Юлечка Миклашевская была девушкой образцовой. В университете училась на отлично, шла на красный диплом. По комсомольской линии — ни единого нарекания, сплошные похвалы и поощрения. Поведение безупречное, прилежание завидное, моральные принципы устойчивые, политическая позиция совпадает с линией партии. Еще и активистка-общественница, ведет студенческий кружок интернациональной дружбы.

Если что и можно было вменить ей в вину, так это не совсем пролетарское происхождение. Ее папа, Геннадий Кириллович Миклашевский, при жизни считался видным ученым, специалистом с мировым именем. Поэтому Юлечка с детства росла в атмосфере достатка и, даже правильнее сказать, роскоши. Просторная трехкомнатная квартира в сталинском доме на Петроградской стороне производила впечатление на всех, кому доводилось переступать ее порог: импортная мебель, новейшая бытовая техника, картины мастеров живописи на стенах, раритетные издания на полках книжных шкафов. Все это стоило денег, и немалых. У профессора Миклашевского они имелись, и он привык баловать себя и свою единственную дочку.

Одевалась Юлечка только в иностранное, пользовалась настоящей французской косметикой и украшения носила не поддельные, из стекляшек и пластмассы, а из подлинных благородных металлов и драгоценных камней. Нет, не обвешивалась ими с ног до головы, соблюдала меру и такт, и все же выделялась на фоне остальных советских девушек, которым приходилось довольствоваться невзрачным ширпотребом, помадой «Елена», поверх которой на губы для блеска намазывали вазелин, и краской для волос «Гамма» на основе купороса.

Что ж, Юлечка хотела слыть не только умницей, но и красавицей. И это ей прощалось. Все-таки на дворе стояли уже не пятидесятые годы, когда модниц прорабатывали на собраниях и клеймили позором. В конце семидесятых стремление к внешней красоте не рассматривалось как явление постыдное. Да и роскошь больше не называли пережитком буржуазного прошлого. О ней так или иначе мечтали все. И пытались добиться — кто правдами, кто неправдами.

В Юлечкином случае все было честно и законно: папа обеспечивал и себя, и дочь за счет деканской зарплаты и многочисленных гонораров за научные публикации. Вещи из-за границы тоже привозил легально — когда ездил в служебные командировки на симпозиумы и конференции. Обеспеченностью своей Юлечка не кичилась и не жадничала, как многие зажиточные люди. Если все студенты сдавали по десять копеек в помощь каким-нибудь голодающим азиатам, она всегда сдавала пятнадцать, а то и двадцать.

Год назад профессор ушел из жизни, и все им нажитое досталось Юлечке. Смерть отца она переживала искренне, а к свалившемуся богатству отнеслась спокойно. Собственно, для нее мало что изменилось: практически все имущество, доставшееся ей по наследству, и так находилось в ее распоряжении. В деньгах Геннадий Кириллович ее не ограничивал, позволял тратить сколько угодно. Правда, после его смерти она всерьез задумалась, ведь из регулярных доходов у нее осталась лишь стипендия в сто рублей. Однако профессорских сбережений было вполне достаточно, вдобавок продолжали идти отчисления от допечатываемых книг, поэтому нищета Юлечке не грозила.

Жила она теперь в одиночестве, огромная квартира, где не с кем было словом перемолвиться, навевала грусть. Вокруг Юлечки постоянно вилось не меньше десятка претендентов на руку и сердце, но никто из них не трогал ее душевных струн. Только однажды появился на горизонте человек, которого мало волновали ее жилплощадь и материальное положение, — молодой перспективный хоккеист Леша Касаткин. Но и с ним не сложилось, расстались. А все почему? Юлечка со свойственным ей максимализмом решила помочь ему сделать карьеру, подключила все свои и папины связи, достучалась до таких верхов, до которых простым смертным никогда не дотянуться. А неблагодарный Касаткин наплевал на ее усилия и вместо того, чтобы взбежать по крутой спортивной лестнице к олимпийским высотам, уперся как баран. Так и играет до сих пор в заштатной командишке, хотя давно бы уже мог в сборную попасть…[1]

Но это в прошлом. Юлечка не любит вспоминать о неудачах на личном фронте. В конце концов, ей всего лишь двадцать с хвостиком, вся жизнь впереди. А пока что она по кирпичику выстраивает свое будущее: учится, во время летней практики работает в архиве, набирается опыта и укрепляет авторитет. И это приносит свои плоды. Руководство университета ее уважает, ценит, ставит в пример. А значит, все у нее идет, как надо.

За учебные и общественно-трудовые заслуги Юлечке что-нибудь да перепадало. То единовременную прибавку к стипендии выпишут в честь юбилея ВЛКСМ, то льготную путевку в Зеленогорск за организацию акции в поддержку угнетенных североамериканских индейцев. Мелочь, как говорится, но приятно.

Поэтому Юлечка не удивилась, когда однажды зазвонил телефон и мужской голос с официальными интонациями произнес:

— Юлия Геннадьевна? С вами говорят из Общества филологов и лингвистов. От университета поступило ходатайство… В нашем распоряжении есть комфортабельный коттедж на севере Ленинградской области. Вам предоставлено право отдохнуть в нем в течение двух дней.

Юлечка наморщила лоб. Общество филологов и лингвистов? Никогда о таком не слышала. Но это и немудрено. В СССР столько всяких обществ развелось — не сосчитать.

Подходил к концу 1978 год, наступила зима. В Ленинграде, где вечно дули стылые ветры с залива, было неуютно. Выходные за городом — это лучше, чем тоскливо сидеть в квартире или бродить по морозным улицам. В кино ничего интересного, театральные постановки — по вечерам, а все городские музеи она, как представительница интеллигентской семьи, обошла еще в ранней юности.

— Коттедж? А сколько это будет стоить?

— Все расходы берет на себя профком университета. Коттедж на четверых, вам будет предоставлено место в комнате на двух человек. Питание и транспорт — тоже за счет учебного заведения.

Не красота ли? Ради таких вот преференций стоило тянуть лямку и быть пай-девочкой.

— А кто еще едет? — уточнила она. — Будет кто-нибудь с нашего курса?

— Нет. Еще трое поощренных, они не из вашего вуза. Тоже активные деятели, вам любопытно будет с ними пообщаться… Так вы согласны?

Юлечка и не думала отказываться. То, что поездка обойдется без знакомых, ее не огорчило, скорее, наоборот. Так получилось, что друзей и подруг, которым бы по-настоящему доверяла, у нее не было. Помимо назойливых ухажеров имелись еще приятельницы, которые в глаза говорили ей комплименты, а за спиной распускали пошлые сплетни. И еще — добрая… хотя нет, конечно же, недобрая сотня завистников и завистниц. Юля силилась не обращать на них внимания, но, что ни говори, их общество утомляло. Побыть вдалеке от них — уже само по себе удовольствие. С незнакомыми людьми она сходилась легко и не сомневалась, что там, вне города, в компании ничего о ней не знающих активистов будет комфортно.

Со свойственной ей дотошностью она выяснила, кто, когда, на чем и откуда ее заберет и доставит в коттедж. Юле любезно объяснили, что в пятницу вечером прямо к ее дому подъедет синяя «Нива», за рулем будет водитель Георгий, он и отвезет куда надо. Тем же манером через двое суток, то есть на исходе воскресенья, ее вернут обратно. С собой посоветовали взять теплые вещи, а о продуктах и питье не беспокоиться — в коттедже все есть.

Юлечка всегда верила вежливым людям с официальным голосом. Она упаковала в небольшой рюкзак синтетический джемпер, который папа привез из Швеции, утепленные норвежские брючки спортивного покроя, этим и ограничилась. Остальное рассчитывала надеть на себя. Ах да, и, разумеется, не забыла косметичку с французским содержимым: брусок пахучего польского мыла и флакон болгарского шампуня. Кто знает, как там, в этом коттедже, с банными принадлежностями.

В назначенный час Юля вышла из подъезда. Синяя «Нива» уже ждала ее. За рулем сидел парень располагающей наружности, он назвался Георгием и помог ей уложить рюкзачок в багажник.

Выехав из города, они двинулись по Мурманской трассе на север, в сторону Подпорожья. Ехали долго, часа три. За окном стемнело, смотреть было не на что, мягкое покачивание машины навевало сон, и Юлечка задремала. Георгий оказался неразговорчивым, на вопросы отвечал коротко. Сказал, что его дело маленькое — доставить отдыхающих на базу. А уж как они там будут проводить время, его не касается.

Было уже около девяти вечера, когда они, проехав по Яковлевской дороге, завернули в крохотную деревушку с десятком дворов. Юлечка разглядела в свете фар табличку на углу ближайшего дома: «Зеленый тупик, 4». Подумала, не сваляла ли она дурака, пустившись в путешествие в неизведанные глухие края незнамо с кем.

Но отступать было поздно. Георгий выкатил из сарая механическое чудо на полозьях, с высоким ветровым стеклом и лупоглазым фонарем, делавшим агрегат похожим на циклопа.

— Пересаживайтесь. Дальше дороги нет, поедем на снегоходе.

Было жутковато, но Юлечка не относила себя к натурам робким и храбро пересела из машины в передвижную каракатицу, на которой не ездила ни разу в жизни.

Вспыхнул фонарь, разрезая тьму. Зарычал мотор, и снегоход с гордым именем «Амурец» (так значилось у него на борту) помчался по белой целине.

Резануло ледяным потоком воздуха. Юлечка закутала лицо шарфом и натянула пониже норковую шапку. Несмотря на холод, она ощущала нечто сродни упоению — от скорости, от громкого рокота, от вихрившейся снежной пыли.

Георгий довез ее до входа в двухэтажный домик с крыльцом, подал руку, и Юлечка, сделав неосторожный шаг, ухнула по пояс в рыхлый снег.

— Прошу прощения! — извинился Георгий. — Забыл предупредить. Надо сразу становиться на ступеньку, иначе провалитесь. Вот так.

Он легким движением выпростал ее из белой топи и поставил, словно куклу, на деревянное крыльцо. Юлечка отряхнулась. Снег набился в сапожки, это было противно, но она надеялась, что в коттедже ей удастся просушить обувь, а ноги, порядком замерзшие за время долгого пути, сунуть в ванну с горячей водой. Есть же здесь ванна?

Впрочем, уверенности в этом не было. Домик стоял одиноко среди заснеженной равнины. Сложно было определить, насколько она велика, волнистая крупитчатая поверхность уходила вдаль и терялась во мраке.

В коттедже светились два окна. По крайней мере, электричество в наличии, это уже радует. Но откуда оно? От дома не тянулись провода, и рядом не было ни одного столба.

— Энергия от дизельного генератора, — пояснил Георгий, проследив за Юлечкиным взглядом. — Линию проведут позже. Поселок только строится, это экспериментальный коттедж. Вы, можно сказать, первопроходцы.

Он достал из снегохода рюкзак, поднялся на крыльцо и толкнул дверь. Она оказалась незапертой.

— Идемте!

Внутри домика пахло свежей древесиной. Георгий не соврал, сооружение было построено совсем недавно. Очевидно, здесь, на отдалении от города с его загрязненной атмосферой, планировали возвести целую базу отдыха.

Прямо из коридора наверх вела лестница.

— Ваша комната там, — подсказал Георгий.

Он провел ее на второй этаж, показал уютную комнатку с двумя кроватями, тумбочками и большим шкафом для одежды. Что-то наподобие гостиничного номера. Постель на одной из кроватей была смята, а на тумбочке лежал том Агаты Кристи. Юлечка догадалась, что соседка уже прибыла и находится где-то в домике.

— Ваше место вот. — Георгий положил рюкзак на свободную койку. — Все уже в сборе. Хотите сразу познакомиться?

— Да… пожалуй.

Невежливо и неправильно, приехав, уединиться в комнате и сидеть дикаркой. Не на такой отдых она настраивалась.

Немногочисленное общество расположилось в столовой здесь же, на втором этаже. Георгий успел сообщить, что на первом размещается еще одна комната, а также подсобные помещения, где стоит генератор и хранится запас дров для печи.

То, что Георгий назвал столовой, представляло собой, скорее, гостиную с длинным столом, за которым запросто могли бы поместиться человек восемь, двумя скамьями, искусственными цветами в кашпо и чеканной гравюрой во всю стену, изображавшей бородатого лешего, отдаленно похожего на Карла Маркса. В углу натужно урчал холодильник «Днепр», а подле него возвышалась радиола на четырех ножках, над которой, почти под потолком, висели и громко тикали массивные ходики. Не старинные, новодел, но весьма колоритные.

За столом сидели трое, пили чай из абстрактно расписанных фарфоровых чашек. Ближе к самовару восседала тучная дама в старорежимной шали, наброшенной поверх темно-коричневой кофты. На вид ей было лет шестьдесят пять, ее фигура и строгий лик внушали почтение. Она с равным успехом могла быть укротительницей тигров в цирке или воспитательницей детского сада.

«Это и есть моя соседка», — подумала Юлечка, поскольку другие два чаевника были мужского пола, и для них, по всей видимости, предназначалась комната на первом этаже. Один смотрелся молодо, до тридцати, его плечи облегал кургузый пиджачок отечественного пошива. Второй выглядел как типичный пролетарий: с обветренными, неаккуратно выбритыми щеками, в заношенном свитере и ватных штанах.

Георгий представил собравшимся новую гостью и сказал, что ему пора ехать.

— Когда вас ждать в следующий раз? — вопросила тучная дама.

— Завтра утром, — ответил тот. — Привезу вам продуктов и горючего для дизеля.

— И, будьте добры, дров, — прибавил молодой человек в пиджаке. — Дров маловато. До завтрашнего вечера протянем, а на послезавтра уже не хватит.

— Хорошо, — кивнул Георгий и вышел, оставив обитателей домика наедине друг с другом.

Минуту спустя затарахтел мотор. Звук поначалу слышался отчетливо, затем стал удаляться. Георгий уехал.

Юлечкой овладело некоторое смущение. Она ожидала встретить своих ровесников-студентов, но контингент подобрался иного рода. Тем не менее все, включая тучную даму, оказались людьми компанейскими, и вскоре она уже болтала с ними, как с давними приятелями.

Дядьку в свитере звали товарищем Калинниковым. По крайней мере, он представился именно так и поведал, что работает начальником ЖЭУ. Его управление на хорошем счету, вверенные ему дворы в любое время года чистятся до блеска, в домах аварии устраняются своевременно, ремонты проводятся в полном соответствии с планом. Когда он все это произносил, у Юлечки возникло ощущение, будто она слушает отчет на исполкомовской летучке.

Молодой человек в пиджаке был не так многословен и куда более скромен. Назвал свое имя — Слава, сказал, что работает в плановом отделе Ленинградского филиала НИИ по сооружению сборно-монолитных конструкций из армированного бетона… дальше Юлечка не запомнила, название предприятия звучало ужасающе громоздко. Слава признался, что никогда не хватал звезд с неба и не лез в передовики, но трудился честно. И в кои-то веки его наградили поездкой за город. Он предпочел бы премию в виде денег, но выбора не предоставили.

Что до тучной дамы, то она назвалась Эммой Анатольевной, преподавательницей истории Ленинградского сельскохозяйственного института. За тридцать два года работы она, по ее словам, стала легендой как среди преподавательского состава, так и среди учащихся. Но в подробности Эмма Анатольевна не вдавалась, она, как и Славик, не любила распространяться о своей персоне.

Юлечка рассказала о себе — лаконично, без деталей, упоминание о которых могло навести на мысль, что она зазнайка. Так, за беседой, они просидели больше часа. Эмма Анатольевна объявила, что у нее режим, и удалилась в комнату. Юлечка посидела еще немного, но в компании двух мужчин ей было не слишком удобно, и она тоже отправилась спать, сославшись на усталость.

Она понятия не имела, чем будет заниматься завтра. Домик стоял на отшибе, окруженный непролазными сугробами. Без лыж или специальной техники добраться до ближайшего населенного пункта не представлялось возможным. Умываясь в тазике с подогретой в котле водой (ванны и душа в коттедже не нашлось по причине отсутствия водоснабжения), Юля недоумевала по поводу того, кому пришло в голову поощрять достойных людей путевками в это малоприспособленное для проживания место. Лучше бы в санаторий отправили…

Она вспомнила слова Георгия, что коттедж экспериментальный. Про себя хихикнула: «А мы, стало быть, подопытные кролики? Н-да, роль так себе. Но, с другой стороны, денег не берут, грех жаловаться. И, может статься, на завтра у организаторов поездки, больше смахивающей на полярную экспедицию, заготовлены какие-нибудь сюрпризы. Поживем, увидим».

Когда Юлечка вошла в комнату, Эмма Анатольевна уже спала, сладко похрапывая на своей кровати у залепленного снегом окна. Люстра не горела, неярко светился лишь ночник на Юлиной тумбочке.

Непогода разыгралась не на шутку. За стенами завывал буран, крупные хлопья шмякались о доски. Юлечка поежилась, представив, что сейчас творится за пределами этого маленького обиталища. Но внутри было тепло, грела натопленная печка. Она разделась и нырнула под одеяло. Сунула машинально руку под подушку и нащупала там что-то металлическое.

Нахмурилась, сдвинула подушку в сторону и обнаружила под ней брошку. Забавную такую, в виде бабочки с цветочками на крылышках. Брошка не производила впечатления драгоценной — Юлечка знала в этом толк. Повертела ее, присмотрелась. Не золото, не серебро, а обыкновенная латунь, покрытая сверху эмалью. Бижутерия, одним словом.

Как эта безделушка сюда попала? Вроде бы Георгий говорил, что в коттедже еще не было постояльцев, они первые. Да и постельное белье однозначно чистое. То есть нелогично предполагать, что брошку оставил под подушкой один из тех, кто приезжал сюда раньше. Кто тогда? Уборщица? Тоже сомнительно.

Чем дольше Юлечка разглядывала брошку, тем сильнее ее одолевали смутные воспоминания. Что-то очень знакомое в этой вещице, где-то она ее определенно видела… Но где именно, вспомнить с ходу не удалось.

В конце концов, утомившись от размышлений и насыщенного событиями вечера, она решила отложить этот вопрос до утра. Часы в столовой-гостиной пробили двенадцать, их бомканье доносилось даже через плотно закрытую дверь комнаты. Юлечка погасила ночник и уснула.

Сон ее не был безмятежным. То ли мешал храп заслуженной педагогини, то ли завывание пурги за пределами домика, но спалось плохо. Грезились всяческие кошмары: медведи, бродящие вокруг коттеджа, снежные заносы, похоронившие домик под многометровой толщей белой крупы, и почему-то комсомольское собрание, на котором ее, безупречную организаторшу, пропесочивают за срыв важного мероприятия. Последнее было самым страшным, она проснулась в поту и долго не могла уснуть снова, прислушиваясь к скрипу половиц. Ей чудилось, что кто-то невидимый ходит по дому, но на самом деле это остывала печка, и дерево реагировало на смену температурного режима, как выразился бы один из Юлечкиных кавалеров — очкарик Сашка с физмата.

Проснулась Юля около восьми утра. Эммы Анатольевны уже не было в комнате, она поднялась раньше и, видимо, умывалась внизу, где рядом с подсобными помещениями приткнулся санузел почти деревенского типа (вода в него закачивалась вручную из оцинкованного бака).

Юлечка оделась, наскоро причесалась и, в ожидании своей очереди на водные процедуры, заглянула в столовую, где тихонько бубнила радиола.

Передавали новости:

— В Атлантическом океане затонул немецкий лихтеровоз «Мюнхен», погибли двадцать восемь человек… В Пекине опубликовано коммюнике о восстановлении дипломатических отношений между Китайской Народной Республикой и Соединенными Штатами…

В столовой одиноко сидел Славик и жевал бутерброд с маслом.

— Доброе утро, — приветствовала его Юлечка.

— Доброе, — откликнулся он. — Как спалось?

— Неважно, — призналась она. — Как-то здесь все… странно.

— Вот и мне так кажется. Поселили нас в каком-то недострое, без удобств, у черта на куличках… И это называется отдых?

Юлечка не нашла, что на это возразить. Ею овладело ощущение опасности, исходившей от этого затерянного в белой пустыне дома. Когда вчера ехала сюда, он мнился ей милым гнездышком, где она чудесно проведет конец недели, или, как говорят англичане, уик-энд. Однако не прошло и половины суток, как гнездышко в ее богатом воображении преобразилось в мышеловку, которая вот-вот защелкнется и прихлопнет всех, кого угораздило в нее попасть.

После умывания она, по примеру Славика, тоже соорудила себе бутерброд. Никакой другой завтрак из имевшихся продуктов приготовить было невозможно. На это обратила внимание и Эмма Анатольевна, сердито проворчавшая:

— Я не для того соглашалась ехать в такую дыру, чтобы питаться всухомятку! Если нам не привезут нормальной еды, уеду сегодня же!

Последним к завтраку присоединился товарищ Калинников. Он долго брился внизу, скреб лезвием «Спутник» жесткую щетину, но и после этой процедуры не выглядел посвежевшим. Его что-то тяготило. Наливая себе кипяток из самовара, он опрокинул чашку, после чего извинялся, вытирал тряпкой скатерть, а потом еще и ломтик батона на пол уронил.

Славик участливо поинтересовался, что с ним такое, не заболел ли. Товарищ Калинников рассеянно ответил, что все в порядке, только немного не выспался, так как было жарковато из-за печки.

После трапезы наладились играть в карты, но игра не клеилась, все смотрели на часы в столовой и ждали Георгия.

Пробило десять, одиннадцать, половину двенадцатого — никто не приехал. В полдень Славик решил выйти из дома, посмотреть, что творится снаружи. Ветер, дувший всю ночь и все утро, утих, из окон виднелась лишь ослепительная белизна.

Юлечке тоже не сиделось, волнение завладело ею всецело. Она накинула шубку, сунула ноги в меховые сапожки и вслед за Славиком вышла на крыльцо.

Девственная чистота окружавшего коттедж пространства была достойна кисти живописца или как минимум пера талантливого писателя. Ночной снегопад полностью скрыл вечерние следы полозьев «Амурца» и прочие неровности, сгладил поверхность и превратил ее в абсолютно ровную, без единой морщинки простыню, накинутую на землю от горизонта до горизонта.

Но Юлечке отчего-то не хотелось восхищаться великолепным зимним пейзажем. Страх копошился в сердце, словно отвратительное насекомое.

Чтобы как-то отвлечься, она заговорила со Славиком:

— Как вы думаете, почему он не едет? Может быть, снегоход застрял?

Славик пожал плечами.

— Я не специалист, но техника у него с хорошей проходимостью. Нет, тут другая причина…

На улице было студено, и, постояв немного, они возвратились в дом. В нем было гораздо теплее, хотя печку после жалоб товарища Калинникова в этот день еще не растапливали.

Настало время обеда, Георгий не появлялся. Эмма Анатольевна уже не ворчала, а ругалась в голос, причем такими словами, которые воспитанная Юлечка не ожидала услышать из уст степенной профессорши.

— Чтоб черти взяли и этого Жору, и тех, кто все организовал! Обязательно узнаю фамилии ответственных лиц и устрою скандал… в аду тошно станет!

Товарищ Калинников после ее гневного спича как будто проснулся и спросил:

— А кто вас сюда пригласил?

— Как кто? — Эмма Анатольевна на мгновение задумалась, вспоминая. — Этот… как бишь… всесоюзный альянс педагогов-историков.

— Что-то я не слыхал про такой.

— Я тоже. Наверное, недавно создали… Они же там, наверху, вечно что-то новое придумывают.

Разговорились. Выяснилось, что товарищ Калинников получил приглашение провести выходные за городом от ассоциации коммунальных служб, о которой прежде тоже не имел представления. А Славика заманили в Тмутаракань от имени какого-то профилактория, якобы обслуживающего работников железобетонной отрасли.

— Короче, — подвел черту товарищ Калинников, сбросивший с себя утреннюю рассеянность и сделавшийся суровым и практичным. — Всех нас собрали люди, которых мы не знаем. Может, и организаций этих на самом деле не существует, все они липовые.

— А я вообще думаю, что это был один человек, — осмелилась высказать свою догадку Юлечка.

— Георгий?

— Или он, или кто-то еще. Могут же быть у Георгия сообщники…

Эмма Анатольевна фыркнула.

— Ну, знаете! Вы сейчас невесть что напридумываете. Сообщники, преступники… Мы с вами не в детективе!

— А почему нет? — вступил в полемику скромный Славик. — Пока что все очень даже похоже на детектив. Нас, совершенно не знакомых друг с другом, собрали вместе и заперли в доме, откуда мы не можем связаться с остальным миром. И выбраться отсюда тоже нельзя.

— И что же с нами будут делать? — Эмма Анатольевна сардонически хмыкнула. — Убивать по одному? Но если уж следовать Агате Кристи, то убийцей должен быть кто-то из нас. Вы?

Она воткнула в Славика пронизывающий взгляд, от которого тот смутился и покраснел.

— Нет. Точно не я.

— Тогда кто же?

— Ладно, ладно! — поспешил успокоить всех товарищ Калинников. — Мы покамест живы и здоровы. И в доме никого больше нет. Я его облазил сверху донизу.

— Это не утешает, — заметил Славик. — Если нам не привезут еду, мы умрем голодной смертью.

Может, он и преувеличивал, но не так чтобы очень. В их распоряжении оставались скудные запасы: с полкило пряников, початая жестянка леденцов «Монпансье», четверть буханки черного хлеба и граммов сто сливочного масла.

Безрадостно обстояли дела и с запасами воды: литра три питьевой и литров двадцать той, что была залита в бак для хозяйственных нужд.

— Положим, воду можно натопить из снега, — рассуждал Славик как профессиональный плановик. — Его вокруг сколько угодно, и он относительно чистый.

