это неслучайно, ведь в основе нашей культуры лежит стремление к диалогу, внимание к «другости» (Михаил Бахтин), к поиску синтеза. У нас так принято.

Мы признаём, что многообразие мира нельзя исчерпать противопоставлением, тезисом и антитезисом, двойкой, бинарностью, дихотомией. Россия со времён княгини Ольги стала домом Святой Троицы. Собирание земель и духовное возрождение русского государства началось от церкви Святой Троицы преподобного Сергия Радонежского. Главный шедевр нашего средневекового искусства — «Троица» Андрея Рублёва, образ, который есть едва ли не в каждой православной семье. В советскую эпоху мы взяли на вооружение диалектику Гегеля и триаду развития «тезис — антитезис — синтез» гегелевской школы. Наши великие умы — Владимир Соловьёв, о. Павел Флоренский, о. Сергий Булгаков, Николай Бердяев, Алексей Лосев, Борис Раушенбах — развивали триадические учения.

Троичные схемы глубже и интереснее бинарных. Развитие ребёнка идёт от двоичности к троичности. Поначалу ребёнок способен думать только в категориях я/другой, моё/чужое, дают/не дают. И только постепенно он открывает для себя третье, только постепенно он начинает понимать, что мир не делится лишь на то, что соответствует его желаниям и не соответствует. Тройка означает, что в мире есть кто-то ещё — кто-то, у кого могут быть свои потребности, ценности и желания. Именно триаду мы видим в великих древних культурах. Верховные божества в индуизме объединены в тримурти — тройку верховных божеств. В китайской культуре инь и ян, объединённые в круговой символ, дают необходимое третье, аналогом которого выступает синтез в школе Гегеля.

Такое мышление, конечно, свойственно не всем народам. Русский этнограф Александр Золотарёв и французский учёный Леви-Стросс обратили внимание, что племена, живущие родовым строем, обходятся противопоставлениями. Их мышление совершается в логике бинарных оппозиций: мягкое/твёрдое, варёное/сырое, съедобное/несъедобное. Именно этот подход — назовём его условно архаическим, или детским, — утвердился в головах глобалистской верхушки. Именно этот подход произвёл такую разруху в голове Байдена и его советников, именно он привёл к нынешней ситуации на Украине. Именно этот подход заставляет наших либералов поднимать в социальных сетях вой «Мир или война?!», как будто не бывает мира, который хуже войны, и войны, которая приносит настоящий мир.

Бинарный подход в политике ведёт к огромным проблемам для многообразия мира и «цветущей сложности» (Константин Леонтьев). Этот подход влечёт за собой чудовищную жестокость по отношению к тем, кто оказался на «неправильной» стороне. Преступления, как показал Достоевский, начинаются с ошибки в мышлении. Я прав, а ты нет, я цивилизованный, а ты нет, я вооружён, а ты нет, я человек, а ты вошь, и вот уже склонная к полноте пожилая американская дама, которой сидеть бы дома да внуков нянчить, кричит своё омерзительное «вау» по поводу зверского политического убийства.

Упрощение реальности до бинарной схемы (есть только демократия и тоталитаризм, следовательно, нужно покончить с советским тоталитаризмом и встроиться в западную демократию) привело в 1991 году к крушению СССР, последующему разграблению стран постсоветского пространства и войнам на территории исторической России. Бинарное мышление Горбачёва, Ельцина, Козырева и всех остальных стоило нам колоссальных жертв, и мы ещё долго будем расплачиваться кровью за их ошибки.

Так было и так будет всегда. Сон разума рождает чудовищ. Государственные перевороты, интервенции, бомбы с урановыми наконечниками, провокации с химическим оружием, разрушение Югославии, Ирака, Ливии, Сирии — всё это проходило под знаком бинарности, всё это было связано с нежеланием видеть третье. В странах, которые США брали под контроль, мгновенно утверждалась дихотомия. Результатом этого был геноцид. Так было в Индонезии, Чили, Аргентине, Бразилии, Колумбии, Никарагуа, Гватемале, Гаити, Конго и множестве других государств, где к власти приходила проамериканская хунта.

Организовав в 2014 году переворот на Майдане, Запад затащил на ту же дорожку и Украину. И сразу, как по мановению волшебной палочки, новые власти перестали видеть в половине своих сограждан людей. Теперь они стали «недочеловеками». Комик Зеленский, выигравший выборы с программой мира («Это наши граждане, нужно просто перестать стрелять и начать разговаривать»), вскоре узнал правила игры и заговорил об «особях».

Что делать в такой ситуации? Как заставить думать того, кто думать не хочет? Как пробудить от ментальной спячки осоловевшего от крови гегемона? Ответ — показать, что победа не всегда на стороне того, кого американцы объявили «свободными» и «демократичными». Показать, что объявленное «варварским» на самом деле умнее и благороднее мнимо цивилизованного. Показать, что Россия умеет сметать с «великой шахматной доски» искусственно созданные античеловеческие режимы. Если мы преуспеем в этом, наш противник столкнётся с необходимостью выйти за узкие рамки бинарной логики. Трясясь от негодования и бешено вращая зрачками, однажды он всё-таки сядет за стол переговоров, чтобы вступить в диалог о неделимости безопасности, о нераспространении НАТО на восток, о свободной от ядерного оружия и американских оккупационных войск Европе.

Поэтому тот конфликт, который мы сейчас наблюдаем, это не конфликт России и Украины и даже не конфликт Российской Федерации и её союзников с коллективным Западом. Перед нами конфликт двух миров, конфликт, в котором одна часть человечества пытается принудить другую (к счастью, значительно меньшую) к мышлению. От того, удастся ли нам выполнить свою задачу, зависит судьба триединого русского народа, Евразии и всего мира[3].

На фоне русофобского беснования в западных СМИ некоторые наши патриоты забили в набат: «Россия неправильно выстраивает информационную политику! Мы проигрываем информационную войну!» Но давайте спокойно поразмышляем: что такое информационная война и как её выигрывают?

Информационная война — это разновидность боевых действий, в которых ключевым объектом воздействия является информация, циркулирующая в стане противника. Если кому-то удаётся влиять на мнения людей, он опосредованно может влиять на их действия. Но как возникают мнения людей?

Социальные психологи знают, что на формирование мнений влияют не сами события (факты, обстоятельства), а их подача и интерпретация. Люди реагируют не на конкретные действия (стимулы), а на некие модели и фреймы (смыслообразующие рамки). Сталкиваясь с новыми данными, человек всякий раз применяет к ним уже существующий фрейм. Об этом пишет, например, современный голландский учёный Тён ван Дейк. В своей работе «Дискурс и власть» он подчёркивает, что журналисты не просто создают конкретные новостные сюжеты, они формулируют «ментальные модели опыта», которые и усваивают люди.

Другими словами, любой новостной репортаж — это не только информация о реальном или мнимом событии, это ещё и модель, которая оседает в умах. Сообщение о том, что русские военные якобы ударили по украинскому детсаду — это и новостной сюжет (нарратив), и модель восприятия. Если подобных сообщений много, они застревают в умах, и западный обыватель, услышав о новых жертвах на Украине, скорбно качает головой: проклятые русские! Они опять убивают украинцев!

В отличие от русского человека, который ещё с советских времён привык видеть во всём подвох, обыватель на Западе искренне убеждён, что некие филантропы-романтики бесплатно снабжают его достоверной информацией. Ему невдомёк, что западные СМИ существуют лишь для того, чтобы формировать устойчивые ментальные модели (схемы, сценарии). В рамках этих схем большинство интерпретирует политику меньшинства, добровольно соглашаясь даже на вредные для себя политические решения. Новостные сюжеты сперва утверждаются в умах, а потом правящее меньшинство переводит их в законы и документы (санкционные решения).

Однако на этом пути могут возникнуть проблемы. Скажем, в ответ на «русские варвары вторглись и разбомбили» в информационном поле начинает всё громче звучать «украинские нацисты пытали и убивали». В этом случае нужно постараться любым способом перекрыть враждебный нарратив, как за счёт усиления своего новостного потока, так и за счёт уничтожения альтернативных каналов.

Собственно, когда говорят об информационной войне, именно такой конфликт нарративов и имеют в виду. И вот, глядя на то, что происходит сейчас на Западе, диванные эксперты делают поспешный вывод: Россия ведёт себя неправильно, Россия проигрывает в информационной войне! При этом совершенно забывается, что конфликт нарративов — это только верхушка айсберга. Подготовку к нынешнему противостоянию мы практически не вели, в то время как на Западе к нему долго и усердно готовились.

В конфликте нарративов огромное значение имеет количество и качество новостных сообщений, выбрасываемых в информационное поле. Но есть ещё одна важнейшая составляющая — контекст восприятия. Именно благодаря контексту одни новостные сообщения воспринимаются как истинные, а другие отметаются как ложные и смехотворные. Для этого на Западе давно и с успехом применяется техника актуализированных сценариев.

Эта техника связана с особенностью людей понимать и принимать то, что они уже знают и принимают. Любую новую информацию мы сверяем с той, которую уже имеем. Конечно, многие данные сразу вылетают у нас из головы, но подсознание помнит всё. И потом, когда начинается поток конфликтующих новостей, (т. е. когда начинается война нарративов), оно делает свою работу. Новости о массовом отстреле бродячих собак вызовут всеобщее одобрение в том случае, если заранее был актуализирован сценарий «в стране много бешеных собак — собаки нападают на детей — детские больницы переполнены».

На Западе никогда не стеснялись актуализировать сценарии, в буквальном смысле высосанные из пальца. В 1981 году мировые СМИ дружно вопили о том, что в КГБ якобы готовили покушение на папу римского Иоанна Павла II. Никаких доказательств предъявлено не было, но подсознание западных обывателей было нужным образом подготовлено, и два года спустя Рональд Рейган произнёс свою знаменитую речь об «империи зла».

Вспомним теперь, чем занимался коллективный Запад всё последнее время. Правильно, актуализировал сценарии о «варварской» и «агрессивной» России. Россия напала на Грузию, Россия убивала мирных людей в Сирии, Россия помогла ополченцам сбить малайзийский «Боинг», Россия травила людей «Новичком»… Мы смеялись над этими глупостями, мы говорили о «нестыковках в деле Навального и Скрипалей», а на Западе планомерно делали свою работу, причём спецслужбы действовали здесь рука об руку с журналистами. Создавая потоки фейковых новостей, они, по сути дела, воевали с собственным населением, готовя его нести издержки за нынешние нелигитимные политические и экономические меры против России.

Впрочем, и это ещё не всё. Чтобы актуализированные сценарии приживались в сознании людей, нужно заранее готовить почву. Так земледелец обрабатывает поле, чтобы одни растения легко всходили, а другие даже не могли приняться. Вот и для того, чтобы успешно актуализировать сценарии, нужно заранее обработать умы и сердца. Другими словами, прежде чем бросить в бой спецслужбы и журналистов, нужно использовать учителей и деятелей культуры.

Человек проверяет навязываемые ему сюжеты не только недавними новостными сообщениями, но и теми знаниями, которые он получил в детстве и в юности (и которые, как правило, кажутся ему истинными). Поэтому очень важно заранее создать в головах соответствующую структуру знаний. Неудивительно, что на Западе давно позаботились о том, чтобы в их школьных учебниках доминировал особенный образ России — образ отсталой и дикой страны, единственными брендами которой являются медведи, крепостное право, Иван Грозный (точнее, глупые выдумки о нём) и «Архипелаг Гулаг». Всё хорошее, что можно было бы сказать о нашей стране, в том числе о её роли в разгроме фашизма, старательно замалчивалось, всё лживое и грязное — выпячивалось.

Не меньшее значение придавали на Западе риторике драматического и эмоционального описания — кино и литературе. Выдуманные истории подчас имеют даже большее значение, чем актуализированные сценарии — здесь совсем не нужно апеллировать к реальности, достаточно создавать технологичный продукт, способный влиять на эмоции. Поэтому западные режиссёры создавали фильмы, в которых русские представали грязными, глупыми и карикатурно жестокими полуживотными («Красная угроза», «Рэмбо-3», «Красный рассвет» и т. д.). Многие западные писатели (вспомним Оруэлла с его «Скотным двором») работали в том же ключе.

Карел Чапек однажды заметил, что принципиальная точка зрения тем полноценнее и категоричнее, чем меньше люди осведомлены о предмете. Именно к такой принципиальной точке зрения и подводили многие годы население коллективного Запада. Наши противники действовали в строгом соответствии со своими методичками. Они готовились к войне на уничтожение, в то время как мы тешили себя иллюзиями о дружбе и мирном сосуществовании. И нынешнее западное информационное поле, где махровым цветом расцвела русофобия, задолго до нынешних событий было распахано и унавожено компостом самой вонючей и самой естественной для Запада лжи — расистской. В таких условиях победа Запада в нынешней войне нарративов была неизбежной.

Впрочем, удивляет другое — абсолютный проигрыш Запада в самой России. Общество сплотилось на фоне поддержки военной операции на Украине, а рейтинг президента России достиг 81 %. И это на фоне рекордного же падения доверия американцев к Байдену (40 %). При этом больше половины населения Франции, как выяснил недавний опрос компании Ifop, доверяет российской позиции по Украине. Это лишь некоторые примеры, но даже они показывают, что западные технологии по навязыванию мнений не всесильны. Наши противники явно поторопились. Убаюканные собственной пропагандой, они поверили, что на фоне санкций и информационной атаки на Россию военный кризис быстро перерастёт сначала в экономический, потом в социальный и политический. Эти расчёты не оправдались, и теперь на коллективном Западе замешательство. Они и вправду не ожидали, что мы выстоим.

Несмотря на все эти положительные моменты, расслабляться не стоит. Да, наши государственные новостные каналы работают хорошо, но этого мало. Чтобы однажды победить в информационной войне, нужно снимать фильмы, писать романы и пьесы, проводить научные конференции, разрабатывать основы государственной идеологии, менять учебники. Нам нужен новый, неприукрашенный образ Запада — взамен той милой мимимишной зверушки, которую мы старательно выдумывали все эти годы. В отличие от наших противников, нам не нужно здесь лгать и обманывать. Не нужно фальсифицировать сценарии о подлости и вероломстве Запада — подлинных враждебных действий в отношении нашей страны более чем достаточно. В них причина нашего нынешнего тактического поражения на информационном фронте, но в них же и основа нашего будущего стратегического успеха. Победа обязательно будет за нами. Александр Невский знал, что говорил[4].

На сегодняшний день западное медиаполе выглядит почти монолитным и насквозь пропитанным русофобией, поэтому сам тезис о том, что Запад может проиграть эту информационную войну, выглядит нелепым и шапкозакидательским. Между тем уже сейчас можно говорить о тенденциях, которые в обозримом будущем приведут русофобский проект к закономерному краху. Об этом и поговорим.

Как известно, политический дискурс делится на три сферы: согласия, легитимной полемики и отклонения. Сфера согласия предполагает единство во взглядах. Тут уместны такие выражения, как «мы знаем, что…», «все мы понимаем…», «каждому из нас очевидно…». К сфере полемики относятся высказывания, относительно которых согласия нет. Здесь эксперты могут выражать разные точки зрения, а СМИ, стараясь казаться непредвзятыми, сохраняют нейтралитет. Что касается сферы отклонения, то она выпадает из сферы нормальной дискуссии, и журналисты могут игнорировать эти темы, воспринимая их как ничтожные или табуированные.

Границы между сферами смещаются в зависимости от того, как меняется общественное мнение. В СМИ всё время происходит что-то вроде перетягивания каната. Какие-то вещи, которые на Западе ещё недавно казались нелепыми и даже не обсуждались (например, венчание геев или смена пола у детей), сейчас оказались в сфере согласия. Что касается невинности молодожёнов до брака, то этот вопрос ушёл не только из сферы согласия, но даже законной дискуссии.

Рассмотрим теперь нынешнюю инфоатаку на Россию. Пожалуй, информационных кампаний такого накала коллективный Запад ещё не знал. Даже к набирающему силу нацизму в тех же США, Англии и Канаде в своё время отнеслись куда более снисходительно. Здесь же за какой-то месяц все сферы дискурса были перекроены. То, что недавно было дискуссионным (агрессивность и злонамеренность России и её руководства), находится теперь в сфере согласия. То, что казалось немыслимым (запрет Достоевского и Чайковского, травля российских деятелей культуры, призывы к убийству русских военнослужащих, бытовая русофобия), перекочевало на границу согласия и допустимой полемики. Даже совсем людоедские мнения («с русскими можно делать всё, потому что они не совсем люди») стали почти что дискуссионными.

Можно сказать, что Запад сейчас пожинает плоды тщательно выстроенной информационной кампании: создание контекста — провокация — мобилизация общественного мнения. Если заранее выставить кого-то злодеем или сумасшедшим, а потом спровоцировать, то любую его реакцию (даже вполне естественное возмущение) легко представить как проявление звериной внутренней сути. Это правило работает как с людьми, так и с отдельными народами.

Вообще, глядя на происходящее, западные политтехнологи и мастера провокаций, должно быть, покатываются со смеху. Ещё бы! Русские убивают русских на территории исторической России, а виновник конфликта, Запад, вырастивший укронацизм, рядится в благородную тогу судьи. Этот приём (ранее американцы использовали его в Югославии и Сирии), должно быть, кажется западным кукловодам изящным и дьявольски остроумным. Они в самом деле заслужили поощрение своего вдохновителя. В то же время бросается в глаза ряд ошибок, которые в стратегическом плане могут оказаться для наших врагов фатальными.

Во-первых, атлантисты сделали ставку на накачку эмоций. В принципе, это правильно. Люди склонны доверять своим чувственным образам. Ницше говорил, что отношения ума и сердца напоминают любовь, причём сердце — мужчина, а ум — женщина. Единственная проблема состоит в том, что с помощью манипуляции невозможно всё время поддерживать должный накал страстей. Люди легко возбуждаются, но долго находиться в состоянии гнева и экзальтации не может никто. Через некоторое время включается механизм привыкания, чувства перегорают. Представим себе человека, который на эмоциях выскочил из постели, куда-то бежал, что-то кричал, а потом обнаружил себя посреди поля — в пижаме и под моросящим дождем. Этот человек неизбежно спросит себя: «Что я здесь делаю? Правильно ли я поступил, поддавшись эмоциям?» И тут уже гнев обманутого обрушится на самого манипулятора. Как говорил профессор Преображенский у Булгакова: «Швондер и есть самый главный дурак. Он не понимает, что Шариков для него более грозная опасность, чем для меня. Ну, сейчас он всячески старается натравить его на меня, не соображая, что если кто-нибудь, в свою очередь, натравит Шарикова на самого Швондера, то от него останутся только рожки да ножки».

Да, атлантисты успешно натравили на нас своего обывателя, однако вся эта грандиозная шумиха была рассчитана на краткосрочный эффект. Но что будет дальше? Время идёт, Россия как стояла, так и стоит, кризис затягивается, а санкции против России бьют по самой Европе. Что будет, когда западные шариковы столкнутся с экономическим кризисом? Сохранят ли они ту же пламенную верность своим вашингтонским швондерам?

Второй момент. Сейчас на западного обывателя обрушилась гигантская лавина фейков. Но фейки хорошо работают в начале информационной кампании, а в долгосрочной перспективе они скорее вредны, ведь манипуляция — это обязательно скрытое воздействие. Как пишет классик американской медиакритики Герберт Шиллер, «для достижения успеха манипуляция должна оставаться незаметной… успех манипуляции гарантирован, когда манипулируемый верит, что всё происходящее естественно и неизбежно». Если фейки разоблачаются, обманутые слезают с крючка. И испытывают всё большее недоверие к СМИ.

И наконец, третье. Главная проблема нынешней русофобской кампании состоит в том, что она не может перекрыть все источники информации. На Западе немало экспертов, которые отлично понимают происходящее на Украине, и полностью убрать их из информационного поля не получается. Плоды их деятельности хорошо видны: под каждой пропагандистской статьёй можно найти комментарии, в которых жители западных стран высказываются о действиях своих властей с глубоким неприятием и иронией.

Трёх названных причин (накачка эмоций, массовые фейки и невозможность удержать под контролем всё информационное поле) вполне достаточно, чтобы сделать пирровой нынешнюю победу Запада в информационном противостоянии с Россией. Здесь работает простой закон — если согласие достигнуто с помощью давления и «накачки мнений», достаточно небольшого процента возмутителей спокойствия, чтобы «общепризнанное» вернулось в сферу «дискуссионного». Иногда это называют «местью окна Овертона». Когда людей слишком жёстко склоняют верить в правоту обкома (неважно, советского или вашингтонского), общество в какой-то момент начинает движение в обратном направлении. Именно поэтому на Западе периоды охоты на ведьм обычно сменяются периодами истеричного покаяния. Здесь действуют законы столь же неоспоримые, как физические: когда в умах поселяется сомнение, грандиозное здание фейковой реальности распадается. Если баллон находится под сильным давлением, даже небольшая разгерметизация приводит к взрыву.

Однажды этот взрыв обязательно уничтожит атлантистскую империю лжи[5].

Возможно ли влиять на чужое мнение? И если возможно, то как? Очень многие ответы здесь можно получить с помощью теории фреймов.

Понятием фрейма мы обязаны американскому этологу Грегори Бейтсону. Наблюдая в 1952 году в зоопарке Сан-Франциско за резвящимися выдрами, Бейтсон предположил, что они обмениваются метакоммуникативными сигналами, означающими «это игра» или, наоборот, «это драка по-настоящему». Так возникло представление о смысловой рамке — фрейме, которое вскоре перешло в когнитивные науки — психологию и социологию.

Фрейм — это схематическое представление ситуации, основанное на наших знаниях и ожиданиях. Столкнувшись с чем-то (особенно когда это «что-то» кажется неопределённым и неоднозначным), мы задаёмся вопросом: «Что здесь происходит?» Ответ обеспечивается подбором фрейма, или фреймированием. Именно так человек собирает мир в организованное целое, хотя чаще всего он даже не сознаёт, что выбирает фрейм.

Нужно отметить, что фреймы всегда организованы в системы, в которых выделяются главные, или базовые, фреймы. Если в обществе возникает разделение, это говорит о том, что идёт спор между какими-то главными фреймами. Во времена моей юности таких фреймов было два: коммунизм против капитализма, западная демократия против тоталитаризма.

Сейчас второй фрейм почти не изменился (его подвиды — цивилизация против варварства, прогрессивные общества против отсталых), а вот с первым произошли драматические изменения. Фактически он отошёл на второй план, уступив место фрейму «народы мира против неоколониализма и глобализма».

Переход на один из базовых фреймов мгновенно диктует и отношение к военному конфликту на Украине. В одном случае украинские националисты являются пешками в глобалистской атаке на Русский мир, в другом они превращаются в передовой отряд цивилизации, ведущий бой с «восточными орками».

Первый фрейм даёт нам следующую цепочку событий: глобалисты произвели на Украине переворот, к власти пришли нацисты, нацисты совершают преступления, нацистов ждёт справедливая кара. Второй фрейм оперирует другими ключевыми точками: на демократическую Украину напали русские варвары, украинцы не сдались, цивилизованный мир помогает им отбиться.

Вступая с кем-либо в спор о том, что происходит, мы атакуем его из своего фрейма и стараемся заразить своим видением ситуации. То же самое пытается сделать наш оппонент. В этой ситуации важно понять, почему другие думают так, а не иначе. Почему же мы выбираем тот или иной фрейм? Часто в ответ на этот вопрос мы выпаливаем: да потому что это очевидно! Это все знают!

С научной точки зрения то, что все знают, является фактом социальной реальности. Но истина здесь ни при чём. Это разные вещи, ведь все могут и ошибаться. Зато очевидно другое: если все что-то знают, данный фрейм точно был хорошо раскручен.

Итак, первое, что заставляет нас выбрать ту или иную смыслообразующую рамку, — это раскрученность фрейма, его внешняя привлекательность и рекламно-технологическая сторона. Здесь мы явно уступаем Западу, где фабрика грёз работает заметно лучше. В США снято множество фильмов о том, как демократия западного образца сражается с тоталитаризмом — от «Звёздных войн» до «Гладиатора». (Много ли Россия выпустила фильмов о сторонниках многополярного мира, ведущих бой с глобалистами?)

Запад гораздо лучше себя рекламирует. Ведь не только рекламные продукты, но и сами средства передачи информации созданы Западом для себя и под себя. Ничего удивительного, что некоторые наши знакомые выбрали фрейм «демократия против тоталитаризма». Он отлично внедрён в общество. Ничего не поделаешь.

Другое дело, что хорошая реклама совсем не обязательно соответствует качеству товара. Распиаренный продукт может оказаться ни на что не годным. Это касается и такого информационного продукта, как фрейм.

Кроме того, на некоторых реклама не действует или почти не действует. Эти люди выбирают базовый фрейм не в силу его раскрученности, а в силу того, что он, по их мнению, лучше соответствует реальности, соприкасается с ней большим количеством точек. Тут имеют значение эрудиция, знание истории, опыт похожих ситуаций. Образованного и думающего человека труднее соблазнить красивой картинкой; имеющие представление о проамериканских переворотах и цветных революциях вряд ли окажутся в массовке Навального; специалисты по истории колониальных народов, за редким исключением, все патриоты. Однако любовь к знаниям и эрудиция совсем не дают гарантию того, что человек окажется в нашем лагере, иначе все начитанные и образованные собрались бы на одной стороне. Есть также иррациональный выбор. О. Генри в рассказе «Дороги, которые мы выбираем» вывел известное заключение: «Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу».

Это «что-то внутри нас» и оказывается важнее всего. Академик Борис Раушенбах говорил, что всё дело в особенном состоянии души. Это состояние он определял словами «за своих нужно болеть». Так что вопрос лишь в том, кого мы считаем по-настоящему своими. Для кого-то свои — это Сидящий Бык и Санкара, а для кого-то Билл Гейтс и Сорос. Кому-то «любовь к отеческим гробам», а кому-то комфорт в рамках либеральных правил. И с этим тоже ничего не поделаешь. Впрочем, всё это не значит, что нужно опустить руки. Напротив, за свой фрейм можно и нужно бороться.

Учитывая, что для победы в умах важнее всего иррациональная составляющая, мы должны воспитывать граждан, а не потребителей. Важнее этого ничего нет. Играться с фреймом врага, объявившего нам войну на уничтожение, мы больше не можем. Весь писк на тему того, что «мы тоже часть прогрессивной западной цивилизации», пора прекратить.

А свой фрейм нужно углублять и детализировать, ведь чем больше деталей, тем больше и веры в него. Это значит, что нужно проводить научные конференции по неоколониализму, защищать диссертации, писать учебники, открывать музеи… И конечно же, нужно развивать свой фрейм, воплощая его в разных формах: снимать фильмы, издавать книги, ставить спектакли, проводить выставки и т. д. Собственно, это и есть та самая «мягкая сила».

И последнее: нужно верить в победу. Ведь другая сторона тоже будет вкладываться в рекламу, проводить свои полунаучные и лженаучные конференции, открывать лжемузеи и воспитывать на свой лад. К счастью, технологии не всесильны, поскольку фреймы проходят проверку самой реальностью. Ложный фрейм, натянутый на реальность, однажды неизбежно рвётся — как тряпка, повязанная вокруг ствола могучего растущего дерева[6].

Недавно по мировым СМИ разлетелись высказывания сенатора от Мэриленда Джейми Раскина, позиционирующего себя чуть ли не главным защитником моральных ценностей в Америке. По мнению конгрессмена, Украина демонстрирует «высокую степень толерантности», в её вооружённых силах «представлены женщины и сексуальные меньшинства», её борьба «воплощает демократическое будущее для всего мира». В то же время Москва — «мировой центр антифеминистской, антигейской, антитрансгендерной ненависти». Следовательно, победа Украины — «главный императив истории».

Политический обозреватель Fox News Такер Карлсон в своём телешоу так передал суть высказываний Раскина: «Россия — православная страна, исповедующая традиционные ценности. Именно поэтому она должна быть уничтожена, независимо от того, какую цену за это заплатят США». Согласитесь, это не самый лучший посыл для равноправного диалога. Нет смысла предлагать ничью тому, кто собирается тебя победить. Нет смысла договариваться о мире и дружбе с теми, кто не вынашивает других планов, кроме твоего убийства.

Да, Запад со временем может стать равноправным членом многополярного мира. Но наивно думать, что он станет таким в результате наших миролюбивых жестов. Нет, за стол переговоров сядет уже другой Запад, отказавшийся от глобального доминирования. Таким его ещё предстоит сделать.

Если воспользоваться образом преподобного Ефрема Сирина, современный Запад напоминает пса, лижущего пилу и пьянеющего от собственной крови. Тот же сенатор Раскин уже заплатил за неосторожное обращение с острым предметом — его сын Томми Раскин, студент Гарварда, гей и зоозащитник, впал в депрессию и покончил с собой в возрасте 25 лет.

Раскин-отец, безусловно, относится к числу несгибаемых борцов, но таких даже на Западе немного. Большинство американцев и европейцев весьма чувствительны к зубцам пилы, которую их заставляют лизать. А значит, в наших интересах информировать их о том плачевном состоянии, в котором они находятся. Перед псом нужно поставить зеркало. Пусть увидит свой окровавленный язык и задумается. Кстати, наши исторические противники всегда кололи другим глаза их мнимыми и действительными ошибками.

Как всегда рассуждали на Западе? Во всём мире должен победить западный либеральный порядок. Это значит, что любой незападной стране нужно предъявить длинный список претензий — пусть знает, как далека она от прекрасного идеала! Той же России ставили на вид и Ивана Грозного, и крепостное право, и репрессии, и тоталитаризм, и запрет гей-пропаганды. Требование было одно: измените своё настоящее и покайтесь в своём прошлом. Только тогда мы начнём разговаривать с вами о будущем.

Мы должны действовать в той же манере, только исходить нужно из нашего образа будущего. Пора сформулировать наши собственные претензии к Западу. Чем больше будет этих претензий и чем серьёзнее они будут обоснованы, тем лучше для нас.

Нужно помочь западному человеку перейти от опьянения к похмелью. Это значит, что он должен столкнуться с нашим презрением. Нет, не к себе (американофобия, англофобия и германофобия, как верно заметил президент Путин, это такие же формы расизма, как русофобия и антисемитизм), а к своим преступлениям.

Западный обыватель должен узнать, что богатство западного мира родилось не в результате упорного труда, а в результате череды преступлений, первым из которых стало разорение Константинополя в 1204 году, когда Запад всей своей коллективной мощью обрушился на великий христианский город. Дальше были погромы обществ и цивилизаций Азии, Африки, Америки и Океании, рабство, разные виды английского, голландского, французского, бельгийского, американского и немецкого геноцида в колониях, разжигание мировых войн, нацизм, голод в Бенгалии, ядерная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, кровавые перевороты в Индонезии, Чили и Аргентине, войны в Югославии, Ираке и Ливии, цветные революции, поставленное на поток неоколониальное ограбление стран третьего мира, безумные гендерные эксперименты.

Западный обыватель должен узнать, что утративший свои традиции агрессивный неоколониальный Запад выпал из числа мировых цивилизаций и уже не имеет права на равноправный диалог. Сначала нужно признать свою историческую вину и покаяться.

К счастью, ветер перемен на нашей стороне. В странах Запада, как когда-то в позднем Советском Союзе, налицо разрыв между самочувствием населения и бодрыми реляциями властей. Этот разрыв мы должны всеми силами увеличивать, пока Раскин и его клоны в Евросоюзе требуют, чтобы западный человек втридорога платил за топливо, мёрз в своём доме, не мылся и потуже затягивал пояса, поскольку только так якобы можно выстоять в битве с Россией.

Когда прогнившее здание западной псевдоцивилизации рухнет, мы найдём тех, с кем там ещё можно разговаривать, подадим им руку и поднимем с колен. Это будет очень по-русски. Но это будет потом, а пока длится то самое «откровенно расистское и неоколониальное ослепление превосходства», о котором говорил Путин перед Валдайским клубом, наша риторика может быть только наступательной[7].

Перед каждой конфликтующей стороной встаёт вопрос: как убедить противника, что его поражение неминуемо? Выгоды от такого воздействия на сознание огромны, ведь даже обычный человек принимает решения не столько на основе фактов, сколько на основе их интерпретации. История знает случаи, когда победивший на поле боя, неверно оценив обстановку, уступал проигравшему. Во время Семилетней войны российские полководцы не поверили в свою удачу и подарили уже фактически завоеванную Пруссию разгромленному русско-австрийскими войсками Фридриху II.

Запад уже давно демонстрирует признаки разложения, сфера его влияния уменьшается, а попытки навязать свои взгляды вызывают глухой ропот и недовольство. Но есть одно но. За последние четыреста лет бесконтрольного колониального грабежа и экспансии наш противник совершенно отвык идти на попятную. И это большая проблема. Пока западный человек верит в свою победу, пока он считает себя ковбоем Мальборо, оседлавшим лошадь истории, Запад будет переть напролом и с презрением отвергать саму возможность компромисса. Выход из этой ситуации только один — объяснить, наконец, ковбою, что происходит.

В этом смысл информационно-психологической войны. Когда-то, во времена СССР, они сломали нас. Теперь мы должны сломать их.

Однако здесь мы встречаемся с очевидной трудностью. Как доказал известный голландский учёный Тён ван Дейк, первым шагом в контроле над дискурсом является контроль над контекстом. А контекст для любых сообщений из России выстроен негативный, причём Запад выстраивал его десятилетиями, если не столетиями. Нелегко произносить речи перед собранием, если вас всякий раз представляют в негативном ключе. Все шлюзы доверия с той стороны перекрыты, все люки наглухо задраены, и сама мысль, что информацию из России можно воспринимать всерьёз, объявлена абсолютной крамолой. Что же нам делать? Опустить руки? Ни в коем случае.

Способ доносить информацию всегда есть. Легко пресечь такие виды дискурса, как политический, публицистический и медийный, но почти невозможно перебить дискурс художественный. Послание в художественной форме преодолевает все преграды. Бессмысленно предварять авторское чтение рассказа словами: «А сейчас перед вами выступит плохой сочинитель». Любой человек скажет на это: «Ладно, пусть выступает, а я уж сам решу, насколько он плох».

В отличие от публицистической статьи и научного труда (здесь можно пройтись по цепочке доводов и всё оспорить), художественное произведение непроверяемо и неоспоримо. Оно несёт проверку в самом себе. Если произведение хорошо само по себе, если оно состоялось как факт искусства, опровергнуть его невозможно. Именно поэтому художественная форма является лучшим (а иногда и единственным) способом доносить смыслы до враждебной аудитории.

Когда-то Советский Союз был разрушен с помощью художественной формы. Советская идеологическая машина вполне справлялась с западной пропагандой, однако против «Скотного двора» и «Архипелага ГУЛАГа» противоядия не было. На Западе это хорошо понимали. «Скотный двор» ещё в 1947 году перевели на украинский, потом последовали переводы на другие языки СССР. А когда все (или почти все) в нашей стране поверили, что мы живём на скотном дворе (в ГУЛАГе), Советский Союз пал.

Магия художественной формы творит чудеса. Как объяснил ещё Макиавелли, любое государство держится не только на силе, но и на доверии к власти (согласии). Утрата доверия приводит к краху. И если с силой Запада мы пока ничего не можем сделать, то согласие в атлантистских странах, нарушаемое то бунтами жёлтых жилетов, то выступлениями трампистов, — вполне уязвимая и доступная для нас цель. Когда мы убедим западного человека в том, что его мир — дрянь (как, собственно, это и есть на самом деле), рухнет и власть политиков-глобалистов. Выбив подпорку согласия, мы превратим Запад в жалкого уродца, в колосс на одной-единственной глиняной ноге.

Именно поэтому мы должны, во-первых, подкармливать западных солженицыных (представителей западной культуры, сражающихся с глобалистской антиутопией), а во-вторых, создавать произведения искусства, что называется, на экспорт.

Делать это непросто, но, к счастью, сейчас очень многое складывается в нашу пользу. Атаки либералов на христианское основание западной цивилизации привели к размыванию ценностной базы, а без ценностей всякая культура хиреет. Неудивительно, что Запад уже сейчас не обеспечивает себя достаточным количеством произведений искусства, подменяя их симулякрами и образцами масскульта. Фактически Запад настолько обнищал, что уже сам нуждается в импорте культуры. Это даёт другим странам и цивилизациям огромное преимущество, и было бы преступлением его не использовать.

Всё это возлагает определённую ответственность на нашу культуру. К сожалению, сейчас она порядком разорена. Правда, это не естественное её состояние, а итог либерально-рыночного насилия. Однако Россия — страна великих традиций и великих возможностей. На культурном фронте всё ещё может перемениться.