— Это ты верно кумекаешь, — одобрил товарищ Калинников, по-свойски перейдя на «ты», — да только топить скоро будет нечем. В генераторе горючки с гулькин нос. А дров для печки — край на два дня, если экономить. Так что неизвестно еще, от чего мы скорее загнемся — от голода или от холода.

Юлечка слушала их дискуссию, вставляла изредка одну-две реплики, а сама надеялась, что все это развеется как дурной сон. Вот-вот зарокочет мотор, и к крыльцу подкатил Георгий с продуктами, водой, топливом и всем необходимым для беспечной жизни. Но хоть бы он даже пуд черной икры привез, Юлечка ни за что не согласится провести под этим кровом еще одну ночь, уедет на «большую землю».

Так мечтала она, слушая споры соседей, а время шло, часы тикали, и день утекал, как чай сквозь ситечко заварника.

Когда стемнело и стало ясно, что сегодня Георгий не приедет, Эмма Анатольевна, сменившая гнев на рассудительность, заявила:

— Запасы надо беречь. Кто знает, сколько нам здесь сидеть…

Перечить ей в сложившихся обстоятельствах было глупо. Съели по кусочку хлеба, выпили по чашке чаю с пряниками и, переполняемые тревогой, разошлись по спальням. Товарищ Калинников закинул в печку пяток поленьев, сказав, что до утра этого хватит, чтобы не околеть.

Ночью Юлечке спалось отвратительно. Она ворочалась, куталась в одеяло, ей снились монстры и химеры из западных фильмов, которые она смотрела когда-то по видику, купленному отцом в США.

Комната быстро выстыла, промозглый воздух лип к щекам, от него першило в горле. Проснувшись, Юлечка долго не решалась покинуть кровать. Эмма Анатольевна стонала и кряхтела, костеря неизвестно кого за свалившиеся на ее голову несчастья.

Натянув джемпер и наскоро почистив зубы ледяной водой, Юлечка с тоской посмотрела на польское мыло, болгарский шампунь и пошла в столовую, где через полчаса собралась вся компания. Пили горячий чай, рассасывали леденцы и совещались на тему: что делать, если и сегодня к ним никто не приедет.

— Это уже ни в какие ворота! — распалялась Эмма Анатольевна. — Вы как хотите, а я немедленно ухожу. Пока светло, дойду до ближайшего поселка и обращусь в милицию. Пусть найдут этого Георгия и всех, кто с ним в сговоре. Найдут и привлекут!

— Я бы сам пошел, — мрачно пробубнил товарищ Калинников, — но как? На дворе снегу по это… хорошо, если по шею.

— Я позавчера провалилась, — поддакнула Юлечка.

— То было позавчера. За два дня еще больше намело. Были б хоть лыжи, так нет же…

Эмма Анатольевна заклеймила всех позором, обвинила в трусости и, напялив на себя видавшую виды утепленную куртку, отправилась в поход.

Он завершился, едва начавшись. Эмма Анатольевна сошла с крыльца и тотчас ухнула в сугроб, как в болото. Вытянула руки, замахала ими, точно сигнальщик на корабле, и от ее отчаянного рева у оставшихся внутри заложило уши.

Товарищ Калинников со Славиком пришли на выручку, не без усилий вытащили грузную преподавательницу из трясины и вернули в коттедж. Она долго отряхивалась, запорошив весь пол в прихожей, выгребала белое месиво из сапог и из-под подола, бранилась на чем свет стоит и просила ради всех святых хорошенько протопить печь.

— А то я простужусь и умру… чхи! У меня горло слабое и гайморит хронический…

Товарищ Калинников выгреб из железного ящика в подсобке половину лежавших там дров, и тут случилась новая неожиданность. Под поленьями, на дне ящика, обнаружилась записка, начертанная на куске картона четкими печатными буквами. Она гласила: «Вспомните, кого обидели».

— Это нам, что ли? — Товарищ Калинников озадаченно вертел картонку, а второй рукой скреб плешивый затылок.

— По-моему, неудачная шутка, — пискнула Юлечка, но в глубине души она не сомневалась, что автор записки отнюдь не намеревался шутить.

— Лично я никого никогда не обижала, — отрезала Эмма Анатольевна и, как была, в куртке, села возле печки на стул — отогреваться.

— Каждый человек кого-нибудь да обидел, — философски изрек Славик. И после паузы продолжил: — Эта записка все объясняет. Нас собрал здесь человек, которому все мы сделали что-то нехорошее. Таким образом он решил нам отомстить.

— В смысле? — рявкнул товарищ Калинников. — Я его когда-то в трамвае толкнул, а он меня за это голодом уморит или заморозит насмерть? Что за чепуха!

— Наверное, речь идет о более серьезной обиде, — предположила Юлечка. — Но если мы все перешли дорогу одному и тому же человеку, у нас должно быть что-то общее. А мы друг друга в первый раз видим.

«И вращаемся в разных сферах», — хотела прибавить она, но промолчала, потому что подобное замечание показалось ей двусмысленным. Сочтут еще, что она выпендривается, противопоставляет себя мелкому служащему из никому не ведомого НИИ или не слишком отесанному коммунальщику.

— Необязательно, — гнул свое упрямый Славик. — Да, мы друг друга не знаем, но сколько существует точек, в которых мы так или иначе соприкасаемся! Магазины, больницы, кинотеатры, транспорт… Обиженный нами человек может быть, например, продавцом. Или врачом. Или билетером.

— Хватит нести ахинею! — зычно промолвила слегка отогревшаяся Эмма Анатольевна. — Я не собираюсь вспоминать всех, кому в метро случайно наступила на ногу. И потом — что это изменит? Если мы вспомним и покаемся, нас сразу отвезут домой?

За окнами смеркалось. Товарищ Калинников, переживший военное детство, предложил развести в горячей воде хлебные крошки и приготовить нечто вроде тюри. Этой неаппетитной жижей и поужинали. Сладости тоже решили беречь, поэтому к чаю каждому досталось по четвертушке пряника и по паре леденцов.

Юлечка всегда следила за фигурой, привыкла к разного рода диетам, но сейчас и ее желудок устроил бунт — ныл и недовольно урчал.

Чтобы отвлечься, послушали радио, узнали, что конференция ОПЕК, состоявшаяся в Абу-Даби, приняла решение в следующем году поднять цены на нефть на четырнадцать с половиной процентов. С этой ободряющей новостью легли спать, так как делать больше было нечего. У всех в головах вертелось одно и то же: что принесет завтрашний день?

Юлечка не позволяла себе впасть в уныние. Ежась в выстывшей постели, она думала о том, что завтра понедельник. Ей надо на учебу, остальным ее компаньонам по несчастью — на работу. Кого-нибудь да хватятся, начнут искать, вызволят… Она-то сама никому не сказала, куда едет, но обстоятельная Эмма Анатольевна или разговорчивый товарищ Калинников — неужто отбыли тайком?

Ночью она совсем продрогла. Пришлось встать и надеть джемпер, а заодно и брючки. Печка остыла, огонь договорились до утра не разводить, чтобы растянуть как можно дольше последние дрова. В итоге температура в доме упала до плюс двенадцати градусов по Цельсию, если не врал термометр, висевший на стене в столовой.

На завтрак раскрошили оставшийся хлеб. С этого момента в их распоряжении оставалось только сладкое, от которого уже донимала изжога.

В довершение всех бед кончилась заварка. Цедя из чашки пустую водицу, Юлечка поделилась с невольными узниками коттеджа своими ночными размышлениями.

— Нас ведь найдут, правда? Кто-то же знает, что мы здесь?

Товарищ Калинников задумчиво покашлял.

— Так-то оно так… Я и жене, и заму своему говорил, что еду в пригород и к понедельнику вернусь. Но вот какая закавыка… Пригородов у Ленинграда — пруд пруди. Нам же не сообщили, где конкретно эта чертова избушка находится. Потому и выходит, что искать нас не легче, чем иголку в стогу.

Того же мнения придерживался и Славик:

— Если кто нас и спасет, то только мы сами.

— Так спасайте же! — взорвалась, словно атомная бомба, Эмма Анатольевна, чьи нервы за три дня окончательно сдали. — Вы мужчины, сделайте что-нибудь!

Товарищ Калинников со Славиком сразу после так называемого завтрака взялись за работу. Сначала Славик предлагал из немногочисленных поленьев и остатков горючего для генератора развести костер, чтобы привлечь к себе внимание. Однако товарищ Калинников рассудил: ежели дом стоит на значительном отдалении от жилья, то от костра не будет проку — его никто не разглядит.

Сошлись на том, что подавать сигналы — затея гиблая. Надобно действовать иначе. Товарищ Калинников, настроенный решительно, отодрал от внутренней обшивки коридора фанерный лист и при помощи кухонного ножа (других, более подходящих инструментов не нашлось) сконструировал что-то наподобие снегоступов. Привязал их к своим валенкам лямками от рюкзаков и отправился в дорогу.

— Хоть бы добрался, хоть бы добрался! — твердила, глядя ему вслед, Эмма Анатольевна, и ее скороговорка напоминала молитву.

Через час с небольшим небо вновь разразилось снегопадом, все окрест заволокло белесой пеленой, даже на шаг впереди не видно было ни зги.

Эмма Анатольевна уже не требовала немедленного спасения. Она упрекала всех и вся за то, что позволили товарищу Калинникову осуществить безрассудную авантюру.

— Он же там погибнет! — причитала она. — Его заметет!

Но каким-то чудом товарищ Калинников выжил. Вывинтился из метельной круговерти, дохромал до крыльца, подволакивая левую ногу, лишенную снегоступа, и упал в изнеможении.

Чтобы отогреть его, бросили в топку все, что оставалось в дровянике. Юлечка в порыве человеколюбия достала из косметички парижские духи, намереваясь растереть бедолагу и разогнать застывшую в его жилах кровь, но он сказал, что кровь разгоняется не массажем, а употреблением внутрь согревающих напитков, и у него для экстренных случаев припасена чекушка «Кубанской», каковой он не замедлил воспользоваться.

Оттаявший и захмелевший, Калинников сказал, что в гробу видал такие прогулки. Отойдя от коттеджа и потеряв его из виду, он очутился посреди пространства, лишенного каких бы то ни было ориентиров. Пытался идти по солнцу, но оно скрылось за тучами. Поняв, что дальнейшее продвижение ни к чему хорошему не приведет, повернул назад. Одна фанерка слетела со ступни, лямка утонула в снегу. Он и сам не помнил, как доковылял до коттеджа.

— Никаких больше походов! — категорично рубанула Эмма Анатольевна. — Придумывайте что-то другое.

Но что можно было придумать?

В этот вечер они топили печь частями разломанных тумбочек и стульев. Законопослушный Славик заикнулся было о материальной ответственности за порчу казенного имущества, но товарищ Калинников только пальцем у виска покрутил: мол, посмотрите на этого идиота.

В баке иссякла вода. Набрали за крыльцом снега, растопили его и вскипятили. Когда пили воду вприкуску с зачерствевшими пряниками, остановились ходики в столовой. Товарищ Калинников встал на скамью, чтобы их завести, открыл дубовый корпус и увидел, что ключ лежит на клочке бумаги.

— Еще одна записка!

— И что в ней? — меланхолично осведомилась Эмма Анатольевна.

— «Все еще не вспомнили? — прочитал товарищ Калинников, стоя на скамейке. — Даже подсказки не помогли?»

— Какие подсказки? — встрепенулась Юлечка, и в груди ее резко закололо, точно шип воткнулся или еще что-нибудь острое.

Так и не заведя часов, товарищ Калинников слез со скамьи и удалился.

— Куда это он? — насторожился Славик.

— Не знаю. — Юлечка нервически дернула плечиком. — Тут все так непонятно…

— Тот, кто нас запер в этой тюрьме, не дурак! Заметьте, как он все рассчитал. Сначала у нас кончились дрова, потом остановились ходики, и мы последовательно нашли две записки.

— По-вашему, будет и третья?

— Не исключено. Хотя ума не приложу, куда он еще мог ее запрятать. Но, возможно, она окажется самой главной.

Эмма Анатольевна по-мужицки припечатала кулак к столешнице.

— Нам не записки нужны, а вертолет, на котором мы бы отсюда улетели! Наш тюремщик — сумасшедший, не удивлюсь, если он из психиатрической клиники сбежал.

Вошел товарищ Калинников и положил на стол, на всеобщее обозрение, автомобильное зеркало.

— Знаете, что это такое?

— Зеркало заднего вида от «Москвича», — определил Славик. — Вы его с собой из города притащили? Зачем?

— Я не притаскивал. У себя в тумбочке нашел. Может, это и есть подсказка?

— Подождите! Если так, то тогда… — Юлечка сунула руку в кармашек брюк и вынула брошку с бабочкой. — Вот. Это было у меня под подушкой.

— Хм! — Славик встал. — Теперь и я припоминаю… Минутку.

Он вышел и принес пару потертых кроссовок.

— Это я нашел у себя под кроватью. Еще удивился: неужели кто-то забыл и ушел босиком?

Все посмотрели на Эмму Анатольевну.

— Давайте и вы. Сознавайтесь! — поторопил ее товарищ Калинников.

— В чем?

— Ну, коли всем достались подарки, то и у вас что-то есть. Не стесняйтесь, выкладывайте.

Эмма Анатольевна помедлила, затем произнесла:

— Да, у меня тоже был… подарок. Я его в печке сожгла в первый же вечер.

— И что это было? — полюбопытствовал Славик.

— Экзаменационный билет.

— Что?

— Листок бумаги. На нем напечатан номер и вопрос по истории. У меня по таким билетам студенты каждый год экзамены сдают.

— Если не секрет, что за номер и какой вопрос?

— Номер, кажется, восьмой. А вопрос… Реформы Петра Первого. — Эмма Анатольевна начала раздражаться. — Слушайте, какое значение имеет вся эта ерунда?

— Очень большое. — Товарищ Калинников поднял указательный палец. — Если это подсказки, то они должны нас на правильные мысли навести. Зачем же вы эту бумажку спалили, а?

— Терпеть не могу, когда в доме валяется мусор! У вас ко мне все? Допрос окончен?

Эмма Анатольевна поднялась со скамьи и, надменно задрав подбородок, выплыла из столовой.

…Эта ночь была особенно мучительной. Юлечка легла в кровать, не раздеваясь, завернулась в одеяло, словно гусеница в кокон, но все равно ее бил озноб, зубы дробно стучали, она тщетно стискивала их, чтобы лежать тихо и не беспокоить и без того взвинченную Эмму Анатольевну.

Ни та, ни другая так и не сомкнули глаз. Виною был не столько холод и даже не голодные спазмы в животе, а жуткое ощущение неизвестности и беспомощности перед властью неведомого психопата. Юлечке мерещилось, что он рядом, под одной с ними крышей и ждет минуты, когда они совсем ослабнут и не в силах будут оказать сопротивления. Тогда он явит себя и, хохоча в припадке безумия, прикончит их…

Она вздрагивала и тряслась, призрачные видения обступали ее со всех сторон. Эмма Анатольевна, судя по стенаниям, испытывала что-то подобное.

— Как думаете, долго мы еще протянем? — прокашляла она, когда за окном, покрытым хрусталиками инея, забрезжила молочная заря.

— Утверждают, что человек без еды может прожить месяц, — поделилась Юлечка сведениями, вычитанными в научном журнале. — Но это если со здоровьем все в порядке.

— Если в порядке… А если нет? Я и двух дней не проживу… кхе!..

Юлечка, как умела, подбадривала ее, но и у самой на душе скребли кошки. Да что там кошки — леопарды. Их острые когти причиняли сильную боль, царапали, кололи…

Ах ты ж!.. И правда, в бок кольнуло, будто вонзилась игла. Юлечка ойкнула, пошарила под собой и нащупала брошку, лежавшую в кармане.

Что же напоминает эта розовая, с распростертыми крылышками бабочка? Вернее, не так. С кем или с чем она ассоциируется?

В памяти внезапно предстала аудитория в университете. Идет комсомольское собрание, и она, комсорг группы, смело и бескомпромиссно обличает свою сокурсницу, которая мало того, что прогуливала лекции, так еще и общественные мероприятия игнорировала. На ноябрьскую демонстрацию не пришла — раз. Когда собирали теплые вещи в пользу бедняков Анголы, сказала, что у нее ничего лишнего нет, — это два. (Юлечка понятия не имела, зачем беднякам Анголы теплые вещи, ведь в Африке и так жарко, но пришла разнарядка, вот и собирали.) Наконец, эта нерадивая студентка пропустила субботник, а потом отказалась готовить номер для новогоднего капустника.

Студентку звали как-то вычурно: Веста… или Ванда? Была она из семьи небогатой, ходила всегда в чем-то простеньком, из украшений — только такая вот брошка с бабочкой, дешевая финтифлюшка, свидетельство испорченного вкуса. Но парни, эти неразборчивые похотливые создания, бегали за ней как привязанные. И поклонников у нее было побольше, чем у Юлечки, и на танцах ее приглашали чаще остальных девушек. Почему? Скорее всего, из-за необычной внешности, нерусской, загадочно-восточной. Болтали, что у нее ассирийские корни и она приходится дальней родственницей какому-то шейху или султану. Выдумка, конечно, но эти слухи тоже играли в пользу Весты-Ванды, придавали ей еще большую таинственность, а значит, привлекательность.

Юлечка была в числе тех, кто настаивал — и в результате настоял — на ее исключении из университета. Для столь радикального решения имелись веские причины, и общественная аморфность была лишь довеском. Веста-Ванда, как уже говорилось, пропускала занятия, за ней тянулся шлейф неудов. Кто бы стал терпеть такую лентяйку? Да, кое-кто из преподавательского состава слабо возражал, что надо-де иметь снисхождение, девочка целыми днями крутится, подрабатывает, чтобы помочь матери-одиночке и многочисленным братьям — сестрам. Но разве это оправдание? Юлечка, к чьему мнению всегда прислушивались, выступила с обличительной филиппикой, а потом принесла резолюцию комсомольского собрания в ректорат. Возможно, это и стало последней каплей. Весту-Ванду исключили, и больше Юлечка ничего о ней не слышала.

Был еще, скажем так, постскриптум ко всей этой истории. Один из обожателей изгнанной ассирийки сгоряча обвинил Юлечку в предвзятости. Дескать, она взъелась на бедняжку потому, что та посягнула на ее неофициальный титул первой красавицы вуза. А зависть — штука опаснейшая, от нее у многих ум за разум заходит.

Само собой, это была натуральнейшая клевета. Юлечка, опираясь на свой авторитет, приструнила наглеца. Ему поставили на вид за распространение огульных наветов и пригрозили: если он продолжит в том же духе, то вылетит из универа вслед за своей пассией.

Случилось это года два назад. Инцидент практически стерся из Юлечкиной памяти. Кабы не брошка, то и не всплыл бы.

Что там говорилось в записке? «Вспомните, кого обидели». Если речь идет о том давнем случае, то претензии воистину возмутительны. Какие обиды? Юлечка отстаивала принципы молодого строителя коммунизма и репутацию родного учебного заведения, из стен которого полагалось изгонять лодырей и халтурщиков вроде этой самой Весты. Так что честь не запятнана, совесть чиста…

Днем обитателей коттеджа настиг новый удар — кончилось топливо для генератора, и отключилось электричество. Перестало работать радио, пусть и в одностороннем порядке связывавшее их с внешним миром, сделался бесполезным самовар и, что хуже всего, погасли лампы. Жить в темноте никому не улыбалось. Легко было и шишку себе набить, и с лестницы грохнуться, не говоря уже о том, что непроглядный сумрак тяжко давил на психику.

У запасливого товарища Калинникова нашелся карманный фонарик. Его включили и положили на стол. И весь вечер, пока не сели батарейки, мужская часть коллектива расщепляла обломки мебели на тонкие палочки.

— Будем жить, как при крепостном праве, — невесело пошутил товарищ Калинников. — Без водопровода, с печным отоплением и лучинами вместо лампочек.

Свет лучины давали слабенький, он едва рассеивал мглу. Чтобы немного компенсировать неудобства, нараставшие не по дням, а по часам, решили натопить печку пожарче. На это ушло три стула и тумбочка Эммы Анатольевны. Зато согрелись. Голодный человек, как известно, мерзнет особенно, поэтому никто не возражал против расточительного отношения к деревянным изделиям.

— Если понадобится, стены между комнатами будем ломать! — храбрился товарищ Калинников. — Это как на воздушном шаре. Читали в романах? Сперва балласт выбрасывают, потом багаж, а потом и гондолу долой.

Его показной оптимизм ничуть не развеял атмосферу безнадеги, наполнившую дом. Когда все угрюмо грызли за столом леденцы, запивая их нагретой на печке водой, у всегда уравновешенного Славика произошла истерика. Он расколотил чашку об пол, вцепился в свою жидкую шевелюру и завыл, как подстреленный волк в лесной чаще:

— У-у-у-у!

Все повскакивали, обступили его, принялись утешать. Эмма Анатольевна пожертвовала валокордин из привезенной с собой аптечки. Но прошло не меньше четверти часа, прежде чем Славик более-менее утихомирился и смог изъясняться связно.

— Я расскажу… — всхлипывал он. — Эти кроссовки… я их помню! Я был дружинником, ходил в рейды от нашего отдела…

— При чем тут рейды? — не понял товарищ Калинников. — Я тоже ходил. И что?

— Сейчас объясню… Это позапрошлой осенью случилось. Отправили меня в Девяткино. Знаете же, там еще недалеко Мурино. Фарцовщики так и кишат.

Юлечка никогда услугами фарцы не пользовалась, ей, хвала небесам, иностранные вещи доставались законно, причем не подержанные, а самые что ни на есть новые. К сожалению, возможность пополнять и обновлять коллекцию была утрачена с папиной смертью, но все же до сделок с перекупщиками Юлечка пока еще не опускалась. Тем не менее как многие жители Ленинграда она была осведомлена, где находятся наиболее популярные точки купли-продажи зарубежных товаров. Помимо Девяткино фарцовщики облюбовали также набережную Обводного канала за Варшавским вокзалом и «Галеру» — галерею Гостиного двора. Во всех трех местах милиция время от времени проводила облавы, привлекая к ним и дружинников.

Славик вел рассказ дальше:

— В Девяткино в основном народ опытный. Увидели красные повязки — и кто куда. А один шкет замешкался, я его за руку схватил. Он стал отбиваться, швырнул в меня сумку, но тут милиционеры подоспели, скрутили… В общем, в сумке у него нашли американские кроссовки. Он на допросе говорил, что это его собственные, друг из поездки привез. Но я-то видел, как он продать их пытался, к прохожим приставал. А потом оказалось, что он на барыгу работал, перепродавал дефицит втридорога.

— И что ему было? — спросил товарищ Калинников.

— Известно, что. Статья сто пятьдесят четвертая УК РСФСР. Дали год за спекуляцию. Хорошо еще, что не два, и без конфискации имущества. Хотя у него и конфисковывать было нечего. Пацану только-только восемнадцать исполнилось, за полгода до того школу окончил, уже и повестка в армию пришла. Но вместо казармы на нары отправился.

— Так, может, надо было его пожалеть? — робко ввернула Юлечка. — Молодой, глупый, в первый раз, наверное, попался…

— Его и так пожалели, — железным тоном молвила Эмма Анатольевна. — Могли дать в два раза больше, еще и штраф выписать. Знаю я этих спекулянтов, у нас среди студентов тоже попадаются. Вычищать их надо безжалостно из рядов общества!

Услышав про чистку, Юлечка вздрогнула. На ум опять пришла Веста-Ванда со своими раскосыми восточными глазами, полными слез. Ее тогда не пожалели, не сделали скидку на молодость и глупость.

— А ведь без твоих показаний его б не посадили, верно? — поддел товарищ Калинников. — Глядишь, если б не ты, то и не поймали бы.

Славик взвился, как ужаленный, и закричал:

— Я выполнял свой долг! Гражданский, понимаете? Был приказ патрулировать и ловить нарушителей — я патрулировал и ловил. А на суде ничего не придумывал, сказал то, что видел. В чем вы меня хотите обвинить?

— Да я-то тебя ни в чем не обвиняю, — товарищ Калинников грустно ухмыльнулся, — но кто-то, видать, иначе мыслит…

Тут снова заговорила Эмма Анатольевна — жестко и безапелляционно:

— Вячеслав поступил совершенно правильно. По-советски. Ему не в чем раскаиваться.

Товарищ Калинников посмотрел на нее с прищуром и проговорил все с той же ехидцей:

— Ему не в чем. А вам?

Она вспыхнула.

— Это что за намеки? Вы о чем?

— О билетике, который вам подсунули. Неспроста же, а? Дайте угадаю: завалили какого-нибудь студентика на экзамене, оставили без стипендии…

Как она разозлилась! Обожгла товарища Калинникова взором медузы Горгоны, прошипела сквозь зубы:

— Экзамен был вступительный. А насчет «завалила»… Прошу не применять ко мне этот жаргон! Так выражаются только невежды!

— А, память таки прорезалась! Ну-ка, ну-ка, давайте поподробнее!.

Эмма Анатольевна не была расположена к откровениям, но случайно проговорилась, и отвертеться от произнесенных слов уже не могла. Дулась, как большая толстая лягушка, пыхтела, но потом, под прицелами устремленных на нее глаз, не выдержала и сдалась.

— Ладно… Допустим, я помню. Если, конечно, это оно… Пришла ко мне на экзамен девица, начала что-то мычать. А я, слава богу, преподаватель со стажем, сразу вижу, готов абитуриент или нет. Не скажу, что она вообще ничего не знала, видимо, все же успела полистать учебник накануне, но этого недостаточно. Нам и так ректорат пеняет, что мы слишком миндальничаем. К нам в Сельскохозяйственный кто только не приходит! Считают, если не поступил в престижный вуз, то уж в этот-то обязательно примут.

— А разве нет? — бормотнул Славик.