И мы в любом случае должны дать этот бой[8].

О методе ассоциаций слышали все. На каждое предъявляемое слово испытуемый реагирует любым другим, сразу приходящим в голову. Поэт — Пушкин, животное — кошка, небо — голубое, машина — едет, воровать — плохо.

Ассоциации характеризуют каждого из нас. Для кого-то родина — мать, для кого-то — место. Для кого-то работа — труд, для кого-то — дело. Но многие ассоциации у представителей одного народа совпадают. Так, на стимул «белый» русский отвечает — снег, узбек — хлопок, казах — молоко. Для русского хлеб — соль, для немца — масло, для француза — вино.

Ассоциации проясняют само значение слова в данной культуре, помогают выявить его семантическую структуру. Для русского семья — дети, для испанца — любовь.

Ассоциации являются своего рода «вечным двигателем» мышления. Возбуждение ассоциативных связей даёт человеку основную идею, рабочую гипотезу, которая избавляет мысль от мелкой тряски и помогает фактам соединяться в цельный опыт. Ассоциативные образы, откладывающиеся у нас в мозгу, несут в себе энергию подсознания и обладают огромной силой. Нейроны головного мозга образуют своего рода клеточные ансамбли, и любое возбуждение какой-то части ансамбля активирует всю структуру. Это можно сравнить со спичкой, поднесённой к пороховому погребу: с какой стороны ни зайди, на воздух взлетает всё. А сила ассоциаций огромна — фактически эти связи дают нам маховое колесо, которое направляет наше мышление, определяет наши слова и поступки.

«Когда я сужу футбольный матч с участием русских, мне трудно отделаться от того, что мы о них знаем», — признался задолго до кризиса на Украине один европейский футбольный судья. Контроль над его поведением был задан заранее с помощью негативных ассоциаций.

Что это за ассоциации? Да всё те же: отсталость, варвары, Иван Грозный, медведи, водка, крепостное право, суд истории, Сталин, ГУЛАГ, тюрьма народов…

Запад никогда не интересовался настоящей Россией, никогда не смотрел на нас сочувственно и со вниманием. «Европа в отношении России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна», — писал Пушкин. «Мы учились и приучали себя любить французов и немцев и всех, как будто те были нашими братьями, и несмотря на то, что те никогда не любили нас, да и решили нас не любить никогда», — продолжал ту же мысль Достоевский.

Сейчас мысль западного обывателя летит по веками создававшемуся руслу ассоциаций, и в воспалённом эмоциями сознании европейца возникает чёткая программа действий: отомстить, наказать, заткнуть рот, порвать в клочья, задавить, танки, танки, танки…

Обратим внимание на эмоциональный накал ассоциаций, он не случаен. Каждый элемент смысловых структур в нашем мозгу эмоционально заряжен, но быстрее всего вступают в ассоциативную связь элементы, которые возбуждены сильнее. Именно негативные эмоции являются тем цементом, который скрепляет в западном сознании комплекс представлений о России. Ассоциации западного человека в данном случае всегда негативны, предвзяты, практичны.

А что же у нас? Удивительно, но мы по-прежнему представляем Запад иначе: наши ассоциации позитивны, спокойны, необязательны. И это наша сознательная установка! На недавней встрече с ветеранами Великой Отечественной войны и блокадниками президент России отметил, что во Второй мировой против нашего народа совершали преступления представители очень многих европейских стран, но мы «никогда раньше в силу определённой толерантности об этом не говорили». То же самое, напомнил Путин, было и во времена Наполеона — с нами тогда воевала вся континентальная Европа, но мы предпочитали говорить только о французской армии.

Ассоциативные связи усиливаются в результате повторений и эмоциональной накрутки, но в отношениях с Западом мы своими козырными картами не пользовались — проявляли благородство, прощали.

Какие ассоциации всегда вызывала у нас Англия? Джентльмены, готические замки, газоны, Бейкер-стрит, парламент, Биг-Бен, королева-старушка?

А надо бы: пиратство, разбой, огораживания, Генрих Кровавый, палач Кромвель, дети на виселицах, работные дома, работорговля, концлагеря, дипломатия кинжала и яда, мировой Карфаген, военные преступления, протофашизм, голод в Бенгалии, геноцид, колониальное иго.

Франция — мушкетёры, шампанское, Лувр, галантность, «свобода, равенство, братство», лягушачьи лапки?

А надо бы: гильотины, якобинский террор, погром православных храмов, империализм, зверства в Индокитае, массовые убийства в Алжире, расизм.

Голландия — парусные корабли, плотины, мельницы, коньки, тюльпаны?

А надо бы: геноцид на островах пряностей, тактика выжженной земли, колониальная эксплуатация, эсэсовские дивизии.

Бельгия — пиво, шоколад, брюссельская капуста?

А надо бы: Конго, король Леопольд, отрубленные руки…

На сегодняшний день великодушная и сдержанная русская культура проигрывает в силе ассоциаций безжалостной западной. Всё это время они сочиняли нам преступления, а мы с симпатией всматривались в их жизнь, стараясь подмечать в ней только хорошее. Отсюда решимость с нами покончить у них и вялое переминание с ноги на ногу (а может, договоримся?) у нас. Маховое колесо ассоциаций на Западе раскручено так, что скоро слетит с оси, а наше еле вращается. Сейчас мы расплачиваемся за этот подход, в том числе теми, кто перешёл на сторону Запада в этой войне, и теми, кто уехал, и теми, кто встал на позиции демонстративного и лживого пацифизма.

И это сигнал тем, кто стоит у руля образования, СМИ и культуры. Хватит уже играть в поддавки на культурном поле. Хватит толерантности. Пора говорить о преступлениях врага в полный голос, пора сделать неприятие колониального Запада и атлантизма нашей главной исторической ценностью, такой же, как неприятие «варварской России» и Русского мира у них. Образно говоря, если девку всё равно замуж не берём, зачем ей прыщи замазывать?[9]

Решение Путина провести ядерные учения в ответ на угрозы и провокации западных политиков вызвало новую волну заявлений о «плохом парне». Подобная риторика давно востребована в лагере атлантистов. Проклиная очередного «плохого парня», Байден и ему подобные рассчитывают поднять свой рейтинг и заработать очки у избирателей — таков их уровень политической культуры. Куда большее удивление вызывают глубокомысленные учёные эксперты, на голубом глазу объясняющие проблемы Запада, Европы и Украины «ничем не оправданными» и «странными» решениями российского президента. Таких учёных на Западе очень много; немало их и среди наших бывших соотечественников — вспомним хотя бы вдохновителя российской пятой колонны профессора-иноагента Александра Эткинда, который искренне верит, что к войне на Украине привели какие-то особенности психологии Путина. По-видимому, мы имеем дело с системной ошибкой, с ошибкой мышления, которая прочно утвердилась в западном экспертном сообществе. Может ли воля одного человека считаться ключевой в исторических событиях?

Да, мы привыкли к разговорам о коварстве Ришелье, упрямстве Лютера, жестокости Кромвеля, буйстве Петра; мы любим смотреть на исторические события через призму личных биографий правителей, тем более что некоторые известные авторы (Карамзин, Карлейль) также отдали дань этому подходу. Однако ещё Лев Толстой смеялся над теми, кто полагал, что нашествие двунадесяти языков на Россию произошло из-за решения Наполеона. Толстой был уверен, что «воинственное движение масс европейских народов с запада на восток» не могло иметь под собой такую ничтожную причину, как воля одного человека; он сравнивал Наполеона с актёром, которому распорядитель действа велел наложить сурьму и румяна и играть роль властителя судеб. Это рассуждение классика нетрудно продолжить. Насколько велико, например, значение личности Лютера в расколе Западной церкви? Да, Лютер молодым монахом отправился в Рим и столкнулся там с развращённостью католического клира, что подготовило его бунт. Но можно ли объяснить Реформацию только свойствами характера и особенностями биографии бунтаря Лютера? Разве растущее влияние немецкого государства не вошло в фатальное столкновение с надгосударственной властью Римской церкви? Разве роль Лютера не мог сыграть кто-то ещё?..

А как насчёт Индии и Махатмы Ганди? Да, роль «отца индийской нации» значительна и совершенно бесспорна, но неужели Индия не освободилась бы от англичан даже без своего великого лидера? Факты говорят как раз об этом: во время Второй мировой войны Британская империя трещала по швам, и англичане уже не могли удержать под своей властью эту огромную страну.

К чему все эти примеры? К тому, что учёные мужи, сводящие всё к личным решениям, забыли об исторических процессах. Фактически они пытаются упразднить исторический контекст. Однако смысл отдельной реплики можно понять только в контексте всего диалога; точно так же смысл отдельного события понятен только в контексте эпохи. И что бы ни говорили разные прекраснодушные эткинды, исторические процессы почти не зависят от капризов правителей. Даже наоборот! Люди, оказавшиеся на вершине власти, вынуждены перестраивать свои желания в соответствии с логикой обстоятельств. На наших глазах этот тезис оправдывался уже не раз. Несмотря на неоднократно озвученное во время предвыборной кампании желание дружить с Путиным, Трамп только ужесточал антироссийские меры — именно он ввёл против нашей страны рекордное количество вечных санкций, и именно он начал готовить украинцев к войне с Россией с помощью массовых поставок летального оружия. Левый бунтарь Алексис Ципрас отказался платить долги Греции и бросил вызов Евросоюзу, но, получив должность премьер-министра, быстро перековался и подписал в Брюсселе кабальные соглашения — те самые, против которых он восставал, будучи лидером народных протестов. Внук фронтовика еврей Зеленский был избран на Украине как президент мира, но стал президентом войны и главой неонацистского бандеровского режима. Владимир Путин во время своего первого президентского срока вёл переговоры с Биллом Клинтоном о вступлении России в НАТО, но теперь фактически ведёт с этим блоком войну на Украине. Прав, тысячу раз прав был Лев Николаевич: «Чем выше стоит человек на общественной лестнице, чем с большими людьми он связан, тем больше власти он имеет на других людей, тем очевиднее предопределённость и неизбежность каждого его поступка».

Это значит, что не стоит смотреть на украинские события сквозь призму индивидуальных биографий. Причина войны на Украине не Путин, не Зеленский, не Байден и даже не Борис Джонсон. К этой войне привёл общий кризис системы, которую Запад начал выстраивать четыреста лет назад и которая рушится теперь на наших глазах. Появляются новые центры силы, влияние западных стран тает, как шагреневая кожа, и грабить мир становится всё труднее. Что называется, «верхи не могут, низы не хотят». И война на Украине — только одно из проявлений этого кризиса. Что же касается попытки объяснить всё и вся причудами отдельных политиков, то это типичная манипуляция, рассчитанная на самых доверчивых[10].

В начале июня, накануне празднования 80-летия высадки союзников в Нормандии, фонд Redfield and Wilton strategies провёл в Великобритании социологический опрос о Второй мировой войне. Оказалось, что о решающем вкладе СССР в победу над нацистской Германией знают только шесть процентов британцев. Интересно, что в 2015 году, когда проводился аналогичный опрос, такой ответ дали тринадцать процентов. Т. е. за каких-то девять лет и без того небольшое число англичан, знающих правду о Второй мировой войне, уменьшилось более чем в два раза.

Артур Перес-Реверте заметил однажды, что англичанам свойственна «неприятная манера переписывать историю по собственному вкусу, подчёркивая своё превосходство над другими народами». «Прочтите английские военные мемуары, и вы узнаете, что это англичане разбили Бонапарта в Испании, а немытые и трусливые испанские союзники были ещё хуже врагов-французов, — писал Перес-Реверте. — В принципе, зная своих сограждан, я почти готов поверить. Но утверждения о том, что Испанию от Наполеона освободил Веллингтон, уж точно полная чушь».

Умение переписывать историю и заменять факты «полной чушью» давно уже стало визитной карточкой наших исторических противников. Здесь они действуют по старому шаблону: любое событие перекраивается так, чтобы вся слава досталась англосаксам. Более того. Совершая в разных уголках планеты кровавые злодеяния, англосаксы создают нарративы о своём геройстве и о запредельной подлости тех, кого они разоряют и убивают.

Писатель Вьет Фанх Нгиен поражался тому, как голливудский конвейер оседлал тему войны во Вьетнаме, выдавая американцев за истинных жертв трагедии и обходя молчанием смерть трёх миллионов вьетнамцев. Он назвал это «единственным периодом в истории, описанным проигравшими». Вьетнамского писателя можно понять, но, пожалуй, нарратив англосаксов о завоевании Северной Америки выглядит ещё чудовищнее. Невозможно точно установить, сколько людей они там уничтожили. Индейцев убивали, переселяли, заставляли умирать от голода, заражали болезнями, сгоняли в резервации; их культуру подавляли; их детей похищали, их женщин насильственно подвергали стерилизации. Речь идёт о миллионах или даже о десятках миллионов жертв. Однако в информационном поле англосаксы чисты — они создали такую систему образов, в которой белые колонисты благородны, а краснокожие свирепы и отвратительно жестоки. А Индия? Совершая массовые преступления в этой стране, англосаксы написали десятки (если не сотни) литературных произведений и сняли десятки фильмов, в которых благородные английские колонизаторы помогают местным жителям, лечат их от болезней, спасают индийских детей и т. д., в то время как туземцы со звериным остервенением глупо и бессмысленно вредят их цивилизаторской миссии.

Не менее яркий пример — Крымская война. По большому счёту гордиться англичанам здесь нечем: строили громкие планы по расчленению России, а в итоге, как писал Апухтин, «с разбитым отчалили носом». При этом вредили делу освобождения европейских народов от турецкого ига; напали на чужую страну; вступили в союз с гонителями христиан османами… А сам ход военной кампании? Собирались взять Севастополь за одну неделю, а провоевали год; неудачно напали на Петропавловск-на-Камчатке, не смогли взять Архангельск… Вот, правда, по храмам Соловецкого монастыря отбомбились…

Наверное, любой другой народ устыдился бы подобного сюжета, но только не англосаксы. Вспомним один из самых дорогих фильмов своего времени — «Атаку лёгкой кавалерии» режиссёра Майкла Кёртиса. Эта картина, снятая в 1937 году, связывает воедино восстание сипаев в Индии и нападение на Севастополь. В первой части фильма рассказывается о том, как правительство королевы обхаживает в Индии некоего Сурат-хана, но тот, взбешённый тем, что англичане урезали ему финасирование, нападает на британский форт и убивает там всех жителей, включая солдат-индийцев, их женщин и детей. Сводить причины восстания к зверскому характеру жадюги-хана само по себе довольно смело, но послушайте, что было дальше. Во второй части главный герой майор Викерс (тот самый, который стал свидетелем отвратительных преступлений Сурат-хана в Индии) едет в Крым, чтобы сражаться с русскими. Зачем? Ну конечно же, чтобы отомстить дикарям, не щадящим ни женщин, ни детей! Но при чём здесь, спросите вы, русские и Крым? А при том, что в этом фильме хан-изувер, восставший против Англии, стал союзником русского царя и перенёс свою ставку под Севастополь! Ай да сценарист, ай да сукин сын! Думаю, впрочем, что ему тут даже голову ломать не пришлось. Индийский хан — диктатор? Диктатор. Русский царь лучше? Конечно, не лучше. Вот пусть и будут союзниками. Умри, Денис, а лучше не напишешь.

Создателей картины не смутило то, что в Крыму не было никаких индийских ханов; не смутило то, что восточные народы, отметившиеся в массовых убийствах, если и участвовали в войне, то на стороне англичан; не смутило даже то, что восстание сипаев в Индии было тремя годами позже (!) севастопольской кампании. Майор Викерс мог отправиться сражаться под Севастополь разве что на машине времени. Но всё это с точки зрения авторов фильма не имело значения, ведь они хотели передать «суть» столкновения варваров с цивилизацией. Отсюда и кульминация: майор Викерс ведёт английскую лёгкую квалерию на цитадель индийского правителя под Балаклавой, красиво скачет на лошади под русской шрапнелью, обращает в бегство множество солдат и казаков, убивает подлеца Сурат-хана и погибает. Такие дела.

Этот «исторический фильм» вызвал волну общественного возмущения, и Конгресс США провёл специальное заседание. Нет-нет, возмущение не было связано с заменой исторической правды на «полную чушь», как вы подумали, — Конгресс возмутило то, что на съёмках фильма погибло много лошадей. Что же касается зрителей, то по обе стороны Атлантики они рыдали от умиления к английским храбрецам и от ненависти к жестоким, злобным и агрессивным варварам — индийцам и русским, осмелившимся так подло противостоять англосаксам в Индии и в Крыму.

Подобные примеры можно и дальше множить, но трудно не задаться вопросом — почему англосаксы позволяют себе так беспардонно лгать, почему они создают всю эту культуру (антикультуру) лжи? Ответ, по-видимому, заключается в том, что идея высшей справедливости им не слишком близка. Для англосаксов правильно и хорошо то, что выгодно. Следовательно, им не важно, каким было событие и было ли оно вообще, важна лишь информация о нём.

Для нас характерен другой подход. Русский человек боится погрешить против других народов, против истины, против Бога. Он любит говорить: «Не важно, насколько справедливо поступают другие страны, я хочу, чтобы моя страна поступала справедливо». Англосакс говорит иначе: «Это моя страна, права она или нет».

Именно этой формулой убеждал себя Теннисон, рассказывая о «бегущих казаках» под Балаклавой. Именно этой формулой убеждал себя Киплинг, описывая восстание сипаев. Именно этой формулой убеждали себя английские и американские режиссёры, снимая свои «исторические фильмы» об индейцах, индийцах, русских, африканцах, арабах, корейцах, вьетнамцах. «Это моя страна, и плевать, что там было на самом деле, — говорили они. — Я должен её прославить, и я её прославлю, даже если придётся вывернуть эту чёртову историю наизнанку!»

Безусловно, за этим подходом скрывается особенный англосаксонский патриотизм, имеющий некоторое сходство с любовью к родной стране. И всё-таки это не любовь. Последняя предполагает служение идеалу; здесь же речь идёт о самоуслаждении. Отключая критерий высшей справедливости, изъявляя готовность прославлять своё лишь потому, что оно своё, англосакс самоуслаждается. Да, он может говорить при этом, что лжёт исключительно из любви к родине, но правильно сказал Честертон: «Любовью это можно назвать лишь в том смысле, в каком мы говорим о ребёнке, что он любит варенье».

Метафора английского классика на редкость удачна. В своём постоянном стремлении получать все виды земного варенья англосакс, действительно, напоминает ребёнка — глупого, капризного и истеричного. И да, разумеется, если ребёнок кричит и сучит ножками, на первых порах он привлекает внимание, однако потом утомлённые взрослые начинают зевать и отворачиваться. Нечто подобное происходит на наших глазах. Выкрутив до предела ручки громкоговорителей своей информационной машины, англосаксы убедили самих себя, что это именно они до сих пор брали верх во всех мировых конфликтах. Правда, они не заметили другой процесс: в последние сто лет они стремительно теряли уважение мирового большинства. Сейчас страны того же глобального Юга поглядывают на них с недоумением и плохо скрываемой брезгливостью. И если даже в ближайшие годы той же Великобритании удастся довести число знающих правду о Второй мировой до одного процента, отношение в мире к «победителям-англосаксам» вряд ли изменится[11].

Вот смотришь какое-нибудь интервью, которое даёт министр иностранных дел Лавров или президент Путин иностранным СМИ, и всё время одно и то же. Представитель западных СМИ задаёт вопрос, вопрос издевательский и заведомо провокационный. В ответ идёт спокойное изложение нашей позиции, с перечислением каких-то общеизвестных фактов, с объяснением, которое должно быть понятно и школьнику, с отсылкой даже не к нашим, а к западным ценностям. Но посмотрим на того, кто задал вопрос. И что же? Он не слушает! На его лице презрение, глаза — стеклянные, он иронично кивает, и все его силы, по-видимому, направлены только на то, чтобы каждым мускулом лица показывать миру: он не усомнился, не прогнулся, не дал «диктатору» или его присным «запутать» себя. Этот подход, при котором сама возможность диалога заведомо табуирована, наводит на размышления. Ведь такие стеклянные глаза, демонстративное поведение и ритуальные жесты встречаются в тоталитарных сектах.

Всё это, собственно, уже было предсказано Маркузе и другими философами франкфуртской школы. Ещё в шестидесятые годы они заявляли, что западное общество вырождается в монолитную тоталитарную систему, в механизм, где отдельному человеку отведена роль винтика или шестерёнки. И аналогия с сектой здесь очень уместна: сектанты — это люди-винтики, жёстко отрегулированные, неспособные к самостоятельным действиям.

О чём-то подобном сейчас говорит Ноам Хомский, который уже давно называет США «тоталитарной страной», в которой системно осуществляется «производство согласия». Хомский считает, что огромная часть населения США «исповедует альтернативную реальность, лишённую фактологических основ», причём держится за неё «с религиозным упорством». По его словам, «доступ к информации в США ограничен», в «обществе насаждается господствующая риторика», причём «несогласных сразу превращают в изгоев». Хомский прямо говорит о том, что США стали «главной террористической силой» на планете, хотя всё ещё «поют оды великолепию своей демократической системы».

Метод «производства согласия» имеет в Америке свою историю. В годы Первой мировой в США была осуществлена масштабная операция по перепрошивке сознания населения с показательным избиением несогласных. Когда во всех странах мира, включая Советскую Россию, ещё требовали «лояльности действий», в Америке уже начали добиваться «лояльности мыслей». Не довольствуясь традиционными методами государственного принуждения, там начали создавать универсальные механизмы контроля над массами, построенные на методах манипуляции.

Именно эти кампании по массовой обработке сознания американцев заставили Джону Голдберга заявить, что «современный тоталитаризм впервые появился на Западе не в Италии или Германии, а в Соединённых Штатах Америки», и что «во время Первой мировой Америка стала фашистской страной». В своей книге о либеральном фашизме Голдберг задаёт риторический вопрос: «А как ещё можно описать страну, где было создано первое в мире современное министерство пропаганды; где тысячи противников режима подвергались преследованиям, где их избивали, выслеживали и бросали в тюрьмы лишь за высказывание собственного мнения; где глава нации обвинял иностранцев и иммигрантов в том, что они „впрыскивают яд измены и предательства в кровь Америки“; где газеты и журналы закрывались за критику правительства, а почти сто тысяч агентов правительственной пропаганды были посланы в народ, чтобы обеспечить поддержку режима и военной политики государства; где университетские профессора заставляли своих коллег давать клятву верности правительству; где почти четверть миллиона головорезов получили юридические полномочия для запугивания и физической расправы с „бездельниками“ и инакомыслящими; где ведущие художники и писатели занимались популяризацией правительственной идеологии?»

Методы, описанные Голдбергом и названные Хомским «производством согласия», имеют много общего с обработкой в сектах. После Второй мировой эти практики были перенесены в Западную Европу. Немецкий политолог Александр Рар однажды заметил, что восточных немцев «не третировали и не индоктринировали» — сравнительно с тем, как это было в Западной Германии. По его словам, в Западной Германии всё строилось «на прославлении American spirit — американского духа, Американской и Французской революций, а также на рассказе о постоянной борьбе европейских народов за свою свободу». И так воспитывались целые поколения немцев, которым с детства вбивали в голову, что «главный храм свободы, в котором висят святые иконы, — это Вашингтон и Соединённые Штаты, освободившие Европу от страшной чумы фашизма и подарившие демократию». Что же касается русских, то они в этой парадигме не освобождали Восточную Европу, а оккупировали её, после чего часть Европы стала «evil» (плохой, злой).

Эти взгляды и демонстрируют нам сегодня люди со стеклянными глазами. Их неготовность к диалогу, ханжество, самодовольство, шаблонность мышления, неприятие другого соответствуют авторитарному или даже фашизоидному типу сознания, описанному франкфуртской школой. Пикантность ситуации в том, что сегодня представители фашизоидного типа сознания свято уверены в том, что это они, и только они, имеют право говорить от имени свободы и демократии. Им кажется, что в силу самой своей принадлежности к Западу они выглядят в этой роли естественно и красиво и что это право закреплено за ними навсегда. Они не догадываются, что в глазах всего мира они давно уже стали посмешищем, а красоты и естественности в них не больше, чем в несчастной самке мамонта из мультфильма «Ледниковый период — 2», которая считала себя опоссумом и пыталась висеть вниз головой на дереве, зацепившись за ветку хвостом.

Впрочем, для сектантского сознания любые противоречия не проблема. Сектант обладает своего рода уникальной слепотой, которая позволяет ему жить в пространстве грёз, принимая его за реальную жизнь. Подобно Боррелю, он полагает, что живёт в райском саду, тогда как весь остальной мир представляет собою дикие джунгли. Кстати, переход главы европейской дипломатии на язык сакральных метафор неслучаен, ведь современный атлантист наделяет сверхъестественным ореолом само западное общество, его устройство, институты и принципы. Критический взгляд для него невозможен. Посмотреть на себя глазами других он тоже неспособен, ведь ему внушили, что единственный источник правильной информации — его собственное сообщество. Этот важнейший механизм психологической и информационной защиты есть в любой тоталитарной секте: информация оценивается в зависимости от её происхождения, и слова людей за пределами секты заранее объявлены ложью. Неудивительно, что единственный вид коммуникации, который признают сектанты, это индоктринация оппонента. Так что поведение представителей западных СМИ на пресс-конференциях Путина и Лаврова уже не чьё-то личное хамство, а общее святое правило непартнеров.

В этой ситуации даже выборы мало что изменят. Современный атлантистский Запад превратился в огромную квазирелигиозную секту, которая мечтает додавить своих несогласных, а потом и подмять под себя весь мир. Беседовать с его представителями о том, что у других стран и цивилизаций могут быть свои ценности и интересы, все равно что толковать о красоте старой московской церквушки со свидетелями Иеговы. Выход из этой ситуации, думается, один — создать условия, при которых атлантистская секта как можно скорее придёт к своему неизбежному концу. Только тогда на месте людей со стеклянными глазами появятся другие — думающие по-своему, но живые[12].

На Западе всё время говорят о «порядке, основанном на правилах». Эта формула используется в СМИ, в официальных документах, в выступлениях западных лидеров. Вот и на недавнем саммите G7 премьер-министр Италии Джорджа Мелони заявила: «Мы должны защищать порядок, основанный на правилах. Если мы не сможем защитить Украину и она будет вынуждена сдаться, то нам незачем здесь собираться».

Несмотря на ритуальную частоту употреблений и почти религиозный восторг, с которым эту формулу произносят, смысл её не очевиден. О каком порядке идёт речь? Откуда берутся правила?

В «Повелителе мух», одном из лучших английских романов XX века, о правилах с самого начала вдохновенно говорит мальчик по имени Джек. Правила для него — это в первую очередь возможность карать тех, кто будет их нарушать. Когда однажды ему напомнят, что он сам ведёт себя не по правилам, Джек ответит, что сильному правила не указ, и пообещает установить свой порядок. Вскоре на острове возникнет культ Зверя, потом мальчики убьют Саймона и Хрюшу, устроят охоту на Ральфа и погубят остров в огне.

Создавая свой странный апокалиптический роман о детях на необитаемом острове, Голдинг был далёк от фантазий и надуманных схем: образ «сильного мальчика» Джека вдохновлён всей традицией англосаксонской политической мысли, для которой «порядок» и «правила» — ключевые понятия. Ещё Гоббс считал, что происходящее в обществе во многом аналогично тому, что происходит в животном мире. Человек человеку волк, в мире идёт война всех против всех, и это естественное состояние рода человеческого. Люди — эгоисты, обуреваемые страхом и жадностью, остановить которых может только сила. Новый толчок этим идеям дала гипотеза Дарвина. В мире идёт жестокая борьба за существование, она приводит к «естественному отбору», и именно с этим связано любое развитие, любое движение вперёд. Спенсер довёл это учение до логического конца. В мире есть слабые расы и сильные. Подавляя, оттесняя и убивая слабых, сильные ведут человечество к порядку, счастью и процветанию. «Силы, трудящиеся над осуществлением великой схемы совершенного счастья, не принимают во внимание отдельные случаи страдания и уничтожают ту часть человечества, которая стоит на их пути, — писал Спенсер. — Будь оно человеком или зверем-дикарём, препятствие должно быть устранено».

Восторгами перед тем, как сильные (англичане) устраняют препятствия на пути к вожделенному «счастливому порядку», во многом наполнена англосаксонская культура. Этот культ силы тесно связан с культом покорности. Особенно это заметно у Киплинга. Так, в «Балладе о Востоке и Западе» конфликт англичанина и индийца прекращается после того, как англичанин выдаёт порцию угроз: англичане вытопчут хлеб, вырежут скот, сожгут хижины. Именно в этот момент индиец прозревает в англичанине сильного и смиряется перед ним — вплоть до того, что отдаёт англичанам на воспитание своего сына. В этом залог мирного сосуществования Востока и Запада по Киплингу: Восток покоряется Западу и позволяет себя воспитывать.

В произведениях Киплинга звучит восторг перед силой, безжалостностью, парализующей волю угрозой, пыткой. Именно так, с его точки зрения, приходит «порядок». В повести «Сталки и компания» трое подростков, получив соответствующий намёк взрослого, пытают двух старшеклассников — пытают до тех пор, пока те не ломаются. Старшеклассники вели себя плохо, но теперь они получили урок, и порядок восстановлен. Через некоторое время подросший Сталки начинает применять навыки, полученные им в интернате, в Британской Индии.

Мир Киплинга — это мир беспрерывной борьбы за существование. Здесь побеждает сильнейший, который и становится законодателем. Об этом, собственно, история Маугли. Маугли — это новый Адам, который является в мир, чтобы понять порядок, основанный на правилах («закон джунглей»). Важнейшее правило в джунглях — слово вожака, и акт неповиновения влечёт за собой катастрофу. Когда Маугли нарушает правила (например, вступает в контакт с бандерлогами), приходит беда. Поэтому Маугли должен научиться повиноваться и принимать наказание за проступки. Сначала он повинуется приёмным родителям-волкам, учителю Балу и вожаку Акеле, потом, уже во взрослом возрасте, — белым сахибам Гисборну и Миллеру. И чем лучше он узнает «закон джунглей», тем больше сам требует повиновения от других. Для принуждения к повиновению у него есть «красный цветок» и нож: порядок утверждается огнём и мечом.

Идеи Киплинга до сих пор питают скаутское движение; многие политики, которые сейчас говорят о порядке и правилах, когда-то получили скаутские «уроки послушания» и теперь охотно дают такие уроки другим. Они с детства выучили, что в мире идёт жестокая борьба, и тот, кто в ней побеждает, самый сильный. Сопротивляться сильному глупо. Ведь сильные побеждают потому, что они лучшие. Зачем же становиться лучшим поперёк дороги? Это неправильно и неразумно — у лучших надо учиться. А если кто-то не понимает этого, его нужно наказать.

Культ силы и культ покорности — удивительное явление в англосаксонской культуре. Тот же Киплинг воспевает английского солдата (силу) и мула (покорное природное начало). В его стихах англосакс словно бы трудится вместе с Природой, доделывает то, что она не доделала: направляет, обтёсывает, сортирует, устраняет неправильное. Англосакс обладает почти божественной функцией, ведь он приходит в материю, чтобы дать ей структуру. Мир — это мастерская, верит писатель, и англичане в ней — работники. Таким образом платоновский канон (Добро, Истина и Красота с высшей идеей Блага) подменяется: у англосаксов Добро, Истина и Красота объединяются не Благом, а силой. Отсюда, должно быть, и их фатальное расхождение с другими народами. Слабые и проигравшие не имеют права на своё мнение, думают англосаксы. Если слабый призывает соблюдать договорённости, он смешон; если слабый взывает к справедливости, он глуп; если слабый долго настаивает на своём, он просто хулиган и нуждается в уроке покорности. Сила — ответ на все вопросы. У нас есть пулемет Максима, у вас его нет.

Министр иностранных дел Лавров однажды заметил, что в русском языке слова «право» и «правило» однокоренные и потому справедливое правило для нас неотделимо от права. В английском иначе, право — law, а правило — rule. Rule — не связано с правом, это привилегия сильных, тех, кто «рулит». Наблюдение Лаврова подтверждается нашими противниками, которые нет-нет да проговорятся, что же такое тот самый «порядок», который они защищают. Вот и в конце прошлого года шеф Пентагона Ллойд Остин заявил: «Я знаю, что не у всех от этой фразы учащается пульс. Но основанный на правилах международный порядок имеет центральное значение для нашей долгосрочной безопасности. Это структура международных институтов, альянсов, законов и норм, созданная под руководством Америки… Мир не является самодостаточным. Порядок не сохраняет себя. А безопасность не возникает сама по себе. Мир, построенный под американским руководством, может быть сохранён только при американском руководстве».

Итак, порядок, основанный на правилах, — это всего лишь «структура, созданная под руководством Америки». Другими словами, мы имеем всего лишь ловкий эвфемизм, ещё одно название для американской гегемонии и однополярного мира. Данная формула неплохо маскирует истинные цели США, но в целом она совершенно провальная.

Что должны чувствовать обычные люди во всём мире, когда их принуждают к «порядку, основанному на (читай: американских) правилах»? Где тут обещание счастья, интеллектуальное упоение, духовный экстаз? Где застилающие глаза слёзы радости и восторга? Если ранее Запад представлялся служителем «прогресса», «цивилизации» и «свободы», это имело смысл. Но почему сердца во всём мире должны биться чаще при словах о порядке, правилах, наказаниях, праве сильного, дисциплине? В чём вообще привлекательность того, что тебя будут принуждать к повиновению в рамках чужого порядка?

Киплинг восторгался побоями и с умилением писал, что «некоторым людям очень трудно объяснить, как парень семнадцати-восемнадцати лет может бить ясеневой тростью другого, младшего всего на год, а после этого наказания идти с ним на прогулку». Прошло сто лет, но объяснить это большинству людей по-прежнему трудно. «Покорись тому, кто сильнее, тому, кто может тебя побить». Для англосакса, прошедшего школу скаутского движения, это звучит убедительно, но для других это невыносимая пошлость. Русскому человеку даже противно думать о том, что Россия должна подчиниться Америке, потому что та победила (якобы победила) её в холодной войне. С такими тезисами могут согласиться только окончательно сломленные (смотрим список союзников Запада), у всех остальных толки о благостном воздействии силы вызывают отвращение. Какие ещё законы джунглей, господа англосаксы, о чем вы?!. Опомнитесь. Сила не может быть источником Добра, Истины и Красоты. Всё ровно наоборот — ваше право сильного однажды неминуемо обернётся культом Зверя[13].

Мало кто знает, что «наше всё» на дух не переносил Америку, либерализм и западные ценности, включая права человека и систему выборов. Живи Александр Сергеевич в наше время, он наверняка заслужил бы обвинения в «квасном патриотизме», «нетолерантности» и «ксенофобии». Возможно, его даже зачислили бы в «коммунофашисты».

Не верите? Читайте Пушкина!

За два года до смерти, в заметке «Об истории поэзии Шевырёва», Александр Сергеевич писал: «…Франция, средоточие Европы… Народ властвует в ней отвратительною властию демократии».

Именно так Пушкин, которого император Николай I называл «самым умным человеком России», отзывался о самой блистательной демократии современной ему Европы. Не лучше было его мнение о государственном устройстве Соединённых Штатов Америки. В критической статье о мемуарах Теннера Пушкин отметил: «С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих… Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали давно уже решёнными. Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось».

Гоголь записал для нас следующие слова Пушкина: «Зачем нужно, чтобы один из нас стал выше всех и даже выше самого закона? Затем, что закон — дерево; в законе слышит человек что-то жёсткое и небратское. С одним буквальным исполненьем закона не далеко уйдёшь; нарушить же или не исполнить его никто из нас не должен; для этого-то и нужна высшая милость, умягчающая закон, которая может явиться людям только в одной полномощной власти. Государство без полномощного монарха — автомат: много-много, если оно достигнет того, до чего достигнули Соединённые Штаты. А что такое Соединённые Штаты? Мертвечина; человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит».

В мемуарах фрейлины Анненковой, видевшей Пушкина в январе 1837 года, находим ещё одну интересную запись: «Разговор был всеобщим, говорили об Америке. И Пушкин сказал: „Мне мешает восхищаться этой страной, которой теперь принято очаровываться, то, что там слишком забывают, что человек жив не единым хлебом“».

А вот диагноз, который Пушкин поставил Америке в статье «Джон Теннер»: «Большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принуждённый к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами».

Возмущали Пушкина и «отношения Штатов к индийским племенам, древним владельцам земли» — по его словам, это были «явная несправедливость, ябеда и бесчеловечие американского Конгресса».

В 1834 году Пушкин писал о французских сочинителях, романами которых зачитывались русская знать и образованный слой мещанства: «Легкомысленная и невежественная публика была единственною руководительницею и образовательницею писателей. Когда писатели перестали толкаться по передним вельмож, они в их стремлении к низости обратились к народу, лаская его любимые мнения или фиглярствуя независимостью и странностями, но с одной целью: выманить себе репутацию или деньги. В них нет и не было бескорыстной любви к искусству и к изящному. Жалкий народ!»

За многие годы до появления боевиков, мелодрам и телесериалов Пушкин скорбел о соотечественниках, которые становились добычей современных ему мошенников от гламура.

«Явилась толпа людей тёмных с позорными своими сказаниями, но мы не остановились на бесстыдных записках Генриетты Вильсон, Казановы и Современницы, — возмущался он. — Мы кинулись на плутовские признания полицейского шпиона и на пояснения оных клейменого каторжника…»

Неудивительно, что Пушкин был сторонником жёсткой цензуры.

В письме Бенкендорфу от 1830 года Пушкин написал о европейской прессе — написал, как бы сейчас сказали, нетолерантно. (В статьях того времени Россию клеймили за подавление Варшавского бунта.)

«Озлобленная Европа нападает покамест на Россию не оружием, но ежедневной бешеной клеветою», — утверждал Александр Сергеевич. И уговаривал Бенкендорфа: «Пускай позволят нам, русским писателям, отражать бесстыдные и невежественные нападки иностранных газет».

«Свободная печать» всегда раздражала поэта. Отсюда его постоянные мысли о том, что информационный беспредел должен быть ограничен.

«Разве речь и рукопись не подлежат закону? — удивлялся Пушкин. — Всякое правительство вправе не позволять проповедовать на площадях, что кому в голову придёт, и может остановить раздачу рукописи, хотя строки оной начертаны пером, а не тиснуты станком типографическим. Закон не только наказывает, но и предупреждает. Это даже его благодетельная сторона».

А вот ещё одно интереснейшее высказывание: «Я убеждён в необходимости цензуры в образованном нравственно и христианском обществе, под какими бы законами и правлением оно бы ни находилось. Что составляет величие человека, ежели не мысль? Да будет же мысль свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом».

Пушкин, что любопытно, сам настрадавшийся от цензуры, иногда прямо взывал к ней: «Не должна ли гражданская власть обратить мудрое внимание на соблазн нового рода, совершенно ускользнувший от предусмотрения законодательства?»

В начале XIX века в России было уже немало людей, одураченных западной пропагандой того времени. Пушкин понимал всю опасность этого явления. Он утверждал: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие».

«Европа в отношении России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна», — отмечал поэт.

«Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя, — писал Пушкин Чаадаеву. — Как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблён, но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал».

Борцы за либеральные западные ценности вызывали у поэта негодование.

«Простительно выходцу не любить ни русских, ни России, ни истории её, ни славы её, — говорил Александр Сергеевич. — Но не похвально ему за русскую ласку марать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками, издеваться над гробами праотцов».

Пушкин с презрением отзывался о космополитах-«перемётчиках», «для коих где хорошо, там и отечество, для коих всё равно, бегать ли им под орлом французским или русским языком позорить всё русское — были бы только сыты…»

Советский литературовед С. М. Бонди по плохо сохранившемуся тексту восстановил одно из стихотворений Пушкина, в котором поэт создал классический образ отечественного интеллигента-русофоба:

Думается, если бы Пушкин увидел выступления наших либералов в поддержку той же «суверенной Ичкерии», он написал бы об этом не менее хлёстко…

Сами слова «демократ» и «демократка» были для Пушкина ругательными. «…Чистая демократка. Никого ни в грош не ставит», — говорил Пушкин об одной девушке. Идеал гражданского общества, в котором люди соединены не любовью к родине и христианскими заповедями, а заботой о собственности, вызывал у Александра Сергеевича в лучшем случае усмешку:

Поэта очень интересовало гражданское общество Соединённых Штатов Америки. Это было сродни любопытству, которое испытывает обычный человек к заспиртованному уродцу, выставленному в Кунсткамере. В статье «Джон Теннер» Пушкин писал: «С изумлением увидели мы демократию в её отвратительном цинизме, в её жестоких предрассудках, в её нестерпимом тиранстве. Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую подавлено неумолимым эгоизмом и страстию к довольству».

Читаешь эти слова сейчас и поражаешься: то ли это Пушкин про США говорит, то ли про нас, россиян, грешных. Но может быть, русский гений всё же не отрицал демократию как таковую? Может, он только против отдельных недостатков возражал? Увы.

«Во все времена, — говорил Пушкин А. Смирновой, — были избранные, предводители; это восходит от Ноя и Авраама. Разумная воля единиц или меньшинства управляла человечеством… Роковым образом, при всех видах правления, люди подчинялись меньшинству или единицам, так что слово „демократия“ в известном смысле представляется мне бессодержательным и лишённым почвы».

«Если сам Пушкин думал так, то уж, верно, это сущая истина», — говорил Гоголь. Так что больше читайте Пушкина и помните: Пушкин — это наше всё, но не всё наше — Пушкин[14].

Литератор Д. Быков блеснул очередной порцией русофобских откровений. Оказывается, история России — это «очень предсказуемый, очень наглядный и очень плоский сюжет», а 24 февраля сего года «вся эта ситуация вступила в самоубийственную фазу». В интервью для телеканала «Дождь» Быков дополнил свою мысль, объявив о скорой «катастрофе нынешнего режима». Всё это, конечно, не стоило бы комментариев, если бы за апокалиптическим задором пресыщенного жизнью толстощёкого иноагента не угадывалась одна примечательная тенденция.

Ведь кто только не говорил нам в последнее время о конце времён, катастрофе, гибели России! С конца февраля мы только и слышали эти слова: конец, дно пробито, будущего нет, ужас, ужас, ужас… Да, конечно, это большая трагедия, но ведь война шла все эти годы: содрогались от взрывов Югославия, Ливия и Ирак, полыхали Афганистан и Сирия. Хватало страшных бед и на нашей земле: Одесская Хатынь, расстрел в Мариуполе, бомбёжки Донбасса… Но нет, они — те, кто сейчас выдаёт себя за нашу коллективную совесть, — всего этого просто не замечали.

Я помню, как один записной либерал и скандально известный священник встретил 2 мая 2014 года новости из Одессы. Он не был ни смущён, ни напуган. В тот день он прошёлся по Невскому с украинским флагом, вечером опубликовал фото на своей страничке в ВК, а также написал пост про российские паспорта убитых, получив в ту же ночь комментарий одного из подписчиков: «Вы, батюшка, паспорта видите, а сожжённых людей не видите».

Да, тогда они сохраняли абсолютное спокойствие. И только в конце февраля их вдруг обуяло отчаяние. Причём, судя по их лицам и интонациям, самое искреннее и непритворное. Такой избирательный подход к человеческим страданиям ставит в тупик, а некоторых настолько сбивает с толку, что они тоже заражаются настроением «отчаявшихся».

Однако рациональное объяснение этому феномену существует. Дело в том, что 24 февраля 2022 года в нашей стране сменился режим историчности. Режим историчности — это способ, с помощью которого общество, социальная группа или отдельный человек трактует своё прошлое. Этим понятием мы обязаны французскому ученому Франсуа Артогу. Артог объяснил, что нет одной-единственной правильной истории, потому что восприятие событий всякий раз происходит в рамках определённого шаблона.

Допустим, вы провели ничем не примечательный день, немного задержались на работе, потом забежали за продуктами в супермаркет и вдруг встретили на улице своего кумира, человека, о встрече с которым давно мечтали. В это мгновение ваше восприятие недавнего прошлого расцветает новыми красками. Вы понимаете, что вся предыдущая цепочка событий неслучайна, ведь она вела вас к долгожданной удаче. Вы бросаетесь к своему божеству, поскальзываетесь на банановой кожуре и падаете. Результат — потеря сознания, перелом, больничная койка… В этом случае включается уже новый режим историчности. Обратим внимание: сами события не меняются, они просто начинают иначе звучать в свете случившегося. Кстати сказать, в этот ключевой момент меняются и ожидания от будущего.

В октябре 1917 года в нашей стране произошёл переход на новый режим историчности, который вызвал к жизни совершенно новую трактовку прошлого (войн, восстаний, исторических личностей) и совершенно новый образ будущего. В свете личной истории для кого-то это стало трагедией, а для кого-то — звёздным часом, осуществлением давней мечты. В конце 1980-х — начале 1990-х произошёл новый слом, в результате которого вся история России до Сахарова, Елены Боннэр и Ельцина была признана химерой, а вера в коммунистический хилиазм сменилась ожиданием капиталистического рая. Для миллионов людей это стало трагедией, но для немногих избранных это был настоящий подарок судьбы.

24 февраля режим историчности вновь изменился: Россия открыто бросила вызов неоколониальному Западу. Это означало окончательный разрыв с либеральным прошлым и совершенно другое будущее. Будущее, в котором либеральным нытикам, позёрам и агентам влияния просто нет места. Именно поэтому столь сладко дремавшие под бомбовые удары по Сербии, Ливии и Ираку, проспавшие Донецк и Горловку внезапно зашевелились, заёрзали, затосковали… Удастся ли устроиться в воюющей стране с прежним комфортом? Что будет с премиями, должностями, бюджетными вливаниями? А в случае отъезда будет ли Запад так же хорошо кормить, носить на руках, осыпать блёстками? Весь жизненный путь недавних баловней судьбы окрасился в мрачные тона, и они почувствовали себя леммингами, бредущими к пропасти. Вот тут-то на их глаза и навернулись слёзы, и заиграла желчь, и подкатило под душу.

Поэтому, когда Быков и ему подобные говорят о «конце», «ужасе», «пробитом дне», «пропасти», «чёрной яме истории» и тому подобном, они абсолютно правы. То, что происходит сейчас, и есть конец — конец с точки зрения либералов и их режима истории. Авторефлексия их не обманывает. Мы действительно наблюдаем конец либерального нарратива. Но это конец самих либералов, не России[15].

Вот, казалось бы, есть у нас культурные и образованные люди, служители муз, тонкие ценители, понимающие в живописи и графике. От кого ещё ждать всем остальным совета и ободрения? Но почему-то, вынырнув из сияющих творческих сфер и обратив свои лики к народу, эти самые рафинированные эстеты вдруг начинают вести себя как трамвайные хамы. И рубят сплеча: и неправильный-де это народ, и недостойный, и подлый, и вообще фашист. Обзываются, одним словом. При этом на призывы публики оправиться и смягчить выражения разгорячённый оратор, как правило, реагирует резко.

Нет, с ним-то, помазанником от культуры, всё в порядке, это народ, сволочь такая, вывел его из себя. Наконец, сорвавшись на крик, обличитель либо спрыгивает на ходу с подножки, либо забивается куда-нибудь в уголок, злобно прошипев напоследок, что придут другие времена, и тогда он ещё наведет в головах порядок. В последнее время мы видели этот номер в исполнении модных писателей, режиссёров, актёров, журналистов, певцов, галеристов, дизайнеров, блогеров, эстрадных шутов, парикмахеров…

Откуда столько презрения к народу у нашей богемной буржуазии? Что это? Естественное «фи» парящих в облаках по отношению к рождённым ползать? Опьянение славой? Издержки власти над умами и чувствами? Особенности кастового сознания? Головокружение от премий и гонораров? Решусь предположить, что всё несколько сложнее.

Далеко не в каждом обществе творческая элита рвёт связь с народом. Никто не рубит сук, на котором сидит, особенно если рядом нет другой крепкой ветки. И если некоторая часть общества демонстративно от народа открещивается, объяснить происходящее можно лишь в контексте соперничества цивилизаций. А если ещё точнее — в контексте нападения одной цивилизации на другую.

И здесь я бы вспомнил мнение Арнольда Тойнби, известного английского историка, социолога, культуролога и философа истории. Тойнби говорил, что есть два вида цивилизационных атак. В первом случае народ переживает нападение агрессивной цивилизации, в культуре которой доминирует религия; во втором случае натиск идёт со стороны светского общества, провозгласившего своим мировоззрением гуманизм. Наиболее жестокий и бесчеловечный характер, по мнению Тойнби, имеет поведение цивилизации, которая находится под влиянием светского гуманизма.

Нам, выросшим на сказках об инквизиции и тёмном Средневековье, в это не так-то просто поверить. Но на самом деле ничего сложного здесь нет. Дело в том, что в первом случае у атакуемых всегда есть шанс снять с себя клеймо неполноценности. Индейцы в испанских и португальских колониях, обратившись в христианство, очень скоро приобретали равные права с завоевателями. Совсем другое наблюдалось в колониях стран с преобладанием светской культуры — во владениях англичан, голландцев, немцев, бельгийцев и американцев. Аборигенам в этих колониях даже христианское крещение ничего не гарантировало, ведь культурная пропасть оказывалась гораздо глубже конфессиональной. Конкретный туземец, конечно же, мог попытаться её преодолеть, мог овладеть языком, получить европейское образование и научиться «хорошим манерам», но его, образно говоря, всё равно не сажали за один стол с европейцами.

Культурный расизм глубже и опаснее религиозной ксенофобии. Сменить культуру, не вызвав подозрений, невозможно. Тойнби пишет, что туземцы в тех же английских колониях не могли изменить своего унизительного положения. То есть они могли, конечно, признать превосходство западной культуры и ничтожество своей собственной (так сказать, перейти в новую культурную веру), однако и это не избавляло их от статуса слуг западных хозяев.

Но вернёмся к нашей творческой интеллигенции. Главная причина тех нервных срывов, которые мы наблюдаем, состоит в том, что российское общество противостоит атаке светской и предельно десакрализованной цивилизации. Именно поэтому наши неровно дышащие к Западу соотечественники — совсем как туземцы в английских, голландских и бельгийских колониях — не имеют реальной возможности инкорпорироваться в западный социум. Священного ритуала, который снял бы все вопросы, не существует. Жажда быть другими есть, но утолить её невозможно. Собственно, все их истерики, всё их демонстративное поведение и трагическая надломленность родом отсюда. Быть не мышонком, не лягушкой, а неведомой зверушкой очень непросто.

Когда с началом военной операции тысячи наших соотечественников хлынули на Запад, очень скоро они обнаружили, что та же Европа не ждёт их с распростёртыми объятиями. Цены в магазинах аховые, работы нет, местные разговаривают через губу. Показательный случай произошёл с журналисткой Овсянниковой, предпринявшей демарш с антивоенным плакатом в эфире Первого канала. Овсянникова уехала в Германию, взялась работать для немецкого издания Die Welt, но прижиться в чужой стране не смогла.

Когда-то Тютчев, служивший дипломатом в Мюнхене и понимавший всю глубину западного культурного расизма, предупреждал:

Российскому псевдоинтеллигенту Тютчев, конечно же, не указ. Он едет на Запад, пытается занять место в калашных рядах, а через некоторое время предсказуемо начинает искать тех, на ком можно было бы выместить накопившиеся негативные эмоции. За неимением другого доступного объекта его ненависть вскоре обращается на соотечественников, которые превосходства Запада не признали. Представим себе туземца из племени мумбо-юмбо, который снял набедренную повязку из луба и переоделся в смокинг, но был выставлен из европейского бара пинком под зад: вернувшись в родную деревню, он будет презирать своих так же сильно, как его презирают чужие…

Сервантес устами Дон Кихота заметил, что «женщины презирают тех, кто их любит, и любят тех, кто их презирает». Истеричные представители нашей богемы все как один напоминают женщин Сервантеса. Во всяком случае, ведут они себя по той же схеме. Кстати, феномен украинского презрения к России того же происхождения[16].

Скажу два слова об ответственности перед мобилизованными. Нет, не о том, что военкоматы не должны допускать нарушений, и не о том, что все призванные должны быть хорошо вооружены и экипированы. Это и так понятно. Речь о том, что власть воюющей страны не имеет права на двойное послание к народу.

Концепция двойного послания была разработана в 1950-е годы американским учёным Грегори Бейтсоном. Речь идёт о коммуникативной ситуации, в которой субъект получает противоречивые указания. Например, кто-то заявляет о своей любви, но его мимика выражает лютую неприязнь. Ребёнку предлагают свободно высказаться, но тут же грубо обрывают. Прохожего сначала умоляют о помощи, а потом гонят прочь. При этом субъект не имеет возможности уточнить, на какое из противоречивых указаний он должен реагировать.

Согласно Бейтсону, двойное послание разрушительно сказывается на психике и ведёт к развитию шизофрении. В качестве иллюстрации Бейтсон приводит следующий случай. Мать навещает сына в больнице. Сын садится с ней рядом и, обрадованный, обнимает её. Мать напрягается и как будто каменеет. Сын убирает руку, замыкается и молчит. «Ты что же, не рад меня видеть? — интересуется мать. — Разве ты меня больше не любишь?!»

Дело сделано — двойное послание отправлено. Мать уходит, а юноша, не найдя в себе сил сдержать разрушительные эмоции, бросается с кулаками на санитаров.

Ждёт ли человек от матери такого поведения? Нет. Ждёт ли он такого поведения от родной страны? Конечно же, нет.

Сейчас мы призываем людей на войну. И люди откликаются на этот призыв. Их провожают жёны и дети. Возможно ли, мыслимо ли, чтобы они получали двойное послание? Но что тогда должны думать родные и близкие мобилизованных, встречая депутатов (чиновников, преподавателей государственных вузов, журналистов, медийных лиц), осуждающих СВО?

Вот, например, мэр Москвы Сергей Собянин докладывает о создании трёх батальонов добровольцев, а депутат Мосгордумы Сергей Митрохин в это же самое время призывает руководство страны к выводу войск, передаче власти и к «переговорам о судьбе Крыма». Это ли не двойное послание?

Церемония в Георгиевском зале должна была продемонстрировать нашему народу единство страны и консолидацию общества. Зачем же тогда на неё пригласили тех, кто воссоединение русского народа не поддерживает? Вот классик кремлёвского репортажа Андрей Колесников потолкался среди гостей и выдал для «Коммерсанта» очередную статью в стиле «сплетня делает людей интереснее, чем они есть». Спору нет, Колесников заслужил, чтобы его приглашали на пресс-конференции, автопробеги и вечеринки. Но зачем его позвали 30 сентября в Георгиевский зал? Чтобы он хихикал, ёрничал и высмеивал внешность присутствовавших? Это сделано ради консолидации, о которой говорил президент? Или ради двойного послания?

В Екатеринбурге мобилизационные мероприятия сопровождались несанкционированными акциями протеста, и это вызвало справедливое осуждение. Но заглянем на сайт такого важного для Екатеринбурга государственного учреждения, как «Ельцин-центр». Вот в кинозале показывают комедию Тайки Вайтити «Реальные упыри». Вот на первую половину октября намечен фестиваль документального кино «о новой культуре Beat Weekend», причём будет показан фильм об американском рэпере Джасее Онфрое — «история о том, как обычный подросток из Флориды стал одним из самых прослушиваемых исполнителей на планете». Может быть, «Ельцин-центр» рассказывает нам что-то и про нынешние непростые времена? Да, рассказывает. На сайте можно прочитать и про «тяжёлый час», и про «горькое событие». Только речь идёт об Англии и о смерти королевы Елизаветы II — трогательные слова об этом оставила Наина Ельцина, поделившись воспоминаниями о том, как Елизавета II поддержала Россию в девяностые, когда «реформы шли тяжело» и «коммунисты устроили вооружённый мятеж». В то время, по мнению Ельциной, визит королевы очень помог стране, «которая взяла курс на возвращение в цивилизованный мир». Королева даже сделала Наине Иосифовне подарок — шкатулку с семенами растений из своего сада. «Семена прижились на нашей почве, — пишет вдова первого президента, — растения из сада королевы выросли и теперь живут в моём саду, и мне это показалось символичным». Да уж, действительно, очень символично. Особенно на фоне недавнего заявления действующего президента о том, что англосаксы взорвали «Северный поток».

Грегори Бейтсон отмечал, что двойное послание вызывает панику и ярость. Это верно. Но я бы добавил, что оно аморально. Аморально, когда родные тех, кто ушёл на войну, видят перед собой Митрохина, Меладзе, Клаву Коку, Би-2 и Анжелику Варум. Аморально, если их детей приведут на экскурсию в «Ельцин-центр» и за государственный счёт расскажут о том, как прекрасно разваливали страну в девяностые. Аморально, когда на фоне сообщений о том, что мобилизованные из Норильска спят на земле и греются у костров, появляются данные о десятках и сотнях бюджетных миллионов, которые уходят на филиал «Ельцин-центра» на Большой Никитской — «музея, призванного увековечить московский период жизни Ельцина».

Мы всё время ругаем Запад. Но у Запада есть одно преимущество — там никакой шизофрении нет. Паранойя есть, а шизофрении нет. Провозгласив нас врагами, там готовы зачистить всё, связанное с Россией, вплоть до романов Достоевского и увертюр Чайковского. У нас, слава богу, ничего похожего не наблюдается. Наша страна никогда не принимала культуру отмены, и мы не откажемся ни от Шекспира, ни от Бетховена. А вот покончить с двойным посланием мы обязаны. Если во дворах военкоматов собираются тысячи мужчин и на улицах играет «Прощание славянки», тянуть с этим нельзя. Мы все, включая государство, должны наконец принять ответственность за свои действия в информационной, духовной и культурной сфере. Время говорить, что власть представляет и Федота, и Якова, и всякого, прошло. Сегодня власть имеет право представлять лишь тех, кто приближает победу.

Макиавелли ещё пять столетий назад писал: «Тот, кто овладевает государством, должен предусмотреть все обиды, чтобы покончить с ними разом, а не возобновлять изо дня в день; тогда люди понемногу успокоятся, и государь сможет, делая им добро, постепенно завоевать их расположение. Кто поступит иначе, из робости или по дурному умыслу, тот никогда уже не вложит меч в ножны и никогда не сможет опереться на своих подданных, не знающих покоя от новых и непрестанных обид».

Итальянский мыслитель, конечно же, не знал термина «двойное послание», но суть отношений народа и власти понимал хорошо[17].

В феврале 2022 года в России были приняты два решения: о начале военной операции на Украине и о съёмках нового грандиозного сериала «Трудно быть богом». Совпадение? Да, конечно. Но оно весьма знаковое, учитывая, что повесть Стругацких — признанный хит российской антисистемы.

Радиоспектакль «Трудно быть богом» крутили на «Эхе Москвы»; Д. Быков называл авторов повести «сверхлюдьми»; Ю. Латынина утверждала, что Стругацкие «так же важны для русской культуры, как Шекспир — для английской». В начале марта В. Шендерович заявил: «То, что сейчас происходит в России, нам не с чем сравнить. Личного опыта такого драматизма нет даже у моего поколения. Из литературы — приход к власти чёрных из „Трудно быть богом“…»

Всё это заставляет нас внимательнее присмотреться к известному тексту. Нет ли в нём чего-то особенного, что заставляет учащённо биться сердце российского иноагента, убеждённого противника денацификации?.. Сразу скажу, что сам я зачитывался Стругацкими с детства. Лет в четырнадцать мы знали эту книгу почти наизусть, и фраза «Почему бы трём благородным донам…» звучала у нас в классе не реже, чем «Я спасу тебя, Франция!» и «Вы сделали то, что должны были сделать, Д'Артаньян!».

Да, «Трудно быть богом» — яркий текст. И всё же с некоторых пор я стал замечать в себе смутные сомнения — не столько в его пластической силе, сколько в духовном праве претендовать на роль морально-нравственного камертона, ту роль, которую ему так давно и так настойчиво приписывают.

Для начала одна ассоциация. Чёткое противопоставление прогрессоров и недалёких варваров поразительно напоминает колониальные произведения Киплинга. Помните роман «Ким»? В пёстрой массовке аборигенов растворены ловкие агенты под прикрытием, которые опекают наивных интеллигентов из местных (кстати, сравните-ка старого буддийского ламу, о котором заботится Ким, с Будахом Ируканским, которому помогает Румата), и всё это на фоне нашествия «чёрных» (проникновения русских в Среднюю Азию и Афганистан).

Влияние Киплинга известно. Он породил огромную литературу подражания, в том числе в Германии: достаточно вспомнить «немецкого Киплинга» Ханса Гримма, романами которого зачитывались Геббельс и Гитлер. Разумеется, эти нити, идущие от Киплинга к Гитлеру, можно не замечать, а можно и отрицать. Однако все, читавшие труд Саркисянца «Британские корни немецкого фашизма», помнят, что именно культура викторианской Англии породила немецкий нацизм.

Автор «Бремени белых», конечно же, не был фашистом в современном смысле этого слова, с этим согласен и профессор Саркисянц, но от этих слов не так уж и далеко до гитлеровского Drang nach Osten. Гитлер тоже утверждал, что «несущая цивилизацию и культуру нордическая раса», распространяясь на восток, противостоит недочеловекам — Untermenschen.

Но от Киплинга и Гитлера вернёмся к братьям Стругацким. Вот как они описывают народ, населяющий Арканар: «Двести тысяч мужчин и женщин. Двести тысяч кузнецов, оружейников, мясников, галантерейщиков, ювелиров, домашних хозяек, проституток, монахов, менял, солдат, бродяг, уцелевших книгочеев ворочались сейчас в душных, провонявших клопами постелях: спали, любились, пересчитывали в уме барыши, плакали, скрипели зубами от злости или от обиды… Двести тысяч человек! Было в них что-то общее для пришельца с Земли. Наверное, то, что все они почти без исключений были ещё не людьми в современном смысле слова, а заготовками, болванками, из которых только кровавые века истории выточат когда-нибудь настоящего гордого и свободного человека».

Честно говоря, этот пассаж у меня всегда вызывал вопросы. Неужели из двухсот тысяч не нашлось никого, кто спал бы на чистой постели? Неужели не было среди них тех, кто не только «спал, любился, пересчитывал барыши, плакал и скрипел зубами от злости и от обиды», но, например, бодрствовал и молился, ухаживал за больными, плакал от жалости, негодовал от несправедливости, думал, как помочь другу, мечтал совершить подвиг? Двести тысяч человек! Это население современной Абхазии или, например, Самоа. Целая страна. Неужели же нет в ней весельчака мастерового с простой и открытой душой, или духоносного священника, или пожилой женщины со светлым лицом, или деревенского старца-мудреца?

В любом народе мы обнаружим таких людей. Но Стругацкие верны себе, и всех жителей Арканара (за исключением горстки гонимых интеллигентов) изображают чёрной краской. Представители третьего сословия — жадные узколобые идиоты, фрейлины — проститутки, монахи — фанатики, благородные доны — пошляки и тупицы.

«Протоплазма, думал Румата. Просто жрущая и размножающаяся протоплазма».

Эта человеческая протоплазма может вызывать лишь брезгливость. Благоухающий дон Румата противопоставлен дону Рэбе, который «вообще никогда не моется». Румата постоянно сокрушается о низком уровне гигиены арканарцев: они не носят трусов, не знают мыла и страшно воняют. Эта вонь немытого тела характерна и для придворной фрейлины Оканы, и для какого-нибудь безымянного серого штурмовика. Румата даже восклицает в сердцах: «Здесь нужно быть боровом, а не богом!»

Как тут не вспомнить колонизаторов Конрада из рассказа «Аванпост цивилизации».

«Пфу! Как они воняют!» — повторяет Карлье, один из двух белых служащих торговой станции. «Чего не приходится выносить в этой собачьей стране!» — приговаривает другой, по фамилии Кайер.

Только у Конрада-Коженёвского, уроженца Российской империи, всё это написано с иронией по отношению к белым. Это Карлье и Кайер — самые настоящие дикари, совершенно не понимающие мир, в который явились незваными, а вот у Стругацких рассуждения Руматы напоминают святую убеждённость фирмы Pears, пропагандировавшей чистоту как оправдание расистского империализма. На рекламных плакатах этой фирмы был изображён белый господин, умывающий руки в белоснежной раковине, а в правом нижнем углу — чернокожий дикарь, на коленях принимающий от европейца кусок мыла, причём всё это было снабжено надписью «Бремя Белого Человека — мыло Pears».

Эти дикари с расистского плаката, пожалуй, находятся даже в лучшем положении, чем арканарцы Стругацких, ведь последним даже на коленях не выпросить у Руматы какие-либо блага цивилизации. Вот и Арата Горбатый, местный лидер народно-освободительного движения, уходит от него ни с чем. Почему? Да потому что жители Арканара на данном историческом этапе безнадёжны — они ещё биологически не созрели для нормальной жизни. Приговор суров, ведь даже «полубесы» Киплинга могли надеяться на лучшее. А вот болванкам Стругацких рассчитывать не на что. Зато против них можно вводить санкции: «Успокойся, пожалуйста, — сказал дон Кондор. — Ничего не случится. И хватит пока об этом. Что будем делать с Орденом? Я предлагаю блокаду Арканарской области. Ваше мнение, товарищи? И побыстрее, я тороплюсь». Румата отвечает уклончиво — он вроде бы и не против, но «надо посоветоваться с Базой», «оглядеться», а вот через неделю «встретимся и решим». Скажите, этот вот запрет на передачу технологий вкупе с санкциями вам ничего не напоминает?..

Кто-то может сказать: Румата не только действует, но и очень страдает. Ему знакомы муки внутреннего конфликта, он периодически одёргивает себя, вспоминая, что он прогрессор и «замаскированный бог».

«Так хочется разрядить ненависть, накопившуюся за сутки, и, кажется, ничего не выйдет. Останемся гуманными, всех простим и будем спокойны, как боги. Пусть они режут и оскверняют, мы будем спокойны, как боги. Богам спешить некуда, у них впереди вечность…»

«Стисни зубы и помни, что ты замаскированный бог».

«Разве бог имеет право на какое-нибудь чувство, кроме жалости?»

У Антона-Руматы и вправду есть ответственность, но какая-то особая — не перед людьми, судьбы которых он так лихо решает, и не перед Творцом, а перед самим собой и перед некоторой кастой избранных. Он не должен уронить звание бога. Как тут не вспомнить ещё одного героя Конрада, торговца слоновой костью Куртца из повести «Сердце тьмы», который развивал мысль, что «белые, достигшие известной степени развития», приходят «могущественными, словно боги», и потому «должны добиваться власти неограниченной и благотворной»? Куртц начинал в лучших традициях бремени белого человека и даже написал отчёт для «Общества просвещения туземцев», но в конце концов нацарапал в конце своей статьи слова exterminate all the brutes — «уничтожьте всех дикарей». Это ли не история Руматы Эсторского?..

Предвижу возражение: все эти претензии не работают, поскольку они обращены к персонажам, а не к авторам; герой в литературном произведении неидеален, не может быть идеален. Тот же Румата совершает ошибки, Стругацкие как раз и исследуют эти ошибки, они рассказывают нам о том, как трудно служить человечеству, перед нами притча о противоречивости души, о добре и зле, о стоицизме, об ответственности…

Да, конечно, в литературе можно изображать внутренний конфликт, можно показывать и ошибки, можно даже показать, как Раскольников убивает топором старушку, вот только нельзя допустить, чтобы убийца выглядел привлекательным. Иначе говоря, нельзя допустить, чтобы образ героя вышел ярче заявленной проблематики. В противном случае это уже не искусство (в основе которого лежит триединство Добра, Истины и Красоты), а прославление зла, лжи и уродства. К антикультуре относятся не только орудия пыток и издевательств, созданные тёмными изуверами, но и некоторые книги, написанные людьми с университетским образованием.

А теперь внимание — вопрос: теряет ли свой благородный ореол и своё обаяние убийца Антон-Румата, положивший без разбора десятки невинных людей на улицах Арканара? Я думаю, если вы читали книгу, вы сумеете ответить на этот вопрос. Ну конечно. Ведь это была не кровь — просто сок земляники[18].

В какой истории мы живём? Ответ на этот вопрос определяет наши поступки. Открытия филологов XX века окончательно подтвердили старую догадку о том, что общество объединяется не идеологией, а мифом. Это значит, что люди учатся ценностям и правильному поведению, обращаясь к каким-то основным нарративам. Только ответив на вопрос «Частью какой истории я себя вижу?», можно ответить на вопрос «Как мне поступить?». Постигая собственную историю, общество учится играть свою роль. Но понятна ли наша история нам самим, усвоена ли она нами?

Сейчас мы вошли в противостояние с Западом, который веками навязывал народам свою историю. По этой версии, Запад несёт людям цивилизацию и прогресс, сражается с дикостью и невежеством, тогда как все остальные (тёмные, неразвитые, ленивые, злобные и агрессивные) суют ему палки в колеса. И всё это тоном самой непреложной и неопровержимой истины.

Эрик Берн сказал однажды, что все дети рождаются принцами и принцессами, но окружение делает из них лягушек. Наверное, то же самое происходит и с народами. У каждого народа собственное высокое предназначение. Но исторически Запад утверждал своё единоличное право на корону, заставляя остальных принимать роль лягушек.

Воспитатели и психологи знают, что, если всё время говорить какой-то группе: вы — такие-то, многие очень скоро начнут вести себя в соответствии с ярлыком. Не все способны сопротивляться стигматизации. Люди с провинциальным мышлением, люди слабые и внушаемые предпочитают уступить.

Впрочем, всегда находятся и бунтари. В семидесятые годы прошлого века выдающиеся учёные третьего мира фактически обрушили нарратив о западном превосходстве.

В 1972 году Уолтер Родни, чернокожий профессор истории из университета Дар-эс-Салама в Танзании, опубликовал свою знаменитую работу «Как Европа сделала Африку отсталой». В своей книге Родни тщательно разбирает миф об отсталости африканских народов. Он приводит текст английской патриотической песенки XVIII века, которую британцы заставляли петь своих африканских рабов («Правь, Британия! Британия правит волнами: британцы никогда не станут рабами!»), и задает закономерный вопрос: каким был бы уровень развития англичан, если бы в течение четырёх сотен лет миллионы их вывозились из страны в качестве рабской силы?

Проанализировав впечатляющий массив данных, учёный приходит к выводу, что Африка развивала Европу с той же скоростью, с какой Европа уничтожала Африку. В XV веке империи Африки (Эфиопия, Конго) находились на уровне развития, сопоставимом с большинством европейских феодальных государств; Африка производила ткани, обрабатывала золото и железо, развивала торговые связи, но колонизаторы уничтожили единую экономическую систему континента и заставили отдельные хозяйственные системы обслуживать внешние нужды.

Ключевые изобретения и технологии появились у европейцев именно благодаря неравному торговому обмену с африканцами; африканское золото позволило европейцам чеканить золотую монету, создавать банки и совершать далёкие морские экспедиции; в то же время европейцы способствовали технологической стагнации Чёрного материка. Если же колонизаторы и внедряли в Африке новые технологии и инфраструктуру (порты, железные дороги и т. д.), то всё это делалось не для повышения уровня жизни местного населения, а для более энергичного выкачивания ресурсов. Что же касается так называемого просвещения, то оно было банальной пропагандой превосходства белых над чёрными и использовалось для того, чтобы сформировать у африканцев психологию рабов.

Главный вывод Родни звучал ошеломляюще: возвышение Запада произошло не благодаря протестантской этике, научно-техническому прогрессу и невмешательству государства в экономику, а за счёт колониального грабежа. Эти же столетия грабежа и разбоя — причина отсталости Африки (а совсем не коррупция, не плохие политические институты и не расовая неполноценность).

За свои убеждения и свою борьбу профессор Родни заплатил жизнью: в 1980 году он был взорван в своей машине в родной Гайане. Однако пример оказался заразительным. Через пять лет после книги «Как Европа сделала Африку отсталой», вышел из печати не менее знаменитый труд малайзийского профессора Саида Хусейна Алатаса «Миф о ленивом туземце».

Если для Родни проблема была в том, что африканцы прошли через шок европейского завоевания и во многом приняли западную версию происходящего (вплоть до сомнений в своих способностях самостоятельно строить свою судьбу), то предметом яростной критики Алатаса стали малайцы, поддавшиеся колониальной идеологии и согласившиеся с мифом о «ленивом туземце». Этот миф малайзийский учёный скрупулёзно и терпеливо анализирует. Он приводит множество нелепых домыслов в адрес «вялых и бездеятельных» народов Юго-Восточной Азии, в том числе сентенцию одного немецкого учёного о том, что «филиппинцы делают вёсла из бамбука, чтобы иметь возможность отдыхать, когда те сломаются». Взгляд Алатаса на происходящее иной: колониалисты появились на островах в поисках пряностей, металла, каучука и дешёвой рабочей силы; они разоряли местную торговлю, развязывали кровопролитные этнические войны среди китайских, яванских и малайских сообществ, подчиняли и порабощали. Отказ же туземцев работать был ранней формой сопротивления.