Увидев, что кроме него есть еще кому исповедаться, он перестал истерить и больше не кричал, сидел на краю скамьи, сжавшись в комок, как еж, разве что иголок не хватало.

— Нет! — с жаром заверила его Эмма Анатольевна. — Мы никому ничем не обязаны. У нас солидное заведение, с регалиями, а не приют для бездарностей.

— Короче, турнули вы девчонку, — констатировал товарищ Калинников без особой деликатности.

— Не турнула, а указала ей на то, что она еще не готова к поступлению.

— И что она? Поди, рыдала?

— Нет. Гордая попалась. Забрала документы и ушла. Еще и глянула на меня презрительно, будто я какую-то подлость совершила. Паршивка эдакая… — Эмма Анатольевна неожиданно повернулась к Юлечке и гаркнула: — Что, ее тоже надо было пожалеть? У нас в инструкциях, милочка, слово «жалость» отсутствует. Его ни в одном законе нет, и в Конституции тоже.

— Да мы не про законы, — вздохнул товарищ Калинников. — Мы по-человечески.

— Тогда и вы покайтесь, человек с большим сердцем, — съязвила Эмма Анатольевна. — Или здесь только мы с Вячеславом изверги и нелюди, а вы с Юлей ангелы?

Товарищ Калинников повздыхал, налил в чашку из кастрюли уже порядком остывшую воду и под треск мерцающих лучин, косо воткнутых в раму на портрете бородатого лешего, приступил к своему повествованию:

— У меня все проще. Купил я себе машину. Восемь лет на нее в очереди стоял, шесть с половиной тыщ выложил.

— Это ж какая у вас зарплата! — подивился Славик.

— Не министерская. Когда копить начал, двести рублей получал, а когда начальником поставили, подняли до трехсот. Но даже с таким доходом надо было, почитай, два года каждую получку до копейки в кубышку откладывать. А у меня семья, всем есть-пить-одеваться надо, за квартиру платить, в отпуск ездить…

— Считайте, что мы вас пожалели. Валяйте дальше, — проговорила Эмма Анатольевна, которая с удивительной легкостью переходила от интеллигентских речевых оборотов к мужланской грубости.

— А дальше выехал я на своем жеребчике в первый раз в магазин. Поставил его возле тротуара. Отвернулся и вдруг — бац! Придурок малолетний на велике в него врезался. Зеркало снес, дверцу помял, краску содрал в пяти местах. Еще и стекло треснуло…

— А с придурком что? Живой остался? — поинтересовался Славик.

— Хоть бы царапина! Велик всмятку, а ему ни шиша… Везучий!

— И что вы с ним сделали? — спросила Юлечка.

— Хотел в милицию отволочь. Но он несовершеннолетний, лет пятнадцать ему было… Пугнул я его как следует, говорю: веди к родителям. А у него только мать, больная вся. Говорит, он за лекарствами для нее в аптеку ехал, потому и торопился так. Ну, я ж не зверь. Говорю, давайте договоримся по-хорошему. Не буду я в милицию заявлять, но вы мне ущерб возместите.

— И много вы им ущерба насчитали? — скривила губы Эмма Анатольевна.

— Сколько было, столько и насчитал. Ни полушки не прибавил. Сто восемнадцать целковых.

— А вам в голову не пришло, что для них это, может быть, целое состояние?

— И что теперь? Почему я прощать должен? Мне деньги, между прочим, не с неба падают. Я пусть и начальник, но у себя в кабинете штаны не просиживаю. Мотаюсь по объектам, слежу, чтобы всё вовремя делали и качественно. Иной раз и сам за сварочный аппарат берусь, показываю, как надо… Так что цену рублю знаю.

— И чем закончилось? Заплатили они вам?

— А куда б они делись! Заплатили. Плакались, что в долги пришлось залезть, последнее продать, но мне какая печаль? Они мне не родня, не друзья… А за свои ошибки каждый должен сам расплачиваться. Разве не так?

Помолчали. Если кто и не был согласен с товарищем Калинниковым, то не нашел нужных доводов, чтобы опровергнуть его суждения.

Эмма Анатольевна вперила взгляд в Юлечку.

— Остались только вы. Говорите. Не факт, что мы все доживём до завтра, так что у нас сегодня вечер признаний.

Юлечка не противилась. Во-первых, бестактно было отмалчиваться, когда все вокруг без утайки поделились своими историями. А во-вторых, что ей было скрывать?

Она честно рассказала о поведении Весты-Ванды, о ее нерадивости, о комсомольском собрании и общественном вердикте.

— Получается, и ты вся такая невиноватая? — произнес со смешком товарищ Калинников.

Юлечка не удостоила его ответом. Кто бы говорил! Если и у нее, и у Славика, и у Эммы Анатольевны имелись моральные оправдания, то он повел себя как натуральный жмот. Семь шкур содрал за свой поцарапанный драндулет…

— Я одного не понимаю, — заговорил Славик, когда откровения подошли к концу. — У каждого из нас были конфликты с разными людьми. Почему же нас собрали вместе?

— Погодите, — остановила его Эмма Анатольевна и обратилась к Юлечке: — Вы сказали, у этой вашей Ванды внешность была нерусская?

— Да. Что-то восточное, ближе к арабскому.

— Девица, которая сдавала мне экзамен, тоже была откуда-то из тех краев. Кожа смуглая, волосы черные… очень характерное лицо, такое сложно забыть.

— Может, это и была Ванда… или Веста? Ее исключили из университета, и она подалась к вам.

— Нет. По времени не совпадает. Но они могли быть родственницами.

— Но тогда мозаика складывается! — воскликнул Славик. — Парня, которого я поймал в Девяткино, звали Рашидом. У него и кличка была Падишах.

Товарищ Калинников кивнул.

— Мой тоже был нерусских кровей. Это одна семейка, тут и к бабке не ходи.

— Чему же мы удивляемся? Мы разрушили жизнь четырех человек, которых некому было поддержать. И то, что с нами сейчас происходит, — это возмездие.

Эмма Анатольевна недобро покосилась на Славика.

— Экий пафос! «Разрушили… возмездие…» Неуместные слова, юноша. Начнем с того, что ничего мы не разрушали. И карать нас не за что, мы не уголовники какие-нибудь.

Пристыженный Славик умолк. После этого беседа сама собой угасла, и все тихо разошлись по комнатам.

Укладываясь спать, Юлечка думала над высказыванием Эммы Анатольевны. Старушка права: они не уголовники, действовали в рамках закона, справедливо. Но почему же после всего, услышанного сегодня, Юлечке стыдно и не хочется больше видеть этих людей, ставших вместе с нею пленниками треклятого коттеджа…

Следующим утром, бледные, осунувшиеся и вконец обессиленные, они, по обыкновению, собрались в столовой. Товарищ Калинников выложил на стол полтора пряника и жестянку с дюжиной леденцов.

— Это все, что есть, — подытожил он. — Дробить не вижу резона. Доедаем.

— А что потом? — апатично спросила Юлечка.

Ей никто не ответил.

Днем Славик и товарищ Калинников вытащили в коридор единственную уцелевшую тумбочку и принялись курочить ее, чтобы бросить в печь и поддержать в доме приемлемую температуру. Задняя стенка тумбочки оказалась с секретом, из нее выпала сложенная вчетверо газета «Выборгский коммунист» за 18 апреля 1978 года. На четвертой полосе была отчеркнута красным карандашом малюсенькая заметка в рубрике «Происшествия». Там говорилось, что в одной из квартир в доме на улице Гагарина отравилась газом семья Рагимовых — мать и четверо детей в возрасте от шестнадцати до двадцати одного года. Спасти никого не удалось. Предварительный вывод — коллективное самоубийство. Среди отравившихся был и только что освобожденный из колонии Тимур Рагимов, ранее осужденный за спекуляцию дефицитными товарами, а также две его сестры и младший брат. Обстоятельства происшествия выясняются, идет следствие.

Заметку вслух прочел Славик, после чего газетный номер пошел по рукам. Все для верности пробежали глазами текст, теперь уже беззвучно, каждый про себя. Последней перечла его Юлечка и, мышкой проскользнув к печке, сунула газету в огонь. Облегчения это не принесло.

Телефон звонит, когда я уже вытаскиваю с заднего сиденья пакеты. Для этого мне приходится наполовину занырнуть в салон: я маленького роста, поэтому руки у меня короткие.

— Рита, сколько можно возиться? — Лара, она еще за рулем, оглядывается на меня и фыркает. — Ты что, разместила пакеты по цветовому спектру? Это уже профессиональная деформация!

Я смущенно краснею. Лара права, я уложила разноцветные пакеты, приговаривая про себя: «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан», но сделала это не нарочно, а по привычке.

Я работаю воспитателем в детском саду и, помимо прочего, учу малышей различать цвета, используя игры, визуальный материал, систематическое повторение и закрепление. Даже формочки в песочнице машинально раскладываю по цветам.

— Лучше ответь на звонок, — советует Лара. — Кто там у тебя?

«Там» — в телефоне — у меня не бывает никого, кроме мошенников, рекламных агентов, мам моих воспитанников и иногда директрисы нашего сада. Но все они обычно не жаждут общаться со мной в выходные, а сегодня как раз суббота.

— Ну? — Лара поторапливает меня.

Она хочет поскорее подняться в дом, чтобы приступить к разбору покупок и к примерке обновок — начать второй акт Марлезонского балета. Первый был в магазине «Матушка Зима», где мы долго, очень, ооочень дооолго выбирали мне новый пуховик.

Я хотела немаркий, неброский, но стильный — что-то вроде маленького черного платья Шанель, но в категории верхней одежды. Увы, производители элегантных пуховиков упорно не видят в числе своих клиентов меня, девушку не модельного роста 140 сантиметров. Мне предлагаются исключительно детские курточки веселеньких расцветок, и Лара заставила меня примерить с десяток таких, поскольку вдруг вознамерилась купить по случаю подарок своей девятилетней дочке, а та как раз догнала меня по габаритам.

Из «Матушки Зимы» мы вышли с тремя большими пакетами (Лара и себя приодела), а потом еще прошлись по галерее, подбирая к верхней одежде шапки, шарфы и перчатки. Набравшийся в итоге богатый визуальный материал в виде разноцветных пакетов не мог не спровоцировать меня на декламацию стишка про охотника и фазана.

— Кто там? Что там? Ответь же! — требует Лара, и я принимаю вызов с незнакомого номера, сразу включая громкую связь, чтобы любопытная подруга тоже слышала, кто там и что.

— Маргарита Львовна, вы забыли забрать свой подарок! — сообщает сладкий, как у мифической Сирены, женский голос.

Где-то я его уже слышала…

— Ритка! Ты что! — Лара, мигом всполошившись, крутит пальцем у виска.

— Какой еще подарок? — Я отворачиваюсь от подруги, которая богатой жестикуляцией и выразительной мимикой показывает свое отношение к моей забывчивости.

— Вы стали нашим десятитысячным клиентом, вам положен ценный приз, — отвечает Сирена в телефоне.

— Где вы нашли столько клиентов в нашем Глухове? — озадаченно бормочу я, попутно соображая, что теперь делать.

Отказаться от приза, тем более — ценного, мне не позволят Лара и моя собственная безымянная жаба. А возвращаться в торговый центр откровенно не хочется: я уже настроилась на тихий вечер с телевизором. Другой-то компании у меня нет, если не считать Лары, которая мне и подруга, и соседка — наши квартиры расположены на одной лестничной площадке, — и даже коллега: она работает логопедом в том же детском саду.

— Маргарита Львовна, мы можем отправить вам подарок курьером, — искушает меня Сирена. — Скажите только адрес для доставки.

Адреса моего в «Матушке Зиме» не знают. Пару часов назад, оформляя скидочную карточку при покупке своего нового пуховика, я сообщила продавщице на кассе только ФИО и телефон, этого было достаточно.

— Улица Пушкина, сорок восемь, двенадцать! — Лара суется к трубке и отвечает за меня, называя при этом номер своей квартиры, а не моей.

Зная Лару, этому не стоит удивляться. Ее любознательность, предприимчивость и пионерская готовность оказаться в любой бочке затычкой по десятибалльной шкале тянут примерно на двенадцать.

— Доставка будет с восемнадцати до двадцати часов, вас устроит? — интересуется Сирена в телефоне.

— Вполне, — отвечает Лара, выхватив у меня мобильник, после чего сама заканчивает разговор и возвращает мне замолкший аппарат: — Ну? Сколько мы еще будем торчать тут, как две сосны на пригорке?

За сосну могла бы сойти сама Лара, я рядом с ней — максимум карликовая полярная березка, но говорить об том нет смысла, поскольку вопрос был риторический.

Наши с Ларой разговоры по большей части так и выглядят: это монологи подруги, которая сама решает все за нас обеих. Обычно мой вклад в искусство беседы — редкие реплики, которых Лара не слышит, если того не хочет. А не хочет она этого всегда, когда я с ней не согласна.

Мы разбираем пакеты — где чьи — и идем домой, но через час Лара стучит в мою дверь, командует:

— Крошка моя, за мной! — и тащит к себе.

Мои наручные часы в этот момент показывают 17:45.

Минут двадцать мы сидим на диванчике в кухне подруги, дожидаясь доставщика, и все это время Лара без устали строит версии, что за подарок тот привезет.

Ей представляется, что он будет шикарный и дорогой, лучше всего — норковая шуба в пол. Роскошный новогодний подарок! Нереалистичность этой фантазии подругу не смущает, но заранее огорчает понимание того, что существенная разница в наших с ней размерах не позволит ей покрасоваться в моих мехах. Я утешаю ее, заодно понижая планку ожиданий:

— Может, просто муфта или горжетка, а они безразмерные.

В дверь звонят в начале шестого.

В нашей «хрущевской» пятиэтажке нет ни кодовых замков, ни домофонов, а двор открыт всем ветрам и курьерам, так что единственным препятствием на пути посторонних граждан являются бдительные бабки на лавочке у подъезда. Мы с Ларой единодушно считаем их вопиющим анахронизмом и позорным символом махровой провинциальности, а сами бабки мнят себя чем-то средним между полицией нравов и богатырской заставой, поэтому некоторым людям приходится прорываться сквозь заслон из любопытных пенсионерок.

В прошлом месяце, когда у Лары потекла труба, они с полчаса держали в плену вызванного подругой сантехника, беспощадно пытая его на предмет состояния водопроводной и канализационной системы всего нашего дома. Ларе пришлось спускаться и освобождать своего мастера с боем. Но наш курьер бабок, похоже, не заинтересовал, такие коробейники в голубых плащах им уже примелькались.

— Маргарита Львовна? — спрашивает доставщик из-за двери в ответ на Ларино ритуальное «Кто там?».

— Здесь! — отвечаю я, вскидывая руку, как детсадовец на перекличке, а подруга уже отпирает замки.

Доставщик — не мальчик, мужчина лет сорока, высокий, крепкий. Лысый. Он входит и внимательно осматривает прихожую и нас в ней. Упирается взглядом в Лару:

— А вы кто?

Уже в этот момент нам стоит насторожиться (как же он угадал, кто из нас Маргарита Львовна?), но мы слишком заняты мыслями об обещанном подарке, и я легкомысленно отвечаю:

— Лариса моя подруга.

Сама Лара уже тянется к коробу за спиной курьера:

— Давайте, что там у вас!

А у него, совершенно неожиданно, пистолет! И не где-то там, а в руке, направленной на нас!

Вот это сюрприз! Ничего себе подарочек!

— Еще кто-то в доме есть? — спрашивает Лысый, выразительным жестом — пистолет слегка виляет в его руке — загоняя нас с подругой из прихожей в кухню.

Только там горит свет, во всех остальных помещениях Лариной двушки темно и тихо.

— Что происходит? — спрашивает меня подруга, пока мы пятимся с поднятыми руками.

В ее голосе легко угадывается претензия: это же ко мне приехал курьер не с подарком, а с пистолетом.

А вот не надо было назначать местом встречи другую квартиру!

— Не знаю, — честно отвечаю я.

Неправильный курьер хмыкает, сбрасывает с плеч короб и скидывает голубой клеенчатый плащик. Под ним тонкая черная ветровка и такие же брюки.

— Сели, — командует он. — Ты — туда, а ты — сюда.

Лара хмурится: ей отведено место в углу дивана, а мне почетное — за столом. Лысый садится напротив меня, демонстративно кладет перед собой пистолет и предлагает:

— Поговорим по-хорошему.

Я часто киваю: да, да, исключительно по-хорошему, по-плохому не надо. Лара, едва опустившаяся на диванчик, снова подскакивает, как подброшенная пружиной:

— Тогда, может, чаю? Или кофе?

Мужик мотает головой: не надо. Ему и так жарко, даже лысина потеет.

В этом году коммунальщики безобразно затянули с началом отопительного сезона, батареи потеплели только в середине ноября, и наши боевые бабки, одолеваемые чувствительными к холоду артритом и ревматизмом, устроили такой скандал, что дело дошло до мэра. А у того как раз в декабре выборы, ему нельзя терять голоса избирателей, тем более такие громкие, как у наших бабок. Мэр нахлобучил коммунальщиков, и отопление нам включили на максимум, теперь в квартирах африканская жара.

— Или холодненького? Есть айран и газировка. — Лара жаждет проявить гостеприимство. — Тархун! Вкус детства!

Она распахивает холодильник и достает бутылку с зеленым лимонадом. В натопленной, как баня, кухне та моментально запотевает и выглядит очень соблазнительно. Даже я жадно сглатываю. Лысый косится на бутылку, но заговаривает о другом.

— На кого работаешь? — спрашивает он меня.

Не могу ответить так сразу. Я бюджетник, значит, работаю на государство, но это прозвучит слишком пафосно.

— На Мамлюкова? — предполагает Лысый.

Мамлюков — это и есть наш мэр, он местная власть, значит, можно сказать, что работаю на него. Я с благодарностью принимаю подсказку и киваю, но уточняю:

— Не совсем, — и показываю пальцем в потолок.

Мол, мой работодатель повыше сидит.

— Да ну? — щурится Лысый.

— Ну да! — киваю я.

Министерство образования — оно же статуснее, чем городская мэрия, правильно?

Тем временем Лара с бутылкой перемещается к кухонной столешнице и развивает бурную деятельность: достает из шкафчика стаканы, спешно моет их, вытирает, наполняет тархуном, ставит перед нами. Один стакан гостю, второй — мне.

— Мамлюков не заплатит больше, — говорит мне Лысый и берет стакан. Я делаю то же самое.

Стакан с тархуном приятно холодит ладонь, я подношу его к губам и жадно пью — не могу остановиться. Лысый тоже делает большой глоток, вдруг зажмуривается и замирает, как памятник самому себе.

— Эй, что с вами? — пугаюсь я.

— Дедов похмелин, — коротко отвечает Лара и снова кидается к столешнице и обратно.

Похмелин — изобретение ее покойного дедушки, самодельные капли, о составе которых я знаю только одно: он включает нашатырь. Половины чайной ложки похмелина на стакан воды достаточно, чтобы пережить совершенно незабываемые ощущения. В голове будто шаровая молния взрывается — на несколько секунд ты слепнешь, глохнешь и забываешь, как дышать. Зато потом, когда очнешься, ощущаешь себя свежим и полным энергии, как новорожденная сверхновая.

Но Лара не позволяет гостю прочувствовать волшебное действие дедова снадобья в полном объеме. Оказывается, похмелин был только отвлекающим маневром!

Пока оглохший и ослепший Лысый хрипит, пуская слезы и сопли, подруга прямо сквозь ветровку вонзает ему в плечо иглу шприца и ловко удерживает мигом обмякшее тело, не позволяя упасть со стула.

— Что ты ему вколола? — Я пугаюсь еще больше.

— Тамаркину гадость. — Лара разжимает судорожно стиснутые пальцы Лысого, забирает стакан с остатками тархуна на похмелине.

«Вкус детства»! Не дай бог кому-то детство, у которого такой вкус!

— Откуда она у тебя? — Я спрашиваю про Тамаркину гадость.

Это мощный рецептурный препарат, действие которого мы с Ларой вынужденно испытали на себе каких-то три месяца назад[2].

— У Тамарки конфисковала. — Подруга экономит слова, ей не до разговоров, она занята делом. — Как знала, что в хозяйстве пригодится.

Лара сдергивает со стены прихватку, рукой в стеганой варежке берет со стола пистолет, засовывает его в карман ветровки Лысого. Прихваткой же машинально стирает пот с его голой головы, жалуется:

— А вот спиртного в доме нет, беда… У тебя есть что-нибудь?

— «Мартини Асти»…

— Тащи!

— Это же на Новый год!

— Рита! — Лара смотрит на меня сердито. — К тебе явился мужик с пистолетом. Опять! Ты понимаешь, что это значит?

— Нет, — отвечаю я, потому что и правда не понимаю.

В прошлый раз мужик с пистолетом явился ко мне потому, что я с подачи Лары очень неудачно зашла погулять в Даркнет, но с тех пор я туда и носа не совала.

— Это значит, что Новый год для нас может и не наступить, — заключает Лара, опуская все промежуточные рассуждения. — Беги за спиртным!

У меня есть ощущение, что чинный Марлезонский балет вошел в неконтролируемую стадию разнузданной кабацкой пляски, но ноги сами несут меня туда, куда велит Лара.

Через пару минут я возвращаюсь. В голове сумбур, на щеках румянец, в каждой руке — по бутылке. Лара с нескрываемой симпатией смотрит на «Мартини Асти», но тянется к не снабженной этикеткой стеклянной фляжке с желтой жидкостью:

— Это что?

— Алоэ на спирту. — Я отдаю ей фляжку и предупреждаю: — Пить невозможно — жутко горькое, это наше фамильное средство для роста волос…

Не только у ее дедушки были свои авторские рецепты — у моей бабушки тоже.

— Идеально! — Лара свинчивает крышку, капает на палец, пробует, кривится и льет невозможно горькую жижу на голову Лысому. Потом оттягивает ворот ветровки, щедро плещет бедолаге за шиворот и возвращает мне ополовиненную фляжку. — Мерси. Иди одевайся, мы уходим.

— Куда? — Я бросаю тоскливый взгляд за окно. Уже стемнело, посыпал мелкий снег. — И зачем? — Смотрю на Лысого. — Он же теперь сутки проспит.

— Ты соображаешь, что говоришь? — Лара стучит себя кулаком по лбу. — Он одет не по погоде, значит, приехал на машине. Возможно, не один. Будем дожидаться, пока другие мужики с пистолетами к нам поднимутся?

— Не будем, — сразу же соглашаюсь я, устрашенная обрисованной перспективой. — А его одного тут оставим?

— Не тут. — Лара делает «пуф», тщетно пытаясь сдуть с вспотевшего лба прилипший локон, и повторяет: — Иди одевайся, я сказала. У тебя пять минут. Я тоже пока соберусь.

Я не понимаю, почему мы так спешим.

Вообще ничего не понимаю!

Но, как обычно, подчиняюсь.

Ларе виднее. Она же на две головы выше меня.

Накануне вечером он сильно поссорился с женой, а утром выяснилось, что из сейфа в офисе пропали все деньги.

Замечательно. Ничего лучшего невозможно придумать для тридцатого декабря, даже если очень стараться.

— Кто первый увидел, что сейф открыт? — спросил Федор, рассматривая полированную дверцу, прикрывавшую бронированную панель. Рассматривать было нечего, но он все-таки рассматривал — что ему оставалось делать?!

— Я, — откликнулась Катя, и, отвернувшись от сейфа, Федор уставился на свою заместительницу.

Заместительница была как заместительница, ничего особенного — очочки, мышиного цвета брючный костюм, белая мужская сорочка с остроугольным воротником, длинные ногти с маникюром в виде отсутствия маникюра, сигарета и крохотный мобильный телефон, болтающийся на запястье.

Катя как Катя.

Сейф тоже был как сейф, тем не менее из его тесного свинцового нутра исчезли, испарились деньги.

Бутылка коньяка — пузатая, темного стекла, наполненная только до половины, осталась на месте и какие-то бухгалтерские книги — зачем они в сейфе? Кому и когда они могут понадобиться? Коробка с подарочными часами, очки с вылетевшей линзой — пыльная линза валялась отдельно, — все было на месте, кроме денег.

Катя подошла поближе, они повернулись и стали смотреть в сейф вдвоем.

— Я пришла на работу, заглянула сюда, думала, что ты уже приехал, и увидела…

— Что?

Катя тихонько вздохнула. У шефа редко бывало плохое настроение, но когда случалось, лучше всего было держаться от него подальше. Катя сейчас с удовольствием оказалась бы подальше. Жаль, что самолет только в полночь. Если бы он улетал утром, Катя была бы уже где-нибудь над Средиземным морем, наверное. Или нет?

— Я увидела, — голосом девочки-отличницы, которую подозревают в том, что она не приготовила домашнее задание, начала Катя, — что дверь в твой кабинет открыта, а тебя нет. Я все-таки зашла, потому что думала, может, ты за компьютером. За компьютером тебя тоже не оказалось, но сейф был открыт. Я подошла поближе и заглянула. И… увидела.

— Кто вчера последний уходил?

— Я точно не знаю. Я уехала, наверное, в половине десятого.

Федор усмехнулся:

— Так долго праздновали?

Вчера отмечали день рождения начальника компьютерного отдела Олега Бойко. Федор поздравил Олега, преподнес подарок «от коллектива», выпил шампанского и уехал раньше всех, когда компания еще только-только разогревалась.

Зря уехал. Лучше бы остался допивать.

Он приехал домой в восьмом часу с елкой, бутылкой вина и огромным пакетом еды из «Седьмого континента» — очень гордый добытчик, заботливый муж и внимательный отец. Елку он тащил на плечах, потому что в лифт она не входила — дом был старый и к жизни приспособленный плохо.

Дома никого не оказалось. Он пристроил елку, рассовал еду, водрузил на стол вино, полюбовался на него немного и стал ждать.

Ждал он долго, и есть ему хотелось ужасно — от бокала проклятого шампанского, выпитого в офисе, в желудке завывала голодная метель, и было обидно, что семья никак не является и некому оценить его героические усилия, и елка, пока он ее тащил, исколола ему всю шею, которая теперь зудела и чесалась, и наконец позвонила теща и сказала, что они сегодня забрали из школы Мишу, а из сада Сашу и отвезли к себе на дачу.

— Что им в Москве сидеть? — бодро спросила теща. — На участке лучше, правда? Сашенька, подойди сюда, девочка, хочешь с папой поговорить?

— Почему вы меня не предупредили, что вы их заберете? — негромко спросил Федор, и теща поняла, что дело плохо. Когда он говорил таким тихим голосом, или становился как-то особенно, безукоризненно вежлив, или долго молчал, прежде чем ответить на вопрос, — следовало ждать беды.

— Марина попросила забрать, — пробормотала теща и моментально поняла, что оплошала. Поняв, она заторопилась, как будто зять гнался за ней с лопатой: — Вы же все равно приедете на Новый год, правда ведь? Ну вот, вам еще, наверное, и завтра на работу надо, а погода такая замечательная, мы и решили, что они хоть погуляют подольше, дед завтра не работает, на горку с ними сходит, а вы тридцать первого под вечер…

— Все это замечательно, — перебил ее Федор, — большое вам спасибо, Ирина Михайловна. Просто я не знал, что вы собираетесь их забрать, и был к этому… не готов. Марина меня не предупредила. Забыла, наверное.

Теща моментально согласилась, что Марина «скорее всего забыла», и все его сегодняшние старания потеряли всякий смысл.

Кому нужна его елка, которая уже упоительно пахла в домашнем тепле и расправляла толстые упругие зеленые иголки — Федор долго и дотошно выбирал елку с плотными и твердыми ветками, а не какую-то там худосочную! — и пакет с мандаринами, и дурацкие «Киндер-сюрпризы», которые он ненавидел, но покупал, потому что его дети, как и все остальные дети, павшие жертвами телевизионной рекламы, эти «сюрпризы» обожали, и буженина, и сыр, и то, что он приехал в восьмом часу, а не в двенадцатом, и то, что на работе он выпил только один бокал шампанского, — все это оказалось никому не нужно.

В довершение предпраздничного вечера выяснилось, что у жены не отвечает мобильный телефон.

Он не отвечал ни в девять, ни в десять, ни в одиннадцать. К часу она приехала, и они поссорились так, как не ссорились никогда за долгие шестнадцать лет совместной жизни.

А наутро выяснилось, что из сейфа в его кабинете уперли все деньги.

Блеск. Вот Новый год так Новый год. Просто петь хочется от радости.

Федор покосился на Катю, которая маялась рядом. У нее вечером самолет, вспомнил он. Она летит куда-то далеко, опробовать новую доску для серфинга и нового любовника.

— Ты ушла раньше, чем все уехали, или позже?

— Ребята-программисты раньше ушли, — подумав, сообщила Катя, — а остальные еще оставались. А что? Ты думаешь, это кто-то из наших?…

— Из каких же еще! — сказал Федор с досадой. — Конечно, из наших! Мы на четвертом этаже, внизу охрана, на этаже пост, если бы кто-нибудь полез, охрана бы сразу доложила и ментов вызвала! Ты не спрашивала, никаких ЧП ночью не случалось?

— Нет, — подумав, сообщила Катя, — не случалось. Можно у Дмитриева уточнить, но мне никто ничего…

— Вот видишь. Никто и ничего. Значит, наши. Черт бы их всех…

В коридоре перед дверью его кабинета стояла небольшая любопытствующая толпишка испуганных сотрудников. Дверь украшала блескучая гирлянда, в середине — синтетический елочный венок с какими-то красными гроздьями. Широко шагая, Федор дошел до двери и захлопнул ее прямо перед носом у сотрудников. Синтетический венок содрогнулся, будто от отвращения.

— Кто, кроме тебя, вчера тут… веселился? Я уехал, когда были Олег Бойко, программисты, как их… Толя, Коля и Игорь…

— Толян, Ники и Гарик, — поправила Катя и улыбнулась. Программистам было чуть за двадцать, и ей казалось, что она старше их лет на триста.

— Да. Толян, Колян, то есть Ники, и Гарик. И еще эти две новенькие из рекламного отдела — Валя и…

— Галя, — подсказала Катя, и Федор посмотрел на нее подозрительно — не смеется ли она над ним. Она внимательно изучала свой маникюр — и не думала смеяться.

— Валя и Галя, — согласился Федор, — а еще кто?

— Дмитриев приехал из типографии. Кстати, никакой макет он не привез, конечно. Какой макет, когда до Нового года два дня!.. Там все пьют давно. Юра с нами сидел. Я решила, что в машине его держать — свинство.

— Свинство, — согласился Федор. Юрой звали Катиного водителя. — Больше никого?

— Уборщица пришла. С ведром. Она собиралась полы мыть, но ее тоже угощали, потому что она рано явилась, еще никто не расходился.

Федор снова посмотрел в сейфовое нутро и вдруг взбеленился:

— Какого хрена там эта бутылка стоит?! Кто ее в сейф поставил?! Кому в голову пришло коньяк в сейфе держать?!

— Тебе, по-моему, — ответила Катя невозмутимо, — я ее туда не ставила, это точно. А ключи только у меня, у тебя и у Дмитриева.

Ключи. Конечно. Как это он сразу не подумал?

Федор вытащил из кармана носовой платок, очень белый и твердый от крахмала, и сразу расстроился. Платок ему сунула жена, еще когда в их жизни все было хорошо и они не знали, что вскоре решат разводиться. Придерживая платком полированную дверцу, он подвигал ее туда-сюда, глядя очень внимательно.

— Посвети мне.

— Как?

— Лампой — как, как! Возьми у меня со стола лампу и посвети.

Никаких отпечатков на дверце не было. То есть вообще никаких.

Ерунда какая-то.

— Кать, — сказал Федор и сунул платок в карман, — поставь обратно лампу и давай всех сюда.

— Кого — всех? — не поняла она.

— Своего водителя, Дмитриева, Олежку Бойко, Галю с… Валей, уборщицу с ведром, Толяна, Ники и Гарика. Сама тоже приходи.

Катя посмотрела на него настороженно:

— Будешь следственный эксперимент проводить?

— Я буду проводить дознание, — буркнул он, — меня не устраивают воры в офисе. А тебя?

— Меня вызывать не надо, — сказал от двери Олег Бойко, — я уже давно здесь. А братва только пришла. Курит и происшествие обсуждает. Я могу сходить. Или ты их приведешь, Кать?

— Приведу, — пообещала заместительница.

— Ты что, Федя? — спросил Бойко и сел верхом на стул. — Думаешь, тебя кто-то из моих архаровцев обокрал?

— Я не знаю.

— Они хорошие ребята, — сказал Бойко уверенно, — дай мне сигарету. Они отличные ребята. Малость с приветом, конечно, но — отличные. Ты не смотри, что они говорят как умственно отсталые и одеты черт знает как! Это у них так теперь принято. Один браслеты носит серебряные, второй косу отрастил, а третий в одном свитере полгода ходит. Я ему вчера говорю: «Гарик, ты бы его хоть постирал, смотри, все обшлага белесые от пыли», а он мне…

— Олежка, мне наплевать на то, как они одеты! — сказал Федор с досадой. — У меня из сейфа деньги пропали, а вчера вы уходили последними, и замок не взломан, а открыт. Ключом открыт. И отпечатков никаких. А ты говоришь — рукава грязные!..

Шеф сказал: «Вы уходили последними», и Бойко моментально оскорбился. Оказывается, дело не только в программистах, которых Олег готов был защищать. Шеф подозревал и его тоже, и это было неприятно. Неприятно и унизительно. И, самое главное…

— …а я говорю, что все равно уволюсь!.. И не надо меня вести, я сама отлично дойду!.. — За приоткрытой дверью послышались шум, возня, возникло и пропало напряженное Катино лицо, и ввалилась высокая худая девица в джинсовом комбинезоне и с ведром.

— Вы кто? — спросил Федор изумленно.

— Уборщица, — сказала она с вызовом, — и я все равно уволюсь, потому что вы сейчас заявите, что я украла ваши проклятые деньги! А я их не крала! У меня у самой перчатки утащили, новые совсем, я их даже из пакета ни разу не достала, и мне пришлось все голыми руками убирать!.. И не брала я ваших денег! Так что увольняйте меня! Прямо сейчас увольняйте!

— Уволю, — пообещал Федор, — обязательно уволю, не волнуйтесь. Олежка, налей ей кофе. Вы панель, за которой сейф, когда в последний раз протирали?

— Не помню, — огрызнулась девица и обеими руками взяла чашку с кофе, которую подал ей Бойко. Руки были красные, и залихватский лак на ногтях кое-где потрескался и облупился. Видно, и впрямь все полы перемыла без перчаток.

— Вчера протирали?

— Нет, — сказала девица решительно и отхлебнула кофе, — вчера точно не протирала. Я и так поздно начала, половину сделать не успела!.. Пришлось с утра приходить, чтобы закончить, а мне, между прочим, в институт надо, у нас уже консультации начались.

— Вот я вас уволю, и вы сможете с утра до ночи консультации посещать, — буркнул Федор, и девица неожиданно шмыгнула носом, что было странно при ее гренадерском напоре.

У дверей снова послышался шум, произошло замешательство, и в кабинет ввалилась небольшая толпа — две девицы, три программиста — «хорошие, отличные ребята!» — солидный Дмитриев, водитель Юра и заместительница Катя с мобильным телефоном на запястье.

Все они, несколько оробев при виде пасмурного шефа, застряли в дверях, никто не решался первым пройти внутрь кабинета и сесть.

— Можно? — пискнула наконец какая-то из девиц.

— Да, — сказал Федор, — проходите.

Некоторое время все усаживались, двигали стулья, шикали друг на друга, менялись местами — как школьники, врасплох застигнутые директором. Федор молчал.

— Ладно, — сказал он, когда сотрудники наконец более или менее угомонились, — все знают, что у меня из сейфа пропали деньги. Вчера вечером я перед уходом сейф проверял, все было на месте. Сегодня утром выяснилось, что денег нет. Вы были последними, кто уходил с нашего этажа. Следовательно, деньги взял кто-то из вас. — Он выговорил это и вдруг удивился, что стало так тихо.

Щелкнула зажигалка, Бойко неторопливо прикурил.

— Мы можем сейчас начать выяснять, кто именно их взял, а можем не выяснять, если он готов их вернуть. Ну что?

— Мы не готовы! — тоном студента-двоечника отозвался кто-то из программистов и посмотрел на сотоварищей гордым победителем — раз, и отбрил шефа, знай наших!

Федор вздохнул:

— Понятно. Тогда как в кино. Долго и нудно. По порядку. Саша Дмитриев. Ты во сколько пришел?

— Часов в восемь, наверное. Я в этой типографии полдня провел и никаких дел не сделал. Я тебе позвонил, а мне сказали, что ты уже уехал. На мобильный я не стал. Что, думаю, беспокоить!.. И ключ от сейфа у меня пропал, — добавил он с тоской. — Я принялся искать, когда переполох начался, а его и нет. Черт знает что!..

— Ты все время за столом сидел или выходил?

— Вроде нет, не выходил.

— Выходили, — подала голос одна из девиц, то ли Валя, то ли Галя. Конечно, Федор не разобрал, какая именно. — Мы все выходили. Катерина Николавна сказала, что курить только в коридоре можно, а в переговорной нельзя. Мы же в переговорной сидели. Ну вот, все и выходили покурить.

— Я не курю, — сказал Дмитриев, — я, наверное, просто так выходил.

Тут он покраснел как рак, и Федор посмотрел на него с неудовольствием. Что еще за девичья стыдливость?

— А вы? — спросил Федор у девиц. — Выходили?

— И мы выходили, — затарахтели обе, перебивая друг друга.

— Мы вначале покурить выходили…

— …потом позвонить…

— …у Галки свидание было назначено, а она никак на него не успевала…

— …и мы решили предупредить, что она не придет…

— …а потом мы еще… просто так выходили.

— …то есть в туалет.

Тут они обе замерли и уставились друг на друга.

— Извините, пожалуйста, — пробормотал кто-то из них.

Олег Бойко прикурил следующую сигарету, и один из программистов, сидевший рядом с ним, привстал и переехал вместе со стулом подальше, к окну. Федор посмотрел. Должно быть, тот самый Гарик — рукава свитера у него и впрямь были измазаны чем-то белым.

— И я выходил, — подал голос Катин водитель, — я машину смотрел. Вокруг петарды запускают, бабахает кругом, у нее сигнализация включается то и дело. Я два раза спускался, думал, что ее угоняют.

— В коридоре никого не видел?

— Первый раз никого, — сообщил Юра и почесал нос, — а второй раз… Олег Петрович в коридоре стоял.

И он посмотрел на Бойко, как будто извиняясь.

— Я жене звонил! — вскинулся Олежка. — Ну и что? Не мог же я разговаривать, когда вокруг все ревут, как белые медведи? Я и вышел! А за мной еще Ники выходил. Он за пивом, что ли, бегал. Ну и что?!

— Бегал, — согласился длинноволосый Ники, — я водку не пью. И шампанское ваше тоже не пью. Я за пивом ходил и за сигаретами.

— А я никуда не ходил, — заявил безмятежный Толян и тряхнул браслетами на тонком курином запястье. Браслеты звякнули, как наручники. — Я все время на месте сидел. Впрочем, пардон. Один раз выходил. Так сказать, по естественной надобности, что очень актуально, когда пьешь пиво.

— Я его видела, — сказала Катя, — я тоже звонила. Только не с мобильного, а из твоей приемной, Федор. Он мимо меня два раза прошел — туда и обратно.

— Все звонили! — пробормотал Федор. — И почему-то в коридоре болтались, хотя у всех мобильные телефоны в карманах.

— Я никуда не звонила, — сообщила мрачно уборщица, больше похожая на манекенщицу, а на самом деле оказавшаяся прилежной студенткой, — я пришла, в переговорной веселье на полную катушку, ну, меня тоже пригласили, усадили, я шампанского выпила. Потом все разошлись, и я убираться стала.

— И панель, за которой дверь сейфа, вы сегодня ничем не протирали?

— Нет. Я и так не успевала, говорю же!..

— И больше никто никуда не ходил?

— Я покурить выходил, — сказал Гарик и пожал плечами, — как все. В переговорной курить нельзя, ну, я на лестнице…

— Сколько раз вы выходили?

Гарик опять пожал плечами, и студентка, по совместительству уборщица, сказала:

— Я только один раз видела. Хотя я недолго была. Он вернулся, все посидели еще минут двадцать и разошлись, и больше никто не выходил.

— Разошлись, — повторил Федор, — понятно. Все могут разойтись, — сказал он сотрудникам, — с Новым годом.

— Ты что? — спросила Катя с изумлением, не донеся зажигалку до сигареты.

— Ничего, — ответил Федор и поймал за рукав программиста Гарика, — денежки тебе придется вернуть, браток. Со мной шутки плохи, это я тебе точно говорю.

— Вы… что? — забормотал Гарик и посмотрел на свою руку, которую Федор прихватил увесистой, совсем не бизнесменской лапой. — Вы… с чего, вы… откуда?..

— Оттуда, — сказал Федор, — на полировке никаких следов нет, уборщица дверь не протирала, значит, открывали в перчатках. Перчатки у уборщицы пропали, ей пришлось все голыми руками мыть. У тебя весь свитер в тальке, а тальком всегда резиновые перчатки изнутри обрабатывают, чтоб не слипались. Бойко сказал, что ты в этом свитере полгода ходишь и ни разу его не поменял, значит, и вчера в нем был. После того как в переговорной появилась уборщица, ты один выходил покурить. Курить ходил, а от дыма как черт от ладана шарахнулся, когда Олежка закурил. Ты у Дмитриева ключи вытащил, а у уборщицы перчатки, взял деньги из сейфа и вернулся в переговорную. Правильно?

Гарик сопел, косил налитым кровью глазом — молчал.

— Только ты дурачок, — сообщил Федор скучливо, — там денег всего триста долларов было. Я же не мальчик-зайчик, чтобы на рождественские каникулы в офисе всю наличку оставлять! А вот часики ты не взял напрасно. Часики «ПАТЕК ФИЛИПП», Швейцария. Знаешь такую фирму? У них самые дешевые часы то ли тысячу долларов, то ли две стоят. А эти не самые дешевые.

— Ты себе купил? — как ни в чем не бывало спросила Катя.

— Я жене купил, — буркнул Федор, вспомнив про ссору, — на Новый год.

И тут у него в кармане зазвонил телефон. Рукой, свободной от Гарика, он кое-как вытащил аппарат.

— Да!

— Федор, это я.

— Да.

— Я тебя так люблю, — выговорила жена торопливо, — я просто с ума схожу, когда мы ссоримся!.. Ну прости меня, ну, дура я! Я даже на работу не пошла. Осталась и нарядила твою елку! Ты скорей приезжай, пожалуйста!..

— Да, — сказал он, — я сейчас.

Свое затасканное имя Юлия она переделала в Джулию, и этим поначалу чуть было не оттолкнула от себя крутого мужика. Когда она представилась, сразу заметила, что Богачев поморщился. Сначала она подумала, будто тот скуксился от кислящего шампанского, но потом догадалась — из-за имени. С Джулией пришлось завязать. Она заверила Богачева, что тогда просто прикалывалась, хотя уже назаказывала с этим именем визитки и половину успела раздать.

Впрочем, осторожничать пришлось не только в этом. Богачеву было глубоко за пятьдесят, к этому возрасту он уже насмотрелся всяких женских перформансов и клевать на очередную красотку без головы не собирался. Пришлось Юле использовать весь свой потенциал, даже скрытый от нее самой.

Дело то стопорилось, то все же двигалось. Она уже была близка к отчаянию, как вдруг Богачев пригласил ее поужинать и там — совершенно без всякой романтики — сделал предложение. Это событие Юля представляла несколько иначе, но капризничать не решилась. Не хватало только, чтобы он рассердился. Как-то раз она видела Богачёва в гневе и с тех пор зареклась его злить.

Бракосочетание тоже прошло не как в лучших домах Парижа и Лондона. Скучновато и, на Юлин взгляд, простовато. На регистрации присутствовали только свидетельница, родители, сестра с ее стороны и свидетель с его, а в ресторане — в основном его партнеры по бизнесу, ее близкие и две подружки. Все.

Юля старалась не показывать своего разочарования и утешалась тем, что выставит видео и фотки в соцсетях. Однако и этой мечте сбыться было не суждено: муж категорически запретил.

— Но почему? — взмолилась Юля.

— Не люблю публичности, — ответил Богачев и больше ничего объяснять не стал.

Юля стерпела и это.

Оказалось, терпела не зря.

На следующий день после свадьбы Богачев преподнес ей подарок — дом.

Сделал он это, по обычаю, просто: велел собираться и садиться в машину.

И привез в сказку!

Восторг ее был неописуем! Дом, и не просто дом, а особняк! Старинный, пусть и переделанный, но со стороны выглядит как дворянская усадьба. Внутри все было готово для заселения молодоженов. Юле, правда, понравилось далеко не все. Гардины показались слишком темными, люстры слишком маленькими, лестница на второй этаж к спальням — слишком узкой. Она хотела немедленно заняться переделкой, но вовремя спохватилась. Вряд ли Богачева порадует, что молодая жена не оценила его вкус. Пришлось отложить переделку до лучших времен. Сначала надо окончательно закрепиться в статусе жены, а уж потом — хозяйки дома.

Впрочем, такие мелочи не портили настроения ни капельки. Портило совершенно другое. Как только закончился медовый месяц, Богачев тут же по делам фирмы умчался в Архангельск, оттуда сразу в Ханты-Мансийск и куда-то еще. Она не запомнила названия. То ли Ирга, то ли Угра. Сложное что-то.

Она осталась одна в особняке, окруженном огромным парком, больше напоминающим лес. Летом, наверное, все выглядело мило, но зимой парк смотрелся дремучей чащобой, поэтому прогулки пришлось отложить, и Юля решила, что самое время заняться хозяйством.

К Новому году дом приобретет праздничный вид!

Утром она составила план действий: вызвать дизайнера, согласовать макет и заплатить, когда шторы повесят.

И тут выяснилось, что за хозяйку ее не считают.

Особняк, участок — все было огромным, поэтому штат прислуги составлял 6 человек: экономка, горничная, кухарка и шеф-повар, две уборщицы. Это те, что постоянно были в доме в течение дня. Садовник и охранники в особняке не появлялись, но постоянно находились на территории усадьбы. Были и те, кто приходил иногда: электрик, слесарь и прочие специально обученные люди, о которых Юля знала, но ни разу не видела.

Такая куча народу тем не менее жила жизнью почти незаметной для хозяев и появлялась в зоне их видимости по мере необходимости.

Все они постоянно жили в поселке недалеко от имения, в особняке не ночевал никто. Охрана располагалась в отдельном домике метрах в пятидесяти. Богачев сказал, что ему удобнее, когда он уверен, что ночью в доме нет посторонних.

Экономка Ирина присутствовала в зоне видимости дольше и чаще остальных. Она работала на Богачева при первой и второй женах и в новый дом перешла по его приглашению.

Дел с хозяевами она практически не имела. Ее заботой был особняк. По нему она сновала с утра до ночи и в контакт с новой хозяйкой почти не вступала. Здоровалась и, поклонившись, спешила дальше.

Решив заняться преобразованием интерьера, Юля вызвала Ирину и, сообщив о своих намерениях, предупредила о приходе дизайнера. Она считала, что этого достаточно, и даже немного гордилась собой. Хозяйка обращается к прислуге не с приказом, а с сообщением. Это демократично и является знаком уважения. Однако, выслушав, Ирина сухо сообщила в ответ, что все изменения в доме могут быть произведены только с разрешения хозяина, поэтому придется подождать его возвращения. Юля даже не успела возмутиться. Выдав информацию, Ирина поклонилась и тут же ушла, хотя ее никто не отпускал. Юля хотела тут же позвонить мужу с жалобой, пошла за телефоном, но по пути передумала. Она не станет ябедничать и жаловаться на прислугу. Это ниже ее достоинства. Она докажет, что в доме есть не только хозяин, но и хозяйка, другим способом. Начинать со скандала после месяца супружеской жизни — глупо и опасно, но это не значит, что она собирается терпеть произвол наемных работников. Она будет хитрее и начнет действовать по своему усмотрению, но больше не собирается уведомлять об этом никого.

Даже муж должен принять любое изменение как уже свершившийся факт.

Она жена, а не любовница. Как говорится, почувствуйте разницу.

Целый день она злилась на экономку — а заодно и на остальную прислугу — и все придумывала, как утереть им нос, а ночью, наконец успокоившись и сладко уснув, пробудилась от непонятного и пугающего своей явственностью звука.

Это был скрип. Четкий и громкий. Юля мгновенно покрылась липким потом. Откуда донесся звук, она не поняла. Полежала немного с открытыми глазами, но скрип не повторился. Юля бросила взгляд на экран мобильника. Половина третьего. Самое время для привидений.

Она всегда спала чутко, а сейчас одна в большом доме вообще стала просыпаться от любого шороха. А шорохов было немало. Старый дом жил своей стариковской жизнью. Однако обычно звуки были еле слышными, невнятными. Некоторые похожи на мышиный писк, некоторые — на сквозняк, прорвавшийся сквозь очень узкую щель. Эти звуки будили, но не пугали. Она даже стала к ним понемногу привыкать.

Сегодняшний скрип был совершенно из другой оперы. Резкий и очень реальный. Нет, привидения так не скрипят. Они легкие.

Юля услышала громкий стук собственного сердца и попыталась его уговорить, чтобы билось тише. Сердце послушалось, и Юля, постепенно успокоившись, снова уснула.

Утром она думала о ночном скрипе с улыбкой. Ей почудилось. Накрутила себя, вот и стали мерещиться всякие ужасы. Нервы, и больше ничего. С ней такое и раньше бывало. Особенно сильно она нервничала накануне свадьбы. Ей все время казалось, что Богачев в последний момент передумает. А может, скрип ей приснился. Бывает же так: во сне возникают не только люди, но и звуки.

Юля не стала долго размышлять, так это или нет, и переключилась на планы дня. Сегодня намечался поход за покупками к Новому году. Богачев сказал, что на себя она может тратить сколько угодно. Это возбуждало.

К концу дня о ночном переполохе она забыла абсолютно, но ночью снова проснулась. На этот раз от звука шагов. Как будто кто-то то ли поднимался, то ли спускался. По лестнице.

Вскочив, Юля бросилась к двери и прижалась ухом к дереву. К стуку испуганного сердца прибавился шум в ушах, поэтому несколько мгновений она вообще ничего не слышала. Ей ужасно хотелось выглянуть в коридор и посмотреть, но она представила, что может увидеть там черного человека с ножом, поэтому, наоборот, — подергала замок на двери, проверяя, закрыт ли.

Наконец шум в ушах прекратился, и в то же мгновение Юля снова услышала осторожное шуршание.

Прямо за дверью спальни!

— Мамочка, — прошептала она и опустилась на пол, потому что ноги вдруг ослабели и перестали держать тело.

Кто может бродить в этой половине дома ночью? Богачев перестроил особняк так, чтобы общая часть, та, где обитает прислуга, и их, как он говорил, «интимная зона» были отделены друг от друга. Несколько комнат на первом и втором этажах находились только в их распоряжении, прислуга могла заходить сюда только в отсутствие хозяев. От остальных помещений «интимная зона» была отделена на первом этаже большим холлом, а на втором — широким коридором. Двери на ночь запирались. Она сама вечером проверила.