Эстафету из рук малайзийского учёного принял Эдвард Саид, выпустивший в 1979 году свою эпохальную работу «Ориентализм». Большая часть книги профессора-палестинца была посвящена Ближнему Востоку и арабам, тем самым, которые, как считают на Западе, «ездят на верблюдах, имеют нос крючком и поголовно являются террористами и продажными распутниками». Профессор Саид доказывал, что европейцы никогда не хотели знать настоящий Восток, обходясь ложным представлением о нём — ориентализмом. Ориентализм не изображает Восток как реальность и естественную данность и не описывает его как регион. Ориентализм — это ложная идея Востока, основывающаяся на империалистических установках западного сознания.

Если книги Родни и Алатаса произвели эффект разорвавшихся бомб, то книга Саида стала землетрясением. Её перевели на десятки языков и включили в программы по новейшей истории во многих университетах мира. «Ориентализм» спровоцировал вал научных исследований по колониальной и неоколониальной мифологии.

Увы, в то самое время, когда в так называемом третьем мире усиливался антиколониальный дискурс, на нашей родине плодились всё новые и новые чистильщики западных сапог. Апофеозом этого движения в цивилизацию стала речь Ельцина в Конгрессе США «Боже, благослови Америку!» в 1992 году. Парадокс состоял в том, что собственных Алатасов и быстрых разумом Саидов российская земля научилась рождать очень давно, но добровольное лакейство нашей элиты перечеркнуло всё. Спустя тридцать с лишним лет это по-прежнему остаётся проблемой. Даже после начала СВО, когда многие люди с синдромом колониального мышления покинули страну, у нас всё ещё находятся любители вестернизации, либерализации, глобализации, цифровой трансформации и т. д., спящие и видящие себя всадниками в белых пробковых шлемах посреди бестолкового туземного люда. Иногда (особенно после окрика сверху) в их глазах мелькает тревога, на лице отражается сомнение, но потом на губах опять появляется блаженная улыбка, и милые старые видения прочно завладевают ими. Джонатан Свифт описал похожих людей в романе о путешествии Гулливера на летающий остров Лапуту. Высший класс этого острова был настолько занят цифрами и сложными расчётами, что каждый сановник выходил на улицу только в сопровождении мальчика-слуги, который время от времени бил своего господина по губам пузырём с горохом, возвращая его таким образом к реальности.

Как же нам пробудить от грёз наших лапутян? Может, обязать их сдавать экзамен по классикам антиколониальной мысли? Не хотят знать Пушкина и Достоевского, Данилевского и Николая Трубецкого — пусть учат Родни, Саида и Алатаса[19].

Фашизм на нашей земле: зигующие руки, пытки, издевательства, война с мирным населением, расовая теория превосходства…

Вы скажете, что фашизм только на Украине и в Прибалтике? А как же наши господа актёры-писатели-музыканты, собиравшие деньги для нацбатов и выступавшие перед зигующими карателями в зоне АТО? Как же все эти креативные, чья любовь к свободной Украине уживается с какой-то брезгливой ненавистью к русскому народу? Нет, ребята, фашизм давно уже прописался у нас. Чума в нашем доме. Как же это случилось?

Мне почему-то вспоминается время, когда мы перестали говорить о правде и справедливости, а заговорили об эффективности и конкурентоспособности. Это в те времена нечестные стали «успешными», а честные — «совками» и «лузерами». Сдвиг в массовом сознании подкреплялся соответствующими явлениями в культуре. Советские кумиры Стругацкие в своих книгах прославляли прогресс и «прогрессоров». Как они при этом рассуждали, не секрет. «Для меня и для тебя тоже коммунизм — это братство интеллигенции, а не всяких там вонючих садовников, — писал брату Аркадий Стругацкий. — На солженицынских матрёнах коммунизма не построишь».

Высокомерное отношение к труженикам и праведникам из простого народа (таким, как героиня рассказа Солженицына «Матрёнин двор»), на рубеже восьмидесятых-девяностых стало нормой. Мы уверили себя, что свет миру там, где деньги и технологии. Там же, где ничего подобного нет, там вообще ничего нет — только дикость и нищета. Ну, может быть, ещё людоедство. Неудивительно, что мы стали гнушаться «грязных садовников», которые не вошли в продвинутую западную цивилизацию, — всех этих несчастных вьетнамцев, кубинцев, конголезцев, чилийцев… К их героям мы тоже теперь относились соответственно.

Я помню статьи в журналах, в которых с презрением говорилось о Сальвадоре Альенде и с восторгом о Пиночете, который «построил в Чили рыночную экономику». О Че Геваре теперь если и вспоминали, то с иронией. Началось переименование улиц, названных в честь Патриса Лумумбы, имя героя Африки убрали из названия московского Университета дружбы народов (уже вернули). Логика была понятна — убийство Лумумбы спланировали наши новые друзья американцы, а стоило ли портить им настроение? Да, теперь мы дружили с теми — успешными, белыми, а потому активно избавлялись от неудобных имён и историй. Если же мы и говорили о небелых и незападных, то, как правило, со смешком:

Конечно, эту чепуху сочинили ещё в советское время, но тогда её пели разве что в подворотне, а теперь песню исполняли на федеральном канале. И в этом было что-то оскорбительное, расчеловечивающее. Особенно для тех, кто помнил Давида Диопа:

«Всякий раз, когда где-то линчуют очередного беднягу, всякий раз, когда где-то пытают очередного несчастного, я чувствую себя униженным и растерзанным на части», — писал Эме Сезер, великий поэт Мартиники.

«Признать свою принадлежность к третьему миру для нас означает, перефразируя слова Хосе Марти, подтвердить, что мы чувствуем на своей щеке каждый удар, нанесённый по любому человеку в любой точке мира», — говорил герой Чёрной Африки Тома Санкара.

Но мы перестали чувствовать на своих щеках удары, которые Запад наносил людям по всему миру. Более того, мы находили эти удары смешными. Поэт Игорь Иртеньев, телевизионный кумир перестройки, смеялся над смертью Чаушеску. Да, в 1989 году румынские майдановцы убили семидесятилетнего Николае Чаушеску — расстреляли его вместе с женой, расстреляли без суда и следствия. Но стоило ли над этим глумиться?

Да, американские империалисты много раз пытались убить Фиделя Кастро. На него было совершено несколько сотен покушений. Это был человек, бросивший Джорджу Бушу: «Вы, столь привязанный к крупным состояниям как миллионер и сын миллионера, возможно, никогда не сможете понять, что есть люди неподкупные и безразличные к деньгам». Это был человек, который встал на защиту простого народа — и победил. Достойно ли это насмешек? Достойно ли вообще делать покушения на жизнь предметом своего поэтического веселья? Хиллари Клинтон, как известно, не пишет стихов, но её «вау» при известии о расправе над Каддафи из той же серии, что стишок Иртеньева. Но дело, конечно, не в Иртеньеве — дело в аудитории, которая ему аплодировала стоя.

А вот народный артист России Алексей Козлов под смешки и улыбочки исполнил с друзьями-музыкантами песню «Патрис Лумумба» в передаче «В нашу гавань заходили корабли»:

В 1961 году ЦРУ и бельгийские спецслужбы действительно убили премьер-министра Конго Патриса Лумумбу. Перед смертью его пытали. Тело расчленили и растворили в кислоте. Его дети осиротели, его вдова действительно больше не вышла замуж. Это было самое настоящее нацистское преступление, за которое ни в США, ни в Бельгии никто не понёс наказания. Можно ли над этим потешаться? Можно ли, например, спеть подобную песню про убитого в концлагере еврея и его вдову?

Вы скажете — да они ни о чём таком не думают, просто весело исполняют «дворовую песню». Я отвечу: вот это-то и страшно. Страшно, что можно вот так, веселясь и раскачиваясь, петь этот текст. Страшно, что никто в студии их не остановил. Страшно, что редакторы выпустили эту передачу в эфир.

Бахтин написал однажды, что смех не воздвигает костров, но получил резкую отповедь Аверинцева: да, смех не воздвигает костров, но он часто у костров звучит, и потешные колпаки на головах жертв — необходимая принадлежность аутодафе. Пушкин, прочитав комедию Вольтера о смерти Жанны д'Арк, сравнил автора с римским палачом. Поэт с удивлением писал о том, что во Франции, где у Вольтера было столько врагов и завистников, не нашлось никого, кто дал бы ответ цинику-просветителю, «присовокупившему поругание к смертным мучениям девы». «Жалкий век! Жалкий народ!» — восклицал Александр Сергеевич.

А может быть, жалкий век — это наш век? А может быть, жалкий народ — это мы? Может быть, именно так мы проспали в нашем доме чуму? Может быть, иронизируя и смеясь над смертью таких героев, как Лумумба, мы приближали бомбёжки Донбасса и сожжение людей в Одессе? Так ли уж долог путь от интеллигентского презрения к «вонючим садовникам» и «матрёнам» до ненависти к «ватникам» и «колорадам»? Может быть, через песенки Козлова и Макаревича, через стишки Быкова и Иртеньева, через снобистские пошлости Стругацких и вползал в наши дома смрадный повелитель мух? Не занесённый с другой планеты, не немецкий, не итальянский, не канадско-американский, а свой собственный, поганый, доморощенный? Не отсюда ли пошла нацистская чума — та самая, которую мы вовремя не распознали и не научились лечить?

Эме Сезер писал в «Речи о колониализме», что когда утром люди просыпаются и с удивлением видят в своём мире самый настоящий нацизм, причина этого проста: «Однажды они уже простили его, закрыли на него глаза, узаконили его, потому что до сих пор он применялся только к неевропейским народам». Однако тот, кто прощает нацизм по отношению к неевропейским народам, тоже несёт за него ответственность. И однажды сам пострадает от него.

Да, это непросто принять. Но каждый раз, когда американцы убивали кого-то в Сомали, Йемене, Судане или Панаме, а мы принимали это как факт или говорили: «Ах, это так далеко! Что мы можем об этом знать?»; и каждый раз, когда они пытали кого-то в своих секретных тюрьмах, а мы пели песню об их демократических институтах; и каждый раз, когда они стравливали в кровавой распре народы Африки или Ближнего Востока, а мы отворачивались и бормотали что-то про межплеменные раздоры; и каждый раз, когда в Никарагуа люди сдавали кровь, чтобы не умереть от голода, а мы повторяли байки об их отсталости и неумении работать; и каждый раз, когда дети в Камбодже подрывались на американских бомбах, а мы восхищались американской техникой и уровнем потребления; и каждый раз, когда мы вместе с ними называли кого-то отсталыми, забывая, как делали этих людей отсталыми, как заковывали в цепи, как продавали в рабство, как сгоняли в резервации, как похищали детей, — каждый раз происходило страшное, и чума вползала в наши дома, и мы впускали в свои вены токсичный яд, разлагающий яд нацизма; и в конце всех этих несправедливостей, всей этой пошлости и отвратительной лжи в наш мир пришло то чудовищное, что мы наблюдаем сейчас.

Потому что фашизм — это не только крики «хайль!» и «слава Украине!». Фашизм — это разделение людей на грязных и чистых, отсталых и развитых, на тех, кого можно и кого нельзя. Фашизм — это твой смех, когда убивают другого. А иногда фашизм — это просто молчание. Потому что даже через молчание ты становишься соучастником преступления. И тогда превращения одних в жертвы, а других в зигующую свору больше не избежать[20].

Теракт в «Крокус Сити Холле» вызвал разделение среди иноагентов. Некоторые из них объявили о своём сочувствии жертвам трагедии; другие, напротив, выдали стандартный набор русофобских обвинений в адрес народа и власти; третьи пустились в рассуждения о пошлости публичной скорби.

В какой-то степени любая скорбь на людях и вправду пошла. Лев Толстой показал нам это в повести «Детство» на примере Николеньки Иртеньева — мальчик, потерявший мать, испытывал подлинное горе в ту минуту, когда один стоял над её телом; когда же рядом были другие люди, он плакал, стараясь показать, что огорчён больше всех. Да, все мы играем социальные роли, все привносим в жизнь некоторую толику театральности. И всё-таки общество так устроено, что мы вынуждены обмениваться суждениями о том, что происходит. Например, иногда мы выражаем соболезнования — не для того, чтобы совпасть с неким идеальным Камертоном Совести, а для того, чтобы не быть в стороне, соблюсти приличия, остаться людьми.

И вот что интересно. Представителей нашей богемы сложно отнести к типу людей, которые всю жизнь, подобно А. П. Чехову, боролись с пошлостью. Даже наоборот. Эти люди частенько изрекали что-то пафосное, демонстрировали на публике и скорбь, и бурную радость, а в нужных случаях лихо брали под козырёк. Однако после чудовищного теракта в Красногорске они сделали всё, чтобы не совпасть с народом в реакциях. Кто-то отговорился тем, что сочувствует вообще всем россиянам, а не только погибшим в «Крокусе»; кто-то намекнул, что ему не подобает скорбеть вместе с толпой; кто-то постарался показать, что для него нравственных норм просто не существует. Зачастую эти люди несли бред, мало связанный с произошедшими событиями, и в то же время это был бред упорядоченный, обладающий определённым единством и внутренней связностью. В речах иноагентов было даже стилистическое и интонационное совпадение. Как это объяснить?

Решусь предположить, что всё дело в так называемом боваризме (синдроме госпожи Бовари). Боваризм получил своё название от Эммы Бовари, героини Флобера, провинциальной мещанки, которая была глуха и слепа к тому, что происходило вокруг, и постоянно убегала в мечты. Госпожа Бовари имела неверные представления о браке и общественной жизни; она путала грёзы и реальность, которую считала неинтересной и скучной. Мадам Бовари искренне хотела любить, но её любовь была ненастоящей, вычитанной из книг. Она чувствовала себя героиней романа и постоянно попадала впросак.

Боваризм характерен и для представителей нашей богемной тусовки. Эти люди всегда жили ради денег и земных удовольствий, но лелеяли мечту о каком-то высоком предназначении (поучать, вести за собой, быть нравственными ориентирами и т. д.). Пошлость реальной жизни, в которой многие из них были всего лишь заслуженными тружениками корпоративов, вынуждала их выдавать себя за героев романа.

Пугачёва, например, известна своей любовью к надменным героиням из голливудских мелодрам Жаклин Сюзанн. Иноагент Невзоров уже около десяти лет эпатажно выступает от лица Воланда — героя книги, которую он не понял и даже как будто не дочитал до конца. При этом верность своему кумиру Невзоров сохраняет и в костюмах, и в суждениях: он буквально лезет из кожи вон, пытаясь доказать всем и каждому, что для него не существует добра и зла, что он выше всех людей и живёт по каким-то особым законам.

Иноагент Шендерович, выступающий от имени всех светлоликих российских очкариков, (которых в его картине мира повсюду кладут лицом на асфальт), видит себя отцом Гауком — гонимым интеллигентом из повести Стругацких «Трудно быть богом». Он верит, что пострадал от российской серости, и грезит о заступничестве демократических сверхлюдей, полагая, что их звездолёты сильно запаздывают.

Другое дело — иноагенты А. Макаревич и Д. Быков. Их истеричность и самодраматизация родом из той же нежно любимой книги, но в их случае образцом для подражания служит разведчик Антон — благородный дон Румата Эсторский. Неслучайно многие их высказывания легко свести к фразам Руматы «перебью как собак», «под Святым орденом не развернёшься» и «я мог бы скупить весь Арканар, но меня не интересуют помойки».

Если образ усвоен, он всё время будет пополняться новым содержанием. Это значит, что факты будут причудливым образом отбираться и вкладываться в уже готовую матрицу. Если же новые факты схеме не соответствуют — что ж, тем хуже для фактов! Нелогичность суждений, самоуверенность, некритичность, выход за рамки общепринятой морали — всё это не столько вина отдельных быковых или невзоровых, сколько типичные проявления синдрома госпожи Бовари.

Нет-нет, книги, конечно, дают и по-настоящему вдохновляющие примеры. Но очень скверно, когда человек заболевает боваризмом (донруматством) всерьёз. Отныне его вечным спутником будет не слишком романтический флёр безумия.

Лечится ли боваризм? Увы, стремление быть не тем, кто ты есть, обычно вызывает громкий смех окружающих, что заставляет человека, крепко усвоившего роль, ещё отчаяннее хвататься за рукояти несуществующих пистолетов и ещё яростнее одёргивать несуществующие брабантские манжеты. Отречься от своих грёз непросто, расставание с иллюзиями — процесс болезненный. Поэтому чаще всего человек заигрывается. Это приводит к истерическому расстройству личности и острому психозу. Или чему-то ещё более печальному. Судьба Эммы Бовари — первое тому подтверждение[21].

Давно заметил: всякий раз, когда заходит речь о колониальных преступлениях Запада, обязательно находятся правдолюбцы, которые с пеной у рта начинают доказывать, что «и мы, русские, ничуть не лучше». Такие припомнят и княгиню Ольгу, покаравшую древлян, и походы Владимира Мономаха на половцев, и «насильственное крещение карел» при папе Александра Невского, и походы Ивана Грозного, и «агрессию Ермака против хана Кучума», и Транссибирскую магистраль, которая познакомила бурят с язвами российского капитализма… Эти рассуждения всегда находят отклик в ближнем зарубежье, да и — что греха таить — в некоторых регионах России. Вот-вот, с удовольствием поддакивают там, мы тоже пострадали от «русской колонизации».

Все эти люди не хотят видеть очевидного. Россия, конечно, и расширялась, и воевала, и вбирала в себя другие народы (не всегда при этом интересуясь их мнением). Но это происходило со всеми империями. Немцы расширялись на земли полабских славян и пруссов (последних, кстати, теперь в Германии и с лупой не найдёшь: сгинули, как обры). Французы когда-то поглотили народы, говорившие на окситанских языках, да ещё потом долго их третировали — на юге Франции до сих пор об этом с горечью вспоминают. Англичане… Нет, про англичан сейчас лучше даже не вспоминать. В общем, что-то подобное было в истории всех крупных государств, и Россия не исключение. (Хотя, конечно, можно говорить о том, насколько жёстким было включение в империю, и сравнение здесь не в пользу западных стран.) Но вот чего совершенно не было у нас, так это морской колонизации.

В этом клубе занимают первые места англичане и голландцы, французы и американцы, бельгийцы и немцы. Именно они составляют ядро западного расистского общества, фундаментом которого является страх. Одной из первых об этом написала Ханна Арендт в «Истоках тоталитаризма». По её словам, европейцам «никогда не удалось избавиться от того первоначального испуга, который они испытали при встрече с разновидностью человека, неприемлемой для них в качестве собрата по соображениям человеческой гордости… Этот испуг перед чем-то похожим на тебя и в то же самое время не должным быть ни в коем случае отождествлённым с тобой, лег в основу рабовладения».

Арендт объясняет, что европейцы, приплывая на своих кораблях в колонии, попадали в незнакомый, экзотический, «призрачный» мир, в котором словно бы не действовали христианские заповеди и нормы привычной морали. Туземная жизнь была для них просто «театром теней». Люди в этом мире не были людьми в привычном смысле этого слова, они были частью природы. В туземцах как будто не было «специфически человеческого характера»; убивая их, европейцы не сознавали, что совершают убийство. Им казалось, что они просто очищают землю для своих поселений — как очищают её от хищников, змей, ос, муравьёв. И позже, обосновавшись в той же Африке, европейцы «обращались с туземцами как с природным богатством и жили за их счёт, как живут, скажем, за счёт фруктов с дикорастущих деревьев».

К деревьям, как и к скоту, моральные нормы не применимы. Неудивительно, что бельгийцы, отрубавшие конголезцам руки, не считали, что участвуют в каких-то злодеяниях, — им казалось, что они просто совершают одну из тех операций, без которых в сельском хозяйстве не обойтись. Подбрасывая индейцам заражённые оспой одеяла, американские колонисты не знали угрызений совести. Убивая женщин и детей гереро и нама в Юго-Западной Африке, немцы были уверены, что совершают скучную, но необходимую работу.

Так вот, господа правдолюбцы, к чему я это всё? Открывайте свои блокнотики и пишите: русская цивилизация подобных мерзостей вообще не знала. Куда бы ни приходил русский, он торговал с человеком, воевал с человеком, враждовал и мирился с человеком. Мы не знали страха перед туземцем как перед диковинным и гадким существом, не имеющим к нам отношения. Мы не были гостями в «театре теней», не волокли людей с другим цветом кожи на невольничьи рынки. Все народы, с которыми мы конфликтовали на наших евразийских просторах, были нашими соседями. Отношения с ними могли быть хорошими или скверными, но войн «русские против нелюдей» мы не вели. А потому убийство для нас всегда было убийством, воровство — воровством, насилие — насилием. И мы никогда не жили за счёт других народов, не использовали их в качестве природного ресурса. Где бы ни появлялся русский человек — на Кавказе, в Сибири, в Средней Азии или в таких далёких уголках, как Форт-Росс, Гавайские острова и Берег Маклая, — он никого не обращал в скот, никого не лишал человеческого достоинства.

«Ни один американец в Соединённых Штатах или в южных старогишпанских владениях не говорит языком краснокожих, — писал Алексей Хомяков. — Мадьяр и немец венгерский почти никогда не говорят языком своих угнетённых одноземцев, словаков, и даже флегматический толстяк болот Голландии смотрит в своих колониях на туземцев как на племя, созданное Богом для служения и рабства, как на человекообразного скота, а не человека. Для нас, старых славян, мирных тружеников земли, такая гордость непонятна… Русский смотрит на все народы, замежёванные в бесконечные границы Северного царства, как на братьев своих». Философ писал, что сибиряки часто употребляют язык якутов и бурят, что «лихой казак Кавказа» берёт жену из чеченского аула, что крестьянин женится на татарке или мордовке, а Россия «называет своею славою и радостью правнука негра Ганнибала, тогда как свободолюбивые проповедники равенства в Америке отказали бы ему в праве гражданства и даже брака на белолицей дочери прачки немецкой или английского мясника».

Суждение Хомякова не самовосхваление. Всё сказанное подтверждают и наши противники. «Россия, бесспорно, обладает замечательным даром, — писал Джордж Кёрзон, министр иностранных дел Великобритании. — Русский братается в полном смысле слова. Он совершенно свободен от того преднамеренного вида превосходства и мрачного высокомерия, который в большей степени воспламеняет злобу, чем сама жестокость. Он не уклоняется от социального и семейного общения с чуждыми и низшими расами».

Английский лорд с удивлением смотрел на то, что русские вступают в брак с представителями «чуждых и низших рас», а вот для русских удивительным было то, что англичане называют какие-то расы «низшими». На наших просторах мы видели всякое, но этих самых «низших рас» никогда не встречали. Да, мы расширяли свою страну и не раз воевали, это правда; но у нас не было привычки расчеловечивать другие народы. Испуга перед туземцем как перед «неприемлемой разновидностью человека» наша цивилизация не знала. А потому в числе народов-колонизаторов, мостивших дорогу гитлеровскому нацизму, русского народа нет.

Так что утрите свои крокодиловы слёзы — вы все, посыпающие голову пеплом и вопящие о том, что «русские ничуть не лучше». Лучше подумайте о том, что ваша попытка затащить Россию в очередь на покаяние не только абсурдна, но и аморальна, как аморально подозревать в серийных убийствах родного отца — на том основании, что он «в юные годы тоже любил подраться». И вы, представители так называемых «угнетённых народов России», тоже подумайте. Вас старались стереть с лица земли, как диких зверей или вредных насекомых? На вас надевали ошейники и цепи? Вас сгоняли, как скот, на корабли, плывущие в Санкт-Петербург? Вас заставляли работать под палящим солнцем на полях русского барина? Нет? Тогда не смейте равнять себя с теми, кто действительно стал жертвой европейской колонизации, не примазывайтесь к чужим страданиям. В конце концов, это просто подло[22].

В последнее время мы часто слышим на Западе разговоры о «деколонизации» России. Об этом говорят официальные лица стран НАТО, беглые российские олигархи и экс-депутаты. Принятая в этом году резолюция Парламентской ассамблеи Совета Европы (ПАСЕ) утверждает, что «деколонизация» нашей страны является «необходимым условием установления демократии».

На недавней конференции по Украине в Швейцарии президент Польши Анджей Дуда заявил: «Россия остаётся самой большой колониальной империей в мире, которая — в отличие от европейских государств — никогда не проходила процесс деколонизации и не смогла разобраться с демонами своего прошлого. Мы должны в конце концов сказать, что нет места для колониализма в современном мире». В поддержку подобных тезисов выступает и наша пятая колонна. Так, писатель-иноагент Акунин-Чхартишвили (внесён в перечень террористов и экстремистов) уже давно советует России самораспуститься, причём ссылается на пример Англии и Франции, которые, по его мнению, «отказались от своих империй».

Логика этих рассуждений понятна. Нам говорят, что западные страны от своих колоний отказались, а значит, теперь и мы должны от чего-нибудь отказаться. Вот тут-то и начинается самое интересное: нам предъявляют карту нашей страны, расчленённой на 17 частей или даже на 34 части. На этих картах Россия разделена на независимые государства Карелию, Кубань, Мордовию, Чувашию, Татарстан, Алтай, Московскую республику и т. д.

Стоп-стоп-стоп. Позвольте, что это? На дурачков рассчитано? Разве Великобритания провела «деколонизацию», разделившись на Северную Ирландию, Уэльс, Шотландию, Англию и Лондонскую республику? Разве Франция «деколонизировала» себя на Бургундию, Нормандию, Шампань и Прованс (далее по списку)? Нет, ничего подобного. Более того, Лондон и Париж продолжают управлять далёкими странами, захваченными в лихие времена колониальной экспансии. Франция, например, владеет заморскими территориями в Атлантическом, Индийском и Тихом океанах. В тех же краях находятся заморские территории Великобритании. Даже небольшие Нидерланды (также почему-то не разделённые на Фрисландию, Зеландию, Северный Брабант, Амстердамскую республику и т. д.) сохраняют за собой кое-какие острова в Карибском море. А уж «деколонизировать» свои страны по этносам и департаментам на Западе вообще никогда не планировали!

Что же тогда это за планы «деколонизации» России — вплоть до «независимых» Воронежа и Смоленска? Очень похоже, что применительно к России «деколонизировать» означает «расчленить, лишить самостоятельности, уничтожить». В принципе, такой семантический сдвиг возможен, ведь слова иногда меняют лексические значения. Когда-то слово «ошеломить» значило не «поразить, обескуражить», а «оглушить ударом булавы по шлему». Может быть, и глагол «деколонизировать» со временем будет употребляться в этом новом значении. Ну, например: «Повар вынул из духовки пиццу и деколонизировал её на восемь равных частей». Или: «В двенадцатом раунде Джонсон деколонизировал Смита, отправив его в глубокий нокаут». Или: «Волк нагнал зайца, деколонизировал его и съел». Всё это возможно, но пока термин «деколонизация» означает «процесс ликвидации колониализма». К России он мало применим в силу того, что наша страна заморских колоний не имела и в число колониальных держав никогда не входила. Что же касается Англии и Франции, то здесь, как говорят, «всё сложно».

Вот, например, Ямайка, одна из первых жертв британского колониализма, захваченная аж в 1655 году. Главой этого государства и сейчас является английский монарх. Он же командует военными силами. Кстати, на острове такую ситуацию считают возмутительной, поскольку английская королевская семья у местных жителей ассоциируется с работорговлей. Правительство Ямайки регулярно заявляет о своём желании освободиться от английской монархии, а также о своём праве на репарации за все ужасы колониальной эпохи. Недавно замминистра иностранных дел Ямайки Алландо Терелонг заявил, что Ямайка должна «полностью освободиться», и выразил надежду, что в 2025 году страна «завершит реформы и избавится наконец от британского монарха».

Так почему бы Англии, раз уж она такая передовая в деле деколонизации, не пойти навстречу Ямайке и не деколонизировать свои отношения с ней? А заодно и с другими странами и заморскими территориями, где власть английской короны также считают неприятным пережитком прошлого? Почему бы не освободить от своего присутствия Кипр и Карибы? Почему бы не отдать Мальвинские острова Аргентине, а Гибралтар — Испании?

Или возьмём ту же Францию. В 1853 году эта страна захватила Новую Каледонию. Когда страны Океании стали получать независимость, Франция страну канаков (очень богатую никелем, кобальтом и другими рудами цветных металлов) в свободное плавание не отпустила. Власть на острове до сих пор осуществляет верховный комиссар, которого назначает президент Франции. Много лет народ Новой Каледонии требует независимости, и весной этого года на острове в очередной раз вспыхнули беспорядки. И как же повела себя Франция? С презрением открестилась от «демонов прошлого»? Заявила, что колониализму «нет места в современном мире»? Сказала, что ей нечего делать на острове, который отделён от Парижа расстоянием в 16 738 километров? Да ничего подобного. Франция запретила публичные собрания, объявила о вводе войск и начала перебрасывать на остров броневики и вертолёты! По данным ООН, Париж «применил чрезмерную силу» — в результате разгона демонстраций несколько человек было убито, десятки получили ранения. Кроме того, сотни людей были арестованы, причём лидеров национально-освободительного движения отправили во Францию, объявив их «грабителями» и «хулиганами».

Не будем наивными. Никакой деколонизации Англия и Франция не проводили. Из некоторых колоний их выдавили силой, из беднейших стран они ушли сами, понимая, что овчинка просто не стоит выделки; в других случаях колонизаторы согласились формально передать независимость, но при этом сохранили за собой экономические, военные и политические рычаги.

По своей воле колониальные хищники вегетарианцами не становятся, что бы там ни пели наши сладкоголосые иноагенты. И сейчас страны Запада по-прежнему идут на всё, чтобы сохранить свою власть над народами: тут и неравноправные договоры, и обман, и шантаж, и перевороты, и военное вмешательство, а иногда и кровавые разделы стран по этническому и религиозному признаку. Здесь, собственно, мы как раз приближаемся к сути обсуждаемого явления.

В своё время Англия, подпитывая сепаратистские настроения мусульман, расчленила («деколонизировала») Индию Махатмы Ганди на Индию, Пакистан и Бангладеш, что привело к гибели одного миллиона человек и перемещению пятнадцати миллионов. Аналогичным образом Бельгия «деколонизировала» Конго Патриса Лумумбы на собственно Конго, Катангу и Южное Касаи. В результате — гражданская война и кровавый хаос. Таким же образом Франция, США и Великобритания «деколонизировали» Ливию Муаммара Каддафи.

В случае с Россией речь идёт всё о том же — о мести за сопротивление западному колониальному порядку, американской гегемонии и экспансии НАТО. Называть это «деколонизацией» — всё равно что называть взлом чужой калитки «долгожданным освобождением от цепей».

Но вот вопрос: возможна ли в России настоящая деколонизация? Ответ «да», если понимать под этим избавление от тяжёлого наследства 1990-х, когда мы и в самом деле едва не превратились в колонию Запада. И бегство всяких гудковых-пономарёвых, которые теперь с детской непосредственностью забавляются географическими раскрасками где-нибудь в Праге, — явный симптом нашего выздоровления. Из этой же серии бегство компрадорской буржуазии и её обслуги, деятелей культуры с колониальным менталитетом (всех этих акуниных-быковых-шендеровичей-макаревичей).

Процесс, конечно, ещё далёк от завершения и идёт не так быстро, как хотелось бы. Но это и есть настоящая деколонизация, без кавычек[23].

Что такое фашизм и почему сейчас он опять входит в моду? Дискуссии об этом на площадках Рунета не утихают, причём многие строят свои умозаключения на идеях Бориса Стругацкого, изложенных им в статье «Фашизм — это очень просто». Загипнотизированные громким именем популярного литератора, некоторые блогеры называют его текст «статьёй-предупреждением», «пророчеством» и т. д. Между тем рассуждения о фашизме фантаста Стругацкого свидетельствуют либо о невежестве автора, либо о его откровенном лукавстве.

Итак, в 1995 году Борис Стругацкий выступил в газете «Невское время» с заметкой «Фашизм — это очень просто».

«Чума в нашем доме, — писал он. — Лечить её мы не умеем. Более того, мы сплошь да рядом не умеем даже поставить правильный диагноз. И тот, кто уже заразился, зачастую не замечает, что он болен и заразен. Ему-то кажется, что он знает о фашизме всё. Ведь всем же известно, что фашизм — это чёрные эсэсовские мундиры; лающая речь; вздернутые в римском приветствии руки; свастика; черно-красные знамёна; марширующие колонны; люди-скелеты за колючей проволокой; жирный дым из труб крематориев; бесноватый фюрер с чёлочкой; толстый Геринг; поблёскивающий стёклышками пенсне Гиммлер…

Сейчас Академия наук, выполняя указ президента, лихорадочно формулирует научное определение фашизма. Надо полагать, это будет точное, всеобъемлющее, на все случаи жизни определение. И, разумеется, дьявольски сложное.

А между тем фашизм — это просто. Более того, фашизм — это очень просто! Фашизм есть диктатура националистов. Соответственно, фашист — это человек, исповедующий (и проповедующий) превосходство одной нации над другими и при этом — активный поборник „железной руки“, „„дисциплины-порядка“, „ежовых рукавиц“ и прочих прелестей тоталитаризма.

И всё. Больше ничего в основе фашизма нет“».

Да, это действительно очень просто. И очень неверно. За такой ответ на экзамене любой уважающий себя преподаватель выставил бы студента Стругацкого за дверь с отметкой «неуд». Так и хочется обратиться к Борису Стругацкому словами его героя из повести «Трудно быть богом»: «Не шутите с терминологией! Терминологическая путаница влечёт за собой опасные последствия».

Заглянем в толковый словарь Ушакова. Фашизм — это «одна из форм открытой буржуазной диктатуры в некоторых капиталистических странах, возникшая в Италии после первой империалистической войны в обстановке общего кризиса капитализма».

Согласно философской энциклопедии, фашизм — «политическое течение, возникшее в период общего кризиса капитализма и выражающее интересы наиболее реакционных и агрессивных сил империалистической буржуазии».

А вот классическое определение Георгия Димитрова, некогда обвинённого немецкими нацистами в поджоге Рейхстага: «Фашизм — это открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала».

Борис Стругацкий, конечно же, человек начитанный. Слово империализм встречается в его переписке с братом Аркадием ещё в конце сороковых годов. Все эти определения он тоже, конечно, знает. И всё-таки он упрощает своё определение до простейшей схемы: диктатура и национализм. В принципе, это тоже правильно, и именно об этом идёт речь в словах Димитрова «открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических…» Но разве можно забыть о третьей, самой главной составляющей — об «империалистических элементах финансового капитала»? Разве в этом есть что-то «дьявольски сложное»? Разве для этого необходимо ставить на уши всю российскую Академию наук?..

Это третье — самое очевидное и самое главное, потому что ни одна другая эпоха, кроме капитализма, не знает фашизма. Без этой третьей составляющей из слова «фашизм» выхолащивается суть, и оно лишается своего исторического смысла, превращаясь в банальное ругательство. Ведь под диктатуру националистов можно кого хочешь подвести — и Вильгельма Завоевателя, и Готфрида Бульонского, и Кортеса, и Тимура, и Батыя, и Чингисхана, и Кира Великого, и Ассаргадона, и Тутмоса III, и даже Моисея с Аароном и Иисусом Навиным… Они что теперь — тоже фашисты?!.

«Очень важный признак фашизма — ложь», — пишет далее Борис Стругацкий. Это верно, но ведь ложь бывает очень разная. Как метко заметил писатель Леонид Леонов, «лучшие сорта лжи делаются из полуправды». Зачем же нужна Борису Стругацкому очевидная полуправда? Ответов может быть несколько, но первый напрашивается сам собой: эффектное упрощение даёт ему возможность снять вину с настоящих бенефициаров фашистской идеологии. Отсекая всякие разговоры о классовой базе фашизма, Стругацкий сводит картину мира к простейшей бинарной оппозиции: противостоянию света (прогресса) и тьмы (отсталости). При этом светом для него является западная либеральная демократия, мир, где фашистами якобы быть просто не умеют.

«Совершенно бессмысленны и безграмотны выражения типа „демофашист“ или „фашиствующий демократ“, — заявляет Стругацкий. — Это такая же нелепость как „ледяной кипяток“ или „ароматное зловоние“. Демократ — да, может быть в какой-то степени националистом, но он по определению враг всякой и всяческой диктатуры, а поэтому фашистом быть просто не умеет».