Стоп! Да ведь дом буквально напичкан камерами. Она точно не знает, где именно они установлены, но наверняка вход на половину хозяев под наблюдением. Утром она все выяснит и поговорит с каждым, кто ночует в доме. Вранье она умеет различать прекрасно! Сразу поймет, кто лжет!

Неизвестно, сколько времени она провела, сидя на полу, но почувствовала, что стала мерзнуть, забралась в постель и закуталась с головой одеялом.

Сон не шел. Глядя в темноту, Юля думала о странных звуках, о том, как завтра проведет расследование, и решила, что прежде всего стоит рассказать об этом мужу.

Она позвонила Богачеву после завтрака.

— Как дела, дорогой? Когда вернешься?

— Через неделю. Не раньше.

— Так долго еще?

— Жду приезда партнеров из Китая, — ответил Богачев, подавив зевок. — У них возникли проблемы, поэтому задерживаются. Но надо закончить. Придется тебе поскучать еще немного. Впрочем, что-то мне подсказывает, что молодой жене не слишком скучно.

— Ужасно скучно, милый, и еще…

— Маленькая врушка! — рассмеялся Богачев, не дав ей продолжить. — Видел, сколько ты потратила вчера. Посмеялся.

— Посмеялся? — удивилась Юля, подумав, что другого на его месте ее расходы скорее разозлили бы.

— Не подозревал, что ты такая мотовка. Раньше ты столько тратила за неделю.

— Это от скуки, дорогой. Обещаю: впредь буду экономнее.

— Да трать сколько влезет! Во всяком случае, пока я не найду для тебя более интеллектуального занятия.

Юля почувствовала в его словах скрытую насмешку.

— Что ты имеешь в виду?

— Для развития мозгов существует много интересных возможностей. Заодно избавишься от скуки. Обещаю: вернусь с новыми идеями на этот счет.

Юле стало обидно. Он что, дурой ее считает? Зачем тогда женился? Чтобы насмехаться? Она жена, а не объект для тренировки сарказма. Или как правильно? Для отработки? Хорошо, что не успела рассказать о ночных скрипах! Можно представить, как он отреагирует! Умрет со смеху и решит, что у жены паранойя!

Нет уж. Она не даст повода видеть в ней дурочку!

Они ничего не скажет. Все выяснит сама. Когда правда откроется, Богачев будет поражен умом и сообразительностью своей жены!

И пусть менять гардины ей не позволено, она имеет полное право защищать себя!

Когда Богачев убедится, что ей угрожала реальная опасность, ему станет стыдно! Муж должен обеспечивать безопасность жены, а он даже не поинтересовался, как дела! Она спросила, а он — нет! Сразу стал юморить насчет трат! Может, ему просто жалко денег? Прямо сказать не хочет, вот и придумывает всякие глупости о развитии интеллектуальных способностей! У нее все в порядке! И с интеллектом, и со способностями!

И она это докажет!

Сказано — сделано.

После завтрака, одевшись потеплей, Юля направилась в маленький домик рядом с воротами, где обитал охранник. Вообще их было четверо. Дежурили сутки через трое. Юля видела всех, но по имени знала лишь одного — Михаила. Однако сегодня в комнате охраны сидел другой, молодой и — на ее взгляд — слишком толстый человек. Глядя в мониторы, установленные на длинном столе, он, сербая, пил из большой кружки и громко чавкал, жуя бутерброд с колбасой.

Юле стало противно, но она пересилила себя и спросила:

— Вас как зовут?

Вздрогнув, охранник крутанулся на стуле и, увидев ее, выпучил глаза:

— Гена.

Ну и охрана у Богачева! Гена! Он даже не слышал, как она вошла. И какой от таких толк!

— Добрый день, Геннадий, — тоном английской королевы начала Юля. — Не могли бы вы показать мне записи с камер, сделанные сегодня ночью.

— А вам зачем? — простодушно удивился Гена.

— Затем, что я ваша хозяйка! — вспыхнула Юля. — Показывайте без разговоров!

Нисколечко не испугавшись — Юле стало еще обидней, — охранник нашел запись и, перемотав, включил.

— Вам всю ночь или с определенного часа?

— С часу до… четырех, — подумав, ответила Юля.

— Пожалуйста. В реальном времени или ускорить?

— Ускорьте, только не слишком.

— Слушаюсь, хозяйка.

У нее хватило терпения просмотреть запись два раза, потом за прошлую ночь, когда она впервые услышала скрип, и убедиться, что никаких посторонних вокруг и внутри особняка не наблюдалось. Камеры, направленные на двери, ведущие в «интимную зону», также не показали ничего необычного.

В первую минуту она почувствовала облегчение, но вдруг сознание пронзила страшная мысль: если посторонних не было, значит, это кто-то из своих.

Ну конечно! Потому и нет на видео, что прислуге известно: внутри их с Богачевым части дома камер нет.

Мамочка моя! Это же просто кошмар!

Устраивать допрос прислуге она передумала. Поняла, что лишь насторожит преступника. Это ж надо, какой хитрый злодей! На камерах не засветился, никто его не заметил, охрана пребывает в сладком неведении.

Ничего. Зато она обо всем догадалась. Теперь надо придумать, как этого преступника поймать.

Ей нужен совет. Иначе на эмоциях она может сделать глупость. Позвонить маме? Та сразу начнет возмущаться, накручивать. Нет, тут нужен кто-то уравновешенный и, главное, опытный.

Самой опытной из подруг была Наталья. Она успела побывать замужем за двумя очень богатыми мужиками и, хотя в итоге развелась с обоими, знала толк во многих вещах. Юля ей доверяла и была уверена: на серьезный совет от Натальи она может рассчитывать.

На звонок Наталья ответила сразу, выслушала охотно и так же охотно дала совет.

— Здесь нужен кто-то с особыми способностями.

— В смысле? Экстрасенс, что ли? — испугалась Юля.

— Уверена, что никакой мистикой тут не пахнет. Я о другом. Надо пригласить частного детектива.

— Да ты что, с ума сошла? Богачев меня убьет! И какой детектив, когда в доме полно охраны и камеры на каждом углу!

— Охрана не в доме. Это во-первых. А во-вторых, ты сама сказала, что в вашей интимной зоне камеры только снаружи.

— Но при чем тут детектив? Никакого преступления расследовать не требуется.

— Когда потребуется, поздно будет. И потом, детектив не только расследует. Он еще и предотвращает.

— Что?

— Преступление, дура! Это менты приезжают после, а детектив работает на опережение. Он должен выследить постороннего и сдать полиции.

— Полиция? Исключено!

— Ну, не полиции, а хозяевам. А они уж сами решат, что делать со… злоумышленником.

— Ты говоришь как мент.

— Не как мент, а как умная баба. Ну, сама посуди: а вдруг это вор? Что скажет Богачев, если вас ограбят?

— Да как он в дом попадет, грабитель этот? Постороннего на территории сразу заметит охрана.

— Ты же сама подумала, что кто-то из прислуги. Ну и что, что они якобы не ночуют в особняке. Любой из них может засесть в каком-нибудь укромном месте и ночью пробраться на хозяйскую половину. Наверняка способ есть.

— Не пугай меня. Я и так на взводе.

— Вот то-то и оно! Зря Богачев камеры там не установил.

— А как я его… Ну, сыщика этого частного… в дом приведу? Вор, если он из своих, сразу все поймет. И Богачев против будет.

— Богачеву сообщать необязательно.

— Да ты что! Если он узнает…

— Ну, тогда сиди и жди, когда вас грабанут!

— Блин! Я боюсь! Это уже слишком!

— Частный детектив может объявить себя твоим родственником. Братом двоюродным, дядей, дедушкой. В зависимости от возраста. И временно поселиться у вас. Тогда подозрений не будет. И ты смело можешь сказать об этом Богачеву. Так, мол, и так. Погостить приехал. Даже разрешение можешь спросить, раз боишься.

— Я не боюсь, с чего ты взяла?

— Ну, так тем более! Богачев потом спасибо скажет, хотя он может и не узнать ни о чем. Частный сыщик отчитывается только перед нанимателем. Понимаешь? Все останется тайной. А если в самом деле у вас завелся вор, то ты как бы сама его поймала с помощью дяди Васи.

— Какого Васи?

— Ну, фигурально выражаясь. Частник представляться никому не обязан.

— А где мне его взять, этого частника? В интернете?

— Зачем в интернете? Еще напорешься на жулика! Тут без рекомендаций не обойдешься. Надо пошарить по знакомым. Недавно кто-то говорил… Не помню. Я разузнаю и перезвоню.

— Только не говори никому, зачем и для кого.

— Само собой, подруга. А ты готовься. Продумай пока, как ты его легализуешь. Все должно выглядеть натурально.

— Не затягивай только, Наташ. А то я от страха окочурюсь.

— Сегодня все выясню и сразу наберу.

Наталья не подвела: позвонила около пяти вечера и дала телефон частного сыщика.

— Ты уверена, что он тот, кто мне нужен? — засомневалась Юля.

— По деловым качествам сказали, что лучший. Не раз выполнял деликатные заказы. Вот сойдет ли за родственника, не знаю. Тот, кто рекомендовал, сказал, что примерно лет сорок.

— А рекомендации надежные?

— Можешь не сомневаться. Ты позвони и назначь встречу в городе. Там сама решишь, подходит или нет. Если что, откажешься, и все. Риска никакого.

— Диктуй имя и фамилию.

— Записывай. Кочкин Максим Петрович.

Юля последовала совету незамедлительно и набрала номер детектива сразу, как распрощалась с Натальей.

Частный сыщик ответил только после седьмого или восьмого гудка, и голос у него был недовольный.

Юля немного растерялась, говорить начала путано, сразу заявила, что ничего криминального не происходит и, вообще, ничего не случилось, но встречу все же назначить удалось, хотя Кочкин, кажется, не понял, чего от него хотят. Голос его звучал как-то глухо, но отступать Юле было некуда, и ровно в двадцать один тридцать она вошла в небольшое кафе на окраине города.

Кочкин ей понравился с первого взгляда, и это обнадежило. Он выглядел гораздо моложе сорока, и Юля решила, что вполне может выдать его за двоюродного брата. Вообще внешность Кочкина вполне подходила частному детективу: лицо симпатичное, но какое-то незапоминающееся, невысокий, худой, невыразительно одетый. Такого трудно запомнить, но при этом невольно проникаешься к нему доверием.

«Приятно иметь дело с приятным человеком», — подумала Юля и выложила все начистоту.

Кочкин слушал внимательно, ничего не записывал, на нее не пялился и, главное, все воспринимал так, словно ни на секунду не усомнился: все истинная правда, а не какие-то бабские страхи. Вдохновившись, Юля рассказала и о том, что в доме ее не воспринимают как полноправную хозяйку, поэтому она решила действовать самостоятельно.

— Мужу я тоже ничего не сказала. Сначала разберусь во всем, а уж потом по факту буду решать, говорить или нет.

— А если тут все же криминал?

— Тогда предъявлю ему преступника или преступников, — выпрямившись, заявила Юля и подумала, что этим заткнула бы рот всем недоброжелателям, вроде экономки.

— А ваш муж не будет против появления в доме неизвестного ему до этого дня родственника?

— Он никого не знает. Только родителей и сестру. Мне кажется, я смогу его убедить, что двоюродный брат — близкий мне человек и абсолютно надежен.

— А если он попросит фото паспорта и решит проверить?

Юля задумалась. Богачев в самом деле излишне подозрителен и осторожен. Может засомневаться.

— Ладно. Не парьтесь. Это я возьму на себя, — взглянув на нее, сказал Кочкин.

— В каком смысле?

— Что-нибудь придумаю. А пока давайте обсудим…

— Гонорар?

— Нет. Аванс я беру только на оперативные расходы. Обсудим сценарий моего появления в доме.

Домой Юля вернулась взбудораженная и окрыленная одновременно. Предстоящая «операция» дала именно то, чего так не хватало в ее жизни: драйва!

Ночью она не могла уснуть, постоянно прислушивалась, не раздадутся ли подозрительные звуки, и готовилась даже записать их на диктофон, но ничего похожего не услышала. Это несколько отрезвило ее горячечную голову.

А вдруг она зря подняла панику и затеяла все это? Впустить в дом постороннего человека — не шутка! Если Богачев ее раскусит, быть беде!

Утром она решила сообщить Кочкину, что передумала, но он позвонил первым.

— Готов приступить. Буду через два часа. Позвоните мужу и сообщите о моем приезде. Скажите, что зовут меня Дмитрий.

И не успела Юля вставить хоть одно слово, как он отключился. Почему-то перезванивать она не стала. Неудобно. Подумает, что детский сад какой-то. Сама все замутила, а потом в кусты.

Она долго собиралась с силами и наконец набрала номер Богачева.

Как и ожидалось, к приезду кузена муж отнесся подозрительно, и Юле потребовались усилия, чтобы его убедить. Она чуть не расплакалась, думая, что ничего не получится, и это подействовало.

— Хорошо. Путь приезжает. Но прошу: пришли фото его паспорта.

Надо же! А Кочкин как в воду глядел!

— Конечно, милый. Думаю, Дима не будет против. Он же понимает, что ты обязан быть осторожным.

— Вот именно. Кстати, я возвращаюсь через пять дней. Надеюсь, ты избавишь меня от знакомства с кузеном.

— Не волнуйся. К тому времени он уедет.

Обрадованная, она позвонила охраннику и сообщила насчет брата. Тот ответил, что все понял. Удивления в его голосе Юля не заметила и догадалась: Богачев предупредил охрану.

Через два часа она встретила Кочкина у входа.

— Привет, сестренка, — тепло поздоровался он и крепко, но вполне по-братски обнял. — Давно не виделись, поэтому не мог не заскочить к тебе. Прости, если потревожил. Не хотел быть невежливым. Просто другого случая не представится.

Это прозвучало так искренне, что Юля сразу успокоилась: Кочкин — профи. Он все понял правильно.

По пути в гостиную она шепнула:

— Потребовал фото паспорта.

— Не волнуйся, — ответил Кочкин и протянул паспорт.

Юля открыла первую страницу и вытаращила глаза.

— Дмитрий Николаевич Костров? Так это же девичья фамилия моей мамы!

— Говори тише.

— Ничего себе. У нее ведь и правда был брат Николай. Умер.

— Верно. А у него сын Дмитрий.

— У него не было детей.

— Теперь есть. Не беспокоитесь, сомнений ни у кого не возникнет. Даже у Богачева.

С каждой минутой Юля успокаивалась все больше. Кочкин вел себя так, словно они знакомы всю жизнь, и при этом деликатно. Во время обеда рассказывал «домашние новости», вспоминал общих родственников, передавал приветы от дядь и теть, и все это непринужденно и весело. Юля даже заслушалась, однако не забывала поддакивать и всплескивать руками, когда повествование того требовало. Вспомнив умершую мать, Кочкин утер скупую слезу, и Юля чуть не прослезилась вместе с ним, так он был убедителен.

— Где мы можем поговорить без опаски? — тихо спросил сыщик, когда прислуга унесла посуду.

— Пойдемте ко мне. Камер там нет.

— Зато могут быть жучки.

— Прослушка? Нет! Вы что!

— Береженого, как говорится, — выразительно посмотрел Кочкин и добавил: — Покажи мне зимний сад, сестренка. Помнится, ты хвасталась.

— Конечно, Дима.

Гуляя по зимнему саду, устроенному на месте бывшей оранжереи, они договорились, что Кочкин поселится на их с Богачевым половине в небольшой гостиной, выходящей на веранду.

— Через нее можно выйти на улицу, и комната находится на первом этаже. Она далеко от нашей спальни, — уточнила Юля и невольно покраснела.

Подумает еще, что она боится его приставаний.

Детектив, однако, даже ухом не повел, только кивнул.

— Ночью я приступлю к работе, а вы запритесь и ни в коем случае не выбегайте в коридор.

— А если злоумышленник при вас ничего предпринимать не станет?

— Я сделаю так, чтобы он не видел во мне опасности.

— Как?

— Напьюсь и стану храпеть!

Юля вытаращила глаза.

— В самом деле?

— Я не пью и не храплю, но он будет уверен в обратном. Возможно, в первую ночь ничего не случится, но если ему очень надо…

— А что ему надо, как вы считаете?

— Обращайся ко мне на «ты», ладно? Пока я не узнаю точно, могу только предполагать.

— Что? — с замиранием сердца спросила Юля.

— Разумеется, он хочет украсть. И сделать это он планирует до возвращения твоего мужа. Он хранит что-то особо ценное в кабинете?

— Не знаю. Может быть. Я не в курсе его дел.

— А вот злоумышленник наверняка в курсе. Оба раза ты слышала шаги на лестнице. Это значит, что маршрут он знает точно.

— Знаешь, мне уже кажется, что все это от расстроенных нервов. Ну, шаги, скрип, — призналась Юля.

— Будем надеяться, что так и есть, — невозмутимо ответил Кочкин. — Я даже буду рад, если все окажется лишь плодом воображения.

— Да? А как же…

— Моя задача в том и состоит, чтобы все выяснить и решить проблемы заказчика. Мой гонорар уменьшится, конечно.

— Почему? Я готова заплатить, сколько скажешь. У меня есть свои деньги. Муж о них не знает.

— Гонорар зависит от степени риска, так что лишнего не возьму.

Юля почувствовала, что частный сыщик нравится ей все больше. Не как мужчина, разумеется, а как профессионал.

На такого можно положиться. Все сделает как следует.

С этими мыслями она пошла распорядиться, чтобы для брата приготовили комнату, а Кочкин продолжил в одиночестве гулять по зимнему саду.

Первая ночь, как и предполагал сыщик, прошла без всяких шагов и скрипов.

Около трех Юля не выдержала, вышла в коридор и едва не рассмеялась. Из комнаты «двоюродного брата» доносился заливистый храп, не вызывавший сомнений в том, что выпитое за ужином виски даром не прошло. Если бы Юля не была уверена, что Кочкин не выпил ни капли, тоже поверила бы. Так храпит только сильно выпивший человек.

Утром она получила втык.

— Я же просил не выходить из комнаты. Зачем ты выскочила?

— Да я просто…

— Больше так не делай. И держись раскованно. Пусть те, кто за нами наблюдает, видят, что мы общаемся по-родственному.

— Те? То есть их много?

— Охрана тоже следит, — пояснил Кочкин. — После обеда поедем в город.

— Зачем?

— Мне нужно кое с кем поговорить, ну, а для всех легенда такая: показываешь брату достопримечательности.

Юля обрадовалась. Сидеть дома, как пришитая, — удовольствие небольшое. Заодно можно будет немножко пошопить. Это всегда успокаивает.

В городе Кочкин сказал, что заберет ее через три часа, и ушел. Юля отправилась в торговый центр, не забыв позвонить мужу. Ее очень интересовало, как прошел проверку паспорт.

Богачев ответил быстро, был весел, даже пошутил. О брате не сказал ни слова и ничего не спросил.

Когда она рассказала об этом Кочкину, тот удовлетворенно кивнул.

— Значит, все нормально.

— Я сказала, что город тебе показываю.

— Умница, — похвалил детектив, и Юля почувствовала, что ей приятно.

После ужина она захотела спать, ушла в свою комнату и уснула, едва коснувшись головой подушки.

Впервые она спала, не просыпаясь, всю ночь, а утром за завтраком между омлетом и кофе Кочкин сообщил, что в «интимную зону» кто-то наведывался.

— Не может быть!

— Может. Я специально поставил маячки. Кто-то точно был в кабинете твоего мужа.

— Он что, взломал дверь?

— Нет. Замок не взломан.

— Но как он мог зайти?

— Он мог не зайти, а выйти.

— Не поняла.

— Надо проверить. У тебя есть ключ от кабинета?

— Нет, конечно. Только у мужа.

— Мы должны туда попасть.

— Подожди. А как случилось, что ты ничего не слышал?

— Моя вина, верно. Я не знал, что в эту часть дома можно попасть не только через дверь из холла и внизу из коридора. Ты не говорила.

— Да никак больше сюда попасть нельзя!

— Можно. Через подвал, вход в который есть, я так понял, именно в кабинете.

— С ума сойти! Я не знала!

И взглянула подозрительно.

— А ты как узнал? Догадался?

— Никакого шума ночью не было. Я был начеку, кроме того, работали камеры. Я установил на оба входа изнутри и на лестницу. Решил, что этого достаточно. Утром обнаружил повреждение маячка на двери в кабинет. Предположил, что кто-то выходил из кабинета, но по лестнице не поднимался и не спускался. Но тогда законный вопрос: как он туда попал? Шастать по территории я не мог, меня сразу срисовали бы. Зато по дому я мог гулять беспрепятственно и на виду у всех. Типа, осматривал ваши хоромы. В окна выглядывал. Так и обнаружил еще один вход. Снаружи он наверняка почти не заметен.

— Ты же не ходил по территории. Как ты его обнаружил?

— Ночью шел снег. Я заметил у самой стены следы. Сейчас мы вместе выйдем и поищем это место. Почти уверен, что найдем.

— Где ты видел следы?

— В кухню ведет коридорчик. В нем есть окно. Я выглянул и догадался, что люк находится под ним. Снаружи. Но так близко, что из окна не видно. Оно высоко от пола.

— Покажи следы, — потребовала Юля.

— Их засыпало. Не увидишь. Давай искать люк. Его мы наверняка можем обнаружить. Прогулка с тобой не вызовет подозрений охраны.

Подали кофе и выпечку. Юля была так взвинчена, что, когда взяла чашку, расплескала.

— Что-то ты сегодня не в духе, сестренка, — тут же вступил Кочкин.

— Голова болит.

— Это из-за погоды. Раз снегопад, значит, давление низкое. Ты всегда была метеочувствительной. Давай пройдемся. Подышим свежим воздухом. Полегчает.

— Давай.

Они оделись и вышли, направившись по дорожке, ведущей вдоль дома.

— Смотри. Только осторожно, — сжал ее локоть Кочкин и указал глазами, куда смотреть.

Юля посмотрела, но ничего не увидела.

— Там люк. Снежный покров заметно приподнят.

— Я подойду ближе.

— Охрана заметит. Давай пройдем чуть дальше и посмотрим по диагонали.

Они встали на углу. Юля взглянула и увидела, что снег в одном месте стоит над поверхностью шапкой.

— Вижу.

— Попробую ночью подобраться.

— Тут камера на углу.

— Три камеры, если точнее.

— Тебя схватят.

— Не схватят, если что-нибудь отвлечет охрану.

— И кто это? Я?

— Даже не думай. Подставлять заказчика запрещено.

— Ты хочешь привлечь еще кого-то?

Кочкин скривился.

— Уважаемая Юлия, чего я точно не должен делать, так это посвящать заказчика в нюансы своей работы.

И тут же перевел разговор на другое:

— Мне непонятно лишь одно: почему преступник — теперь мы можем называть его именно так — не вернулся тем же путем. Зачем открывал дверь кабинета?

— Он вышел через одну из дверей в доме.

— Нет. Камера его не засекла.

— Ничего не понимаю.

— Я пока тоже понимаю не все. Есть предположение. Его кто-то спугнул. Например, охранник. Он занервничал, решил уйти через холл в доме, вспомнил, что там камеры, или просто заметил их, вернулся, отсиделся в подвале и вышел, когда стало безопасно. Не сомневался, что следы заметет. Вывод: этот человек не очень хорошо подготовился, не продумал пути отхода, поэтому есть шанс обнаружить его следы. Вот зачем нужно попасть в кабинет твоего мужа. И вот почему я тебе все это рассказываю. Без разрешения заказчика никаких действий я предпринимать не буду.

Юля задумчиво потерла переносицу. Залезть без спроса в кабинет Богачева — это почти преступление. Но это если с плохой целью. А если для того, чтобы поймать вора? Поймать и предъявить мужу. Тогда он сразу поймет, что за чудо-женщина ему досталась. И все заткнутся и больше не будут коситься на нее, как на незваную гостью. Прислуга должна знать свое место. А экономку она велит уволить.

Юля воочию представила, какими восхищенными глазами впредь станет смотреть на нее Богачев, и даже прикинула, что попросит у него в качестве благодарности за спасение.

— Мне кажется, есть запасной ключ. Не уверена, но можно попробовать.

— Где этот ключ?

— В спальне. Я поищу.

Ключ она видела, когда залезла в тумбочку возле кровати мужа. Он клал туда всякую мелочь, которая легко могла потеряться: записки, визитки, иногда мелкие купюры. Ей было любопытно взглянуть, нет ли там чего-нибудь интересного: любовных посланий, телефонных номеров других женщин, записанных губной помадой на салфетке, и прочего, что станет для нее сигналом опасности. Пока копалась в его вещах, заметила пару ключей. Возможно, один из них как раз от кабинета.

Через минуту она вернулась с ключом.

— Мне кажется, этот подойдет.

Ключ подошел. Кочкин пропустил ее вперед и зашел следом.

— И что теперь? — поинтересовалась Юля, оглядываясь.

— Стой на месте и ничего не трогай, — ответил Кочкин, доставая из кармана перчатки. — Мои отпечатки тоже оставлять не следует.

— Ты предусмотрительный.

— Профессия обязывает. Лучше проверь, не пропало ли что-нибудь ценное.

В кабинете мужа Юля бывала нечасто, но что и где стоит, помнила отлично. Осмотревшись, она доложила:

— Все на месте.

— Тогда, возможно, целью преступника был сейф. Знаешь, где он?

— За шкафом.

Кочкин взглянул удивленно.

— Он отодвигается, если нажать на рычажок. Вон тот. Сбоку.

Кочкин отодвинул шкаф. Сейф был вмурован в стену. Кочкин подергал ручку и нагнулся ближе, всматриваясь в кнопки на панели.

— Кажется, взлома не было.

— Значит, ничего у него не вышло? У вора.

— Моя задача — сделать так, чтобы не вышло и в следующий раз.

— Уверен, что он снова заявится?