Это, конечно же, очередная порция полуправды, из которой выйдет отличная ложь. Демократ будет врагом всякой и всяческой диктатуры лишь в том случае, если человечество едино. А если нет? Такое разделённое человечество мы видели на заре демократии, в прекрасных Афинах, где жили полноценные люди и рабы. Для полноценных были и выборы, и плебисциты, и сменяемость власти, зато 90 % жителей не имели политических прав и дети-рабы умирали в рудниках. Но разве афиняне не были демократами?!.

«Важнейший признак фашистской идеологии — деление людей на „наших“ и „не наших“, — признаёт Стругацкий. — Сталинский тоталитаризм основан на подобной идеологии, поэтому-то они так похожи, эти режимы — режимы-убийцы, режимы-разрушители культуры, режимы-милитаристы. Только фашисты людей делят на расы, а сталинисты — на классы».

Даже не вступая пока в спор о фашизме и его победителе, сталинском СССР, нужно отметить, что это опять полуправда. У Стругацкого получилось, будто существуют только два вида деления: на расы и классы. А как быть с теми, кто делит человечество на «развитых» и «неразвитых», «цивилизованных» и «нецивилизованных», «демократов» и «варваров»? Или, допустим, на «свободных и гордых» с одной стороны и «болванок» (читайте повесть «Трудно быть богом») с другой? Иначе говоря, как быть не с классовыми и расовыми, а с культурными расистами? Разве это не такое же точно деление на «наших» и «не наших»? И разве не могут эти культурные расисты использовать демократические методы (для своих) и диктаторские (для чужих)?

Вообще история XX века изобилует примерами, когда люди, называющие себя демократами, истребляли другие народы самыми диктаторскими методами и средствами.

Варварскую и бессмысленную бомбардировку Дрездена (сто тысяч убитыми в то время, когда Германия уже была сломлена) осуществили американцы и англичане.

Ответственность за величайшее военное преступление XX века — ядерную бомбардировку Хиросимы и Нагасаки — несёт демократически избранный президент США Гарри Трумэн.

Ответственность за геноцид в Бенгалии несут англичане.

Ответственность за геноцид во Вьетнаме — американцы.

Ответственность за геноцид в Камбодже (на маленькую Камбоджу было сброшено втрое больше бомб, чем на Японию за время всей Второй мировой войны) — американцы.

Этот перечень можно продолжать и продолжать. Но как вы думаете, что сказали бы жители всех этих стран в ответ на рассуждение, что не бывает «фашиствующих демократов»?

В повести Аркадия и Бориса Стругацких «Трудно быть богом» мы читаем о том, как прогрессоры Александр Васильевич, Пашка и Антон самым демократическим способом — путём открытого голосования — решают вопрос о блокаде Арканарской области. Но вот вопрос: а если в этой самой Арканарской области люди вскоре начнут умирать от голода, будет ли так уж принципиально, что за этим решением стояла демократическая процедура, а не воля полоумного диктатора?..

И кто вообще сказал, что демократ должен быть интернационалистом и всех любить? Демократ — это сторонник демократического правления, тот, кто ценит демократические институты. Нет никакой гарантии, что демократ будет с уважением относиться к тем, кто этих самых демократических институтов не имеет. Очень может быть, что он будет вести себя по отношению к ним как диктатор. Собственно, именно так и ведут себя по отношению к арканарцам Александр Васильевич-Кондор и Антон-Румата. Вот Александр Васильевич рассуждает о том, что Антону нужно было убить дона Рэбу, а Антон в конце повести приводит приговор в исполнение, убивая при этом множество невинных людей на улицах Арканара. Вот вам и диктатура демократов в действии.

Подведём итог. Ловкая работа ножницами с определением фашизма позволяет Борису Стругацкому переложить вину с истинных виновников нацизма — западных империалистов — на страдающую сторону, ведь любое государство, ставшее мишенью фашистов, вынуждено будет выстраивать вертикаль власти, сосредотачиваться и может быть подведено под определение «диктатура националистов». Что же касается западных империалистов, то они заранее объявлены Стругацким невинными, как жена Цезаря, поскольку демократы якобы «быть фашистами просто не умеют». За всем этим видятся особые культурные и политические предпочтения Бориса Стругацкого, о которых, пожалуй, можно будет порассуждать уже в другой раз.

Сам же тезис Стругацкого о том, что фашиствующих демократов не существует, так же ложен, как утверждение, что бандиты не ходят в красивых костюмах. Многие бандиты ходят в красивых костюмах, пользуются парфюмом и зачастую даже имеют чистые носовые платки. Это и есть то самое «ароматное зловоние», оксюморон, парадоксальная связка, точно передающая суть демофашизма — чумы XXI века, охватившей современный Запад[24].

В 1941 году, за несколько недель до нападения на Советский Союз, Гитлер произнёс свои знаменитые слова: «Борьба за мировую гегемонию в Европе будет выиграна путем обретения русского пространства… Русское пространство — это наша Индия, и так же, как англичане правят там горсткой своих людей, так и мы будем править этим нашим колониальным пространством. Украинцам мы привезём головные платки, стеклянные бусы как украшения и другие вещи, которые нравятся колониальным народам».

Своё представление о будущем русских людей Гитлер передал в другой известной формулировке того же года: «Нашей Миссисипи должна стать Волга, а не Нигер». Река Миссисипи, как мы помним, была той границей, за которую третий президент США Томас Джефферсон собирался изгнать индейцев. Гитлер же был убеждён, что англосаксы, которые «сократили численность миллионов краснокожих до нескольких сотен тысяч и держат скромный остаток в клетке под наблюдением», подали немцам правильный пример того, как нужно поступать с русскими. По его мнению, «на востоке Германии» (то есть в России) подобный процесс должен был стать «повторением завоевания Америки».

Гитлер недаром называл русских «краснокожими». Его война против СССР была всего лишь ещё одной колониальной войной. Все зверства гитлеровцев (массовые убийства, переселение, превращение людей в рабочий скот) были опробованы в начале XX века, когда немцы устроили геноцид народов гереро и нама в Юго-Западной Африке.

Аналогичные преступления совершали французы, голландцы, бельгийцы, американцы, англичане. «Фашизм уже давно был знаком Индии под именем империализма», — писал Джавахарлал Неру, постоянно подчёркивавший, что борьба за свободу Индии была частью мировой борьбы против фашизма и империализма.

Борьба за свободу народов Советского Союза 1941–1945 годов также была частью мировой борьбы против фашизма и империализма. Увы, в какой-то момент мы об этом забыли, поддавшись искушению объявить свою борьбу исключительной. В каком-то смысле — по размаху военных действий, по напряжению сил, по числу жертв — это и в самом деле было так. Но это было неправдой по сути. Приняв эту неправду, мы ступили на скользкую почву. Согласившись признать исключительный характер нашей борьбы, мы поддержали удобную для Запада трактовку, согласно которой и немецкий нацизм был совершенно исключительным явлением, вроде высадки марсиан в графстве Суррей, описанной в романе Герберта Уэллса. Ведь палачи индейцев и индийцев старательно делали вид, что не имеют со своим учеником ничего общего, приписывая феномен гитлеризма немецким национальным особенностям, загадочному движению под названием национал-социализм, нюансам истории Германии и злому гению Адольфа Гитлера — «психопата, который мог явиться только среди гуннов».

Однако фашизм существовал до Гитлера и никуда не делся после 1945 года. По окончании войны западные демократии нашли пленным нацистам работу по специальности, отправив их служить в свои карательные войска в колонии. Так, например, голландские эсэсовцы были отправлены сражаться с национально-освободительным движением в Индонезию, а немецкие эсэсовцы, попавшие в плен к французам, — в Индокитай. Печальная правда состоит в том, что гитлеровские палачи и после 9 мая 1945 года продолжали убивать людей в странах третьего мира — на этот раз уже в союзе с французами и англичанами.

Нацизм нельзя было признавать исключительно немецким явлением, поскольку это позволяло коричневой чуме и дальше распространяться по западному миру под другими именами. Об этом нас предупреждали многие. Симона Вейль писала, что импульс, лежавший в основе гитлеризма, играл и играет чрезвычайно важную роль в истории, культуре и повседневных мыслях всего Запада. По её мнению, Гитлер был реинкарнацией стойкого западного феномена. Вейль подчёркивала, что нельзя мерить одной мерой фашизм в Европе и совершенно другой — тот же самый фашизм (хотя бы даже французский) в колониях. Этих же взглядов придерживался Уильям Дюбуа. Он отмечал, что «не было такого нацистского зверства — концентрационных лагерей, массовых увечий и убийств, растления женщин или ужасного богохульства в отношении детства, — которое христианская цивилизация или Европа давно не практиковала бы против цветных людей во всех частях света во имя и для защиты высшей расы, рождённой править миром».

Об этом же говорили в своих книгах и выступлениях Эме Сезер и Франц Фанон. Сартр писал, что «республиканцы во Франции являются фашистами в Алжире». Философ указывал, что «колониализм заражает молодых французов расизмом и заставляет их гибнуть во имя нацистских принципов» (тех самых, против которых сражалось французское Сопротивление), и призывал помочь фашизму умереть — «повсюду, где он существует». В широко известной «Речи о геноциде» Сартр констатировал, что война американцев с народом Вьетнама тоже идёт по лекалам Гитлера: «Он убивал евреев, потому что они евреи. Американские вооружённые силы пытают и убивают во Вьетнаме мужчин, женщин и детей, потому что они вьетнамцы».

Сартр и многие другие интеллектуалы предостерегали: фашизм не побеждён, он продолжает своё победное шествие. Но мы все больше соглашались с западной пропагандой, представлявшей нацизм исключительно немецким явлением, ограниченным временными рамками с 1933 по 1945 год. Причины этого понятны — мы чувствовали благодарность за поставки по ленд-лизу, за второй фронт, нам мешало русское миролюбие, мешало великодушие, мешала порядочность. Мы считали память о встрече на Эльбе священной.

Впрочем, была ещё одна причина. Нам очень хотелось видеть себя в одном лагере с «белыми и прогрессивными» — с теми, кого мы со времён Петра почитали своими учителями. Согласно этой убаюкивающей трактовке, мировое зло было побеждено союзными державами в сорок пятом, и теперь всем оставалось только договариваться о мирном сосуществовании да поругивать поверженный гитлеризм. Что, собственно, мы и делали.

«Хуже немецкого нацизма ничего нет», — говорили мы, словно бы не было избиения ирландцев и индейцев Америки, массовых убийств чернокожих в США, растерзанной Африки, голода, организованного англичанами в Бенгалии, геноцида народов Азии, Латинской Америки, Австралии и Океании, интервенций по всему миру. «Хуже немецкого нацизма ничего нет», — говорили мы, когда американцы выжигали вьетнамские деревни. «Хуже немецкого нацизма ничего нет», — говорили мы, когда сыпались американские бомбы на маленькую Камбоджу. «Хуже немецкого нацизма ничего нет», — говорили мы, когда англо-американская коалиция терзала Ирак. Но чем массовые убийства и пытки всех этих людей, совершённые западными расистами ради каких-то своих экономических и политических выгод, принципиально отличались от того, что пережили мы сами в период Великой Отечественной?! Сейчас у нас принято возмущаться заявлениями западных политиков в стиле «это другое» о геноциде мирного населения Донбасса. Но разве мы сами не приняли формулу «это другое» по отношению к индейцам, латиноамериканцам, азиатам и африканцам?

Немецкий нацизм означал перенесение колониальных методов в Европу. Но страны и народы, подвергшиеся атаке нацистов в Европе, имели сопоставимую культуру, армии, вооружение, союзников. Польское правительство могло укрыться в Лондоне. Летом 1941 года наши самолёты бомбили Берлин. А если атака шла на людей, вооружённых копьями и луками? На людей, за которых никто не собирался заступаться? Колониализм в странах третьего мира был хуже фашизма в Европе, потому что там те же самые преступления совершались против тех, кто не мог ответить и зачастую даже не понимал, что происходит. У гереро и тасманийцев не было ни одного пулемёта.

Объявив гитлеровский нацизм исключительным, самым страшным в мире явлением, оторвав фашизм от его корня — колониализма, мы утратили понимание происходящих в мире событий и перестали держать врага в фокусе. Хуже того — мы предали тех, кто продолжал сражаться с нацистским злом в странах третьего мира. И пока мы каждый год праздновали свою «окончательную победу» над коричневой чумой, Запад продолжал совершать преступления против человечества, собирал новую империю и готовился к новым войнам. Готовился к тому, чтобы после индейцев, африканцев, латиноамериканцев, вьетнамцев, индонезийцев, арабов однажды снова заняться русскими.

Сейчас неоколониальный расистский Запад осуществляет на Украине старый план Гитлера, согласно которому украинцам обещаны стеклянные бусы, а русским — смерть. Видеть это неприятно. Намного комфортнее было считать, что мы вместе с просвещёнными народами совладали с исключительным мороком немецкого нацизма. Но это было ложное представление, и оно вело нас к пропасти. Прозрение даёт нам шанс, которого у слепых не было[25].

Нас всегда удивляет, когда забывают о вкладе нашей страны в победу над Гитлером. Вот Англия и США, говорят нам, — те да, победили. А русские, сокрушившие военную машину Третьего рейха, — нет. Однако в позиции Запада есть своя логика, и мы должны её понимать. Просто так возмущённо топать ногами нет смысла.

Как думают на Западе? Главным действующим лицом истории является западная цивилизация, западная демократия. Во Второй мировой войне эта цивилизация столкнулась с гитлеровской Германией. Ставкой в этой борьбе было демократическое будущее всего мира. Находясь на верной стороне истории, западная демократия победила, хотя Гитлер и нанёс некоторый ущерб европейским демократическим институтам и очень большой — евреям. Но если война велась из-за демократии и евреев, то при чём здесь русские? Подобно туркам, арабам и персам, русские не имели правильных демократических институтов и никогда не представляли демократический лагерь. Следовательно, к победе демократии они никакого отношения не имеют. Кроме того, русские просто по определению не могли защищать евреев — подлинную защиту евреям даёт опять-таки демократия, варвары способны лишь на репрессии и погромы.

Понять эту точку зрения помогут исторические аналогии. Тласкаланцы, враги ацтеков, составляли основную силу в армии Кортеса и помогли конкистадорам разрушить Теночтитлан, но их не считают завоевателями Мексики наравне с испанцами. Африканские племена использовались англичанами для того, чтобы потеснить португальцев в Западной Африке, но они не могут считаться победителями в этом противостоянии (англичане, справившись с португальцами, сами начали продавать африканцев в рабство). Индейские племена гуронов и ирокезов участвовали в англо-французских войнах, но кто бы ни брал верх на поле боя, Северную Америку делили настоящие победители — белые.

Собственно, и со Второй мировой всё точно так же. С точки зрения Запада, русские участвовали (другой вариант — использовались) в войне против Гитлера и несли потери, но победителями их считать нельзя. Потери русских напоминают жертвы тласкаланцев, ирокезов и африканцев — это пусть и значительные, но совсем не интересные жертвы где-то в стороне от главных мировых процессов. Именно эта точка зрения уже давно стала господствующей на Западе. Она может нам не нравиться, может казаться несправедливой, однако нужно признать, что она обладает внутренней логикой. В связи с этим возникает вопрос: что делать в этой ситуации нам? Продолжать обижаться? Упрекать западные страны, что они «забыли» про наш вклад? В духе самоотверженного щедринского зайца хранить верность факту, что существовал ленд-лиз (4 % от военного производства СССР) и что американцы «тоже вместе с нами воевали», потеряв в Европе почти двести тысяч человек (наряду с нашими 27 миллионами)?

Всё это мы уже делали, но толку было немного. Если мы и вправду хотим защитить память наших воинов-освободителей, мы не должны забывать о главных смыслах той войны. Гитлер не собирался расширять жизненное пространство немцев за счёт США и Великобритании, у него не было планов превратить англосаксов в рабочий скот. Он вообще не имел серьёзных претензий к англосаксонской цивилизации (к её политическим институтам, формам государственного управления и прочему). В американцах и англичанах Гитлер видел своих учителей, и если у него и были расхождения с ними, то лишь стилистические. Сама его борьба с западными странами велась в духе благородной дуэли. В оккупированных Гитлером странах Западной Европы материальные бедствия войны сводились к проблемам с наличием кофе и апельсинов в свободной продаже. На Западном фронте немцы соблюдали международное право, поэтому только 3,5 % английских и американских военнопленных умерло в плену, тогда как доля погибших советских военнопленных составляла 57 %.

Неудивительно, что 20 августа 1943 года англо-американский штаб обсуждал вопрос о том, не помогут ли немцы вступлению англо-американских войск на территорию Германии, «чтобы дать отпор русским». Частично этот сценарий (гитлеровцы вместе с англосаксами против незападных народов) был реализован после войны, когда многие нацистские преступники нашли приют в США, получили должности в структурах НАТО или же вместе с англичанами отправились сражаться против цветных народов в колонии.

Главная же правда о Второй мировой войне состоит в том, что одни народы сражались в этой войне за свободу, а другие — за господство над миром. В число последних, наряду с гитлеровской Германией, входят США и Великобритания. Целью Америки было господство на Тихом океане и оккупация Западной Европы (с чем она справилась), Великобритания же стремилась удержать под своим контролем Африку и Азию (с чем она в итоге не справилась). Между англосаксами и немцами существовали отношения здоровой спортивной конкуренции; английские либералы и немецкие нацисты с пониманием смотрели на то, как каждая из сторон реализует свою часть проекта под названием «бремя белого человека». Cерьёзных противоречий между немецким нацизмом и англосаксонской цивилизацией никогда не было, и английский король Эдуард VIII неслучайно учил зиговать свою племянницу, будущую королеву Елизавету II.

Совсем другое дело — противоречия между нашей цивилизацией и западной (либерально-нацистской). Если мы боролись с западным расизмом и колониализмом, то Запад хотел своё колониальное господство упрочить. Если мы сражались за то, чтобы военных преступлений больше не было, то Запад эти военные преступления совершал (ядерная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, варварские бомбардировки Дрездена). Если мы планировали завершить войну в Берлине и жить в мире с другими народами, то Запад уже в майские дни 45-го года мечтал ударить нам в спину (операция «Немыслимое»). Интересно, какой была бы наша судьба под властью западных демократий, если бы план Черчилля был приведён в исполнение и англо-американо-немецкое войско, усиленное канадцами, венграми и поляками, прокатилось по нашей земле? Многим бы она отличалась от той, которую готовил нам «недемократический» Гитлер?..

То, что мы с англосаксами оказались на одной стороне, — историческая случайность. Так легли карты. Они решили, что выгоднее присоединиться к нашей победе и делить её плоды. Однако даже воюя с ослабленной и терпящей поражение на Восточном фронте Германией, англосаксы нередко отступали и даже бежали сломя голову (вспомним Арденны). Для них это была «хорошая война», в которой не следовало особенно напрягаться. Землю «зубами за стебли» (В. Высоцкий) они не тянули. Западный междусобойчик из серии «кто на планете главный» просто примешался к великой борьбе народов за свободу.

Продвигая в информационное поле жульническую концепцию «демократия против тоталитаризма», Запад добился значительных успехов. Однако под флагом «угнетённые народы против западных колонизаторов» мы добьёмся ещё большего. Учитывая повсеместную утрату веры в западную демократию и усиливающуюся тенденцию к многополярности, вполне вероятно, что очень скоро уже американцам и англичанам придётся доказывать, что они «тоже воевали» во Второй мировой и имеют хоть какое-то право числиться среди настоящих победителей Гитлера[26].

22 июня 1941 года Гитлер напал на Советский Союз. У Германии и СССР не было никаких территориальных споров. Россия не унижала Германию после Первой мировой и не присваивала её колонии. Стратегические поставки сырья из Советского Союза (зерно, хлопок, фосфаты, руды чёрных и цветных металлов) имели большое значение для Германии. СССР пропускал транзитом поставки из Юго-Восточной Азии — именно так Германия получала каучук для производства шин. Нападение на Россию с её расстояниями и дорогами сулило огромные логистические проблемы, особенно в осеннее время. У немецкой армии не было зимнего обмундирования и зимней смазки для оружия. Шла война с Великобританией, и затевать новую войну в таких условиях было безумием. Значит ли это, что Гитлер был сумасшедшим?

Сейчас на Западе его именно так и представляют. Между тем «психопата» Гитлера понимали и поддерживали многие известные люди, входившие в культурную элиту Европы: Луи Фердинанд Селин, Кнут Гамсун, Рихард Штраус, Мартин Хайдеггер, Эзра Паунд, Филиппо Маринетти, Пьер Дрие ла Рошель… Сейчас по каждой из этих фигур идут споры: тот был политически наивен, этот интересовался только музыкой, другой надеялся на оживление буржуазного мира, ещё один выжил из ума… Но всё это не слишком убедительно.

«Гитлер на стороне Жизни, он ариец», — писал Селин, один из самых значительных французских писателей ХХ века. Немецкие войска во Франции вызывали у него понимание: «Разве присутствие немцев так невыносимо? Они вежливые, коммуникабельные. Они как бойскауты…» Ну и что, если немцы разбили французскую армию. Зато «никого не унизили». Может быть, они унизили кого-то там, на Востоке? Но даже если так, какая разница! Русские заслужили, чтобы с ними так обращались. «Мне будет глубоко наплевать, если Гитлер соберётся напасть на русских», — говорил Селин ещё до войны. По его мнению, в России проживала не слишком ценная порода людей.

Выдающийся норвежский писатель Кнут Гамсун посвятил Гитлеру некролог: «Я не достоин во всеуслышание говорить об Адольфе Гитлере, к тому же его жизнь и деяния не располагают к сентиментальности. Он был воином, борцом за человечество, провозвестником Евангелия о правах всех народов. Он был реформатором высшего класса, его историческая судьба судила ему действовать в эпоху беспримерной жестокости, которая в конце концов захватила и его самого. В таком свете, вероятно, видит Адольфа Гитлера рядовой представитель Западной Европы, а мы, его ближайшие единомышленники, склоняем голову над его прахом». Гамсун на старости лет оглох, не слушал радио? Читал только нацистские газеты, из которых нельзя было почерпнуть и крупицы правды? Может быть и так, но его отношение к «восточному медведю» (выражение норвежского классика) нельзя объяснить старческой глухотой. Писатель очень надеялся на то, что «Германия получит передышку на Западном фронте, обернётся в другую сторону и вышвырнет русских с Балтики и с Севера». Да-да, тех самых русских, которые, по его собственным словам, лучше всех ставили его пьесы и платили ему самые большие гонорары.

Увы, Селин и Гамсун не были выжившими из ума чудаками. Подобное отношение к России оформилось в целостную доктрину ещё во времена Просвещения. Вольтер, никогда не бывавший в России, полагал, что наша страна заселена дикими народами, не имеющими ничего общего с настоящими европейцами. Армия Петра под Нарвой, по мнению философа, почти не имела ружей и «состояла из дикарей, оторванных от своих лесов, одетых в звериные шкуры, вооружённых стрелами или дубинами». Вольтер был уверен, что некоторые народы России поклоняются овечьей шкуре. Он также считал, что до Петра русский народ «знал лишь самые начала искусств, которым учит нужда».

Энциклопедия Дидро сообщала, что «до царя Петра Россия по своим обычаям, одежде и нравам была ближе к Азии, чем к христианской Европе». Сам Дидро имел великие планы офранцузить Россию и даже явился со своим прожектом к Екатерине, чем вызвал немалое её раздражение. Впрочем, Вольтер и Дидро готовы были ценить нас в той мере, в какой мы готовы были офранцузиться. Руссо отказывал нам даже в этом. Он утверждал, что русские никогда не будут цивилизованными и что русская орда во главе с татарами однажды завоюет Европу. Похожие бредни повторяли французские мыслители меньшего калибра, и та же Екатерина, утверждавшая, будто в Европе считают, что в России ходят на четвереньках, почти не преувеличивала.

Остроумный Вольтер, глубокомысленный Дидро, пламенный борец с тиранией Руссо — ближайшие родственники нацистов? Конечно, нет. Нельзя по своему произволу примерять форму штурмовика на каждого, кто критически относился к твоей стране. Другое дело, что за походами европейцев на Россию (нашествие Наполеона, Крымская война, интервенция 1918–1925 годов, нашествие Гитлера) угадывается одна и та же ментальная конструкция. Перед тем как попытаться завоевать Россию, её нужно было придумать. И Россия была придумана как страна варваров, которая всё время угрожает Европе своими дикими ордами (Руссо) и которую обязательно нужно цивилизовать железной рукой (Вольтер, Дидро).

Предполагаемое «варварство» России позволяло мечтать о твёрдой власти над ней даже проповедникам равенства. Это у себя дома они боролись за свободу, России же полагался тиран, который должен был принудить её стать свободной и цивилизованной. Западные философы грезили о таком правильном тиране; неудивительно, что каждый поход на Россию воспринимался в Европе как поход Прометея, который решил подарить огонь жалким дикарям, не знающим света. В этой парадигме Запад-Прометей мог делать всё что угодно, а тёмная Россия не имела права отвечать. Отсюда столь удивлявшее нас поведение братьев-христиан (французские лошади в церквях, английские бомбардировки храмов Соловецкого монастыря, расправы американцев над жителями Приморья и прочие проявления западноевропейского духа — вплоть до письма немецкой домохозяйки «о глупом и бессмысленном сопротивлении русских»). Громкие имена в списке «понимающих Гитлера» тоже не должны удивлять. Европейские знаменитости, певшие хвалу фюреру, имели предшественника в лице Вольтера, который восхищался немкой Екатериной, занявшей русский трон, чтобы, как он считал, «рассеивать хаос». При всей разнице исторических персонажей (а она огромна), Вольтер и Селин славили одно и то же — орудие цивилизации, железный молот, опускавшийся на бесформенную заготовку.

У Гитлера и в самом деле не было причин нападать на Россию, за исключением самой главной — идеологической. В каком-то смысле фюрер был ещё одним деятелем Просвещения, возможно, самым последовательным, а нацизм — всего лишь радикальной версией старого мифа. Мифа, который давно развенчан учёными, но который до сих пор определяет поведение западного европейца, полагающего, что мир делится на «цветущий сад» и «дикие джунгли», как недавно объяснил нам Боррель. В последние тридцать лет этим мифом заразили украинцев, вообразивших себя форпостом цивилизации садовников. Сама же формула рождалась ещё тогда, три столетия назад, в тиши кабинетов французских философов, которые ничего не знали о России.

Спустя восемьдесят два года после нападения Гитлера у Запада по-прежнему нет других причин воевать с Россией, кроме идеологических. И это подводит нас к следующему интересному заключению: только победив цивилизаторский миф в головах западных европейцев, мы сможем избавить себя от нашествий. Но сначала, конечно, придётся победить этот миф в самих себе[27].

Президент Владимир Путин подписал закон, согласно которому 3 сентября в России будет отмечаться победа над милитаристской Японией. Новый закон уже вызвал негативную реакцию в Стране восходящего солнца. Генеральный секретарь японского правительства Хирокадзу Мацуно выразил опасение, что новая дата «может способствовать возникновению антияпонских настроений в России» и «антироссийских выступлений в Японии». Насколько обоснованы эти опасения?

Стоит отметить, что Россия в этот день празднует победу не над японцами, а над милитаристской Японией. Японский милитаризм имел англосаксонские корни — как, кстати, и немецкий нацизм.

Япония была милитаристской не всегда. В середине XIX века это была обычная феодальная страна, не вызывавшая нигде в мире негативных ассоциаций. Напротив, её воспринимали как страну поэтов, художников и красавиц-гейш — экзотическую и вполне безобидную. Это было время, когда американцы и англичане, посылая к берегам Японии военные эскадры, силой вынуждали японских правителей к неравноправным договорам. Всё шло к тому, что Япония превратится в очередную колонию и будет беспощадно разграблена. Однако англосаксы применили другую тактику: опасаясь растущей мощи царской России, они стали превращать Японию в таран против нашей страны. В Англии к этой идее привыкли не сразу, очень уж слабой казалась тогдашняя Япония. И всё же англичане решили попробовать.

Японское промышленное и военное чудо конца XIX века имело британское происхождение. Если в других странах англичане делали всё, чтобы разрушить местную экономику, то Японии они, наоборот, предоставляли крупные займы. Английские советники помогали японцам создавать промышленность и реформировать государственный аппарат. Японский военно-морской флот строился в английских доках. В Японию были откомандированы британские офицеры, инструкторы и преподаватели военных училищ. Был заключён англо-японский союз, который дал Японии дипломатическую поддержку и ускорил её нападение на Россию.

8 февраля 1904 года японцы атаковали Порт-Артур. Война с Россией привела к серьёзному истощению Японии, но США помогли японцам завершить противостояние выгодным миром. Россия потеряла Порт-Артур, Курильские острова и половину Сахалина. В Англии известие о победе Японии вызвало эйфорию. Англичане не подозревали, что японская военная машина однажды обратится против них и что милитаристская Япония станет могильщицей Британской колониальной империи. Не знали они и того, что английским и американским солдатам и офицерам придётся сидеть в японских концлагерях, фотографии из которых сейчас ужасают не меньше, чем фотографии из Освенцима.

Японцы тогда тоже праздновали победу. Вскоре Япония подчинила себе Корею (в придачу к захваченному ранее Тайваню) и стала колониальной империей — единственная из всех азиатских стран. Японцы понимали, что своим успехом они обязаны в первую очередь Англии, которая ввела их в круг империалистических держав. Неудивительно, что всё английское пользовалось в Японии большим спросом, в том числе социал-дарвинизм Герберта Спенсера и теория расового и цивилизационного превосходства. Результат не заставил себя ждать. Японцы почувствовали себя единственным цивилизованным народом Азии, который призван править Кореей, Маньчжурией, Монголией, Китаем и другими странами. В самом деле, если у другой островной нации, англичан, всё получилось, то почему не должно было получиться у японцев? Они имели больше прав на Азию, потому что сами были азиатами; они почитали своего императора даже больше, чем англичане своего монарха; они были трудолюбивы, дисциплинированы, меньше думали о коммерческой выгоде и верили в превосходство своих богов, о которых учила религия синто. В итоге английскую теорию «бремени белых» перекроили в теорию «бремени жёлтых». Создание колониальной империи под управлением «исключительной» и «господствующей» японской расы теперь преподносилось как установление «сферы сопроцветания великой Восточной Азии». Японские газеты в один голос утверждали, что стране Ниппон предстоит объединить азиатские страны под знаменем японского народа и императора. Провозглашалось, что в «новой великой Азии» не будет «ни войн, ни угнетения».

Фактически это было калькой с английского шовинистического мифа о том, что мир неизбежно превратится в колонию англосаксов, после чего все войны и серьёзные конфликты станут невозможными. В исполнении самих англичан эта идея привела к геноциду ряда народов в самых разных уголках планеты; в исполнении Гитлера, ученика британцев и поклонника арийской теории, — к геноциду в Восточной Европе и на территории СССР; в исполнении японцев — к преступлениям против корейцев и геноциду в Китае. Апофеозом японских военных преступлений стала Нанкинская резня 1937 года. Во время этой чудовищной бойни были замучены и убиты тысячи мирных жителей китайской столицы — по некоторым оценкам, до полумиллиона. Мир ещё не знал зверств (убийств, пыток, изнасилований) такого масштаба. Почему стала возможной Нанкинская резня? Главная причина заключается в том, что заимствованная у англичан теория расового и цивилизационного превосходства упала на специфическую японскую почву, соединившись с теорией исключительности японского народа нихондзинрон (теория о японцах) и кодексом самурая бусидо. Японским самураям, как потом солдатам и офицерам, предписывалось не иметь к противнику ни жалости, ни сострадания. В Нанкинской резне в полной мере проявил себя выпестованный англосаксами монстр японского милитаризма.

Победу над этим монстром мы и празднуем теперь 3 сентября, вспоминая о том, как в августе 1945 года советский солдат за десять дней разгромил миллионную Квантунскую армию, одним ударом освободив азиатский континент от «господствующей японской расы». Фактически мы празднуем победу над страной, которая согласилась быть орудием англосаксов в обмен на владычество над другими народами. Сейчас по этому же пути идёт другая страна, решившая стать новым тараном против России в обмен на сомнительное право распоряжаться жизнями «ватников», не доросших до идеалов украинского нацизма.

Судя по всему, японский генсек это отлично понимает. Неслучайно Хирокадзу Мацуно подчеркнул, что Япония «остаётся приверженной жёстким антироссийским санкциям и оказанию помощи Украине». Это говорит о том, что современная Япония по-прежнему остаётся послушной ученицей англосаксов и не особенно жалеет о своих преступлениях. А значит, новый российский праздник — День победы над милитаристской Японией — и в самом деле может быть обидным для современных японцев. Ну и пусть обижаются[28].

17 июля — профессиональный праздник этнографов. Он отмечается в честь дня рождения Н. Н. Миклухо-Маклая — учёного, путешественника, одного из основоположников мировой этнографической науки. Впрочем, на фоне украинского кризиса вспоминаешь не столько его научные труды, сколько мысли и прозрения о будущем человечества. О них и поговорим.

Миклухо-Маклай заслужил мировую известность во второй половине XIX века. Это было время, когда страны Запада захватывали одну страну за другой, осуществляя колониальный передел мира. Первенствовали здесь англичане, создавшие огромную колониальную империю — от Северной Америки до Австралии. Во всём мире задавались вопросом: почему англичане так хороши? Романисты давали свой ответ, описывая их как невероятно дисциплинированных, честных и открытых людей; представители лагеря естественных наук утверждали, что англичане превосходят другие народы уникальными расовыми характеристиками; общественные деятели отмечали, что англосаксы просветили себя и теперь имеют право просвещать других. Повсюду царила эйфория, вызванная верой в рождение нового прекрасного мира, следы которой мы находим у самых разных писателей того времени — от Жюля Верна до Киплинга.

Совсем другим настроением проникнуты статьи и письма Миклухо-Маклая. Он был уверен, что мир тонет в «хитросплетениях общественной лжи». Успехи англосаксов в деле общественного устройства кажутся ему сомнительными. «Демократический элемент мне далеко не симпатичен, — пишет он из Австралии. — Видев немало закоулков нашей планеты, я не могу быть поклонником демократии! Царство толпы, массы и т. п. имеет весьма мало хороших сторон». Но не только демократическое устройство вызывает у него недоверие — ему в принципе чужда мысль о культурном превосходстве европейцев. Он уверен, что «сносно жить на нашей невесёлой планете» можно лишь там, куда они ещё не пришли. Совершив путешествие по внутренним районам Малакки, побывав там, где не ступала нога белого человека, Миклухо-Маклай ничего не пишет о жизни малайцев. Почему? Идёт война англичан с малайскими султанатами, и русский учёный не желает даже косвенным образом способствовать успеху британских колонизаторов. «Путешествие в Малайском полуострове дало мне значительный запас сведений, важных для верного понимания политического положения стран малайских раджей, — уведомляет он секретаря Русского географического общества. — Все пункты, как то: знание сообщений между странами, образ путешествия, степень населённости, характер малайского населения, отношение раджей между собою и к своим подданным и т. п., могли иметь для англичан в то время (перед началом последней экспедиции в Перак) немалое значение… Я не мог ни в каком случае, хотя и был в состоянии, быть полезным англичанам против туземцев».

Почему же Миклухо-Маклай так враждебно настроен против «цивилизующей расы»? Путешественник объясняет это в одной из своих статей о жителях Новой Гвинеи: «Когда я сошёлся с ними (папуасами — прим. авт.) ближе и стал понимать их язык, меня приятно поразили хорошие и вежливые отношения, которые существуют между туземцами, их дружелюбное обращение с жёнами и детьми. Во всё моё пребывание на Берегу Маклая мне не случилось видеть ни одной грубой ссоры или драки между туземцами; я также не слышал ни об одной краже или убийстве между жителями одной и той же деревни. В этой общине не было начальников, не было ни богатых, ни бедных, почему не было ни зависти, ни воровства, ни насилия. Лёгкость добывания средств к существованию не заставляла их много трудиться, почему выражения злобы, ожесточения, досады не имели места. Название, которое я дал целому архипелагу — „Архипелаг довольных людей“ — свидетельствует о том впечатлении, которое произвела на меня мирная жизнь островитян… Если на Берегу Маклая появятся торговцы, то они для более выгодного приобретения туземных продуктов возбудят в местных жителях корысть, а для пополнения числа рабочих на плантациях европейских колоний станут склонять подарками кого-либо из влиятельных лиц отпустить им несколько молодых людей или девушек, а то просто, без церемоний, насильно захватят с собою туземцев. Не надо будет удивляться при таких условиях, если „Архипелаг довольных людей“ со временем превратится в „Архипелаг людей свирепых“ или, пожалуй, „Архипелаг убийц“…»

Отдавая должное справедливому устройству традиционного общества, Миклухо-Маклай не считал, что тех же папуасов нужно держать в этнографическом заповеднике каменного века. Нет, им нужно было помогать орудиями труда, советами и технологиями — с тем чтобы они как можно скорее стали равноправными участниками мировой торговли и международных отношений. Учёный не верил в «зал ожидания», в котором народы должны постепенно созревать для независимости под присмотром колонизаторов. Он был убеждён, что к независимости готовы все. Задумав создать Папуасский союз, путешественник изучал местные диалекты, знакомился со старейшинами, привозил папуасам инструменты, семена и домашних животных, планировал строить дороги и школы. Этот огромный труд был прерван его ранней смертью. Фактически Миклухо-Маклай уже в те далёкие времена стал провозвестником многополярного мира — мира равноправного сотрудничества народов, в котором никто не зачислен в «недемократичные» и «отсталые».