— А ты как думаешь? — повернулся к ней Кочкин.

— А если устроить допрос? Ведь ясно же, что это кто-то из своих.

— Глупо. Никто не признается, а доказательств у нас нет. Ты ведь не подозреваешь кого-то конкретно?

— Да они все подозрительные. Косятся на меня и не слушаются. Экономка даже шторы не дала поменять.

— Шторы — не улика. Вариант один — поймать его на месте преступления. Теперь я знаю, как он сюда попадает.

— А давай просто скажем охране, чтобы завалила тот люк кирпичами или вызвала дополнительного человека и поставила у люка.

— И чего ты добьешься? Преступник сразу все поймет и затаится.

— Ну и хорошо. Будет знать, что ограбить нас не получится.

— В этот раз не получится, ты хотела сказать. Он изобретательный, этот ваш таинственный вор. Дождется лучших времен и придумает новый способ.

— Я попрошу Богачева уволить всю прислугу.

— А он послушается? — иронически вздернув бровь, поинтересовался Кочкин.

Вспыхнув от обиды, Юля хотела сказать что-нибудь резкое, но детектив внезапно хлопнул себя по лбу.

— Надо найти вход в подвал!

И завертел головой.

— Поищи под столом, — буркнула Юля.

Кочкин нырнул под огромный письменный стол, вылез с другой стороны, отодвинул стул, отдернул штору и присел.

— Вот он.

Юля подошла и заглянула через столешницу. В паркете был явно виден небольшой квадрат.

— Что скажешь? Прав я или нет?

Юля дернула плечом. Она была сердита на Кочкина. Не хватало еще, чтобы нанятый ею человек тоже относился к ней, как к дурочке.

Вскрывать люк детектив не стал. Поднялся, отряхнул джинсы и довольно потер ладони.

— Теперь не уйдешь, голубчик. Спета твоя песенка.

И, повернувшись к Юле, уверенно сказал:

— Ключ оставлю у себя. Ночью он пригодится. Хорошо, что ты его нашла. Не понадобится лезть в люк. Преступник сам ко мне придет.

У Юли даже мурашки побежали по спине. Приближается самый ответственный момент. Преступник будет пойман. Если, конечно, он придет…

— А если все же нет? Если он понял, что мы его вычислили, и пока ты здесь, не сунется?

— Ничего он не заметил. Мы с тобой были осторожны. Ты вообще молодец. Такое самообладание. Удивила.

Юля почувствовала, что краснеет. Злость как рукой сняло. Она хотела похвалить детектива в ответ, но сдержалась. Рановато рассыпаться в благодарностях. Путь сперва закончит дело, а там посмотрим.

— Пошли отсюда, — деловито сказала она, направляясь к двери.

— А не съездить ли нам в город и не погулять ли по магазинам? — идя следом, игривым тоном предложил Кочкин.

Слово «магазин» всегда действовало на Юлю возбуждающе, но она решила вести себя сдержанно, по-взрослому.

— Разве сыщики ходят по магазинам? — не оборачиваясь, спросила она.

— Не по таким шикарным, как жены бизнесменов, но да, бывает.

— А по каким ты пойдешь на этот раз?

— По хозяйственным. Наручников у меня нет. Не положено. Но хорошим скотчем я собираюсь разжиться. Иначе чем я буду его связывать? Резонно?

— Резонно, — ответила Юля.

Ей вдруг стало очень весело. Весело и спокойно. Молодец все же этот Кочкин. Настоящий профессионал.

Шопинг привел Юлю в такое хорошее расположение духа, что она пригласила Кочкина пообедать в ресторане.

— Трапеза с заказчиком не входит в мои обязанности, — отказался поначалу детектив.

Но Юля стала настаивать и уговорила. Ей хотелось больше узнать о нем, поэтому за обедом она принялась интересоваться нелегкой жизнью частного сыщика.

Кочкин помотал головой.

— Зря ты это затеяла. Разговор по душам не получится. Характер моей работы требует соблюдения конфиденциальности, в том числе относительно моей биографии. Да и зачем тебе знать? Завтра моя работа, надеюсь, будет закончена, и мы больше не увидимся. Во всяком случае, я на это рассчитываю.

— Это еще почему? — возмутилась Юля, подумав, что не произвела на него должного впечатления.

— Потому что хочу, чтобы в твоей жизни больше никогда не случались подобные эксцессы. Я вообще не понимаю твоего мужа. Неужели он не допускал вероятности, что в его отсутствие кто-то захочет поживиться его добром? Кабинет просто завален антиквариатом! Представляю, что он прячет в сейфе! И надо же! Умотал на край земли, а тебе тут отдувайся за него! Ты просто героиня, если честно! Не ожидал такой смелости от избалованной девочки!

Юля слушала и чувствовала, что млеет. Богачев ни разу в жизни ее не хвалил. Интересно, что он скажет по возвращении?

Они вернулась в усадьбу и разошлись по комнатам. Кочкин сказал, что ему надо приготовиться, и ужинать не стал.

В одиночестве Юля съела салат и, отказавшись от десерта, поднялась к себе.

Она решила, что спать не будет. Вдруг Кочкину потребуется помощь? Если услышит звуки борьбы, кинется на выручку.

Юля все же задремала и проснулась от шума в кабинете Богачева. Легла она одетой, поэтому, вскочив, выбежала в коридор и рванула вниз. Дверь кабинета была распахнута, на полу, скорчившись, лежал человек. Кочкин стоял над ним, потирая плечо.

— Что?! Это кто?! — крикнула Юля и кинулась к лежащему.

Заглянула ему в лицо и отшатнулась в удивлении.

— Шеф-повар? Это он?

— Как видишь, — произнес, морщась от боли, Кочкин.

Шеф-повар молчал. Юля потрясенно провела ладонью по лицу. Она даже не запомнила его имени. То ли Александр Сергеевич, то ли Сергей Тимофеевич. Богачеву его порекомендовали в солидном ресторане. Готовил повар превосходно и подозрений не вызывал.

— Ваш работник Алексей Трофимович Малюк, — представил его Кочкин. — Непонятно, как он проверку прошел.

— Не знаю, — прошептала Юля.

Она никак не могла прийти в себя.

— Я должен доставить его в отделение полиции, — услышала она как сквозь сон.

— Зачем?

— Затем, что он собирался совершить преступление против собственности. Тебе ехать со мной необязательно, но завтра придется написать заявление.

— Зачем?

— Да что ты заладила! Надо заявить в полицию. Так положено.

— Может, дождемся приезда Богачева?

— Ну, во-первых, он приедет только через три дня, а во-вторых, ты что, хочешь, чтобы он устроил самосуд? Богачев в полицию не пойдет. Он прикажет удавить преступника и прикопать в леске.

Юля молчала. Оказалось, что она совершенно не готова к тому, что все кончится именно так. Она хотела поймать преступника и показать мужу. Что будет с ним дальше, пока не думала. Зато Кочкин уже подумал и все решил.

— Мое участие в этом деле может быть оправданно, только если преступник окажется в полиции. Иначе кто знает, не выйдет ли это боком тебе и мне.

— А мне за что? — искренне удивилась Юля.

— За самоуправство, — объявил Кочкин и скомандовал лежащему без движения Малюку: — Хватит валяться. Поднимайся и пошел на выход.

Кряхтя и охая, шеф-повар встал и, понурив голову, пошел к двери. Его руки сзади были замотаны скотчем.

— Послушай, — обратился к Юле Кочкин. — Не надо, чтобы охрана возбудилась. Отвлечешь охранника, а мы выйдем через заднюю калитку.

— А как? Что я скажу?

— Скажешь, что слышала шум в коридоре. Попросишь проверить.

— Хорошо, — кивнула Юля и вдруг спохватилась: — А ты вернешься?

— Куда ж я денусь? Отвезу его и назад. Ты еще расплатиться со мной должна.

Юля сделала все, как велел детектив. Быстренько накинула шубку и побежала к охраннику, — это снова был Гена — тот стал смотреть в камеры, ничего не увидел и получил втык за халатность.

— Я мужу пожалуюсь! — заявила Юля и почувствовала себя отомщенной, увидев, как Гена поежился.

«То ли еще будет! Когда Богачев узнает, что ты упустил вора, получишь пинком под зад, придурок!»

Она хотела дождаться возвращения Кочкина, но напряжение схлынуло, и ей ужасно захотелось спать.

Какая она все-таки умная! Как здорово все провернула!

Первым делом надо попросить Богачева купить ту подвеску с брюликом, которую присмотрела еще до свадьбы, но клянчить побоялась. Подумает, что она за него из корысти выходит, и передумает жениться. Теперь можно! А еще на праздники пусть свозит ее в Эмираты. И никаких рабочих поездок! Новый год они встретят только вдвоем!

Юля улыбнулась и уснула, положив под щеку ладонь.

Машина, в которой сидели Кочкин и Малюк, мчалась по ночному шоссе.

Кочкин, хмурясь, смотрел на дорогу. Малюк курил, глядя на засыпанный снегом лес за окном.

— Не гони так, — наконец обратился он к Кочкину. — Успокойся уже, а то остановят за превышение, а нам это ни к чему.

— Ладно. После поворота приторможу, — отозвался Кочкин и помотал головой. — Даже не верится, что все получилось.

— Ты проверил? Все документы на месте?

— В папках много интересного, но там еще флешка. Думаю, на ней тоже много чего найдем.

— Не отвертится теперь гражданин Богачев. Нахапал у государства немало, пора и честь знать. Сядет как миленький, да с конфискацией.

— Это, кстати, жаль, что с конфискацией, — отозвался Кочкин.

— Не понял. Тебе что, ворованного добра жалко?

— Жалко, что девчонка на бобах останется.

— Да ладно тебе! С такой мордашкой через три месяца нового папика себе найдет! Она же типичная охотница на богатеньких старичков! Или считаешь, что у нее к Богачеву любовь?

— Да кто его знает.

Малюк фыркнул.

— Она для Богачева вроде кукляшки. Надоест — бросит и не поморщится. Даже лучше, что не успела привыкнуть к богатой жизни.

— В любом случае такой подставы Юля не заслужила.

— А здорово ты ее развел с частным сыщиком! — перебил Малюк.

— Скажи спасибо, что Кочкин позвонил и согласился передать заказ. С паспортом, правда, пришлось повозиться. Сварганить фальшивку меньше чем за сутки, так, чтобы Богачев ничего не заметил, — это тебе не фунт изюма. Хорошо, чекисты помогли. У них это дело хорошо поставлено. Да и ты сработал отлично. И, кстати, готовишь ты и правда здорово.

— Ага. Только к сейфу с документами подобраться не смог. Если бы не ты…

— Да чего я. Усилий минимум.

— Не прибедняйся, Фомичев! Ты сработал лучше всех! Раскрутил девку так, что она сама все сделала! Виртуоз! Снимаю колпак шеф-повара!

— Девчонка глупенькая, конечно, но отдавать ее мужу на растерзание нельзя, — твердо сказал Фомичев. — Надо принять Богачева на вокзале.

— Домой мы ему доехать не дадим, — хлопнул товарища по плечу Малюк. — Не парься, майор! Мы же профессионалы!

Снег, целый день сыпавший мелкой крупой, вдруг пошел мягкими крупными хлопьями.

Приближался Новый год.

— Они сказали, что не приедут. — Девушка гневно отшвырнула телефонную трубку.

За окном раздавались взрывы петард и гомерический смех. В открытую форточку весело врывались снежинки. До Нового года оставался час.

— Как не приедут? Почему?

— Все машины на вызовах. А у тебя, сказали, случай не критический. Велели на такси ехать.

— Гады! Вот гады!

«Джингл бэллз, джингл бэллз» — веселились люди за окном. С детской горки с хохотом скатывались подростки, малышня висла на родителях и срочно требовала Деда Мороза, в небо рвались пробки от шампанского. Новый год наступал. Такси вряд ли проберется по улицам, запруженным людьми. Да и денег у нее ни копейки.

Девушка бессильно прилегла на кровать. До чего же больно! Бороться больше не было сил. Хотелось просто лечь — и под праздничные песни за окном умереть. Молодой, в одиночестве, бесславно.

Но умереть ей не дали.

— Ты чего разлеглась? — возмутилась подруга. — А ну, вставай! Пошли!

— Ку…да? — с трудом вымолвила она.

Говорить получалось с трудом, перед глазами летали желтые мушки, похожие на бенгальские огни.

— В любую больницу, — последовал ответ. — Тебя обязаны взять. Даже без полиса.

За окном продолжали веселиться. «Милка! Ты опять куришь?!» — возмущенно кричал мужчина. Девушка в ответ хихикала: «Так последнюю в этом году, Вась…»

Все в нетерпении ждали очередного чуда, очередных нуля часов первого января, чтобы начать новую жизнь, и пусть новый год принесет исполнение всех желаний.

А она почти не сомневалась, что оставшиеся до праздничной полуночи пятьдесят минут просто не переживет.

Лучший способ снять стресс — это сходить к косметологу. Не в обычную, конечно, парикмахерскую, где радио поет шансон и почему-то пахнет сосисками, а в дорогой салон. Здесь реанимируют после чего угодно. Отдельный кабинет, мягкая кушетка, точечный массаж, вкусно пахнущие маски, спокойная музыка, предупредительный мастер… Помогает стопроцентно.

Вот и Таня Садовникова отправилась в салон спасаться от стресса. Приехала туда в самом паршивом настроении. Пока оставляла гардеробщице шубку, пока администратор подавала ей кофе, девушка жалела, что у нее нет пистолета. На самом деле не расслабляться сейчас хотелось, а вернуться в офис. Выхватить оружие — и всадить десяток пуль в ненавистное лицо. В нее. В предательницу. В Польку Вершинину…

Но потом Таня улеглась на массажный стол. Вверила плечи нежным и сильным рукам мастера — косметолог всегда начинала процедуру с массажа спины. И злость начала как-то утихать, гаснуть. А уж когда пальцы мастерицы запорхали по лицу, снимая напряжение, разглаживая морщинки, Таня и вовсе подумала: «Ну, подумаешь, подвели. Сейчас время такое. Всех подставляют. Переживем».

Когда сеанс релаксации подошел к концу, Садовникова уже снова улыбалась и думала: как, оказывается, женщинам мало надо. Мужики, чтобы стресс снять, и водку пьют, и на машине гоняют с безумной скоростью, и в казино состояния спускают. А девушке, чтобы привести себя в норму, достаточно просто сходить к хорошему косметологу. Ну и потом в магазин, за обновкой. Скажем, за теми туфельками от «Феррагамо», на которые Таня давно положила глаз.

— Вам стало лучше, Татьяна Валерьевна? — заботливо спросила косметолог, покуда клиентка одевалась.

— Спасибо. Как заново родилась. — Садовникова сунула мастерице изрядные чаевые.

Попрощалась. Вышла в холл. И тут же поняла, что все старания косметолога пошли прахом. Потому что скрыться от проблемы не удалось. Навстречу шагала она. Ее враг. Полина Вершинина. Ну да, как Таня могла забыть? Полька ведь тоже ходит в этот салон, один из лучших в Москве.

Лицо Татьяны закаменело. А Полина лишь снисходительно улыбнулась. Небрежно, с осознанием собственного превосходства, проворковала:

— Добрый вечер!

И двинула в косметический кабинет. Второе совпадение! Полина, оказывается, не просто в одно время с Таней в салоне оказалась, но и пришла к тому же косметологу. И теперь волшебные пальцы мастерицы будут касаться и ее плеч, разглаживать, холить ненавистное лицо.

Садовникову передернуло. Пусть ее ощущения иррациональны, но в этот салон и к этому мастеру она больше не придет. Никогда.

Таня бессильно опустилась в глубокое кресло. К ней тут же кинулась администраторша:

— Татьяна Валерьевна, желаете кофе? Или минералочки? А еще, если хотите, сейчас Лизочка свободна, новая маникюрша… — Администраторша метнула пристальный взгляд на Танины ногти, убежденно произнесла: — Френч на вашу длину будет идеально…

«Да пошла ты со своим френчем!» — едва не вырвалось у Татьяны.

Бежать. И больше сюда ни ногой.

Но то-то Полька обрадуется — что удалось выжить ее и отсюда.

«А вот фиг ей».

И Таня улыбнулась администраторше:

— Да. Я, пожалуй, сделаю французский маникюр.

— Тогда подождите буквально минуточку! — обрадовалась та. — Лиза сейчас все подготовит, а я вам пока кофейку организую, вот свежие журнальчики, пульт от телевизора, радио, чтоб вам не скучно…

— Мне не скучно, — оборвала ее Татьяна. — Я жду кофе.

Администраторша послушно скрылась в помещении кухни, и Таня на какой-то момент осталась в холле одна. Пытаясь абстрагироваться от своей ярости, посмотрела по сторонам. Все-таки до чего красиво здесь! Кожаные диваны, стильные стеклянные столики, на них — свежие цветы и аккуратная елочка — дань только что прошедшему Новому году. Слева от входа стойка администратора, сейчас пустая. И никаких кресел на виду у всех, как часто бывает в обычных парикмахерских. Здесь, в дорогом салоне, обязательна приватность. Только холл был общим, а остальные помещения изолированными: у каждого парикмахера свой кабинет, свои владения и у косметолога, и у маникюрши Лизы, и у массажиста Генриха, и у Джека, специалиста по тату с пирсингом.

Смотреть журналы не хотелось. Телевизор и радио интересовали еще меньше. Таня встала. Прошлась по холлу. Зачем-то подошла к двери, за которой скрылась ненавистная Полина. Там было тихо, лишь музыка играла еле слышно: расслабляется, красавица, с чистой совестью косметические блага вкушает… Распахнуть бы сейчас дверь и размазать мерзавку по массажному столу. Фу, что за ерунда в голову лезет.

Таня отступила от двери и вдруг услышала:

— Вы чего-то хотели?

Из кабинета вышла косметолог. Заметила, видно, сквозь дверь матового стекла Танин силуэт. До чего нехорошо получилось!..

— Нет-нет, — виновато улыбнулась Садовникова. — Я просто прогуливаюсь. Из угла в угол.

— А я, пока клиентка с маской, пойду чайку выпью, — доверительно произнесла косметолог.

И скрылась в кухне. Сейчас встретит там администраторшу, начнут болтать, и кофе придется ждать до мамонтовых костей.

Таня в раздражении вернулась на диванчик. Зачем только она согласилась остаться на маникюр? Надо было бежать из салона. За туфельками. А еще лучше — за водкой. Или в казино. Или погонять с бешеной скоростью на машине. Снять стресс по-мужски. Потому что от женских способов, массажей да косметологов, эффект оказался совсем кратковременным, и сейчас Таня уже вновь кипела от злости.

Девушка не знала, что только что совершила роковую ошибку. Надо было действительно уйти из салона. Немедленно после появления в нем Полины. И уж ни в коем случае не оставаться в огромном холле одной.

Двумя месяцами ранее

То везет, то нет — так у всех. А у творческого человека особенно. Таня Садовникова работала в рекламе всю сознательную жизнь и как никто знала: когда вступаешь в счастливую полосу, удается буквально все. Тендеры выигрываешь, заказчики довольны, подчиненные не подводят. Но только за удачным периодом всегда следует спад. И чем крупнее успех, тем мощнее потом шарахают неудачи.

Сама Татьяна к подобной полосатости жизни относилась спокойно. А вот объяснить ситуацию начальству было куда сложнее. Брюс Маккаген, их шеф, белозубый американец, проблем и неудач не переносил в принципе. Выигранный тендер воспринимал как должное, а коли заполучить заказчика не удавалось, расстраивался, словно ребенок. Хотя должен бы понимать, что за любой крупный заказ в рекламе борется как минимум пять агентств. Каждое разрабатывает концепцию, снимает деморолик. Вероятность выигрыша — в лучшем случае один к пяти. И если в прошлом месяце ты приволокла шесть тендеров подряд, то дальше столько же и проиграешь, это как минимум.

Самое мудрое, что можно сделать, — просто тихонечко переждать полосу неудач. Только пережидать — это очень по-русски, а американцы действуют по-другому.

И однажды утром, в разгаре Таниной «черной полосы», шеф вызвал ее в свой кабинет и жизнерадостно бухнул:

— Вот, девочки, познакомьтесь. Татьяна Садовникова — Полина Вершинина.

Таня без особого интереса взглянула на эффектную, одетую с иголочки особу.

А Маккаген широко улыбнулся и совсем уж счастливым голосом добавил:

— Полина будет вас, Татьяна, спасать.

Таня едва не поперхнулась:

— Будет делать — что?

— Спасать, — повторил босс. И гордо, будто о собственных заслугах рассказывал, представил: — Полина в рекламе не так давно, но уже успела себя зарекомендовать. Она талантливый эккаунт, у нее также есть опыт раскрутки агентств с нуля…

«Была бы реально талантливой — я бы о ней уже давно знала», — мелькнуло у Садовниковой.

Босс же тем временем продолжал:

— А еще Полина исключительно успешно справляется с любыми кризисными ситуациями.

— А где у нас кризис? — подняла бровь Садовникова.

— В вашей работе, Танечка, в вашей работе, — горестно вздохнул шеф. — Вы ведь за последний месяц ни одного тендера не выиграли.

— Зато в прошлом — шесть подряд, — пожала плечами Татьяна.

Но получилось неудачно, потому что Маккаген тут же вскричал:

— Вот именно! Я и хочу разобраться: что вы делаете не так? Почему вам раньше везло, а сейчас преследуют неудачи? В этом нам с вами и поможет госпожа Вершинина.

— А госпожа Вершинина… — Таня намеренно обращалась не к новой знакомой, а исключительно к шефу, — кто вообще такая? Может быть, она доктор наук в области рекламы? Или дипломированный психолог? Или у нее МВА в области антикризисного управления? И сколько, кстати, тендеров выиграла она сама?

В их бизнесе все на виду, все громкие имена известны, а эта унылая особа, как подозревала Татьяна, слоган от заголовка не отличит — несмотря на все лестные аттестации шефа.

И тут в разговор влезла сама незваная гостья. Мягко, будто с дебильным ребенком разговаривает, обратилась к Садовниковой:

— Юпитер, ты сердишься. Значит, ты не прав. — И спокойно добавила: — Вы не волнуйтесь. Я буду вести себя чрезвычайно корректно и ни в коем случае не стану посягать на вашу свободу.

— …Но во всех следующих ваших тендерах, — с готовностью подхватил шеф, — Полина будет принимать самое непосредственное участие. Она должна быть в курсе всего. Брифа[3], вариантов концепций…

— Спасибо, я поняла, — невежливо перебила Татьяна. — Только мне няньки не нужны, и с вашей Полиной я работать не буду. Заявление об уходе с какого числа писать?

Совсем обнаглел америкашка. Он ее что, за стажерку держит? За девочку?! Забыл, кто Каннского льва его агентству принес?!

И снова влезла Полина. И снова заговорила снисходительным тоном — прямо школу напоминает, когда ее классная журила:

— Да на что же вы обижаетесь, Танечка? Ваши права ведь никто не ущемляет, на вашей зарплате мое присутствие никак не скажется. В команде стажеры есть? Есть. Вот и считайте меня одним из них.

— Стажеры у меня за кофе бегают, — усмехнулась Татьяна. — А ваша Полина (она по-прежнему обращалась к шефу) явно командовать привыкла. Будет указывать: снимать будем на Бали, там теплее, а вот здесь лучше написать не «зеленый», а «салатный»…

И тут же нарвалась на мягкое Полинино:

— Таня, а вы всегда сразу идете на конфронтацию? И в отношениях с заказчиками — тоже?

— О да, да! — ответил за нее шеф. — Татьяна у нас Овен, огненный знак, шум, гром! Если что не по ней — так сразу и приложит!

— Давайте так. Вы про меня поговорите без меня, — отрезала Садовникова. И сообщила Брюсу: — А заявление об уходе я через секретаря передам.

…Однако уйти из «Ясперса» оказалось не так просто. Маккаген — хоть и прямолинейный дурак, а быстро понял, что ценного сотрудника, каковым являлась Татьяна, ему терять не с руки. И завертелось: «Да мы вас не отпустим, да все будет хорошо…» И даже зарплату прибавил на весьма ощутимую сумму. Явно берегут, раз добавляют денег во время черной полосы.

Но Таня все равно была тверда: нянек она не потерпит и из агентства уйдет. Тем более что навела о Полине справки и выяснила: действительно, за той не случилось никаких особых заслуг. Прежде служила эккаунтом в паре никому не известных рекламных агентств. Ни из какого особого кризиса их не выводила. И чем обольстила зубра Маккагена — решительно непонятно. То ли технологии НЛП, то ли просто отдалась. А шеф ее теперь спасительницей мира представляет.

Однако перед тем, как уволиться, Татьяна решила посоветоваться с отчимом, любимым толстяком Валерием Петровичем.

Таня выложила ему все, вплоть до того, что пожаловалась: «Полина с собой даже секретаршу привела. Такую же, как она, унылую особу».

У самой Татьяны личной секретарши не было, и, значит, по всем статьям выходило, что у выскочки Вершининой статус выше.

Однако отчим ее гнева не разделил. Подумал, пожевал губами, подымил вонючим «Опалом». А потом вдруг и выдал:

— Будешь злиться, конечно, Танюшка… но твой шеф прав.

— Что?! — опешила девушка.

— Ты действительно порох, огонь. Тебе ограничитель скорости нужен. Вдруг эта Полина как раз им и окажется? Попробуй, может, действительно сработаетесь? К тому же, говоришь, тебе и зарплату прибавили. Подумай сама: если б не ценили, деньжат бы не подкинули…

И Татьяна смирилась.