Верил ли сам Миклухо-Маклай в победу подобного справедливого мира в масштабах планеты? Приходится признать: нет, не верил. «Будущность туземных рас» виделась ему в мрачном свете. Он предсказывал, что истребление народов в Тихом океане продолжится, хотя и допускал, что некоторые народы уцелеют, особенно если уйдут в «горы больших островов, куда европейцы вряд ли последуют за ними». Понимая, что туземцев ждут тяжелые времена, он в то же время не считал, что «английская истребляющая раса» сможет заново заселить острова Тихого океана. Белые, по его мнению, были просто неспособны жить и трудиться в тропиках наравне с коренными народами. Кроме того, он предвидел, что европейцы столкнутся с конкуренцией в лице китайцев, которые имеют серьёзные преимущества — «большое терпение и трудолюбие». Однако особенно интересны его предсказания о будущем западных европейцев в знаменитой статье для газеты «Голос», написанной в форме письма к другу, князю Александру Мещерскому.

«Возражения вроде того, что тёмные расы, как низшие и слабые, должны исчезнуть, дать место белой разновидности человеческого вида, высшей и более сильной, мне кажется, требуют ещё многих и многих доказательств, — пишет в этой статье Миклухо-Маклай. — Допустив, однако, это положение, извиняя тем истребление тёмных рас (оружием, болезнями, спиртными напитками, содержанием их в рабстве и т. п.), логично идти далее, предложить и в самой белой расе начать отбор всех неподходящих к принятому идеалу представителей единственно избранной белой расы; для того чтоб серьёзными мерами помешать этим „неподходящим экземплярам“ оставить дальнейшее потомство, логично ратовать за закон, чтоб всякий новорождённый, не дотягивающий до принятой длины и веса, был устранён, и т. п.».

Сейчас можно только удивляться тому, как далеко видел в 1877 году тридцатилетний русский учёный. В 1907 году в Англии и в самом деле возникнет первое евгеническое общество, потом науку о том, кто имеет право жить и оставлять потомство, а кто нет, поднимут на щит в США и нацистской Германии, потом в некоторых больницах и в самом деле начнут убивать «ущербных» детей. Да и не только детей, и не только в больницах. И конец этому чудовищному евгеническому проекту по «отбору неподходящих к идеалу» положит только советский солдат, подняв Красное знамя над Рейхстагом.

Недавно патриарх Кирилл назвал Россию страной, «удерживающей мир от тотального господства зла». «Удерживающим» можно назвать и Миклухо-Маклая. Ему выпало защищать туземные народы в те времена, когда дорогу к «тотальному господству зла» прокладывали англичане. Сейчас, когда евгенику и нацизм возрождают американцы, его предостережения как никогда актуальны. В наше время 80 % жителей США считают Америку величайшей страной в мире, и разговоры об исключительности американцев стали таким же общим местом, как разговоры об исключительности англичан в конце XIX века. Однако всем «ослеплённым высоким мнением о своём совершенстве» стоило бы подумать над мыслями Миклухо-Маклая о том, что попытки ранжировать человечество являются симптомами очень гадкой болезни. А заодно вспомнить, что «собака тоже кажется прекраснейшим созданием собаке, осёл — ослу, а свинья — свинье». Была у нашего путешественника такая присказка[29].

Опасные болезни редко возвращаются к человечеству в прежнем виде. Патоген мутирует, и это затрудняет лечение и диагностику. Вот и сейчас многие не подозревают, что стали носителями страшного заболевания — чумы XXI века.

Сами-то они уверены, что никакого отношения к фашизму не имеют. Ведь фашизм — это что-то очень далёкое: вой немецких бомбардировщиков; евреи за колючей проволокой; факельные шествия; орёл, сжавший в когтях дубовый венок со свастикой; груды трупов в концлагере Дахау; ходячие скелеты Освенцима; толстый самодовольный Геринг; щуплый болезненный Геббельс; дерганый женоподобный фюрер с усами щёточкой… Ну и многое другое — всё, что мы знаем из фильмов и книг.

О, этот обыкновенный немецкий фашизм! Как хорошо мы тебя изучили! Как правильно мы тебя ненавидим! Нам невдомёк, что фашизм мутировал, как чумная палочка; приобрёл себе новый костюм, как удачливый грабитель; сделал пластическую операцию, как нацистский преступник. Но он не изменил своей сути.

Не потому ли, что мы не замечаем этот новый фашизм, он уже окреп и набрал ход — всадник на бледном коне, собирающий на всех континентах свою кровавую жатву? Мы всё ещё не можем поверить, что и это — фашизм. Мы по-прежнему уверены, что фашизм — это зигующие руки, свастика, груды трупов в лагере Маутхаузен…

При этом у нас нет недостатка сведений о фашизме. Несколько кликов по клавиатуре — и на тебя обрушивается вал информации. Но в океане мнений нелегко обнаружить даже крупицу правды.

А ведь фашизм — это просто. Скажу больше: фашизм — это чудовищно просто! Фашизм есть диктатура капитала. А если точнее — диктатура политической власти и финансового капитала, их совместное правление, иго, установленное над странами и народами с целью извлечения прибыли. И всё. Ничего другого в природе фашизма нет.

Поэтому все толки о том, что фашизм растёт снизу, что это болезнь униженных и оскорблённых — либо глупость, либо оплаченная фашистами ложь. Все бедняки во всех странах хотят одного и того же — встретить любимую девушку, родить и воспитать детей. На тысячу униженных и оскорблённых вы не найдёте одного, кто променяет свою бедную трудовую жизнь на то, чтобы кричать «хайль!», гнить в окопах и убивать неизвестных ему людей. Однако народ и вправду может стать фашистом, если его подчинит клика из политиканов и финансистов.

Фашизм — это болезнь государства, сбой в его устройстве, патология на определённой ступени его развития. Оболванивание населения, расправа над неугодными, отмена культуры, милитаризм, войны, колониальная экспансия — всё это развивается уже потом, как проказа из поражённого бактериями нерва. Даже уничтожение евреев не является обязательным признаком. На месте евреев может оказаться любой народ — от тасманийцев до эскимосов.

Современный фашизм — не результат переворотов и бунтов, а итог эволюционного развития западного мира. В XXI век он вполз на кошачьих лапках. Этот новый фашизм не торопится отменять привычные институты власти. Он имитирует внешний вид и повадки государства-жертвы и постепенно завладевает им, как инопланетная зараза в американском фильме «Нечто». И диктатор ему не нужен: спрут финансового бизнеса и политической власти отлично чувствует себя за дымовой завесовой демократических лозунгов. В постиндустриальных странах только финансовые магнаты имеют средства для проведения избирательных кампаний, поэтому механизм демократии работает в их интересах. Диктатор для них даже вреден, поскольку любой нанятый ими фюрер сделает современный фашизм слишком похожим на гитлеровский.

А вот в отсталой и недемократичной Северной Корее фашизма нет, потому что финансовый капитал не имеет власти над этой страной. По этой же причине фашизма нет на Кубе, в Венесуэле и Никарагуа. Венгрия перестала быть фашистской, когда президент Орбан выиграл войну за своё государство с финансистом Соросом. (Не зря его называют венгерским Путиным.) Фашизма нет в суровом конфуцианском Китае, где пойманный на крупной махинации банкир живёт только две недели после объявления приговора. Фашизма нет в мусульманских странах: Коран запрещает ссудный процент, ростовщичество и получение денег из денег.

Только не совершайте детскую ошибку: не путайте фашизм с джихадизмом, национализмом и экстремизмом, не превращайте термин в банальное ругательство! Каждый экстремист, вставший на путь уничтожения людей, — убийца. Но далеко не каждый экстремист и убийца — фашист.

Так и вижу перед собой читателя, который, познакомившись с моими доводами, недовольно заметит: «У тебя вышло, что все развитые капстраны — фашистские, причём лет уже эдак четыреста». Конечно, применять новые термины к явлениям прошлого не слишком корректно, но в этом замечании есть доля истины. Финансовый спрут, позднее породивший фашизм, действительно набрал силу к началу XVII века. Именно тогда капитал Англии и Голландии погнал бедняков этих стран в колонии, и те впервые повезли туда цепи и кандалы. И миф об отсталых народах, предтеча расовой теории Гитлера, родился именно тогда. И притягательность фашизма во многом объясняется тем, что своими корнями он уходит во времена первых колоний, когда прыщавый европейский юнец внезапно ощутил себя высшим существом, чуть ли не богом. Как сладко ему было верить, что он имеет право распоряжаться жизнями жалких и тёмных дикарей, ведь его уполномочил на это сам директор компании, великий специалист по захвату рынков и максимизации прибыли! Эта пошлая колониальная ментальность ещё нескоро будет побеждена человечеством. И колониализм — это младенческий, первоначальный фашизм. А фашизм — это колониализм (неоколониализм) сегодня. И завтра.

Важный признак фашистской идеологии — деление на «своих» и «чужих». Но не думайте, что возможно только деление на расы. Расизм скомпрометирован, а современные фашисты совсем не глупы. Их подход тоньше: они говорят о правильной стороне истории и неправильной, о цивилизации и варварстве, о народах способных к демократии и неспособных. Современный фашизм уже не расистский, а культурный. Или совсем просто — культурный фашизм.

Ещё одна примета фашизма — ложь. Власть кучки богатых над миллионами людей трудно обосновать без лжи. И в наши дни это уже не простая, топорная ложь, как во времена Геббельса, а полуправда. Тысячи работников СМИ изо дня в день создают искажённую картину действительности, замечая одни факты и не замечая другие, перетолковывая в интересах спрута мировые события и неустанно взывая к идеалам свободы, правды и справедливости. Неудивительно, что американские демофашисты, пробивая в Конгрессе миллиарды долларов для своих украинских коллег, используют риторику прав человека. И Байден предпочитает не говорить об убитых на Украине — он рассуждает об инвестициях и дивидендах.

Поэтому если вы вдруг поверили, что вы — носитель самых передовых взглядов в отсталой стране и что существует некий «цивилизованный мир», а все другие народы — болванки, нуждающиеся в обработке, мои поздравления: вы ступили на скользкую дорогу. Очень скоро вы осознаете, что высокая цель будет достигнута, когда по всему миру будет установлена власть по образцу западной; когда свергнут последних национальных лидеров, представляющих широкие слои населения; когда заставят замолчать болтунов-щелкопёров, рассуждающих о Русском мире, особом пути, праве на свою культуру и ценности; когда страну перестроят по своим стандартам эффективные менеджеры, лучшие в мире специалисты по извлечению прибыли. И едва вы согласились на это, точка невозврата пройдена: вы — фашист. Да, вы не участвовали в факельных шествиях и не выбрасывали руку в нацистском приветствии. Вы испытывали гордость за свою страну, разгромившую Гитлера. Но вы дали себя завлечь в колонну борцов за диктатуру мирового финансового капитала, и теперь вы — фашист. Как просто, как чудовищно просто!

Только, пожалуйста, не говорите, что вы человек самых передовых взглядов, что вы ходили на митинги и до хрипоты боролись за всё хорошее против всего плохого. Это не имеет значения, потому что вы уже проглотили наживку Ваала. И теперь вы у него на крючке.

Каток истории не остановить. По некоторым дорогам можно двигаться только в одном направлении. Когда финансовый спрут завладеет политическими и экономическими структурами вашего государства, ждите беды. В колониях фашисты обычно не сохраняют демократические вывески. Очень скоро в вашей стране начнутся гонения на несогласных — от православных христиан до марксистов. Потом армия и полиция подавят народный протест. Потом нагнетание военной истерии, всеобщая мобилизация и война. И не говорите мне, что вы пацифист и никогда не хотели воевать с китайцами. Многие украинцы тоже не хотели воевать с русскими. Спруту нет дела до ваших желаний. И если логика извлечения прибыли требует, чтобы Китай был дестабилизирован и подчинён Америке, а лучшего инструмента, чем ваш народ, не нашлось, вы тоже окажетесь в окопах. А если, очнувшись от морока, вы захотите встать на пути этой бесчеловечной машины лжи и насилия, вы будете безжалостно раздавлены, как последний ватник и колорад. Ваш изуродованный труп выбросят из подвала, и никто не вспомнит, как вы любили западную демократию и IT-технологии. Сущность фашизма — диктатура капитала, всё остальное (обман, расправы, война) идёт в комплекте.

…Чума идёт в наступление, чума запасает оружие, чума собирает армии. Но самое страшное, что чума атакует умы. И в первую очередь она поражает успешных и креативных, довольных и беззаботных, гламурных и сытых.

Неизбежна ли победа спрута? Является ли концлагерь единственным будущим человечества? Конечно, нет.

Поэтому давайте бороться.

А разве нам остаётся что-то ещё?[30]

30 июня 1960 года на церемонии провозглашения независимости Конго в Леопольдвиле король Бельгии Бодуэн произнёс речь о том, сколько добра принесла конголезцам Бельгия. Президент Касавубу с глубоким смирением поблагодарил. А потом к трибуне вышел один из наиболее харизматичных лидеров Африки, премьер-министр новосозданной страны Патрис Лумумба.

«Хотя независимость Конго и провозглашена сегодня по договорённости с Бельгией — дружеской страной, с которой мы обращаемся как равный с равным, ни один житель Конго никогда не забудет, что независимость завоёвана нами в борьбе, в борьбе повседневной, упорной, трудной, в борьбе, где нас не останавливали ни лишения, ни страдания, ни огромные жертвы, ни кровь, пролитая нашими народами», — заявил лидер конголезцев. «Мы познали рабский труд, в обмен за который нам платили деньги, не позволявшие нам ни утолить голод, ни одеваться, — напомнил он. — С утра до ночи мы терпели насмешки, оскорбления, удары, потому что мы были „неграми“. Кто забудет, что чёрному говорили „ты“ не как другу, а потому что вежливое „вы“ было сохранено только для белых? Мы видели, как захватывались наши земли именем якобы справедливых законов, которые признавали лишь право сильного».

Лумумба напомнил, что в городах Конго стояли великолепные дома для белых и развалившиеся хижины для чёрных, что конголезцев не пускали в кинотеатры, рестораны и магазины, что на пароходах африканцы могли претендовать лишь на место для скота. Он напомнил об убийствах неугодных, о тюрьмах и карцерах. Премьер заявил, что сотрудничество иностранных государств должно быть «дружественным» и не может быть «направлено на то, чтобы навязывать чуждую политику». Он также отметил, что «завоевание независимости Конго является решающей вехой на пути освобождения всего Африканского континента» и призвал всех к мирному созидательному труду «в целях создания национальной экономики и обеспечения экономической независимости».

Эта неожиданная речь заставила присутствовавших африканцев аплодировать Лумумбе стоя. Возгласы «Патрис! Патрис!» перекинулись на улицу, где стояли толпы людей. Что касается белых, то они негодовали. По окончании речи Лумумбы бельгийский монарх резко поднялся со своего места и удалился. Некоторые чины бельгийской армии, посчитав, что Лумумба оскорбил короля Бодуэна, подошли к премьер-министру и потребовали извинений, которых, конечно же, не последовало.

Резкой была и реакция международного сообщества. Атаку Лумумбы на колониализм восприняли в Бельгии как нападение на само королевство. Выступление Лумумбы назвали «неразумным», «неблагодарным» и «бестактным». В большинстве публикаций вместо прямого цитирования речи её перефразировали. Говорили, что Лумумба вёл себя неприлично, кричал в лицо королю: «Мы не ваши обезьяны!» — и топал ногами. С особой тревогой речь восприняли в США: там посчитали, что от заявлений о равенстве белых и чёрных попахивает «коммунистической пропагандой». В США и Западной Европе Лумумбу стали называть «необузданным радикалом», «коммунистом» и «сатаной». Многие аналитики говорили прямо: Лумумба подписал себе смертный приговор.

История, как известно, всё время повторяется. 10 февраля 2007 года Путин в присутствии ряда высокопоставленных западных лидеров произнёс речь в Мюнхене. Он говорил о несправедливости, о двойных стандартах, о нелегитимных военных операциях, о грабительской политике в отношении тех, кто не входит в клуб избранных. Путин напомнил о ситуации, когда «одной рукой раздаётся благотворительная помощь, а другой консервируется экономическая отсталость и собирается прибыль». Он говорил о равноправии, об открытости и предсказуемости в политике, об универсальности международного права; говорил о невмешательстве во внутренние дела других стран, о недопустимости «навязывания этим государствам того, как они должны жить и развиваться». Он также заявил, что «однополярный мир, мир одного хозяина, одного суверена, не состоялся», поскольку эта модель «неприемлема», «невозможна» и «лишена морально-нравственной базы».

«Россия — страна с более чем тысячелетней историей, и практически всегда она пользовалась привилегией проводить независимую внешнюю политику, — заявил Путин. — Мы не собираемся изменять этой традиции и сегодня». В конце речи президент России предложил всем вместе работать над строительством «справедливого и демократического мироустройства», обеспечивая «безопасность и процветание не для избранных, а для всех».

Фактически, если взять поправку на время (прошло почти полвека) и контекст выступления (Путин больше говорит о мировых проблемах), пафос двух речей совершенно одинаков: «Дорогие господа, мир изменился, он уже больше не делится на высших и низших, правильных и неправильных, цивилизованных и нецивилизованных, а потому хватит обманывать, хватит интриговать и силой продавливать выгодные вам решения. Давайте установим единые для всех правила и будем честно их соблюдать».

Реакция на речь в Мюнхене была аллергической. Запад увидел опасную для себя тенденцию: политический персонаж второго или даже третьего сорта, представитель лагеря побеждённых, смеет говорить о морали, справедливости, равноправии и попрекать Запад — такой хороший, правильный, развитый, демократичный Запад, с такой выгодой для себя осваивающий мир! В Los Angeles Times появилась статья «Putin: the Louse That Roared» («Путин: вошь, которая зарычала»), в которой президенту России советовали «сначала подумать о собственной антидемократической агрессии», прежде чем «бить в барабаны на потребу ностальгии русских по Советам». Нисколько не пытаясь вникнуть в суть мюнхенского выступления, автор передовицы рассуждал о «наглости Путина», «о зловещем и абсурдном оттенке» путинской речи, о его «жалкой попытке создать иллюзию, что Россия остаётся великой державой», и задавался риторическим вопросом: «Так почему же Путин решился постучать ботинком по трибуне, по крайней мере в переносном смысле?»

Статья в Los Angeles Times была только началом. После мюнхенской речи коллективный Запад взял курс на демонизацию российского лидера. Выступления и интервью Путина теперь подавались с заметными сокращениями, которые могли в корне изменить смысл фраз и целых предложений. Отныне Путин мог быть только «кровавым царём», «тираном», «отравителем» и т. д. Обложки западных журналов заполонили коллажи Путина в виде вампира.

Нечто подобное происходило и с Патрисом Лумумбой. Тогда, в 1960 году, западное политическое сообщество рассуждало так: ты, чернокожий дикарь, унизил нас, европейцев, заявив, что имеешь равные с нами права? Ты победил нас в борьбе за независимость? Что же, мы покажем тебе твоё место!

Через считаные недели после исторической речи Лумумбы в Конго начинаются племенные восстания. 11 июля провозглашает независимость Катанга (район добычи меди), 9 августа — Южное Касаи (район добычи алмазов). За опереточными фигурами новых «глав государств» (в Катанге у власти встал Чомбе — агент западных спецслужб по кличке «Еврей», а в Южном Касаи провозгласил себя «королём» сын племенного вождя) стояли Бельгия, Франция, ЮАР и западные горнодобывающие компании. Все они надеялись сохранить контроль над ресурсами Конго. Правительство в Леопольдвиле в одночасье лишилось львиной части своих доходов. Из Европы в Катангу и Касаи начались поставки оружия и бронетехники, юг Конго заполонили «ужасные люди» (европейские наёмники).

Лумумба видел, что его политические противники в Европе, накачивая оружием племя лубуа на юге страны, взяли курс на развал Конго. Помочь ему в этой ситуации мог только Советский Союз. Получив у Хрущёва самолёты и военных советников, премьер-министр начал операцию против Южного Касаи. Допустить победы Лумумбы Запад не хотел и не мог. Дальнейшие события легко читались: конголезский лидер объединяет огромную страну, укрепляется, устанавливает прочные связи с советским блоком… Учитывая стратегическое положение Конго (страну называют «ключом к Африке»), всё это могло иметь самые серьёзные последствия для Африканского континента. Президент США Эйзенхауэр обсудил ситуацию со своими советниками и принял решение.

Как стало известно лишь многие годы спустя, ЦРУ поручило убийство Патриса Лумумбы своему агенту Ларри Девлину. По первоначальному плану премьер-министра Конго должны были отравить, но потом победила другая точка зрения: решено было убить африканского лидера руками самих африканцев. Поскольку Лумумба вёл военную операцию против взбунтовавшихся южных провинций, врагов у него было много. Убийству предшествовала информационная кампания. Какая ирония: тот, кто больше всего ненавидел неравенство и угнетение, теперь сам был провозглашён кровавым тираном! Пресса Бельгии, Франции, США и ЮАР смаковала подробности военного конфликта на юге страны, изображая Лумумбу «дьяволом» и «коммунистом». Возвращая Лумумбе должок за его речь на Дне независимости, Запад только что не подвывал от радости. Конечно, простые люди в Конго не слишком интересовались мнением западных СМИ, но всё это было рассчитано не столько на народ, сколько на политическую верхушку. Первым не выдержал президент Касавубу. 5 сентября 1960 года, выступая по радио, он обвинил Лумумбу в организации массовых убийств в Южном Касаи и объявил о его отставке.

Поскольку несамостоятельность президента была очевидна всем, обе палаты парламента поддержали Лумумбу и осудили Касавубу. Лумумба был готов взять власть в свои руки, но победить в этой борьбе ему не дали. В последовавшем хаосе западные спецслужбы устроили на него настоящую охоту — премьер-министр был схвачен, посажен в самолёт и отправлен на юг страны к своему злейшему врагу Чомбе, которому в этой операции отводилась роль палача. 17 января 1961 года Патриса Лумумбу расстреляли. Перед смертью его пытали в присутствии бельгийских офицеров. После расстрела бельгийцы расчленили его тело и растворили в кислоте.

Вся эта история сейчас хорошо известна. В 2000 году немецкий документалист Томас Гифер снял свою знаменитую ленту «Убийство в колониальном стиле», и в этом фильме можно увидеть представителей «цивилизованного мира» (бывших сотрудников и офицеров ЦРУ и бельгийской службы безопасности), которые, посмеиваясь, рассказывают на камеру о том, как они отстраняли от власти и убивали Лумумбу, как выдирали ему зубы, как расчленяли его тело. На вопрос «Жалеете ли вы о случившемся?» убийцы, никто из которых не понёс наказания, совершенно спокойно отвечают: не жалеем. Ну как же, ведь они всего-навсего убили лидера Чёрной Африки, который «не на тех поставил». Значит, всё правильно. О чём тут жалеть?

Но вернёмся к Путину. На следующий год после мюнхенской речи американцы нанесли удар по России, спровоцировав «суверенную» Грузию напасть на российских миротворцев в Южной Осетии. В 2014 году на путь открытого противостояния с Россией затащили «суверенную» Украину. Племя украинцев, со своими самобытными песнями, плясками, шароварами и вышиванками идеально подходило на роль лубуа: оно было самым многочисленным на постсоветском пространстве, занимало выгодное положение на карте и соглашалось играть в обиженку. Дальнейшее мы знаем: Украину нацифицировали, накачали оружием и бросили под ноги России. Совсем как Южное Касаи под ноги Конго.

Всё это время мы говорили о сходстве в политических биографиях Лумумбы и Путина, но настало время сказать о различиях. Главное из них состоит в том, что Россия Путина не Конго времён Патриса Лумумбы. На примере украинского кризиса мы наблюдаем, как маховики западного военно-политического механизма проворачиваются вхолостую. Да, Запад действует по старинке: вкладывается в племенные распри, провоцирует военный конфликт, проводит мощную информационную кампанию… А дальше — пшик. Старая колымага оглушительно ревёт, буксует на одном месте и глохнет.

Запад не может сломать Россию. Ему не под силу сломать даже Сирию, Венесуэлу и Белоруссию. Ему даже талибы не по зубам. Мир необратимо изменился, но Запад не желает этого признавать. Неудивительно, что атлантистов терзают жестокие фантомные боли.

Именно в духе этих фантомных болей нужно понимать высказывания бывшего командующего британским контингентом в Афганистане Ричарда Кемпа, который прямо заявляет, что «Великобритания должна подготовить план убийства российского лидера». Кстати, он такой не единственный. Кемпу вторит американский сенатор-республиканец Марко Рубио: «Было бы здорово, если бы кто-то внутри страны просто взял и уничтожил этого парня». Другой американский сенатор, Линдси Грэм, открыто призывает россиян «оказать своей стране и миру большую услугу и убить Владимира Путина». «Есть ли Брут в России?» — риторически вопрошает Грэм в своём твиттере, добавляя, что только русский народ «может всё исправить». «Если вы не хотите жить во тьме всю оставшуюся жизнь, быть изолированными от остального мира в условиях крайней нищеты и жить в темноте, вам нужно сделать шаг вперёд», — поучает сенатор от Южной Каролины застрявший в первобытной дикости русский народ.

Данные примеры показывают, что со времён Патриса Лумумбы на Западе ничего не изменилось. Все эти кемпы и грэмы находятся в плену одних и тех же затверженных схем, однако сегодняшняя попытка Запада контролировать мир методами полувековой давности выглядит претенциозной и жалкой. Таким же претенциозным и жалким выглядел когда-то один из последних императоров Рима Юлий Непот, маленький человечек с огромным носом, контролировавший только небольшую область на берегу Адриатики. Но сколько бы он ни называл себя императором Римской империи, по факту её, эту самую Римскую империю, уже давно делили вчерашние варвары во главе с Одоакром.

Нечто подобное происходит и сейчас. В Азии, в Африке, в Латинской Америке глобалисты теряют одну страну за другой, область их влияния сжимается, как шагреневая кожа, и именно это заставляет их биться в такой истерике. И в политическом плане, и в экономическом, и в идейном эйзенхауэровцы уже давно проигрывают лумумбовцам. Время игры в одни ворота, время господ-колонизаторов прошло навсегда, как прошло когда-то время напыщенных и развращённых патрициев Рима[31].

Гаитянский режиссер Рауль Пек в своём последнем фильме «Уничтожьте всех дикарей» (2021) сформулировал важный тезис: «Все войны, в которых так или иначе участвуют США, напоминают их войны с индейцами». И он абсолютно прав. Именно в войнах с индейцами сложилась своеобразная американская политическая культура — та самая, которую в XX веке они попытались распространить на весь мир.

Ниже вопросы, часто задаваемые нашими соотечественниками, и ответы на них, подсказанные взаимоотношениями американцев с коренными народами США.

Да, могут. В 1607 году англосаксы основали свою первую колонию в Новой Англии, а через девять лет среди индейцев началась эпидемия завезённой из Европы чумы. Эту эпидемию, поразившую значительную часть индейцев, белые колонисты расценивали как «Божью милость». В Англии публиковались призывы переселяться в Америку, в которых между прочим сообщалось: «Бог предназначил эту страну для нашей нации, уничтожив туземцев чумой, не тронувшей ни одного англичанина».

Пуритане верили, что Америка, новая земля обетованная, подарена им Богом. В 1653 году из Новой Англии c удовольствием сообщали, что «благодаря Иегове и его трудам» численность местного племени индейцев уменьшилась в десять раз — с тридцати тысяч до трёх.

Этот взгляд был популярен как среди простых людей, так и среди светочей англосаксонской культуры. Подобным образом мыслил, например, знаменитый поэт Джон Мильтон, полагавший, что само Провидение помогает англичанам завоёвывать мир. Неудивительно, что, когда в 1763 году генерал Джефри Амхерст предложил использовать против индейцев одеяла из оспенных бараков, это встретило всеобщее понимание. В том же году командование форта Питт передало такие одеяла индейским переговорщикам, причём начальник ополчения Уильям Трент сделал об этом событии запись в журнале, сопроводив её комментарием: «Я надеюсь, всё это возымеет должный эффект».

Не стоит списывать этот случай на личную ненависть Амхерста и Трента к индейцам. Они ничем не отличались от многих тысяч других белых американцев, убеждённых, что «дикая раса» вскоре исчезнет, уступив место англосаксам. И когда уже в наше время американцы окружают Россию и Китай биолабораториями, пытаясь создать избирательно действующее биологическое оружие, они всего лишь следуют ценностям (антиценностям) своей культуры — помогают Провидению уничтожить всех дикарей.

Нет, не наступят. Об этом свидетельствует пример так называемых пяти цивилизованных племён на юго-востоке США.

Индейцы пяти племён активно перенимали культурные и технические достижения англосаксов и даже сам их образ жизни. Они отошли от охоты и собирательства, разбили хлопковые плантации, начали разводить скот, развивали ремёсла, строили кузницы, мельницы и таверны. Они жили в домах европейского типа, носили одежду из тканей, создали алфавит, завели бесплатные школы и добились высокого уровня грамотности. Многие из них умели читать и писать на двух языках — английском и родном. В 1828 году начала выходить первая газета коренных американцев «Чероки Феникс».

Индейцы перешли на политическую систему западноевропейского типа, с разделением властей. У племени чероки появилось сильное центральное правительство, была разработана конституция (на основе конституции США). Многие индейцы приняли христианство.

Но увы. Земли цивилизованных краснокожих приглянулись белым переселенцам. В 1830 году сторонник этнических чисток и президент США от демократической партии Эндрю Джексон подписал закон о принудительной депортации. Индейцев пяти племён стали насильственно переселять с обустроенного и богатого юго-востока на дикие земли Великих равнин. Поскольку цивилизованные индейцы уже разучились жить под открытым небом, переселение сопровождалось их массовой гибелью.

Нет, не уважают.

Американцы вообще скептически относятся к законам и правовым нормам, если речь идёт об их отношениях с дикарями.

В 1830 году цивилизованные индейцы племени чероки, возмущённые незаконной депортацией, обратились к юристам и подали в суд на правительство штата. Удивительно, но судебное разбирательство завершилось их полной победой! Верховный суд США дважды выносил решение в пользу народа чероки, однако исполнительная власть проигнорировала этот вердикт. Гарант конституции США президент Джексон произнёс по этому поводу свою знаменитую фразу: «Суд вынес мертворождённое решение». Сообщают, что он также сказал: «Главный судья Джон Маршалл принял постановление, вот пусть он его и исполняет».

Опытный юрист, поработавший в своё время и адвокатом, и окружным прокурором, президент Эндрю Джексон знал, что делает. Насильственная депортация, сопровождавшаяся массовой гибелью женщин и детей, продолжалась. Индейцам даже не давали собрать вещи, их просто угоняли на запад по Дороге слёз. До восточной части современного штата Оклахома, куда их переселяли, дошло около половины цивилизованных — остальные умерли от лишений, болезней и голода.

Да, можно. Американцы любят переговоры и умеют делать их приятными для дикарей.

В 1863 году известный американский борец за равноправие президент США Авраам Линкольн встретился с несколькими индейскими вождями в Белом доме. Старшему из них, Тощему Медведю, принесли кресло, и он беседовал с Линкольном как с равным. Вождь индейцев заявил, что Великий Отец должен дать своим белым детям наставление воздержаться от бесчинств, и тогда индейцы и белые смогут без всяких проблем передвигаться по Великим равнинам.

В ответ Линкольн рассказал индейским вождям о том, что Земля — это «огромный круглый шар, на котором не счесть белых». Президент приказал подать глобус и попросил находившегося в зале профессора показать гостям океаны, континенты и множество населённых белыми государств. Потом Линкольн объявил, что «задача правительства — поладить миром с вождями и со всеми их краснокожими братьями».

В знак мира вождям выдали медные медали и подписанные Линкольном бумаги, подтверждающие дружбу индейцев с правительством США. На этом переговоры закончились, и вожди вернулись к своим племенам в восточную часть современного штата Колорадо.

Примерно через год после встречи с Линкольном вождь Тощий Медведь со своим племенем охотился на бизонов. Внезапно индейцы заметили на горизонте четыре колонны всадников в военной форме. Тощий Медведь с несколькими сопровождающими выехал навстречу. На груди у него сияла подаренная президентом медаль, в руках он держал подписанный в Вашингтоне договор о дружбе. Вождь ничего не подозревал, ведь они с Линкольном договорились соблюдать мир. В большой палатке Великого Отца его принимали важные люди. У него были медаль и бумаги, подтверждавшие, что он друг бледнолицых.

Когда Тощий Медведь оказался в десятке шагов от строя, солдаты подняли ружья и открыли огонь. Вождь рухнул на землю. Подъехав к телу, кавалеристы всадили в него ещё несколько пуль.

Так что да, вести переговоры с американцами можно, можно даже о чём-то договариваться и получать у них документы (памятные знаки, медали и проч.), только нельзя забывать о том, что соблюдать договорённости с дикарями они не будут.

Да, помогают.

Хрестоматийный пример — их помощь в 1893 году заговорщикам на Гавайских островах. В то время на Гавайях существовало единственное в Океании полноценное туземное государство, с законами, армией, флотом, христианской церковью и монархом. В 1893 году американцы спровоцировали восстание против королевской власти, сделав ставку на тех гавайцев в армии и правительстве, которые симпатизировали США и их цивилизаторской миссии.

Восстание было поддержано десантом с американских военных кораблей, и гавайскую королеву Лилиуокалани заставили отречься от престола. Президентом «гавайской республики» стал сын американского миссионера Доул. Первым шагом нового правительства стала отправка делегации в Вашингтон с просьбой присоединить острова к США.

В 1898 году Гавайи были объявлены американским владением, а в 1959 году вошли в состав США как пятидесятый штат. В 1993 году президент Клинтон официально извинился перед коренными гавайцами за уничтожение королевства.

Впрочем, извиняться было уже практически не перед кем. По официальным данным, уже в 1967 году осталось только десять тысяч гавайцев — эпидемии заразных болезней, конфискация земли и насильственная американизация сделали своё дело. Сейчас численность чистокровных гавайцев оценивается в одну тысячу человек. В основном они заняты обслуживанием туристов и неквалифицированным трудом. Великая культура некогда многочисленного полинезийского народа, создавшего собственную государственность, почти полностью уничтожена.

Что тут ещё сказать? Как говорил фон Клаузевиц, «тот, кто не помнит прошлого, обречён на его повторение». Сейчас глобализация превратила весь мир в сферу интересов Америки, поэтому любой народ, не желающий помнить, как англосаксы поступили с коренными жителями США, неизбежно повторит их судьбу[32].

Разгул русофобии на Западе отлично иллюстрирует идею, что восприятие другой страны связано не столько с реальными впечатлениями, сколько со схемами и мифами. Одним из главных мифов, определяющих восприятие незападных стран на Западе, является миф о благородном дикаре.

В эпоху безудержных колониальных захватов европейские философы дружно славили дикаря, восхищаясь его моральными правилами, непринуждённой семейной жизнью, легкомысленным отношением к собственности и безмятежным существованием на лоне природы. Как доказал Мирча Элиаде, изобретение благородного дикаря стало выражением тоски европейцев по земному раю и его обитателям.

Запад перекладывал на «диких» свои комплексы и фантазии. Кроме того, с помощью идеи «естественного человека» буржуазия расправлялась с «искусственными» (по ее мнению) установлениями цивилизации: монархией, сословным обществом и Церковью.

Главными адвокатами дикаря стали Вольтер, Монтескьё, Дидро и Руссо. В пику христианской Церкви они утверждали, что человек от природы является существом добрым, честным и благородным, но встреча с цивилизацией портит его. При столкновении с цивилизацией природа дикаря извращается, и он теряет свои моральные преимущества. Таким образом, благородному дикарю противопоставлен не цивилизованный человек (такой как Руссо и его друзья, истинные служители прогресса), а грубый и злобный варвар. Он кое-что позаимствовал у европейских народов, но окультурился неглубоко и непрочно, его внутренняя природа искажена.

Деление людей на три сорта (цивилизованные европейцы, злобные варвары и простодушные дикари) стало на Западе каноническим со времён Руссо. Через эту призму Запад воспринимал и воспринимает своих незападных соседей, например Россию и Турцию. По мнению Запада, русские и турки пролезли в Европу, даже основали там свои столицы, но эти народы лишены всяких основ самоуправления; их сущность остаётся рабской; они ленивы, жестоки и пресмыкаются перед утопающими в роскоши тиранами. В сознании европейцев Россия и Турция стали своеобразным варварским поясом, отделяющим цивилизованные страны от мира простодушных дикарей. Конечно, эти расистские бредни эпохи Просвещения даже не стоят того, чтобы их комментировать. Если уж делить людей на дикарей и не-дикарей, то лучше всего границу здесь провёл Честертон: «Подлинный дикарь по определению не сравнивает себя с другими племенами даже в том, как сильно он мучает незнакомцев и пленников; подлинный дикарь хохочет, когда мучает вас, и ревёт, когда вы мучаете его». Дикари те, кто придерживается двойных стандартов, — вот подлинно справедливый критерий, но мы сейчас говорим не о справедливости, а о Западе. С точки зрения Запада, его культура является эталонной, а все прочие делятся по очень простому признаку: они либо принимают Запад (простодушные дикари), либо не принимают (злобные варвары).

Исторически на Западе представляли дикарей чёрными, а варваров — жёлтыми (краснокожими). Этот дискурс получил широкое распространение в литературе. Марк Твен в «Приключениях Тома Сойера и Гекльберри Финна» изобразил в качестве благородного дикаря негра Джима, а в качестве злобного варвара — «проклятого метиса» индейца Джо. То же самое видим в «Затерянном мире» Конан Дойля, где действуют благородный негр Самбо и метис Гомес, жестокий и мстительный варвар-полукровка.

Конечно, иногда роли дикаря и варвара распределялись внутри одного народа. У Жюля Верна в «Пятнадцатилетнем капитане» честный негр Геркулес, помогающий «крепко сколоченному англосаксу Дику Сэнду», противопоставлен покрытому татуировками, увешанному стеклянными бусами и нацепившему на нос очки кузена Бенедикта африканскому королю-пьянице Муани-Лунге. У Фенимора Купера в «Последнем из могикан» благородный дикарь индеец Чингачгук, помогающий английскому полковнику, противостоит свирепому гурону Хитрой Лисице.

И здесь мы подошли к важнейшему вопросу: так в чём же состоит «благородство» дикаря? Каков его отличительный признак? Многочисленные литературные примеры показывают, что дело не только в том, что дикарь живёт на лоне природы (хотя это, конечно, добавляет красок к его портрету); дело в том, что он преданно служит белому господину. Таковы Джим, Самбо, Пятница и Геркулес, таков Чингачгук, таков пигмей Тонга из рассказа Конан Дойля «Знак четырёх» и многие другие.

Именно в этой оптике Запад и сейчас видит содержание всех незападных конфликтов. «Благородные дикари» Навальный, Скрипаль, Тихановская, Гуайдо и Гюлен встали на сторону белых людей и доблестно противостоят свирепым тиранам. В этом же ряду благородных дикарей и предводитель маленьких симпатичных аборигенов из Восточной Европы Владимир Зеленский. Его подданные живут на лоне дикой украинской природы, носят шаровары и вышиванки, едят деревянными ложками борщ из котла и ходят с рогатиной на медведя в день после весеннего полнолуния; их длинноногие светловолосые женщины уступчивы и сладострастны. (Кстати, уступчивость туземных женщин — важнейший признак, по которому на Западе всегда различали простодушных дикарей и злых варваров.)

Этот шаблон сложился, конечно же, не вчера. Посмотрите американский блокбастер 1962 года «Тарас Бульба» с Юлом Бриннером в главной роли. Показанные в нём полуголые дикари-украинцы немногим отличаются от традиционных команчей Голливуда. Все вместе это даёт нам широко распространённый образ Украины как прекрасной дикарки, которую русский варвар истязает кнутом и держит на цепи, не пуская в цивилизацию. Понятно, что в этом случае «весь мир» (то есть атлантистские страны вкупе со своими маленькими, но преданными геополитическими слугами) должен выступить на стороне дикарки.

Таково начало этой сказки, но, зная основной миф, легко угадать и конец. Союз цивилизованного европейца и дикаря очень непрочен. Когда дикарь навлекает на господина неприятности, он получает порку свободным концом верёвки. Именно так поступил со своим маленьким другом Джонатан Смолл, а потом, когда Тонга отправился на дно Темзы, никто не проронил о нём и слезинки. Мавр сделал своё дело, мавр может уходить. Когда смуглая дикарка выполняет всё, что от неё хотели, европеец уходит к своей рыжей подруге. Об этом на Западе написаны многие тома — начиная от романов Пьера Лоти и заканчивая оперой Пуччини «Мадам Баттерфляй». Но трагической бывает судьба не только туземных женщин. По этому пути, увы, идут многие народы.

Самая неприятная истина для дикарей заключается в том, что они достаточно легко могут превратиться в злобных варваров (и подняться таким образом на вторую строчку в рейтинге), но им никогда не войти в число «подлинно цивилизованных». Границы цивилизованного мира очерчены раз и навсегда. Максимум, что светит самым преданным, — умереть за интересы белого господина. А вот жертвовать собой ради диких у европейцев не принято.

Сейчас западная пропаганда рисует украинцев свободными и гордыми людьми с величественной осанкой, всей душой возлюбившими демократию. Но так будет не всегда. И здесь стоит вспомнить, что говорил о дикарях писатель Чарльз Диккенс.

«Я называю дикарём то, что желательно было бы цивилизовать до такой степени, чтобы оно совсем исчезло с лица земли, — писал английский классик. — Этот дикарь — жестокий, лживый, вороватый, кровожадный; он зависит от животного жира, звериных внутренностей и звериных обычаев; дикое животное с сомнительным даром хвастовства; тщеславный, скучный, однообразный обманщик… Новой является не несчастная природа благородного дикаря, новым является слезливое хныканье над ним, и притворное сожаление о нём, и сравнение пороков цивилизации с преимуществами его свинской жизни (swinish life). Если нам и стоит тут чему-то учиться, так это тому, как этого дикаря избегать. Его добродетели — сказка; его счастье — иллюзия; его благородство — бессмыслица. Мир станет лучше, когда в местах, где он живёт, не останется памяти о нём».

Можно удивляться резкости оценок, но Диккенс всего лишь показывает нам обратную сторону той же самой медали. От любви до ненависти один шаг. И чем больше сейчас раскручивается миф о благородном украинце, тем ближе не полная победа этой лжи, а её полный крах.

Когда-то на Западе прославляли жителей Южного Вьетнама, но потом они оказались «слишком коррумпированными» (политкорректный синоним «варварской развращённости») и «не имеющими подлинной воли к борьбе за свободу» (политкорректный синоним для «рабской сущности»). Потом эта же метаморфоза произошла со сторонниками афганского президента Ашрафа Гани. Такой поворот в сознании Запада ждёт и современных украинцев[33].

Однажды молодой французский поэт Жерар Нерваль купил себе в Египте восемнадцатилетнюю рабыню[34]. Девушка приглянулась ему своей золотистой кожей и миндалевидным разрезом глаз. Рабыня была хорошо сложена, а просили за неё недорого, ведь она была из очень далёкой страны — с острова Ява. Воображение рисовало Нервалю картины нескончаемых знойных утех. Заключив сделку с работорговцем, он с триумфом привёл девушку в свой дом в христианском квартале Каира.

Вскоре поэт обнаружил, что рабыня не слишком-то радуется тому, что её купили. Закутанная в покрывало, она с меланхоличным видом сидела у окна, почти ничего не ела, скучала и пребывала в дурном расположении духа. Когда поэт попросил её приготовить еду, рабыня отказалась: она не какая-нибудь простолюдинка и пожалуется турецкому паше, если Нерваль не обеспечит ей соответствующего положения. «Я тебя купил, поэтому ты должна…» — втолковывал ей Нерваль, но девушка с презрением выговаривала в ответ лишь одно слово — «мафиш!» («нет!»). В чём же была причина её недовольства? Поэту перевели, что рабыня желает получить шёлковое платье, жёлтые сапожки и одеяние из чёрной тафты, которое носили в Каире знатные дамы. Также она была не прочь обзавестись европейскими нарядами. Кроме того, рабыня желала отправиться во дворец Мухаммеда Али, чтобы посмотреть на белого слона, подаренного турецкому паше английским правительством. Так восточная сказка обернулась былью: поэт должен был развлекать свою рабыню и покупать ей дорогие подарки, при этом она постоянно напоминала ему, что заслуживает лучшего.

Нерваль даже не мог выйти из дома, опасаясь, что рабыня заведёт интрижку с турецким офицером. Не мог он и ходить с нею по улице. Девушка всё чаще изливала на него потоки гневных проклятий, из которых самыми понятными были слова «фараон» и «гяур».

Вскоре французский поэт-романтик торжественно объявил красавице, что дарует ей свободу. Свободу?! Рабыня разразилась новыми проклятиями. Чем ей заниматься на свободе?! Она ничего не умеет! Нерваль предложил девушке научиться шить или поступить в услужение к какой-нибудь даме, но та совсем не собиралась становиться служанкой. Она хотела иметь настоящего господина, который ей самой подарит служанку.

Когда Нерваль плыл на корабле из Каира в Бейрут, рабыня напропалую кокетничала на палубе и вовлекала матросов-арабов в свои ссоры с поэтом. Те возмущались: почему неверный распоряжается мусульманкой? Временами Нервалю приходилось даже размахивать пистолетом. Положение становилось угрожающим. Нерваль, конечно, мог увезти свою рабыню во Францию, но теперь он думал об этом с ужасом. Появиться в какой-нибудь гостиной под руку с «красоткой во вкусе антропофагов»? Стать мужем вульгарной «азиатской женщины, у которой на лбу и на груди вытатуировано солнце, а в левой ноздре отверстие от вдевавшегося туда кольца»? «Увы, нельзя безнаказанно вторгаться в чужой для тебя мир! — раскаивался несчастный Нерваль. — Теперь я не вправе ни отослать эту женщину, ни продать её, ни бросить, не чувствуя при этом своей вины, ни даже жениться на ней — это было бы воспринято как безумство… Теперь она стала для меня обузой, я превратился в её раба».

Почему я вспомнил эту историю? Потому что нынешний роман Запада с Украиной очень напоминает отношения Нерваля с прекрасной яванкой. Поначалу Украина представлялась Западу очень привлекательной. Она обладала рядом очевидных достоинств (с её помощью можно было нагадить восточному соседу) и соглашалась отдаться белому господину буквально за пятачок. Правда, когда сделка состоялась, выяснилось, что пятачок — только первый взнос. Обязанности нарастали как снежный ком: теперь нужно было Украину кормить, вооружать, принимать миллионы её беженцев, поддерживать в рабочем состоянии её инфраструктуру, да ещё и готовиться к войне с Россией, потому что «пирог оказался слишком большим, чтобы Украина ела его в одиночку». Украина выпрашивала подачки, но, получая их, тут же начинала клянчить новые и ругалась, как сапожник. Выставляя напоказ свои нацистские татуировки, она заявляла, что её место в лучших гостиных, и требовала уравнять себя в правах с законными жёнами. Теперь Запад нёс политическую ответственность за выходки своей подопечной, и любая её ошибка била по его репутации. За сомнительное право ублажать дикарку предстояло нести и возросшие риски ядерного столкновения с Россией.

В настоящее время Запад испытывает трудности, подобные тем, которые были у Нерваля во время плавания в Бейрут. Издержки на содержание наложницы уже превысили все чаемые выгоды, а девать её по-прежнему некуда. Впереди только бесчисленная череда взносов на «контрнаступления».

Как и Нерваль, в эту ловушку Запад загнал себя сам. Не нужно пытаться прикарманить чужое, даже если оно плохо лежит — об этом не раз предупреждали сами западные интеллектуалы. Самюэль Хантингтон писал, что европейская цивилизация не должна расширяться за линию «великого исторического раздела», которая, по его словам, находилась примерно там же, где и сейчас, на протяжении 500 лет. Эта линия «определилась ещё во времена разделения Римской империи в IV веке и создания Священной Римской империи в X веке» и отделяет наследников Рима от наследников Византии. Европейская цивилизация заканчивается там, где заканчивается западное христианство.

Поначалу Запад придерживался этого правила. Из православных стран в НАТО входила только маленькая Греция (которая иногда колебалась и покидала блок). Но аппетит приходит во время еды. Запад поглотил Болгарию и Румынию, Черногорию и Северную Македонию, стал поглядывать на Сербию и Кипр, заявил о своих правах на Грузию и Молдавию. Но его главной ошибкой стала Украина. Теперь Запад стоит перед дилеммой, над которой когда-то ломал голову несчастный поэт: нужно либо варваризироваться самому, либо ввести украинскую дикарку в свою европейскую гостиную. И то и другое для Запада неприемлемо.

Каков же выход? Случай с Нервалем показывает нам возможные варианты: сначала поэт хотел выдать свою рабыню замуж за какого-то случайного проходимца, потом пытался пристроить её во французскую школу в Бейруте, а когда и из этого ничего не вышло, просто «забыл» свою рабыню в гостях и уехал.

Судя по всему, Запад поступит с Украиной точно так же. Перед этим он, как Нерваль, обнаружит, что красотка ему совсем не подходит: и своенравная-де она, и недемократичная, и коррумпированная, и дорогие подарки плохо использует, и ведёт себя неприлично.

Кстати, Нерваль в конце концов повесился на фонарном столбе. Но это, конечно, уже совсем другая история[35].

Недавний доклад Госдепартамента США о нарушениях прав человека на Украине заставил меня вспомнить одну старую историю. В 1971 году мир облетела сенсационная новость: американские антропологи обнаружили на филиппинском острове Минданао людей каменного века! Племя тасадаев жило в пещерах, использовало каменные топоры и ходило почти голышом, только слегка прикрываясь листьями орхидей. Тасадаи здоровались, обнюхивая друг друга, а в свободное время раскачивались на лианах. Питались они съедобными плодами, крабами и лягушками. Первобытный клан не имел контактов с другими людьми в течение тысячи лет! Вся Америка радовалась такому замечательному открытию.

Вскоре к затерянному в джунглях племени устремились антропологи, генетики, археологи, этноботаники, лингвисты и просто неравнодушные люди, включая Джину Лоллобриджиду. Все ведущие газеты США, в том числе «Нью-Йорк Таймс», писали о людях каменного века. Сообщалось, что тасадаи говорят на каком-то необыкновенном, никому не известном языке; не умеют охотиться и ловить рыбу; спят на голых влажных камнях. Это маленькое племя собирателей не знало, что такое община, — каждый тасадай добывал себе пропитание сам. У тасадаев не было мифов и ритуалов. У них также не было слов для обозначения оружия и войны. В Америке их изображали как милых приветливых дикарей, живущих в согласии с природой. Журнал National Geographic, посвятивший необычному племени целый выпуск, назвал этих людей «нежными тасадаями». Добрые дикари, не испорченные цивилизацией, очень понравились жителям Запада. В глазах американцев это были своего рода первобытные хиппи. Политик Джон Рокфеллер IV даже создал многомиллионный фонд помощи людям каменного века. Сколько хлопот ради двадцати шести человек!

Скандал разразился пятнадцать лет спустя, когда швейцарский учёный Освальд Итен посетил тасадаев и обнаружил, что они живут в обычных домах, носят футболки и джинсы и занимаются сельским хозяйством. Члены клана объяснили, что их заставили изображать людей каменного века подкупом и угрозами. И раскачивались на лианах они потому, что им так велели — для удобства фотографов. Их каменные топоры были изготовлены при помощи металлических инструментов и становились бесполезными после двух-трёх ударов. «Пещерное племя» оказалось выдумкой. Тасадаи были всего лишь платными актёрами.

Эта «величайшая этнографическая мистификация» не вызвала в США особого возмущения. Если кто-то и возмущался, то скорее «обманщиками-тасадаями». Что же касается самого обмана, то причины его были ясны. Племя первобытных людей обнаружили во время войны с коммунистическим Вьетнамом, в разгар острого соперничества двух систем. Сторонники Хо Ши Мина обвиняли американцев в том, что те ведут борьбу с естественным порядком вещей, ведь на заре человеческой истории, во времена первобытного коммунизма, все люди были коллективистами. Получалось, что вьетнамцы отстаивают исконное общественное устройство, тогда как США навязывают миру извращённые индивидуалистические ценности эпохи капитализма. Вот тут-то американские антропологи и обнаружили племя каменного века, все члены которого были законченными индивидуалистами. Тасадаи сразу стали козырем в американской внешней политике. В новой парадигме уже коммунистический Вьетнам предлагал извращение исторического пути, тогда как американцы отстаивали норму.

Но история не стоит на месте, и в 2014 году американцы открыли для себя Украину. Это было время, когда гегемония звёздно-полосатых вызывала в мире всё большее раздражение. Ограбление стран третьего мира, перевороты и интервенции сделали своё дело: мир уже гораздо меньше любил США. И тут на просторах Восточной Европы обнаружилось свободолюбивое племя украинцев.

Это древнее благородное племя даже внешне отличалось от своих соседей, бородатых восточных варваров; оно говорило на удивительном языке, столь непохожем на русский; оно было предано идеалам западной демократии. Неудивительно, что толпы украинцев, поднявшиеся на борьбу с «пророссийским диктатором Януковичем», демонстрировались по всем американским каналам. Это был настоящий подарок: кадры с Майдана подтверждали, что американская идея жива! Как и в случае с тасадаями, никто не упоминал о режиссёрах этого спектакля, и любой намёк на то, что украинцев обманывают, подкупают или используют, клеймили в СМИ как путинскую пропаганду.

Всё шло как по маслу, пока недавний доклад Госдепа не обнаружил на Украине «многочисленные нарушения прав человека», в том числе «произвольные аресты и задержания», «пытки и похищения людей», «ограничения свободы слова» и «серьёзную коррупцию в правительстве». И хотя США всё ещё спонсируют неонацистский режим, для Киева это крайне неприятный звонок. Украинцам официально дали понять, что они не являются тем демократичным племенем, за которое себя выдают. Это значит, что в нужный момент поддержка может быть урезана или прекращена, как прекратил когда-то поддержку тасадаев фонд Рокфеллера.

Интересно, что пойманные с поличным тасадаи к следующему визиту европейцев подготовились лучше. Когда неделю спустя после Освальда Итена на Минданао прибыла группа немецких фотографов, тасадаи уже вернулись в свои пещеры и опять разгуливали в одежде из листьев. Правда, теперь из-под листьев орхидей выглядывало матерчатое нижнее белье — цветные трусы и бюстгальтеры. «Листья — хорошо, материя — тоже хорошо», — объяснила журналистам одна из женщин.

Поведение киевской клики чем-то напоминает поведение тасадаев. В ответ на доклад Госдепа Украина направила в Совет Европы заявление «о частичном отступлении от соблюдения Европейской конвенции о защите прав и свобод человека», в котором объясняется, что похищения людей, убийства и пытки во время военного положения вполне допустимы.

Помогут ли Украине подобные уловки? В краткосрочной перспективе — да, скорее всего, помогут. И всё-таки эти ухищрения слишком заметны — как заметны были под листьями орхидей матерчатые трусы тасадаев. А это значит, что однажды белые господа всё-таки увидят то, что было известно с самого начала. И стоит ли сомневаться, что по сложившейся традиции всю вину опять свалят на доверчивых дикарей?[36]

В восьмидесятые годы Запад использовал против России афганских моджахедов, в девяностые — чеченцев. Сейчас на войну с Россией подрядили украинцев. Стравливать другие народы, втягивать их к собственной выгоде в кровавые конфликты — это искусство англосаксы давно сделали основой своих действий на международной арене. Интересно, что такого рода интриги не считаются у них чем-то зазорным; напротив, в их странах принято гордиться политиками, которые умело загребали жар чужими руками. Этот подход иносказательно и со свойственной ему поэтической силой изобразил Киплинг: чтобы справиться с многочисленным племенем красных псов, Маугли по совету мудрого питона Каа рекрутирует на войну «маленький народ» — диких пчёл.

Догадаться, кого Киплинг имеет в виду, не так уж трудно. Английский писатель (он был участником так называемой «Большой игры» между Великобританией и Россией) до судорог и ночных кошмаров боялся того, что Англия однажды лишится своей «главной жемчужины» и самой большой кормушки — Индии. Этот страх вылился у Киплинга в образ рыжих псов, которые угрожают захватить индийские джунгли, где уже охотятся волки («свободный народ»). По Киплингу, рыжие псы жестоки, свирепы, не знают закона джунглей и слепо повинуются своему вожаку; они многочисленны и сметают всё на своём пути. Однако если мудро использовать «маленький народ», живущий в скалистых утёсах, их полчищам можно нанести поражение. Аллегория у Киплинга получилась более чем прозрачная — по мнению британцев, путь русским на Восток должны преградить народы Кавказа и Афганистана.

Особенно тут интересны детали. Чтобы отправить диких пчёл на бой с рыжими собаками, Маугли разоряет их жилища, сталкивая в расщелины груды камней. Фактически он использует «маленький народ» втёмную, нисколько не беспокоясь о его судьбе. Но именно так, без особых церемоний, англичане и поступали. Тех же черкесов, которые стали британским пушечным мясом в Кавказской войне, английские эмиссары откровенно обманывали, не стесняясь ничем — лишь бы воевали с Россией.

В разные времена англосаксы воодушевляли и прямо провоцировали на войну с нашей страной французов, поляков, турок, черкесов, японцев, басмачей, немцев, афганцев, чеченцев, грузин, украинцев. Сейчас они очень хотели бы втянуть в войну с Россией молдаван, румын, поляков, прибалтов и мусульманские народы Кавказа и Средней Азии. Подготовку к этим войнам они не останавливают ни на минуту, вкладываются в соответствующие нарративы, прикармливают русофобов, выделяют гранты и т. д.

Впрочем, так они поступали не только с нами. В Африке англичане старались натравить на своих конкурентов-европейцев местные чернокожие племена. В Северной Америке они использовали против французов краснокожих (потом тех же ирокезов согнали в резервации). Английское завоевание Индии фактически было чередой войн, в которых индийцы, направляемые английскими советниками, сражались друг с другом. По этому же пути шли американцы. Чтобы проучить Иран, где произошла Исламская революция, США спровоцировали ирано-иракскую войну, которую начал их союзник и «боевой цербер» Саддам Хусейн. Для уничтожения Югославии американцы использовали хорватов, боснийских мусульман и албанцев. Подстрекая к войне народы и государства в регионе Великих африканских озёр, США дестабилизировали Заир (Конго) и захватили природные богатства этой страны. Сейчас они стараются разыграть против Китая карту уйгуров и тибетцев, Филиппин и Тайваня. И то раздражение, которое вызывают англосаксы у глобального Юга, связано не только с тем, что они пытаются быть первыми на планете, но ещё и с тем, что действуют они как-то некрасиво, подло, спрятавшись за чужими спинами. Подготовив и спровоцировав резню в каком-нибудь уголке мира, англосакс обычно отводит глаза и начинает лицемерно сокрушаться по поводу «отсутствия демократии», «первобытной жестокости» и «старинной межплеменной ненависти».

Трудно не задаться вопросом: откуда берётся подобный цинизм? Предположу, что основой подобной политики является именно расистское сознание. Англосаксы (по крайне мере, об этом говорит поведение их элит) по-прежнему считают себя высшей кастой человечества, цивилизацией в мире варваров, патрициями в мире плебеев. Они искренне верят в свою исключительность, а это автоматически подводит их к выводу, что войны против конкурентов разумно оплачивать «менее ценными» (неисключительными) народами. Такой подход требует постоянного поиска новых «диких пчёл» и усилий по их подготовке к войне с очередными «красными псами». Всё это, конечно, требует вложений, но это «правильные инвестиции, которые принесут дивиденды», как объяснил угасающий Байден.

Сейчас Запад провозгласил леволиберальную повестку и активно проповедует «инклюзивность», «политику расового разнообразия» и «позитивную дискриминацию». Представителей угнетённых народов внедряют на все мыслимые посты (иногда через головы более компетентных, но белых сотрудников). Однако международная политика англосаксов, основным нервом которой является стравливание других народов в интересах Великобритании и США, осталась прежней. Это значит, что расистский фундамент англосаксонской цивилизации никуда не исчез. Заменив нескольких музыкантов в первом ряду своего оркестра, англосаксы играют всё тот же заезженный колониальный марш.

Всего этого начисто лишена Россия. Позитивной дискриминации у нас нет и не может быть, потому что не было негативной. Включая какой-то народ в свою империю, мы тут же начинали его защищать, укрывая «за гранью дружеских штыков». Мы никогда не пытались устроить нашим противникам проблемы за чужой счёт, не сталкивали Берлин и Париж, не провоцировали войну между Веной и Будапештом, не подстрекали Дублин воевать Лондоном, не старались разжечь конфликт между Мексикой и США, не ссорили турок с арабами. Победы на полях сражений, обеспечившие России статус великой державы, оплачены самой дорогой ценой — нашими собственными жизнями. В очередной раз добившись мира, мы всякий раз говорили: «Ужасы этой войны не должны повториться». «Золотым веком» в России считается правление царя-миротворца Александра III, который последовательно избегал войн. Мы и сейчас считаем мирное существование нормой и всё время готовы к поиску компромиссов.

У англосаксов всё иначе. Нормой для них является «система противовесов», т. е. положение, при котором все их конкуренты с кем-то воюют, приближая вожделенную «уравновешенность» (минуту, когда серьёзных противников не останется). Постоянно воюя чужими руками и на чужой территории, англосаксы по-детски страстно и горячо полюбили играть с геополитическими спичками. У них даже появилось представление о «хорошей войне» (понятие, отсутствующее в других языках), и они всё время надеются на её повторение. Именно поэтому они так самонадеянны, упрямы и несговорчивы. Очень похоже, что они будут верны себе и дальше. Как говорится, «только когда все умрут, закончится большая игра».

В этой ситуации России тоже остаётся быть собой и стоять на своём. Мир меняется на наших глазах; с каждым годом в нём всё меньше диких пчёл, готовых умирать за интересы волков («свободной стаи»). А это значит, что именно наша страна находится на правильной стороне истории[37].

В романе индонезийского писателя Сонтани «Тамбера» есть замечательный эпизод. Юный индонезиец Тамбера, симпатизирующий голландским колонизаторам, приходит в европейский форт. Он мечтает о военной форме, ждёт любви и признания, но голландцы отправляют его на конюшню точить офицерскую саблю. Пока Тамбера служит голландцам, несчастья превращают его отца, некогда первого человека в деревне, в усталого сгорбленного старика. Болеет и умирает мать Тамберы. Индонезийского мальчика в форте ждут пинки, оплеухи, стирка грязного белья и другая чёрная работа. И, как можно догадаться, однажды и наточенную им саблю, и его самого используют на войне — одной из тех, которые вскоре начнут голландцы на островах пряностей. Вообще метафора у Сонтани получилась на редкость удачная. Ведь именно так Запад и поступает с полюбившими его странами и народами.

…Когда-то к английским поселенцам в Северной Америке с выражением любви и дружбы явились ирокезы. Англичане постарались уверить их, что любовь будет взаимной. Четверых индейских вождей отправили в Лондон, где ирокезов с почестями приняла английская королева. Анна Стюарт нашла «вест-индских королей» очень милыми и сделала им подарки: каждый получил индивидуальную бритву, ножницы, расчёску, рубашку, шляпу, брусок свинца и портретик королевы, а в придачу ещё и красивый медный чайник. Да, чуть не забыл: Конфедерация ирокезских племён стала ударной силой в войнах с французами за господство в Северной Америке. Когда же французы были побеждены, англосаксы изгнали обескровленное племя своих любимцев с завоёванных теми земель.

Нечто подобное потом повторилось с черкесами, мода на которых во время Кавказской войны была в Англии просто необычайной. За черкесскими депутатами в Лондоне ходили толпы народа; газеты нахваливали «их внушительную осанку, их романтическую одежду, их тёмные торжественные и пронзительные глаза, их орлиное выражение лица и естественное достоинство». Сообщалось, что Россия представляет черкесов «дикарями и разбойниками», хотя на самом деле они «мужественные и героические люди». Чем всё это закончилось? Тем, что после поражения в Кавказской войне черкесы по договорённости с Оттоманской Портой были переселены в Турцию. Массовое переселение (мухаджирство) стало трагедией черкесского народа. Интересно, что англичане тогда не слишком сильно переживали за своих подопечных. Напротив, английские дипломаты радовались, что теперь горцев снова можно использовать против России — на этот раз уже с территории Турции. Черкесы были для них всего лишь очередными «милыми ирокезами». Кажется, английские эмиссары именно так их и называли.

А за сто лет до событий на Кавказе англичан полюбили в Бенгалии. Главным англофилом стал Мир Джафар, родственник бенгальского наваба и один из военачальников. В решающем сражении Мир Джафар предал наваба, перешёл на сторону англичан и отдал Бенгалию во власть Ост-Индской компании. На тот момент в Бенгалии насчитывалось около 25 миллионов жителей, и это было богатейшее государство Индии. Вскоре англичане разграбили казну, монополизировали внешнюю торговлю и главные отрасли внутренней, взвинтили налоги. Последовавшее за этим разорение ремесленников, крестьян и землевладельцев привело к первому страшному голоду в Бенгалии — голоду, который унёс около трети её жителей. Да, чуть не забыл: бенгальские воины под руководством англичан отправились на войну с тогда ещё независимыми маратхами…

Эти сюжеты можно вспоминать бесконечно — декорации и действующие лица меняются, а пьеса на сцене идёт всё та же. Возможно, Запад и сам хотел бы обновить репертуар, но проблема в том, что он просто не умеет вступать с другими народами в равноправные отношения. Культурный расизм создаёт непреодолимую пропасть. Принять чужака в свою компанию нельзя, посадить за стол к общему пирогу — тем более. Зато любого туземца, будь он индонезийцем, африканцем или украинцем, можно использовать на заднем дворе и на поле боя. И чем сильнее кто-то влюбляется в Запад, тем сильнее его «танцуют». Примеры у нас перед глазами.

Кстати, и в нашей истории было нечто тамберовское. Когда Ельцин в 1992 году выступил в Конгрессе с речью «Боже, храни Америку», его обступили восхищённые американские законодатели. Они хлопали президента России по плечу и горячо благодарили. Ельцину казалось, что в Америке его принимают как равного. Он ошибался. Конгрессмены приветствовали очередного «милого ирокеза».

В ту пору мы совершили ошибки, за которые расплачиваемся до сих пор. Фактически мы поступили как мальчик-индонезиец из романа Сонтани: отказались от собственной судьбы и вручили Западу ключи от своего будущего. Помимо всего прочего, это означало кровавые войны на постсоветском пространстве.

Так было и так будет всегда. Полюбивший Запад отправляется на войну. Равных, мирных, добрососедских, взаимовыгодных отношений у нас с этой цивилизацией не было и не будет. Тамбера может интегрироваться лишь на конюшню. И нам уже сейчас стоит серьёзно подумать о том, как донести это знание до следующих поколений. Увы, современное состояние образования и культуры не даёт нам гарантии, что однажды у нас опять не появится импозантный лидер с лучезарной улыбкой, готовый променять оплаченное кровью народа независимое существование на похлопывания по плечу в западных столицах, портретик и чайник. Здесь многое нужно изменить — для нашей страны это вопрос выживания. Почему бы, например, не включить роман великого индонезийца, похороненного в Москве на Митинском кладбище, в школьную программу шестого класса? Пусть его проходят вместе с «Робинзоном Крузо»[38].

Приглядываясь к далёкой стране, можно обнаружить немало поучительного. История, как известно, всё время повторяется; судьба же Австралии в этом смысле очень показательна, если не сказать символична. Сто лет назад англичане, захватившие Зелёный континент, поглядывали вокруг c самодовольной улыбкой. Жизненное пространство было завоёвано: австралийских аборигенов частью уничтожили, частью рассеяли, частью согнали в резервации. В соседних странах правили англосаксы. Папуа — Новая Гвинея принадлежала Австралии, Филиппины — США, Бирма, Малайзия, Сингапур, Гонконг, Соломоновы острова, Новая Зеландия и многие острова Тихого океана — Великобритании. «Весь свет принадлежит англичанам, и даже Луна скоро будет принадлежать англичанам», — утверждал маленький австралийский туземец Толине, герой романа Жюля Верна «Дети капитана Гранта». Впрочем, индонезийские острова тогда принадлежали голландцам. Хотя для Австралии тут никаких проблем не предвиделось.

Находясь в далёком и спокойном уголке мира, Австралия потихоньку развивалась, крепла, росла. Росло и её население. К 1990 году оно насчитывало уже 17 миллионов человек. В соседней Новой Зеландии проживало три миллиона. Меньше чем за столетие население двух англосаксонских стран увеличилось в четыре раза, и это было совсем неплохо. Однако мир больше не принадлежал англичанам! Австралия оказалась в окружении могучих соседей: над ней нависал малайско-индонезийский мир, преимущественно мусульманский, в котором проживало почти 200 миллионов человек. Ещё дальше были азиатские драконы и стремительно растущий Китай. И всё это были очень важные соседи, поскольку экономика Австралии теперь зависела от азиатских рынков, азиатских товаров и азиатских туристов.

Оказавшись в этой новой ситуации, политические лидеры Австралии решили войти в клуб азиатских держав и наладить тесные связи со своими географическими соседями. Однако, к немалому их удивлению, никто не поспешил к ним навстречу с распростёртыми объятиями. Особенно жёстко действовал глава бывшей английской колонии, малайзийский премьер Махатхир Мухаммад — он последовательно пресекал все планы Австралии интегрироваться в азиатские организации. В 1993 году австралийский премьер Пол Китинг, раздражённый действиями Махатхира, назвал малайзийского коллегу «непокорным». Лучше бы он этого не говорил! Юго-Восточную Азию накрыла волна негодования. Китингу и австралийцам припомнили всё, вплоть до геноцида тасманийцев, охоты на «чёрных дроздов» и рабского труда на плантациях Квинсленда. В самой Малайзии раздавались голоса, требующие запретить австралийские фильмы и бойкотировать австралийские товары. Публичные лица Малайзии называли Зелёный континент «страной белых каторжников и социальных отбросов»; все повторяли слова сингапурского лидера Ли Куан Ю, который как-то заявил, что австралийцы рискуют стать «белым отребьем Азии» (white trash of Asia).

Китингу пришлось оправдываться: дескать, его неправильно поняли, он совсем не хотел обидеть Махатхира. Однако даже этот случай австралийцев ничему не научил.

На политической арене Австралия вела себя как белая учительница в туземной школе. Австралийцы критиковали соседей за нарушения прав человека (к этой категории относились, например, приговоры белым наркоторговцам), объявляли чужие выборы недемократичными, вели слежку за дипломатами (посольства в Канберре щедро оснащались подслушивающими устройствами), а также снимали фильмы и сериалы, в которых соседние народы выставлялись недалёкими варварами и фанатиками.

Неудивительно, что заявленный план влиться в Азию потерпел фиаско. Австралии не дали участвовать в совещаниях блока восточноазиатских стран, страну не приняли в Ассоциацию государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН) и не позволили представлять Азию во всемирных организациях. В 1993 году австралийцы хотели принять участие в азиатской встрече на высшем уровне в Бангкоке, посвящённой проблеме прав человека. Какое там! Таиланд указал, что концепция прав человека должна развиваться внутри азиатских стран, а не навязываться извне. Но разве кто-то решился бы утверждать, что Австралия способна рассуждать о правах человека, а не навязывать своё представление о них? И напрасно на встрече стран АСЕАН в Брунее в 1995 году австралийский министр размахивал картой, на которой его страна красовалась посередине Восточноазиатского полушария, — по мнению азиатских стран, Австралия не могла интегрироваться в Азию, поскольку её правительство и народ не понимали азиатскую культуру.

«В культурном плане Австралия всё ещё остаётся европейской страной, — объяснял Махатхир, — и мы считаем её европейской, поэтому Австралия не должна стать членом Восточноазиатского экономического совета. Мы, азиаты, менее склонны к неприкрытой критике других стран или вынесению суждений о них. Но Австралия, будучи в культурном отношении европейской, чувствует за собой право говорить другим, что делать, а что нет, что правильно, а что неверно. А это, конечно, неприемлемо для нас всех».