Первое время Полина раздражала ее ужасно. Всем. И своим вечно идеальным, отутюженным видом — даже после многих переговоров, в конце рабочего дня. И ногти у нее никогда не ломались, и лак с них не слезал. И голос вечно беспечный, нежный — такое впечатление, будто она живет в собственном тихом особняке, а не в жесткой столице. Да и вообще вся такая правильная, аж скулы сводит. Никогда ни единого жаргонного словечка. Не пьет, не курит. Успешный муж, построенная по ипотеке квартира, талантливый сын — Полина как-то сообщила, что ребенку всего шесть лет, а он уже свободно по-английски разговаривает…

Но в творческую кухню Вершинина, как и обещала, особенно не лезла. На мозговых штурмах, что проводила Танина группа, сидела тихонько, только наблюдала, прислушивалась. И если что-то подсказывала Садовниковой, делала это корректно. Всегда с глазу на глаз, в самой мягкой, чуть не просительной форме. Хоть и обидно было признавать, но иногда ее советы имели смысл. Например, однажды Полина сказала:

— Таня, вы слишком хороши, и в этом ваша проблема.

И, взмахом руки отметая все возможные возражения, продолжила:

— Ваша реклама — она красивая, правильная, смелая… Она гениальная. А нашему народу нужно что попроще.

Таня и сама иногда думала, что многие неудачи связаны с тем, что заказчики до ее полета мысли просто не доросли. Они, косные люди, привыкли, что средства для здоровых зубов должны обязательно рекламировать красотки с ослепительными улыбками. И когда Садовникова показывала деморолик, где за тюбик зубной пасты берется огромный Годзилла, просто пугались.

Поэтому однажды Татьяна решила прислушаться к совету Полины. В агентство как раз поступил заказ на рекламу новой серии декоративной косметики. Косметика была дешевая, из тех, что только студентки да продавщицы покупают. И Таня, работая над концепцией, изо всех сил пыталась не срываться в заоблачные выси. Никакой утонченности, загадок, намеков, ускользающей красоты. Все просто и в лоб. Зубодробительное название: «Леди Идеал». Плоские, повторенные тысячу раз до нее, ходы: заурядной внешности девушка и прекрасные юноши-боги, падающие к ее ногам всякий раз после использования означенной девушкой пресловутой косметический серии…

Всю первичную концепцию Татьяна разработала сама. Корпела больше недели, и в рабочее время, и вечерами, и все выходные за компьютером просидела — шлифовала детали. Закончила только к вечеру понедельника. Ближе к концу рабочего дня перечитала: примитивно до жути, но заказчик, похоже, будет в восторге. Права Полина: как раз его уровень.

Что ж, завтра можно будет показать концепцию остальным. Таня сладко потянулась и уже собралась выключить компьютер, когда в ее кабинет пожаловала Вершинина. Сейчас, когда они почти два месяца проработали в одной упряжке, Таня стала относиться к ней лучше. И чаю налила, и концепцию показала, с удовольствием выслушав восторженные похвалы.

…А едва приехала домой, свалилась. Живот крутило так, что впору на стенку лезть, и температура под тридцать девять. На следующий день пришлось остаться дома и вызвать участкового. Врачиха заявила, что у Тани типичный кишечный грипп, и дала больничный на целую неделю.

— Вы что, какой грипп? — возмутилась Татьяна. — У меня работа! Мне завтра, кровь из носу, надо в офисе быть.

— Нужно быть — будь, — пожала плечами докторица. — Только имей в виду, что кишечный грипп заразен. Весь твой офис поляжет.

Выводить из строя коллег не хотелось, и Таня послушалась, осталась дома. С удовольствием валялась в постели, пила медовые чаи, перечитывала любимых «Унесенных ветром».

А когда вышла на работу, сразу же узнала: концепция косметической линии «Леди Идеал» с восторгом принята заказчиком. Только ее автором считается вовсе не Татьяна Садовникова. Концепцию продумала, разработала и презентовала, оказывается… Полина Вершинина!

У Тани в груди будто огненный шар взорвался. Но она быстро взяла себя в руки, решив: доказать, что Полина воровка, будет легче легкого.

Однако ничего не вышло. Ведь о самой идее Таня никому, кроме Полины, не рассказывала. А текст концепции из ее компьютера таинственным образом исчез. Можно было бы экспертизу авторства заказать — только Полина тоже оказалась не дура. Переписала концепцию своими словами… Таня попыталась Маккагену пожаловаться, но тот и слушать не стал, замахал руками:

— Можно подумать, Таня, я вашей руки не знаю. У вас ведь всегда… красота, образы, высокие мысли. А тут все просто, все напрямик. Тут явно поработал человек другого склада ума.

Да еще и болезнь крайне некстати пришлась — время оказалось упущено. Таня, впрочем, теперь не сомневалась, что никакой это был не кишечный грипп. Наверняка предусмотрительная Полина ей что-то в чай подсыпала.

И в сухом остатке вышло: триумфатор Вершинина теперь окончательно воцарилась в агентстве. Ее, вместе с личной секретаршей, переселили в начальственный пентхауз, выделили отдельный кабинет с приемной. А за ней, за Татьяной, потянулся противный шлейф — репутация неудачницы…

Немногие оставшиеся друзья, конечно же, верили Татьяне и сочувствовали ей. Но те, кто не знал подоплеки, не сомневались, что Садовникова злится на Полину вовсе не за плагиат, а потому, что у той концепции получаются успешнее.

…И вот сейчас Таня изо всех сил боролась с депрессией и никак не могла решить: стоит ли ей уйти после всего случившегося из «Ясперса» или будет разумнее остаться и вновь завоевать себе имя.

С Полиной она, естественно, теперь не здоровалась. И ненавидела ее от всей души. И — в мыслях, конечно, — много раз призывала на голову воровки самые страшные кары.

…И сейчас, покуда ей делали французский маникюр, Таня прямо-таки физически чувствовала Полинино присутствие за стенкой, и это было ужасно неприятно.

…А когда новая маникюрша Лиза сделала ей массаж кистей и предложила опустить руки в ароматно пахнущие ванночки, тихую музыку, игравшую в салоне, вдруг разорвал крик:

— Она мертвая! Мертвая!

«Вот так и становятся алкоголиками».

Таня валялась на диване и уже битый час боролась с искушением налить себе еще. Пятьдесят граммов коньяку, конечно, ерунда, но ведь это далеко не первая порция. Сразу, как приехала домой — после милиции, изнурительного допроса, несправедливых обвинений, — махнула рюмку. А потом взгляд случайно упал на подписку о невыезде, видневшуюся из сумки, — и сразу захотелось выпить еще. А уж когда позвонил отчим и преувеличенно бодрым голосом заверил, что никаких доказательств у милицейских нет, нужно держать себя в руках и ни в коем случае не предпринимать никаких неразумных шагов, Таня и вовсе заревела в голос. И едва положила трубку — тут же налила себе очередные пятьдесят…

Ситуация действительно складывалась хуже некуда.

Полина Вершинина была убита двумя ударами ножа. Преступник оказался точен — оба из них задели сердце и оказались смертельными. Умерла Полина мгновенно и, скорее всего, даже не успела почувствовать боли. И не поняла, что умирает. Она ведь была настроена на релакс. Удобно вытянулась на кушетке, лицо закрыто пластифицирующей маской, ухо ласкают голоса птиц из магнитофона. Никого видеть она не могла — на глазах лежали ватные диски. Но и когда кто-то вошел в кабинет, Полина вряд ли испугалась. Она не сомневалась, что пришла косметолог, — та ведь предупредила клиентку, что ненадолго отойдет выпить чайку и скоро вернется. И когда с Полины скинули покрывало — тоже не забеспокоилась. Ждала, видно, что ей сейчас точечный массаж сделают, шейного отдела. А получила — два удара в сердце.

А дальше убийца накрыл ее покрывалом и удалился. Оружие бросил здесь же, на кушетке, под покрывалом, у Полины в ногах. Отпечатков на ноже не обнаружилось. Никаких ворсинок, обрывков ткани, волос эксперты тоже не нашли. И пока что следствие располагало лишь показаниями косметолога. Та утверждала, что перед тем, как она ушла в кухню пить чай, клиентка была на сто процентов жива. Имелись также показания администратора: женщина сообщила, что тоже находилась в кухне, а в холле салона (только откуда и имеется доступ в косметический кабинет) в какой-то момент оставалась одна Татьяна. И каждый — по крайней мере, в рекламном агентстве, где трудилась Садовникова, — знал, что та ненавидит Полину Вершинину…

«Не волнуйся, Татьяна, — успокаивал отчим. — У нас презумпция невиновности. На одних косвенных уликах, без орудия убийства, да еще и без твоего признания, обвинение не построишь».

Пусть не построишь — все равно страшно. И на душе гадко. И дико обидно, что проклятая Полина, даже мертвая, продолжает портить ей жизнь…

Таня поднялась с дивана и все-таки налила себе еще одну рюмку. Хоть всегда и презирала подобный способ снятия стресса… Но что теперь оставалось делать? Не в косметический же салон идти! Уже побывала. Больше не хочется.

Девушка взглянула на часы: половина третьего ночи. В салон она пришла в шесть, сразу после работы. Мертвую Полину обнаружили в начале восьмого. Дальше последовали: милиция, допрос, спешный приезд Валерочки, отчим кому-то звонил, кипятился… наконец ее выпустили. Валерий Петрович пытался уговорить падчерицу переночевать у него — Таня решительно отказалась. К маме тоже не поехала. А сейчас, в пустой квартире, накачивается коньяком. И, напрочь позабыв, что о мертвых либо хорошо, либо ничего, продолжает проклинать Полину.

Таня вновь плеснула себе янтарной жидкости. Махом выпила. Презрев правило никогда не курить в квартире, задымила… И в этот момент в дверь позвонили. Времени — Садовникова автоматически взглянула на часы — два тридцать пять ночи. Девушка вздрогнула. Но все же прошла в прихожую, строго спросила:

— Кто?

И в изумлении услышала:

— Таня! Пожалуйста, открой! Это Анаит.

— Анаит?

Таня едва вспомнила, кто это.

Анаит Айрапетян, молодая, приятная армянка. Совсем недавно она работала в салоне мастером маникюра. Таня с ней вроде бы даже дружила. Хотя нет, не дружила, конечно. По деловому этикету персоналу не положено дружить с клиентами. Тут другое слово… Татьяна Анаитке сочувствовала. Та рассказала ей однажды свою историю. Родилась в Ереване, в бедной семье. Мама не работала, отец на одном месте долго не задерживался, постоянно скакал из одной фирмы в другую. А едва дочь пошла в школу, вдруг объявил: нашел, мол, хорошее место, платить будут много. Только надо перебраться из родной Армении… в Узбекистан. Мама уезжать не хотела: что, говорила, мы будем делать в чужой стране? Но муж и слушать не стал. Семейство Айрапетян переехало в Коканд. Отец действительно зарабатывал неплохо — купили квартиру, машину, путешествовали… Но, хотя и худо-бедно выучили язык, своими стать так и не смогли.

А когда Анаит оканчивала местный пединститут, родители погибли в автокатастрофе. Она осталась в чужом краю, без поддержки, без денег. Устроилась на работу — но людям интеллигентных профессий в Узбекистане платили копейки. Да еще и местные кавалеры одинокой девушке проходу не давали. Вот и решила, как многие, податься за лучшей долей в Москву и каким-то чудом умудрилась устроиться в пафосный салон красоты.

На фоне уверенных в себе парикмахеров, лауреатов всяческих конкурсов, и администраторши, свободно владеющей двумя иностранными языками, Анаит смотрелась белой вороной. Видно было, что Москва ее страшит, а увешанные бриллиантами клиентки салона и вовсе вводят в ступор. Айряпетян все время выглядела так, будто поверить не может в свое счастье: что ей позволено не только приблизиться к роскошным дамочкам, но и коснуться высочайших особ, подправить им форму ногтей, обрезать кутикулу…

Впрочем, народ к новой маникюрше шел неохотно. Иных снобов фамилия смущала, кого-то — молодость, а та же Полина, например, заявляла, что ее глаза Анаит раздражают: «Как у овцы, которую на заклание ведут».

А вот Таня всегда записывалась именно к Айрапетян. Не назло Вершининой, конечно, а совсем из других соображений. Во-первых, жалела девчонку. Знала, что взяли ее всего лишь на испытательный срок и на условиях абсолютно кабальных: клиентов привлекать самой, а восемьдесят процентов заработка (против обычных сорока) отдавать «за место и материалы». Ну и, главное, конечно, что работала та идеально. Ни разу не порезала, не ущипнула. А что глаза все время виноватые и обращается к тебе с придыханием — у каждого свои недостатки.

…Но проработала в салоне Айрапетян совсем недолго. А потом что-то случилось, и она то ли сама ушла, то ли уволили. Таня попыталась узнать подробности, но администратор лишь плечами пожала:

— Не в курсе, Татьяна Валерьевна. Но нового мастера мы уже взяли. Зовут Лиза, фамилия, к счастью, Иванова и, между прочим, лауреат всероссийского конкурса. На какое время вас записать?

И Таня, конечно, назвала время — и стала ходить к абсолютной москвичке, уверенной в себе, сверкающей дежурной улыбкой Лизе. Вечно испуганную Анаитку, правда, иногда вспоминала. И даже задавалась вопросом: как сложилась ее судьба во враждебном для нее городе? Но, конечно, никакого участия в ее жизни принимать не собиралась. И встречи с ней не искала. Не до того. А тут вдруг: является в твой дом, глубокой ночью. Совсем не те у них были отношения. И свой адрес Таня ей никогда не давала. Они даже телефонами не обменивались…

Но не выгонять же.

Таня распахнула дверь. Анаит выглядела особенно жалко — и без того была невысокого росточка, а сейчас совсем уж скукожилась, и карие глаза, всегда глядевшие виновато, теперь смотрели просто умоляюще, и голосок дрожал, и завела с первых же слов:

— Татьяна Валерьевна, мне так неудобно…

А у Садовниковой вдруг мелькнуло: «Зато будет с кем выпить!»

Впрочем, она тут же устыдилась своих алкоголических мыслей и велела гостье:

— Проходи. Чай будешь?

— Что вы, Таня! — совсем засмущалась та. — Я к вам посреди ночи вваливаюсь, а вы мне чай предлагаете…

По-русски Анаит говорила вполне чисто, легкий, бархатный акцент лишь придавал ее речи особый шарм. Взгляд был приветливым, хотя и заискивающим. И вообще, вполне симпатичная девчонка. Но тем не менее — тут ее никто не ждал.

Таня все же налила гостье чаю, коньяк убрала на верхнюю полку кухонного шкафчика. И произнесла:

— Анаит, ты меня, конечно, извини. Но откуда ты мой адрес узнала?

Та совсем уж закраснелась, нервно затеребила ладошки (хоть и мастер маникюра, а у самой ноготки коротко стрижены и безо всякого лака):

— Таня, мне так стыдно… Я… я ваш адрес из регистрационной книги переписала, еще давно…

Обычно у клиентов адресов не спрашивают, но в том салоне обожали рассылать письма — про эксклюзивные предложения да про сезоны скидок. А иногда, что весьма приятно, к посланиям прикладывали пробники косметики. Поэтому Татьяна оставила свой адрес в регистрационной книге. Правда, вовсе не для того, чтобы его переписывали с какими-то непонятными целями сотрудники салона.

Признание маникюрши неприятно резануло Таню, и она хмуро спросила:

— А зачем тебе мой адрес?

Девушка покаянно произнесла:

— Я виновата, я знаю. Но вы просто однажды сказали, что в рекламе работаете. А я ведь мечтаю копирайтером стать. Я филологический факультет окончила, у нас в Коканде. Могу и по-армянски, и по-узбекски писать, вот! А здесь, в Москве, по-русски тренируюсь, каждый день. Уже кое-что получается. Вот и думала вам свое резюме послать… Вдруг бы вы заинтересовались.

— Вообще-то в Москве резюме давно по электронной почте рассылают, — буркнула Татьяна.

То, что кто-то (пусть и милая девочка) запросто узнал ее адрес и посреди ночи явился в гости, продолжало напрягать.

— Я знаю, — Анаит умоляюще взглянула на нее. — Но только у меня ведь все равно компьютера нет.

«А интернет-кафе на что?»

Впрочем, задавать этот вопрос Татьяна не стала. Зачем дальше третировать несчастное создание? Да и явилась девушка сейчас явно не по поводу работы.

— А чего ты пришла-то? — поинтересовалась Садовникова. — Резюме, что ли, притащила? В половине третьего ночи?

Получилось грубо, но кто сказал, что с незваными гостями, особенно явившимися на исходе ночи, нужно быть вежливой?

Но провинциалов хамством не смутишь. По крайней мере, Анаит не обиделась. Спокойно ответила:

— Нет, не резюме. Тут другое…

Вскинула на Татьяну свои огромные, вечно виноватые глазищи и прошептала:

— Я по поводу Полины.

У Тани аж горло пересохло. Она с трудом выдавила:

— А… при чем здесь Полина?

И Анаит горячо, явно выплескивая давно накопившееся, заговорила:

— А при том, что я ее тоже ненавижу! Сама бы, своими руками, на куски изрезала!

«Ерунда какая-то, — мелькнуло у Татьяны. — Она меня провоцирует, что ли?»

Но послушать-то в любом случае будет интересно.

И тогда Таня достала из посудного шкафчика только что припрятанную бутылку коньяка. Две рюмки. Плеснула в каждую граммов по пятьдесят. И произнесла:

— Ты меня заинтриговала. Давай рассказывай.

Когда Анаит три года назад приехала в Москву, начинать ей пришлось с рынка. Кто ж в офис возьмет — без гражданства и с дипломом Кокандского пединститута? А на рынке было тяжко: приходилось по двенадцать часов, в любую погоду стоять за прилавком. Ее палаточка, хотя и крытая, в жару накалялась хуже адова пекла, а в холода никакие обогреватели не спасали. Плюс частенько бывали недостачи — со словами Анаит всегда управлялась лихо, а вот с математикой не особенно дружила. Плюс хозяин со своими вечными домогательствами… И, главное, перспектив никаких. На то, что удастся устроиться по специальности в Москве, Анаит даже надеяться не смела. Кому здесь нужны рекламщики, которые по-русски пишут с ошибками?

— Можно со временем, лет через пять, палатку выкупить и на себя работать, — мечтали товарки.

Анаит же от подобных планов сразу становилось скучно. Но если не она и не рекламщик, и не торгаш, то кто? И тогда Айрапетян вспомнила, как девчонками играли в парикмахерскую. Подружки всегда брали на себя роль косметологов или сооружали друг у дружки на голове фантастические прически. Она же мечтала делать маникюр. И — на детском, конечно, уровне — у нее получалось совсем неплохо. Да и сейчас ее собственные ногти, несмотря на физическую работу, выглядят, будто она каждую неделю в салон ходит. И соседки по квартире (снимали «двушку» на четверых) постоянно у нее просят маникюр сделать…

Анаит стала узнавать и выяснила: окончить соответствующие курсы стоит не так уж дорого, с трех зарплат можно скопить. (Другие-то девчонки большую часть денег домой высылали, а ей содержать некого, родители погибли, детей не нажила.) Вот и решилась. Выбрала курсы, приступила к занятиям, очень старалась, сразу же попала в число лучших, а когда окончила — тут же в парикмахерскую взяли. Конечно, в обычную, в спальном районе, но — в Москве! Нормальная, вполне престижная работа, разве сравнишь с грязным рынком?! Анаит хвалили, быстро появились свои клиенты, записываться к ней надо было за неделю, и как-то одна из дамочек предложила: не хочешь, мол, перебраться в крутой салон, у меня там подружка директор? Самый центр, мастера сплошь лауреаты, и клиенты не чета здешним: богатые тетки на «мерсах». Ну, и стоимость маникюра (а значит, и зарплата) выше в добрый десяток раз. Тут бы любая согласилась — что уж говорить о вчерашней рыночной торговке Анаит Айрапетян.

На деле, правда, все оказалось не столь радужно. Гарантированных зарплат в их профессии нет, все мастера маникюра сейчас работают за проценты. Сколько маникюров-педикюров сделал — столько и получил. А завоевать клиента в дорогом салоне оказалось куда сложнее, чем в рядовой, на окраине столице, парикмахерской. Да и хозяйка львиную долю доходов забирала себе — вроде как за то, что Анаит занимала элитное место.

Но девушка все равно была счастлива. Потому что теперь работала в двух шагах от Кремля, общалась с узнаваемыми людьми — добрая половина посетительниц салона постоянно мелькала в телевизоре. И хоть предупреждали ее, что элитные клиенты капризны и злопамятны, но и среди них (кивок в сторону Татьяны) попадались нормальные. И поговорят по-человечески, и чаевые хорошие оставят, и к накладкам, неизбежным в любой работе, отнесутся снисходительно.

Встречались, конечно, и полные самодурши. Одна, например, — депутатская жена — обращалась к ней исключительно: «Эй ты, армяшка!» Другая опаздывала на час, а потом метала громы и молнии, что ее не обслуживают немедленно по прибытии. Но унизительная работа на рынке научила Анаит гибкости (нищие бабульки, что отоваривались в ее палатке, еще и не такие скандалы поднимали), и она со всеми гоношистыми дамочками как-то ладила.

И с Полиной Вершининой вроде бы — тоже. По крайней мере, во время маникюра они всегда любезно беседовали. Но когда клиентка уходила — на первый взгляд всем довольная (и чаевые оставила, и на прощание даже улыбнулась), — Анаит могла вызвать хозяйка и спросить:

— Ты почему людей ждать заставляешь?

— Как ждать? Кого?

И выяснялось, что Полина нажаловалась: приехала, мол, как назначено, к шести, а Анаит ее только в десять минут седьмого на маникюр позвала.

Или как-то Вершинина сама начала расспрашивать: откуда ты, Анаит, где училась, есть ли муж, дети, а потом та же хозяйка ее отчитывает — чтобы не грузила клиента своими проблемами.

Анаит уже Полину и секунда в секунду за маникюрный стол сажает, и, пока работает, слова не вымолвит — но клиентка все равно в претензии. Мимоходом жалуется администратору: «Что у вас за маникюрша! Вечно молчит и волком смотрит…»

Уже и отказаться от Полины пробовала, пусть к другому мастеру ходит, но той, похоже, нравилось ее изводить. Будто специально всегда записывалась именно к Анаит. И почти каждый раз устраивала ей какую-нибудь пакость. Всегда исподтишка.

А с месяц назад (глаза Айрапетян наполнились слезами) и вовсе разразилась катастрофа.

Полина явилась на очередной маникюр сильно не в духе. И, ввиду плохого настроения, принялась жалить в открытую. Сначала обругала, что щипчики не стерилизованы (хотя те только что из автоклава). Потом не понравилось, какую Анаит форму ее ногтям придает (на самом деле всегда одну и ту же, квадратную, как сама Полина и просила). Анаит расстроилась, разнервничалась — и, когда срезала кутикулу (Полина всегда просила делать не очень модный сейчас обрезной маникюр), поранила клиентке палец. Первый раз, кстати, в своей карьере. Даже в детстве, когда с девчонками в парикмахерскую играли, она никогда никого не резала. А тут получилось так неудачно, глубоко, сразу кровь хлынула.

Полина, конечно, скандал закатила страшнейший, хозяйка в сердцах Анаит едва не уволила: «Вечно с тобой, Айрапетян, какие-то проблемы!» Хотя проблемы скорее с Полиной, с ее дурной головой — однако подобная мысль владелице салона даже в голову не пришла… Над кровоточащим пальцем клиентки охали, промывали перекисью, мазали йодом, а когда подраненная дама уходила восвояси, Анаит за ней бежала, напоминала, что нужно обязательно промыть ранку еще раз, тем же вечером. И по новой нанести йод, поменять лейкопластырь…

Однако через два дня Полина явилась в салон с пылающими то ли от температуры, то ли от гнева щеками. Оказалось, палец у нее начал нарывать. Ну, тут совсем уж невообразимое началось, таких воплей Анаит даже на рынке не слышала:

— Элитный салон! Бешеные деньги берете! Посмотрите, что наделали!

Конечно, Анаит тут же уволили. А через неделю в ее домишко (теперь Айрапетян снимала частный домик в умирающей деревеньке вдоль Владимирского тракта) явился курьер. И вручил официальную бумагу. Отправителем была Полина. Она требовала с нее пятьсот семьдесят долларов за лечение (копии чеков из медицинских учреждений прилагались). И еще пятьсот — за моральный ущерб.

— Ну, что же за тварь! — не удержалась Татьяна.

А Анаит только вздохнула и продолжила:

— Будто чувствовала, что это — все деньги, которые у меня есть. Я их почти два года копила…

— Да с какой стати ты должна была их отдавать? — возмутилась Садовникова.

— Полина сказала, что иначе в суд подаст. И дело выиграет. И тогда мне куда больше платить придется, — грустно произнесла девушка.

— По-моему, чистой воды блеф. Совсем не факт, что она выиграла бы, — возразила Татьяна. — А уж насчет морального ущерба вообще зря надеялась. В наших судах его почти не присуждают. А если и назначат выплатить, то тысячу рублей максимум.

— Я знаю, — склонила голову Айрапетян. — Но только… в судах ведь люди сидят. Ваши. Москвичи. (На последнем слове ее голос предательски дрогнул.) А я — нацменка, как вы говорите: «Понаехали тут…» У меня не то что гражданства — даже регистрации нет. Ну, и как ты думаешь, в чью пользу суд решение примет?

— Как же тебя в салон без регистрации взяли? — изумилась Татьяна.

— Хозяйка сказала, на ее страх и риск, — вновь вздохнула девушка.

Впрочем, мелькнуло у Татьяны, хозяйка за свой риск получала немало — четыре пятых заработка сотрудницы.

— Короче, ты решила, что проще будет деньги отдать, — подвела итог Садовникова.

— Да, — кивнула Анаит.

— И что же — отдала?

— Почти, — вздохнула собеседница.