Не договорившись с азиатскими соседями, Австралия упустила свой единственный шанс на стабильное будущее; втянутая в военный союз против Китая, она идёт навстречу политическим и экономическим штормам, которые до сих пор обходили её стороной. Пожалуй, главной проблемой этой страны стало фатальное непонимание окружающего мира. Австралийцы верили, что их воспринимают как носителей прогресса и цивилизации, моральных лидеров региона, граждан уникального государства. Они полагали, будто их страна — земля обетованная, куда мечтают попасть все азиаты. Им казалось, будто народы региона равняются на них, высоко ценят их политические институты, восхищаются образом жизни и т. д. В то же самое время в азиатских странах их считали белыми расистами и потомками каторжников — высокомерными, грубыми, неотёсанными, недисциплинированными, склонными к грабежу, обману и лжи. Для ряда процветающих азиатских стран Австралия была скучной периферией, небезопасной, неразвитой в индустриальном отношении и с несмываемыми пятнами в виде работорговли и других колониальных преступлений.

К чему я всё это вспомнил? К тому, что по той же дорожке сейчас идёт коллективный Запад. Если в 1920 году Запад напрямую управлял половиной земной поверхности и почти половиной населения Земли, то сейчас он контролирует только свои собственные страны. Если сто лет назад жителем Запада был едва ли не каждый третий житель Земли, то сейчас лишь каждый десятый. Доля Запада в мировой экономике, некогда cоставлявшая 56 %, упала до одной трети и продолжает снижаться. В последнее время Запад уже начал замечать вокруг себя огромный мир, живущий по своим собственным законам, однако продолжает вести себя в привычной англосаксонской манере: хамит, провоцирует, угрожает, читает нотации и с идиотической наглостью требует покупать свои блестящие безделушки («демократия», «права человека» и т. д.), не замечая, что его шулерские движения вызывают смех у вчерашних доверчивых дикарей.

Чем это всё закончится? Великие азиатские лидеры Махатхир и Ли Куан Ю, авторы малайзийского и сингапурского чуда, не бросали слов на ветер. Законы истории неумолимы. Чем больше Запад ведёт себя в австралийском стиле и настаивает на своём исключительном праве открывать чужие двери ногой, тем очевиднее его шансы однажды превратиться в «белое отребье» многополярного мира[39].

Наряду со статьями о готовящемся контрнаступлении ВСУ английские и американские газеты в последнее время активно публиковали фото целующейся парочки. Ана и Дэниел живут в Барселоне, у них двое детей, и они очень хотят, но никак не могут пожениться. Такие истории в духе Ромео и Джульетты всегда были и будут популярны. Пикантная подробность в данном случае состоит в том, что у Аны и Дэниела общий отец, а браки между братьями и сёстрами в Испании запрещены.

«Ана и Дэниел заявили, что полны решимости оформить свои отношения официально и пожениться, и сейчас они отчаянно борются за изменение закона», — пишет «Нью-Йорк пост». «Мы любим друг друга, и это то, что должно преобладать. Мы никому не причиняем вреда, — приводит газета слова Аны. — Общества должны развиваться, а не цепляться за традиционализм».

Отношение к этим молодым людям в западных СМИ можно передать одним словом — восхищение. Некоторые авторы статей даже настаивают на легализации инцеста. Главный довод состоит в следующем: эти люди всего лишь хотят быть вместе и никому не делают зла — следовательно, нужно пойти им навстречу.

Как тут не вспомнить о том, что антропологи видят начало начал культуры именно в запрете на инцест — самом древнем и самом суровом запрете в человеческом обществе. Ужас перед инцестом представлен в знаменитой трагедии Софокла, написанной двадцать пять столетий назад. У многих племён Тихого океана даже сейчас рождение разнополых близнецов вызывает суеверный страх, ведь они вместе находились в материнской утробе, а это слишком уж напоминает инцест. О борьбе человечества с инцестом написаны на том же Западе многие тома, включая известные работы Джеймса Фрэзера и Зигмунда Фрейда.

В этом смысле история с Аной и Дэниелом весьма примечательна. Ведь речь идёт — ни много ни мало — об уничтожении самой знаковой преграды между человеком и животным. Особенного внимания заслуживает мотивировка — «если очень хочется, то можно». Но насколько сила желания может быть извиняющим фактором?

Человек — существо не только желающее, но и культурное, именно поэтому он вводит между собой и природой ритуал. Животное не откладывает своих желаний, оно их сразу реализует. Если же брат отдаёт свою сестру в другое племя, ожидая потом получить оттуда жену, это свидетельствует об умении справляться с сиюминутным желанием. И о культуре.

К откладыванию желания (и воспитанию культурных навыков) сводится воспитание ребёнка: говори «пожалуйста» и «спасибо», мой руки, вытирай ноги, сиди смирно, не кричи, не толкайся, не размахивай руками, не показывай пальцем, не перебивай, не чавкай, не чихай в пространство. В каком-то смысле вся культура человечества — это отложенное желание. Животные набрасываются на еду — люди создают ритуал приготовления пищи (обжигают горшки, устраивают очаг, совершают благодарственные обряды). Животные мерятся силой зубов и когтей — люди создают институты суда и следствия. Животные спариваются — люди проходят через ритуал ухаживания и сватовства. Непосредственное исполнение желания не приветствуется — откладывается, обставляется дополнительными действиями (ритуалами).

Так было всегда и на всех континентах: каждое племя создавало свою систему установлений, обрядов, табу. Так было когда-то и на Западе, который имел великую культуру сдерживания. И вот теперь мы словно бы присутствуем при грандиозном эксперименте, который состоит в том, чтобы вырастить новое племя людей, не умеющих откладывать желания. Племя людей-животных.

«Будь проще! — раздаётся с берегов Атлантики. — Делай то, что тебе хочется!» О том, что сдерживаться вредно, говорят западные психологи — это якобы может привести к серьёзным болезням. В американских и западноевропейских фильмах доминирует мысль о том, что сдерживать свои порывы смешно. Мы крутые, постоянно твердят миру американцы, ведь мы не сдерживаемся — ни в личной жизни, ни в экономике, ни в политике…

Запад уже давно выдаёт за «развитие» и «социальный прогресс» методики расчеловечивания. Стремясь уничтожить ритуальную сферу между побуждением и исполнением желания, Запад ведёт себя всё более высокомерно и грубо с теми, кто этого не делает. По этой же причине западная цивилизация стала так невыносимо скучна. Она уже ничего не способна предложить миру — фактически это единственная цивилизация, идущая по пути самоуничтожения.

У Свифта есть притча о споре паука и пчелы. Паук утверждает, что его жилище (т. е. паутина), является имением вельможи, богатым замком, тогда как пчела бестолково скитается по полям. Пчела отвечает пауку, что она трудится и приносит пользу растениям; что же касается усадьбы заносчивого паука, то это всего лишь «продукты его собственного тела, лавка грязи и яда». Такой вот «лавкой грязи и яда» стала сама западная цивилизация, укрепившаяся в своём замке и активно навязывающая человечеству продукты своего распада[40].

Когда-то глава евродипломатии Жозеп Боррель сравнивал Европу с цветущим садом, а остальной мир с джунглями. Сейчас растительно-вегетарианские сравнения не в моде, и Запад всё чаще переходит от флористических метафор к фаунистическим. Недавно тот же Боррель заявил о том, что мирный («травоядный») ЕС окружён хищниками («плотоядными»).

В Америке, правда, метафор этого рода никогда не стеснялись. Мы помним, как несколько лет назад кандидат в президенты США от Республиканской партии Бен Карсон сравнил людей, бегущих от войны и насилия в Сирии, с «бешеными псами», и как президент США Дональд Трамп определил президента Башара Асада как «животное».

Сейчас европейцы стремительно догоняют старшего брата. Во время недавнего миграционного кризиса немецкий политик и вице-президент бундестага Вольфганг Кубицки, комментируя политику Турции, назвал Эрдогана «маленькой крысой, живущей в канализации». А Драгош Виорел Тигау (на тот момент посол Румынии в Кении) на заседании комиссии ООН в Найроби сравнил обезьян за окном с группой африканских дипломатов.

В последнее время анималистические метафоры всё чаще звучат из Израиля. Вот, например, министр обороны Израиля Йоав Галант объясняет свой приказ о блокаде сектора Газа тем, что палестинцы, оказывается, являются «человекоподобными животными». «Мы боремся с людьми-животными, — заявляет министр, — и поступаем соответствующе».

Отметился и экс-посол Израиля в России Мильман, сравнивший с животными бурят. Рассуждая о жестокости ХАМАС, он поведал миру о «звериной, бурятской, бучевской инстинктивной ненависти животных… которые не люди, а животные… с совершенно нездоровыми психопатическими инстинктами уничтожения всего, что есть вокруг».

Некоторые комментаторы уже объяснили заявления Мильмана медицинскими причинами. Усомнюсь. На свободной (европейской, демократической) Украине уже давно утверждают, что русские — это «недочеловеки», «животные из зоопарка», «насекомые», «генетический мусор», «бесчеловечные азиаты», «выродки» и т. д. Правда, с подобными речами выступают идейные нацисты, последователи Бандеры, тогда как на Западе наследниками Гитлера себя никто (ну или почти никто) не считает. Почему же мы вновь и вновь слышим слова, которым бы и Гиммлер с Геббельсом аплодировали стоя? В качестве рабочей версии предлагаю своё объяснение: для представителей западной цивилизации расовое мышление (ранжирование человечества на разряды) не является чем-то в принципе недопустимым. Их возмущает только тот случай, когда в нижнюю часть таблицы зачисляют кого-то из их компании. Если животными или унтерменшами называют других, нет проблем.

Рассмотрим пассаж Мильмана о населении сектора Газа: «Вы бы видели эту массу примитивного, жестокого, дефективного, зверского населения Газы. Которая второй волной пошла. Вначале пошли боевики. А потом в шлёпанцах они пошли… грязные, немытые, небритые… Что они пошли делать? Насиловать, воровать, сжигать, брать в заложники».

Опять знакомая антитеза. С одной стороны «грязные», «немытые», «небритые», «в шлёпанцах» («зверское население»). С другой — чистые, мытые, бритые, в армейских ботинках, вооружённые начищенным до блеска американским оружием. Другими словами, воплощённое добро. Поневоле вспомнишь, что англосаксы ещё сравнительно недавно называли африканцев «более звероподобными, чем звери, на которых они охотятся», и требовали отстреливать австралийских аборигенов так же, «как в некоторых странах отстреливают ворон»…

Вообще низведение человека до уровня «природного существа, лишённого специфически человеческого характера» (Х. Арендт), уже не раз приводило к массовым убийствам в колониальном стиле. Запад не прочь повторить?..

В недавнем обращении к американской нации президент США заявил, что помощь Израилю и Украине — это «разумная инвестиция, которая принесёт дивиденды». Смена этических категорий на экономические в оценке военного конфликта сама по себе является тревожным симптомом. Но дело тут не в старческой деменции Байдена — с формальной логикой у него всё в порядке. Байден рассуждает об инвестициях в войну на Украине, которые «принесут дивиденды американской безопасности на протяжении поколений» и «помогут уберечь американские войска от опасности». Последнее высказывание подразумевает, что, с точки зрения Байдена, есть более ценные жизни (жизни американских военных) и менее ценные (жизни украинцев и русских), причём более ценные с помощью хитрых приёмов администрации Байдена («разумных инвестиций») будут сохранены.

Фактически Байден утверждает, что некоторые люди не совсем люди. С ними можно и нужно поступать без эмоций. Ничего личного. Просто американский бизнес. Инвестиции и дивиденды.

Помнится, об англосаксонском умении во всём находить для себя практическую пользу писал ещё первый великий антиутопист — Джонатан Свифт. В те времена англичане старательно разоряли Ирландию, не забывая сравнивать ирландцев с животными. Свифт в свойственной ему издевательско-наивной манере довёл эти метафоры до логического конца. В памфлете «Скромное предложение» (1729) писатель посоветовал англичанам использовать ирландских детей так же, как используют поросят, — продавать их на мясо, а из кожи шить «перчатки для дам и летнюю обувь для джентльменов».

«Один очень образованный американец, с которым я познакомился в Лондоне, уверял меня, что маленький здоровый годовалый младенец, за которым был надлежащий уход, представляет собою в высшей степени восхитительное, питательное и полезное для здоровья кушанье, независимо от того, приготовлено оно в тушёном, жареном, печёном или варёном виде, — уверял автор „Скромного предложения“. — Я не сомневаюсь, что он так же превосходно подойдёт и для фрикасе или рагу…»

В XVIII веке многие приняли слова Свифта всерьёз. Но вот вопрос: способен ли ещё уловить здесь иронию один всем известный «очень образованный американец», выпускник Делавэрского университета, доктор права, старейший из всех президентов США? Способны ли её уловить здесь другие политики современного Запада? Или боррели уже созрели для рагу?[41]

Этот год начинался с бравурных заявлений Запада: вооружённая и обученная НАТО армия Зеленского побеждает, украинцы отбросили русских от Киева, нанесли поражение в Харьковской области, заняли Херсон. Аналитики твердили о мотивированности украинцев, о слабости российской армии, о нехватке у наших войск личного состава и боеприпасов, о надвигающейся московской смуте… Некоторые английские газеты предлагали задуматься о том, как делить поверженную Россию и её ядерный арсенал.

Запад верил, что вкладывает победный камень в пращу «украинского Давида», и готовился делить имущество поверженного «российского Голиафа». В представлении Запада Россия была колоссом на глиняных ногах, и оставалось только посильнее ударить истукана. Интересно, что четыре столетия назад схожим образом рассуждали поляки, выступившие в поход на Москву: высокородные паны считали, что «рыцарство» не встретит сопротивления от народа «низкого, грубого и неспособного к бою», у которого нет «ни замков, ни доблести, ни храбрости». Вели себя поляки соответственно, пили, грабили и насиловали, а закончилась для них эта гульба и пальба поеданием друг друга в осаждённом ополченцами Кремле.

Польскую ошибку повторил шведский король Карл XII. Во многом случайная победа под Нарвой убедила его, что он имеет дело со слабым игроком. Карл залез под Полтаву в полной уверенности, что ему по силам добиться распада России и продиктовать свою волю дикарю-московиту. В то, что Пётр способен встретить его сильной армией, хорошо вооружённой и готовой стоять насмерть, он не верил.

Эстафету у поляков и шведов приняли французы. Наполеоновский бригадный генерал де Сегюр в своих записках о войне 1812 года передаёт любопытную байку. Маршал Мюрат, зять Наполеона и король Неаполя, очень раздражался из-за того, что продвижению французской армии мешали казачьи разъезды; однажды, «повинуясь импульсу, достойному времён рыцарства», Мюрат будто бы один бросился вперёд, подъехал к казачьей линии, встал перед русскими с саблей в руках и «с таким повелительным видом» сделал им знак удалиться, что «варвары повиновались» и «в изумлении отступили». Французский генерал отмечает, что он не усомнился в правдивости этого рассказа, поскольку на московитов просто не могли не произвести впечатления «необыкновенная отвага Мюрата» и «блеск его рыцарского одеяния».

Вера в то, что варвары-неевропейцы боятся грозного вида носителей цивилизации, была на Западе повсеместной — эти фантазии потом высмеял Хилэр Беллок в «Современном путешественнике», с глубокой иронией поведав о том, как англичанин в пробковом шлеме взглядом заставляет «мятежников-негров» застыть на месте, кого-то убивает выстрелом из ружья, кого-то вешает, и вот уже все остальные становятся «преданными людьми». Европейцы и в самом деле считали, что некоторые человеческие качества (сила духа, благородство, удаль и т. д.) присущи исключительно западным народам. Что же касается русских, африканцев, азиатов и прочих варваров, то, по мнению европейцев, на поле боя они брали числом, а не храбростью, им было неведомо личное мужество, они не могли даже выдержать взгляд европейца, как неспособно было на это пугливое лесное животное.

Вера в слабость народа-дикаря вкупе с убеждённостью, что у царя легко будет отнять Кавказ, Крым, Прибалтику, Финляндию, Молдавию, Валахию и Камчатку, бросили англичан и французов в стоившую им немалых жертв крымскую авантюру. С тех пор Запад с упорством, достойным лучшего применения, снова и снова наступает на российские грабли. Уверовав в то, что Россия ненастоящая, очередной завоеватель, щёлкая зубами, бросается вперёд, получает палкой по рёбрам и потом долго зализывает раны. Когда же боль от побоев проходит, Запад возвращается к старой идее: русские не принадлежат к числу избранных, белых, цивилизованных; Россия — это случайное объединение второсортных народов; российское общество лишено прочных основ, оно держится либо страхом перед тиранами вроде Ивана Грозного, либо властью пришельцев из Европы — от варяга Рюрика до немки Екатерины II и немецкой династии Гольштейн-Готторп-Романовых.

Поражение в войне с Японией, революция и гражданская война как будто подтвердили эту гипотезу. «Какой народ ещё, когда, так скоро пал во прах?» — с восторгом вопрошал Киплинг в 1918 году. Грёзы европейцев об уничтоженной России на глазах становились явью:

Живописуя окоченевшие трупы на обочинах российских дорог, английский классик и лауреат Нобелевской премии по литературе радовался, как ребёнок. Своим стихам он придал весёлые интонации плясовой:

Невозможно представить русского классика, который написал бы нечто подобное в адрес любого из западноевропейских народов. Но Киплинг, как и его соотечественники, был человеком с практической жилкой. Он полагал, что смерть «варварской нации» открывает Британии дорогу в прекрасное будущее. Отныне мировому господству Запада во главе с англичанами (так, по крайней мере, грезилось Киплингу) ничего не угрожало. Пресловутое «бремя белых» окончательно становилось привилегией дисциплинированных и расово чистых народов, о конкуренте с востока можно было забыть. Следы английской эйфории мы находим у Гитлера, взявшегося строить новый прекрасный мир с воодушевлением кретина и последовательностью маньяка. Бросая свои танки и самолёты на Советский Союз, Гитлер был убеждён, что «рыхлая азиатская империя во главе с большевиками-евреями» не продержится и нескольких месяцев.

Наши сегодняшние противники являются потомками польских, шведских, французских, англосаксонских и немецких завоевателей — рыцарей, колонизаторов, работорговцев, нацистов. Верить в скорый крах России для них так же естественно, как для украинской пенсионерки времён Майдана выходить на улицу в кастрюльке. Именно поэтому Запад всё это время старательно искал в России ненастоящее: Горбачёв, Ельцин, Козырев, Немцов, Навальный… Там готовы были облизать любую фитюльку, лишь бы она дула им в уши, что Россия слаба. Именно поэтому Нобелевские премии присуждались «видному демократу» Муратову (признан в РФ иноагентом) и «писательнице» Алексиевич: ну как же, ведь их было так приятно — до сладких слюнок — послушать! Да-да, Россия варварская, неправильная, слабая, да-да, она почти наша!.. Сами западные политики со снисходительной улыбкой говорили о том же: Россия — «региональная держава, которая угрожает своим соседям не из-за силы, но из-за слабости» (Обама), «бензоколонка, притворяющаяся страной» (Маккейн), «экономический карлик» (Боррель), «одна из последних колониальных империй» (Макрон), «путинская тирания» (Байден), «страна-изгой» (Риши Сунак). Россия не обладает западными ценностями; она не субъектна, она должна заткнуться, отступить, отказаться от своих интересов, в противном случае её ждёт неминуемое поражение в борьбе с любой настоящей (т. е. прозападной) силой.

В 2022 году мечты коллективного Запада как будто начинают сбываться. Россия пытается договориться о мире в Стамбуле, отступает от Киева, уходит из Черниговской области, в лице своего замминистра обороны призывает украинцев исключить пытки российских военнопленных и соблюдать Женевские конвенции. В этот момент поймавшему кураж Западу кажется, что нужно только дать побольше танков украинским нацистам, и Россию можно будет победить на поле боя, задушить санкциями, погрузить в смуту, разделить, ограбить, добить, стереть с географической карты…

Все эти влажные сновидения развеял 2023 год. Россия опять обманула ожидания. «Украинский Давид», которого атлантисты накачивали оружием и натаскивали, как собаку, скакнул вперёд и разбил себе лоб о линию Суровикина. Сегодняшний Запад ещё рычит и показывает зубы, ещё грозит немощной старческой рукой американского президента, ещё сулит нам кары и санкции, но сам уже в них не верит. Мы снова (уже в который раз) оказались настоящими. Что же касается неизбежного поражения Запада на Украине, то оно ставит перед империей лжи принципиально новый вопрос: а долго ли простоят её собственные глиняные ноги?[42]

Советский филолог Владимир Пропп доказал, что все волшебные сказки имеют один сюжет. Сказка начинается с желания что-то получить или вернуть, герой отправляется на поиски, получает у Бабы-яги волшебный клубочек, побеждает Змея Горыныча, спасает царевну и т. д. — вплоть до свадьбы и воцарения. Сюжет может бесконечно повторяться в других декорациях и с другими персонажами. Скажем, герой может получить клубочек от ёжика, сразиться не со Змеем, а с Кощеем Бессмертным, добыть не царевну, а золотые яблоки — и всё равно это будет та же история.

Пропп доказал, что сказочная круговерть подчиняется твёрдым законам; пожалуй, не менее твёрдым законам подчиняется и политика США после Второй мировой войны. Проанализировав действия американского гегемона, мы увидим одну и ту же историю, одну и ту же американскую сказку, которая повторялась в Азии, в Африке, в Латинской Америке, в странах Карибского бассейна и в Восточной Европе. Исторические декорации и главные акторы этой грандиозной политической драмы сменяли друг друга, но функции (сюжетные ходы) оставались неизменными.

Эта история всякий раз начиналась с желания американского гегемона что-то получить (дешёвое сырьё, прибыльные отрасли, рынки сбыта и т. д.) или вернуть (в случае если какой-нибудь лидер что-то национализировал, нанося ущерб американским компаниям). Через некоторое время США приводили к власти своих марионеток и получали необходимые преференции, после чего страна-жертва стремительно нищала и погружалась в смуту.

Пропп выделил в волшебной сказке основные сюжетные ходы (функции). Такие функции можно выделить и в американской сказке. Вот они:

1) ущерб или нехватка (на этой стадии гегемон приходит к выводу, что в каком-нибудь условном Чили его интересы нарушаются или могут быть нарушены);

2) подготовка захвата (в стране появляются «чикагские мальчики», общество подвергается массированной информационной атаке, агенты ЦРУ активно работают с политиками, чиновниками и военными);

3) захват (на этой стадии национального лидера сменяет проамериканская марионетка);

4) объявление захвата победой светоносных сил (демократии, либерализма, свободного рынка, прогресса и т. д.) через подконтрольные гегемону мировые СМИ;

5) установление в стране так называемой «свободы» (фактически речь идёт только о свободе для крупного иностранного капитала);

6) экономический кризис (останавливается промышленность, стагнирует сельское хозяйство, уровень жизни падает, сокращаются рабочие места, растёт преступность, начинается голод и т. д.);

7) массовые протесты;

8) террор (на этой стадии американский гегемон помогает своим подручным модернизировать репрессивный аппарат);

9) война;

10) разочарование (в мировые СМИ просачиваются данные о репрессиях и пытках, растёт всеобщее возмущение);

11) объявление режима «коррупционным» и «недемократичным»;

12) сброс токсичного политического актива.

Если вы когда-нибудь задавались вопросом, что означают фразы «США продвигают демократию» и «США всегда работают вдолгую», то в этом перечне и заключается ответ. Эти двенадцать функций являются постоянными для американской сказки, их число неизменно, а последовательность почти всегда одинакова. Если сравнить с этой основной схемой события в какой-нибудь конкретной стране, можно понять и ключевые особенности её истории.

Захват, например, бывает разным. Иногда это военное вторжение (Гватемала, Доминиканская Республика, Гренада, Панама, Сомали, Югославия, Афганистан, Ирак, Ливия), иногда военный переворот (Иран, Индонезия, Бразилия, Чили, Аргентина, Греция, Буркина-Фасо, Румыния), иногда вмешательство в выборы и/или цветные революции (Филиппины, Никарагуа, Чехословакия, Грузия, Украина, Киргизия, Тунис, Египет, Армения, Боливия).

Террор в каждой стране тоже имеет свои особенности. В Бразилии после переворота генерала Бранку массовые репрессии и пытки начались после падения уровня жизни и массовых протестов, а в Индонезии проамериканский диктатор Сухарто начал репрессии одновременно с захватом (за несколько месяцев было убито около двух миллионов человек). Подобным же образом американцы действовали и в Чили. В этом случае падение уровня жизни шло одновременно с репрессиями, а массовых протестов почти не было.

Разной бывает и война. Бразилия воевала со своим собственным индейским населением (Арагуайская герилья), Аргентина, Филиппины и Лаос — с левыми народными движениями, Индонезия — с коммунистическим движением и с Восточным Тимором, Гватемала — с Мексикой, Сальвадор — с Гондурасом, Хорватия — с Сербской Краиной и Сербией, Конго — с Катангой, Руанда, Уганда и Бурунди — с Конго, Россия — с Чечнёй, Грузия — с Южной Осетией, Украина — с республиками Донбасса и Россией. Ирак после вторжения США стал ареной ожесточённой гражданской войны и помог дестабилизировать Сирию.

Вообще война является едва ли не центральной функцией американской сказки — подобно тому, как важнейшей функцией волшебной сказки по Проппу является «борьба». К гражданской войне ведёт усиливающееся в ходе экономического кризиса противостояние в обществе; к войне с соседями подталкивает американский гегемон (который видит здесь отличную возможность осуществить новый захват); наконец, марионеточной власти война помогает объяснить провалы во внутренней политике и сплотить общество.

После двенадцатой стадии разорённое государство — при наличии адекватных лидеров и благоприятной политической конъюнктуры — получает возможность зализать раны. Но гегемон может вцепиться в страну мёртвой хваткой, и тогда возможен повторный захват. В этом случае одну марионетку меняют на другую (гражданского политика на генерала, правого на левого, светского на исламиста и т. д.), и всё начинается по новой, хотя в уже разорённой стране процесс протекает более вяло, приносит США меньше выгод и со стороны выглядит менее драматично.

Может быть, Вашингтон хотел бы стать героем какой-то другой сказки, но это невозможно в силу самой природы американского капитализма. Капиталистическое ядро не умеет развивать периферию и не ставит перед собой таких задач; напротив, перед ядром стоит задача не допустить появления новых экономических центров силы, нового ядра. Именно поэтому Америка укрепляет только слабость, развивает только неразвитость, модернизирует только архаику (силовую машину и карательные органы). Именно поэтому американская сказка всё время повторяется.

Когда-то эта сказка вывела США на первое место в мире. Обрушив по данной схеме ряд стран в Азии, почти всю Латинскую Америку и почти все страны Карибского бассейна, уничтожив поднимавшиеся страны Африки и триумфально погрузив в банановые проблемы Восточную Европу и Советский Союз, Америка действительно достигла величия. Однако парадоксальным образом в самой победе было заложено поражение. Чем чаще побеждала на планете американская сказка, тем меньше люди верили в американскую мечту и тем сложнее было находить друзей и помощников для новых захватов. Вторжения, перевороты и цветные революции обходились всё дороже и удавались всё реже, а скрывать людоедские клыки под маской демократического Пьеро становилось всё труднее. При этом захваты в уже захваченных странах желаемого эффекта не приносили — каждая новая марионетка могла предложить США ещё меньше, чем предыдущая, а проблемы приносила точно такие же. Что же касается тех стран, которые прошли по функциям американской сказки и сумели выкарабкаться, то они получали сильный иммунитет, и работать с ними становилось сложнее (Куба, Иран, Венесуэла, Никарагуа, Россия).

В последнее время американскую сказку пытались запустить в Гонконге, Сирии, Венесуэле, Белоруссии, Казахстане, России, Боливии. В 2019 году американцам удалось отстранить от власти боливийского президента Эво Моралеса, но уже в 2020 году к власти пришёл его сторонник Луис Арсе, и развернувшие террор проамериканские марионетки попали под суд. А тут ещё США неожиданно потеряли страну, в которой много лет хозяйничали бесконтрольно — Колумбию.

Настоящим джекпотом американской политики последних лет стала Украина, некогда развитая и многолюдная. Однако ресурсы этой страны подходят к концу, и США предсказуемо теряют к ней интерес. Сейчас дядя Сэм вновь испытывает нехватку и потому ведёт себя на мировой арене всё более истерично: такое поведение характерно для пожилого плейбоя, который утратил былую силу, но всё ещё думает, что с ним любая пойдёт. И тут уж кричи не кричи о возвращении былого величия, но однажды выучить этот урок всё же придётся: любая сказка рано или поздно заканчивается[43].

У нас часто можно услышать, что Америка господствует в мире подобно тому, как Рим господствовал на Средиземном море, что США — это новая Римская империя и что разрушиться эта страна может только по внутренним причинам. Кое-кто может прибавить, что Pax Amеricana имеет огромное значение для мировой безопасности и что радоваться кризисным явлениям в США глупо, поскольку эти явления будто бы приведут ко всеобщему хаосу, новым «тёмным векам» и так далее.

Основатели американского государства действительно сделали многое, чтобы их страну считали новой Римской республикой, отсюда вся символика в оформлении Вашингтона: Капитолийский холм, здание Конгресса с римскими колоннами, орёл на Большой государственной печати, таблички с латинскими изречениями на памятниках, должности консулов и сенаторов и многое другое. Америка пытается править планетой и «вести за собой мир», как недавно заявил Байден. Но в целом аналогия с Римом здесь вообще неуместна.

Рим, когда-то вступивший в борьбу за Средиземноморье, был страной воинов и строителей. Это была цивилизация дисциплины, труда, мужества и воинской доблести. Римляне ставили общинность и верность своему городу выше сферы предпринимательства и торговли. Распространяясь на земли других народов, Рим строил дороги, мосты, акведуки, общественные здания, храмы и термы, заботился о мире, приносил закон и порядок, позволял заниматься созидательным трудом. Самые разные племена очень скоро начинали гордиться своей принадлежностью к Риму, а в более поздние времена римское наследство помогало им строить свои собственные государства. Величайший талант римлян состоял в том, что они умели привлекать другие народы, цивилизовывать их и ассимилировать. Рим имел консервативные, традиционалистские установки и верил в героическое служение. Его символом был Дом.

Америка — держава совершенно иного плана, её могущество состоит в контроле над морями. Американцы верят в инновации и технологии, их религия — утилитаризм. В США утверждают превосходство финансово-материальных ценностей над идеальными и поклоняются индивидуализму. Символом этого общества является Корабль.

В сущностном плане США и Римская империя различны. Объявив в XIX веке Западное полушарие «зоной своих исключительных интересов» (доктрина Монро), США не взяли на себя ответственность за мир в этой части планеты, не попытались построить одно процветающее государство для народов американской ойкумены. Напротив, они беззастенчиво эксплуатировали свой «задний двор», наносили удары по тем, кто пытался подняться, приводили к власти своих «сукиных сынов» и делали бедных ещё беднее. Распространяя своё влияние за пределы западного полушария, американцы придерживались той же стратегии. Ни одна страна, попавшая в зависимость от США, не была застрахована от кризисов, а при первой возможности на неё перекладывали военные, политические и экономические проблемы метрополии. Всё это говорит о том, что современная Америка является наследницей не Рима, а финикийского Карт-Хадашта на Северном побережье Африки, города, который римляне называли Карфагеном.

Как и Карфаген, в прошлом колония Тира, Америка когда-то была колонией Великобритании; как и Карфаген, эта страна управляется богатыми; как и Карфаген, поклоняется духу коммерческой наглости; как и Карфаген, пытается контролировать моря и проливы; как и Кафраген, добивается мировой власти при помощи зависимых стран, колоний, опорных пунктов на побережьях и военных контингентов; как и Карфаген, любит, чтобы за её интересы сражались другие. Да, чуть не забыл — как и Карфаген, Америка верит в силу и страх.

Археологи, проводившие раскопки на месте, где стоял Карфаген, обнаружили множество детских скелетов. Финикийцы не щадили даже отпрысков богатых и знатных родов — их передавали человеку с ножом, жрецу Молоха и Ваала. «Эти цивилизованные люди задабривали тёмные силы, бросая сотни детей в пылающую печь, — писал Честертон. — Чтобы это понять, попытайтесь себе представить, как манчестерские дельцы, при бакенбардах и цилиндрах, отправляются по воскресеньям полюбоваться поджариванием младенцев».

Сейчас нечто подобное, пожалуй, и представлять не нужно. Американские дельцы и олигархи, связанные с демократической партией, на глазах у всего мира любуются узаконенным ими чудовищным богохульством в отношении детства (пропаганда половых отклонений, передача детей на воспитание извращенцам, ювенальная юстиция, педофилия и садистские операции по «смене пола»). Как и в Карфагене, в США даже богатые не чувствуют себя в безопасности, поскольку человек с ножом имеет здесь больше прав, чем родители. (Пол сменили даже сыну Илона Маска.)

Вместе с финикийскими дельцами на земли других народов приходили их страшные боги. Сейчас американские воротилы также пытаются распространить свои гнусные практики на весь мир — они полагают, что гендерный хаос поможет им справиться с человечеством, превращённым в один бесчеловечный улей. Фактически Америка вывела на новый уровень грёзы империи карфагенян, и можно понять тех, кто ищет (и находит) на Американском континенте надписи финикийских мореплавателей, стараясь сделать связь между двумя цивилизациями совсем уж явной. Отвергая подобные исторические фантазии, будем всё-таки помнить: крах морского Карфагена скажет нам о судьбе Американской империи больше, нежели опыт бесконечно далёкого от неё сухопутного Рима.

Итак, почему же пал Карфаген?

Хрестоматийный ответ на этот вопрос дал Честертон: финикийцы оказались слишком рациональными и практичными. Золотой город слишком полагался на силу своих капиталов и недооценил врага на другом берегу Средиземного моря. Да, Карфаген мог нанять против Рима любое количество наёмников, и его слоны поначалу довольно легко давили римские когорты. Однако противостояние с Римом вскоре обнаружило и слабость финикийской империи. Чем больше увязали в этой борьбе поклонники Молоха и Ваала, тем чаще жившие под их гнётом народы роптали, уклонялись от уплаты дани и поднимали восстания. Когда на Карфаген напали недавние союзники, племена берберов, римляне (надо сказать, изрядно потрёпанные Ганнибалом) этим воспользовались. И Карфаген, самый великий и самый богатый город Средиземноморья, пал. По выражению английского классика — «как никто ещё не падал со времён сатаны».

По сходным причинам пал и второй Карфаген, английский. Великобритания надорвалась в той самой «большой игре», которая, по мысли её вдохновителей, должна была привести Альбион к мировому господству. Пытаясь завладеть миром, Англия продолжала плести интриги и разжигать войны, но не торопилась улучшать жизнь тех, кого уже поглотила. И сколько бы британцы ни говорили, что они распространяют цивилизацию, сколько бы они ни распевали свои залихватские песни о «бремени белых», завоёванные ими народы видели, что все богатства стекаются в Лондон, а их самих обирают до нитки. Как только Великобритания ослабила хватку, жившие под её игом племена восстали, и колониальная империя англичан посыпалась как карточный домик.

Повторит ли Америка судьбу своих предшественников? Эта страна всё ещё выглядит самой богатой в мире, и деньги и политическое влияние всё ещё помогают ей находить армии наёмников, готовых умирать за её интересы. Но американский Карфаген совершает те же ошибки, которые уже привели к гибели империй финикийцев и англичан. Америка ведёт непрерывную внешнюю экспансию, но не умеет и не пытается улучшить существование уже захваченных ею народов. Более того, её собственная жизнь вызывает во всём мире ужас и отвращение. Америка, занёсшая нож над детьми, заставляющая людей отрекаться от своей человечности, рождает у представителей самых разных цивилизаций гнев и желание идти до конца.

Сейчас мы вышли на очередной виток вечного противостояния. Третий Карфаген шлёт на Третий Рим своих наёмников, и новый Молох глядит с горы, и новый Ваал протягивает к народам раскалённые каменные руки. Ставки высоки как никогда. Но победить Карфаген не может. Особенность Молоха в том, что он всегда пожирает своих детей. Сейчас Америка всё ещё наживается на развязанных ею войнах, но при этом её влияние в мире падает. Стать «снова великой» ей не удастся. Третий Карфаген падёт, как пали его предшественники.

А в новом многополярном мире о гегемонии США будут вспоминать с содроганием, как сейчас с содроганием вспоминают о слонах Ганнибала и детских кладбищах Карт-Хадашта[44].