Ни домой, ни в офис Полина ее не позвала, велела привезти деньги в салон, к восьми вечера, когда она освободится после косметических процедур. Девушке возвращаться туда, где радужные надежды сменились полным крахом, хотелось меньше всего. Но только кого волновало, чего хочет Анаит Айрапетян?

Да и, по большому счету, уговаривала себя она, что страшного? Хозяйка, правда, сказала, чтоб бывшая сотрудница к салону и на километр не приближалась. Но явно ведь: угрозу произнесла в сердцах. Да и бывает начальница здесь только в первой половине дня, а сейчас вечер. Остальные же коллеги относились к Анаит пусть несколько снисходительно, но в целом неплохо. Татуировщик Джек даже уважительно именовал «самой дипломированной в мире маникюршей». С администраторшей тоже почти приятельствовали. Та, хоть и коренная россиянка, и двумя языками владеет, с родным-то не дружила. Частенько у нее срывались всякие «ехай» или «ложить». А уж когда приходилось рекламные листовки о спецпредложениях писать, то и вовсе терялась. Анаит, ежедневно тренировавшаяся писать по-русски, ей помогала, поэтому та относилась к ней со снисходительной благодарностью. А с уборщицей, веселой хохлушкой Ульянкой, они вообще почти дружили.

В общем, вполне можно даже кофе, по старой памяти, на служебной кухоньке выпить.

Однако едва Анаит вошла в салон (сумку жег конверт с тощей пачечкой долларов — всеми ее сбережениями), как увидела Татьяну Садовникову. Та была одной из ее самых любимых клиенток. Понимающая, доброжелательная, приветливая. Когда Анаит уволили, она даже (конечно, совсем в глубине души) надеялась, что Татьяна ей позвонит. Посочувствует и скажет, допустим, что лучшего мастера в своей жизни не встречала. И станет ездить к ней, любимой маникюрше, куда угодно, хоть в окраинную парикмахерскую, хоть домой.

…Но, конечно, то были лишь мечты. Татьяна, похоже, даже не поинтересовалась, за что Анаит уволили. И не вспоминала о ней. И в тот момент, когда Айрапетян оказалась на пороге салона, Садовникова как раз направлялась в ее бывший кабинет. На маникюр. К другому мастеру, взятому на ее место.

— Я понимаю, конечно, Тань, что ты здесь совсем ни при чем, — горячо говорила Анаит, — но мне вдруг так обидно стало! Эта ваша Москва, молох, перемолола меня и выплюнула. А у вас, столичных жителей, все идет по-прежнему. Успешно. Блестяще. Гламурно.

…И такая была в ее словах горечь, что Татьяна поневоле почувствовала себя виноватой. Хотя упрекнуть ее было вроде бы не в чем: она действительно не обязана интересоваться судьбой уволенной маникюрши. И уж тем более уходить ради нее из приятного во всех отношениях (кроме Полины, конечно!) салона.

Анаит продолжала:

— В общем, совсем мне после этого расхотелось внутрь идти. И я решила: подожду Полину на улице. Мы договорились на восемь, я приехала в семь пятнадцать — думала, пока с девчонками на кухне посижу… Но даже если бы Полина задержалась на своих процедурах — ждать не так и долго. На улице оттепель, не холодно, да и было мне чем заняться. Я как раз по пути «Работу и зарплату» купила. Вот и устроилась на лавочке против входа. Просматривала вакансии, подчеркивала те, для которых не нужна прописка, и то и дело поглядывала на дверь в салон… Однако прошел целый час, а Полина так и не появилась. Я совершенно не удивилась. Вполне в ее духе, да и в духе многих клиентов — прийти к косметологу, а потом остаться еще и на мелирование или, допустим, на массаж. Только уж больно холодно на улице торчать… Я ждала, ждала, а потом вдруг менты приехали, и я испугалась. Убежала. А совсем уже вечером, в половине одиннадцатого, позвонила Ульянке, ну, уборщице нашей. Она мне все и рассказала. И про то, что Полину убили, и что тебя, — Анаит сочувственно взглянула на Таню, — в ее смерти обвиняют.

— Подожди-подожди! — перебила Айрапетян Татьяна. — Ты говоришь, что пришла в салон как раз в тот момент, когда я заходила на маникюр, верно?

— Да, — кивнула Анаит. — Ты меня просто не успела увидеть, потому что в кабинет уже почти зашла. Но я тебя узнала…

— Но в тот момент, когда я заходила на маникюр, — задумчиво произнесла Татьяна, — Полина точно была жива. А дальше ты… — Садовникова запнулась.

— А дальше я, как и сказала, ждала Полину на улице, — твердо произнесла Анаит. — А могла и зайти незамеченной в кабинет косметолога и ее убить. Ты на это намекаешь?

— Я просто интересуюсь, может ли кто-нибудь подтвердить твои слова, — пожала плечами Садовникова.

— Никто не может. И алиби у меня нет. Я, как и ты, оказалась там в самое неподходящее время. Администратор тоже против меня может свидетельствовать. Она ведь видела, как я заглянула в салон. Мы даже поздоровались, она сказала, чтоб я заходила, а я ответила, что лучше на улице подожду. Поэтому согласна с тобой, все очень подозрительно. В холле ведь в тот момент вообще никого не было. Ты ушла на маникюр, администратор пила кофе на кухне. Я вполне могла бы снова войти в салон и прикончить Полину. — Айрапетян вновь тяжело вздохнула и добавила: — По крайней мере, меня в этом подозревают.

— Откуда ты знаешь?

— А чего тут знать? — пожала плечами та. — Я в тот вечер еще долго по Москве бродила. У меня, знаешь, как странно? Вроде и не люблю этот ваш город, а когда на душе плохо, суета, огни, блеск вроде и успокаивают… В общем, вернулась на свои выселки на последней маршрутке, в половине первого. А прямо перед домом — милицейская машина стоит. К счастью, я ее издалека увидела, и темно было, меня не заметили… Ну, тогда я на попутку — и обратно. В Москву.

Таня взглянула на часы. Ну да, Анаит как раз должно было хватить времени. Добраться из своего загорода на частнике до ее квартиры. Она перевела взгляд на девушку. Поправила:

— Однако, прошу заметить, ты сейчас приехала не просто в Москву, не куда-то, а именно ко мне. Могу я узнать — с какой стати?

Получилось жестко, но Татьяна действительно не понимала. Да, она действительно всегда сочувствовала печальной, запуганной Анаит Айрапетян. Но не до такой же степени, чтобы принимать ту глубокой ночью у себя дома. И уж тем более Таня не готова была скрывать ее от милиции.

А Анаит еще и усугубила. Пробормотала:

— Ну, я, знаешь, как думала? Вроде нас обеих в убийстве обвиняют. В том, чего мы не совершали. Получается, мы подруги по несчастью.

Таня молчала. Лично ей подобная подруга была абсолютно не нужна.

Анаит закончила свою мысль:

— Ведь у вас, в Москве, все связи решают. Я здесь вообще никто, а у тебя, ты однажды сама сказала, отчим — большой человек. Полковник ФСБ.

Садовникова мысленно обругала себя самыми последними словами. Ну что же у нее за характер такой! Совсем язык за зубами держать не может! Нашла, перед кем хвастаться! Перед маникюршей! Вот и получай теперь.

— Ты, Анаит, забываешь одну вещь, — задумчиво произнесла Татьяна. — Это ведь мой отчим, и помогать он будет — мне. А ты-то здесь каким боком?

Совсем грубо вышло, но с этими провинциалами, похоже, иначе нельзя.

Ожидала в ответ слез или, по меньшей мере, мольбы, однако Анаит осталась спокойной, на удивление. Пожала плечами и с достоинством произнесла:

— А я и не прошу, чтобы мне помогали. Просто у меня информация есть по убийству… Как вы, москвичи, говорите, абсолютный эксклюзив. И, чтобы ею распорядиться, нужен ум. И осторожность. И возможности немалые. Вот я и вспомнила про твоего отчима. А заодно, решила, и тебе помогу…

— И сколько ты хочешь за свою информацию? — подняла бровь Татьяна.

— Ты не поняла, — покачала головой Анаит и отчего-то взглянула на Садовникову с сожалением. — Я вовсе не собираюсь эту информацию продавать. Я просто хотела отдать ее в руки… серьезным и доброжелательным людям. Доброжелательным, в том числе по отношению ко мне.

— Интересный ты человек, Анаит! — попыталась разрядить обстановку Садовникова.

— И чем же? — улыбнулась в ответ Айрапетян.

— Ну, хотя бы тем, что маникюрши так не говорят.

— А я по основной профессии не маникюрша, а филолог, — напомнила девушка. — У меня образование высшее. — И быстро сориентировалась: — Поэтому… Насчет моей информации… Если она поможет, ты меня, вместо платы, в свое агентство возьмешь. Хотя бы волонтером, без зарплаты.

На бесплатное волонтерство в наше меркантильное время желающих почти нет, поэтому Татьяна с легкостью пообещала:

— Договорились. Ну, выкладывай свой эксклюзив.

— Сейчас.

Анаит вышла в коридор, где оставила сумочку. Внесла ее в кухню. Расстегнула «молнию» — и триумфально выложила на стол целлофановый пакет. В нем лежало что-то грязно-бурое. Таня потянулась открыть.

— Нет-нет, ни в коем случае! — остановила ее Анаит.

Танина рука замерла. А Анаит попросила:

— Слушай, а можно еще коньячку?

«Да ты вполне освоилась в моей квартире!» — досадливо подумала Садовникова. Однако коньяку налила.

На самом деле, пока Анаит ждала на улице Полину, случилось еще кое-что.

Салон красоты располагался совсем рядом с метро «Третьяковская», во дворе дома, в выведенной из жилого фонда квартире с отдельным входом. Место, конечно, модное, почти рядом с Кремлем, однако домишко весь облупленный. А лавочка, на которой коротала время Анаит, и вовсе дико неудобная, колченогая. Анаит честно пыталась искать вакансии в «Работе и зарплате», но сидеть было жестко, сразу же затекла спина, да и все-таки зима на улице, прохладно. Поэтому она то и дело вставала размяться, прогуливалась по двору.

Девушка как раз отошла метров на десять от входа, когда услышала: дверь салона хлопнула. Анаит обернулась на звук: неужели Полина? Однако то была совершенно незнакомая женщина. И из салона она не выходила, а наоборот, входила внутрь. Причем появилась не с улицы, откуда все, а из глубины двора. «Клиентка, наверно, — мелькнуло у Анаит. — Поставила машину где-то во дворах, оттуда и идет. В Москве ведь с парковкой проблемы…»

Анаит обрадовалась. Хотя и понимала, что встреча с Полиной неизбежна, но интуитивно хотела ее оттянуть. Проводила незнакомку глазами и вновь уткнулась в журнал вакансий. Но просидела над ним от силы десять минут, когда дверь салона вновь хлопнула. Вот интересно, отметила Анаит: та же высокая худая женщина. Но когда это клиентки заходили в салон всего лишь на несколько минут? И почему у незнакомки такое перевернутое лицо и губы трясутся?.. И по двору женщина кинулась чуть не бегом.

Повинуясь какому-то инстинкту, Анаит поспешила за ней. Дамочка действительно спешила к своей машине. То был несолидный, по меркам серьезных людей, «Гетц». Анаит проводила смешной автомобильчик взглядом, зачем-то запомнила номер… а потом увидела кое-что еще. Рядом с местом, где только что стояла машина, валялось что-то красное.

Анаит приблизилась к предмету, подняла — и вздрогнула. Это была обычная одноразовая салфетка. Только пропитанная кровью.

Анаит опешила, инстинктивно отшвырнула страшную находку… И в этот момент услышала вой милицейских сирен.

К салону на полной скорости подлетела машина с мигалкой. Из нее выскочили люди в форме…

Анаит вновь подняла салфетку — и бросилась прочь.

…Имелось у Татьяны огромное искушение: самой найти женщину, о которой рассказала Анаит. Явно отыскать будет легко: пробить по гаишной базе данные «Гетца», узнать адрес, нагрянуть домой, продемонстрировать злополучную салфетку, пригрозить… Но девушка вспомнила слово, данное отчиму («Сидеть тихо, никуда не лезть!»), и от искушения удержалась. К тому же, несмотря на складный рассказ Анаит, Таня не до конца верила маникюрше. Ведь вполне могло быть, что Полину убила именно она, а загадочную женщину на «Гетце» выдумала, чтобы отвести от себя подозрения.

Однако, когда на следующий день отчим пригласил Таню на обед, он сказал:

— И эту девочку, Анаит, с собой приводи.

Из чего Таня сделала вывод, что маникюрша, скорее всего, невиновна.

И вот теперь обе сидели в крошечной квартирке отчима. Только что был съеден борщ, и баварские колбаски в горчичном соусе, и яблочный штрудель. (Анаит, хотя и худышка, кушала больше всех — видно, на питании экономила, а тут кормили бесплатно.)

А едва покончили с едой, Валерий Петрович закурил неизменный «Опал» и произнес:

— Я нашел вашу даму. Это сестра Полины. Ее зовут Яна.

Анаит ахнула, прикрыла рот ладошкой. Таня пробормотала:

— Сестра? Но у Полины не было никакой сестры… По крайней мере, она про нее никогда не говорила.

Полковник Ходасевич кивнул:

— А это потому, что они не общались. За последние десять лет даже не созванивались ни разу. И только недавно…

…Яна возненавидела Полинку сразу, едва та появилась. Самой Яне тогда была три года, ну а сестрицу только что привезли из роддома. В честь маминого возвращения устроили праздник, к родителям пришли гости, все пили шампанское, ели торт и без конца фотографировали розовый сверток. Яна же выждала, покуда восторги вокруг новорожденной несколько поутихнут. Убедилась, что крошка крепко спит в детской. И попыталась выбросить пищащий «подарочек» из кроватки. А вовремя подоспевшая мама (самая любимая! раньше на Яну никогда даже не кричавшая!) дико рассердилась и отшлепала старшую дочку…

И с тех пор ее жизнь разительно изменилась. Прежде ведь именно она, Яна, была самой умной, самой красивой. Теперь же на тот пьедестал, где раньше царила старшая дочь, возвели младшую сестренку. Ею постоянно восторгались: ах, Полиночка улыбнулась, ой, какой Полиночка замечательный пузырь пустила да как Полиночка смешно губками шлепает. Яне же постоянно внушали, что она теперь старшая, должна подавать пример, кушать сама, одеваться сама, не плакать, не капризничать. Но только как не капризничать — ведь все прежние детские страхи в один день никуда не денутся. Как боялась Янка Бабы-яги и теней за ночным окном, так и по-прежнему боится. Да еще и новые опасения прибавились: что мама с папой заберут свою ненаглядную Полину и уедут далеко-далеко. А ее, Яну, оставят одну в квартире. А что, вполне могут. Полинка — она ведь такая идеальная, не то что старшая сестра. Родители постоянно, Яна подслушивала, про младшую говорили: «Золотая девочка! Засыпает легко, не капризничает, не плачет. А кушает как хорошо! Не то что Янка в ее возрасте…»

И Яне от таких слов хотелось выкинуть Полину не то что из кроватки, а прямо из окна. Однако приходилось притворяться. Яна добросовестно выполняла мамины просьбы: учила сестричку садиться на горшок, разглядывать картинки в книжке, собирать пирамидку. Катала ее в коляске и даже рассказывала сказки на ночь. И все время, каждую минуту, надеялась, что сейчас, вот сейчас, мама подойдет не к Полине, а к ней. Обнимет. Приласкает. Скажет «спасибо».

Мама, конечно, ласкала ее. И у постели сидела, когда Яна болела, и подарки на день рождения покупала хорошие. Но больше любила — Полину, и ошибиться здесь было невозможно.

Еще, как назло, в сестрице как-то счастливо гены сложились. И характер оказался спокойный, никогда никаких проблем не создавала. Да еще и куча талантов. Отдали на хореографию — буквально через месяц Полина уже танцует сольные партии. И в музыкалке всегда отчетные концерты закрывала, что только самым лучшим ученикам поручали. И в школе — почти сплошные «пятерки». Никакого сравнения со старшей сестрой. У Яны-то, как у всех обычных людей, есть успехи, но и проблем немало. То удача, все хвалят: на соревнованиях по акробатике второе место по району заняла. А через неделю баловались с девчонками, лазили по брусьям и нечаянно одну из юных спортсменок столкнули. Та упала, сломала руку, перелом оказался сложный, родители подняли скандал… и Яну, главную зачинщицу баловства, из секции выгнали. Несмотря на все спортивные заслуги. Да и в школе у нее только по любимому рисованию «пятерки» были, а остальные предметы еле на «четверочки» вытягивала.

«Полина — наша гордость», — не скрывали родители.

А она, Яна, — так, второй сорт.

И, едва закончив школу, Яна поспешила уйти из дома. Благо, у приятеля еще по детской изостудии родители уехали по контракту за границу, он обретался один в квартире, и ему требовалась, как он говорил, хозяйка. И пусть хозяйничать в огромной, постоянно кишащей гостями, квартире было совсем непросто, да и денег вечно не было, — зато больше никто не приводил в пример идеальную Полину.

Янина жизнь и дальше шла, будто американские горки. То крутейший подъем — персональная выставка, журналисты, восторженные отзывы на центральных телеканалах в прайм-тайм. А то вдруг творческий кризис, когда и не рисуется, и не живется… Друг детства давно женился, из огромной квартиры Яну попросил, но ей и в голову не пришло вернуться домой. Знакомых, к счастью, много, и если собственное жилье есть не у всех, то мансарды-мастерские — почти у каждого. А Яна для себя решила твердо: лучше уж на раскладушке, на холодном чердаке, чем в теплой домашней постели — но в тени сестрицыной славы.

Тем более что родители и не пытались вернуть ее. Позванивали, небольшими деньгами снабжали — на этом забота и заканчивалась. Но даже при таком шапочном общении до Яны доходили отголоски Полининых успехов: та окончила школу, разумеется, с золотой медалью. Блестяще, с одними пятерками, поступила в институт. На четвертом курсе (как и положено приличным девочкам) вышла замуж — разумеется, за такого же, как и сама, перспективного юношу. А едва защитив диплом, собралась рожать. Все по графику, все, как у людей. Аж слушать тошно. Янка, хоть и на три года старше, о замужестве и тем более о детях даже не думала. Зачем такая обуза? Вот когда-нибудь, когда ее картины потрясут мир и она дико прославится, — тогда можно будет.

Однако слава обрушиваться на нее не спешила. Какие-то работы хвалили, некоторые — успешно продавались. Но к тридцати годам только и добилась, что торгаши на Крымском валу стабильно покупали картины, однако больше пятисот баксов за полотно не давали. А в месяц одинаковых, какие на рынке в моде, работ нарисуешь от силы пару, да и то, если кураж есть. Так что денег всегда был лишь прожиточный минимум: не умереть с голоду, нормально выглядеть, ездить на простецкой машинке да покупать хорошие кисти с красками. А вот приобрести собственное жилье — извините.

И потому Яна пришла просто в дикий восторг, когда вдруг выяснилось: совсем дальняя родственница (ее девочки и видели от силы пару раз) завещала им, сестрам, квартиру. Крошечную, однушку — но зато в самом центре, на Кропоткинской, как раз возле всех художнических тусовок.

Полина с мужем к тому времени уже купили по ипотеке добротную «трешку», и потому Яна очень надеялась, что нежданное наследство отойдет ей одной. Даже позвонила младшей сестрице и униженно попросила:

— Полин… А можно, я пока в этой квартире поживу?

— Ее, между прочим, сдавать можно, — отрезала сестра. — За немалые деньги.

— Я понимаю, что можно, — вздохнула Яна. — Но мне ведь жить негде.

— Да ладно, негде! Возвращайся к родителям, — хмыкнула та.

Как будто не понимает, что Яне, с ее образом жизни, сигаретами, красным вином и иногда «травкой» совершенно нечего делать в добропорядочной родительской квартире.

Но все же сестра милостиво разрешила — пользуйся пока что. И Яна с восторгом принялась обживать новое жилище — первое свое собственное! Влезла в долги, сделала очень красивый, авангардный ремонт. Заплатила немалые деньги, чтобы протянуть в квартиру телефон (хоть и самый центр, а телефонной линии здесь прежде не было). Впервые почувствовала вкус к оседлой и гармоничной, без вечных гостей и бардака, жизни. Даже в ее картинах с появлением новой квартиры прибавилось упорядоченности и строгости.

Но на днях ей позвонила Полина. И огорошила:

— Все, конец твоей вольнице. Я риелтора наняла. Завтра твою квартиру смотреть придут.

— Кто придет? Зачем? — не поняла сестра.

— Ну, как — кто? — терпеливо объяснила та. — Покупатель. Мы с мужем надумали дачей обзаводиться. Нам деньги нужны. Моей половины, за эту квартиру, как раз должно хватить.

— Но…

— Послушай, Яна, — саркастически произнесла сестра. — Эта квартира принадлежит в равной степени тебе — и мне. Ты пожила в свое удовольствие — и будет. Все должно быть по-честному. Впрочем, если не хочешь продавать — отдай мне мою половину ее цены. Риелтор сказал, это будет…

…И Полина назвала такую сумму, что старшей сестре оставалось лишь ахнуть. Подобных денег ей не раздобыть никогда — даже если она вдруг продаст все свои картины. И все задумки по поводу будущих картин. И все свои мозги вообще.

— Итак, Полина была в своем праве, и квартиру на «Кропоткинской» продали, — закончил свой рассказ полковник. — Это случилось две недели назад. А в тот день, когда вы, Анаит, — вежливый кивок, — Яну видели, она должна была передать своей сестре ключи. Но…

— Вместо этого — она ее убила! — выкрикнула Татьяна.

Полковник еле уловимо усмехнулся:

— Возможно. Однако Яна в убийстве не призналась. Она стоит на своем: что пришла, как и договаривались с Полиной, в салон. Зашла в кабинет косметолога. Швырнула ключи на стол и наговорила сестре немало нелицеприятных вещей. И, лишь выплеснув все, задумалась: а почему Полина молчит? Неужели такая особая издевка? Сорвала с нее покрывало. И обнаружила, что грудь сестры в крови и та мертва. Отсюда, — быстрый взгляд на Анаит, — взялись и окровавленная салфетка, и нервная, как вы видели, походка. Однако Яна утверждает: она не убивала, — она появилась в кабинете после убийства.

— И ты ей веришь? — скривила губы Татьяна.

Полковник спокойно ответил:

— Ей сложно поверить. Ведь в вашем салоне, в холле, оказывается, имелась видеокамера. Правда, записи почему-то просмотрели не сразу, а только сегодня утром. И они неопровержимо свидетельствуют: после того, как косметолог ушла пить чай, Яна была единственной, кто заходил в кабинет. Единственной. — Он выразительно взглянул на падчерицу.

«Значит, все обвинения с меня сняты», — мелькнуло у Татьяны.

Но радости все равно не было. Она никогда не видела Полинину сестру Яну, но отчего-то заочно жалела ее. И с трудом верила, что творческий человек, художница, может стать убийцей, причем пойти на такое страшное преступление всего лишь из-за квартиры. Как пошло!

Да и еще что-то ее тревожило. Щемило. Жало.

Наверно, то, что вина старшей сестры слишком уж бросалась в глаза. Та и в кабинет косметолога зашла — под прицелом камер. И окровавленную салфетку выбросила всего в квартале от места убийства…

Татьяна задумалась. Полковник молча курил, сизый дым кольцами поднимался к потолку. Анаит переводила взгляд с толстяка на Таню, с Тани на толстяка, — но благоразумно молчала.

Садовникова же неуверенно произнесла:

— Слушай… А тебе не кажется странным, что как-то слишком гладко получается? Яна будто специально сделала все, чтобы ее нашли. Зачем?

— Тебе кажется странным только это? — цепко взглянул на нее полковник.

— Нет, — задумчиво сказала Таня. — Скорее другое. Что все — все мы! — оказались в салоне ровно в то время, когда Полину убили. Смотри: я пришла — и столкнулась с ней. И Анаит она велела прийти именно в салон. И сестру туда же позвала. И при этом мы все трое имели основания ее ненавидеть. И дружно оказались на месте ее убийства. Неужели случайно?

Ходасевич широко улыбнулся и произнес, обращаясь к падчерице:

— Правильно мыслишь.

А Таня, вдохновленная его поддержкой, забормотала:

— Значит, так… На самом деле я в тот день к косметологу идти не собиралась. Но мне позвонила Валентина, секретарша Полины (с ней мы в нормальных отношениях, она в тот же салон ходит), и сказала, что время пропадает, а со следующей недели мастер в отпуск уходит, и потом к ней месяц не попадешь, а у меня как раз настроение было на нуле, вот я и решила себя побаловать…

И Таня обратилась к Анаит:

— Слушай, а тебе кто велел в салон прийти, принести деньги? Полина?

— Нет, не Полина, — растерянно пробормотала маникюрша. — Мне звонила ее секретарь Валентина Георгиевна. — Татьяна переглянулась с полковником. — И сказала, что сегодня у меня последний шанс, чтобы решить дело миром. А иначе завтра Полина в суд подает.

Таня взглянула на отчима, протянула:

— Интере-есно… А как бы узнать, кто Полинину сестру в тот день в салон пригласил?

— Я это узнал, — усмехнулся полковник. — Ей тоже назначила день, час и место Валентина, Полинин личный секретарь.

«Ты не хотела его — вот и получи», — пульсировало в мозгу.

Она действительно не хотела этого ребенка, и бог ее наказал.

Все объективно, объяснимо, и ты решительно ни в чем не виновата. Любая бы задумалась: ни квартиры, ни прописки, ни работы, ни мужа… Умные в такой ситуации от беременности избавляются сразу. А Валя все на что-то надеялась. Что как-то наладится, что, раз уж дал бог зайчика, даст и лужайку. Или что Миха, отец малыша, одумается…

Но чуда не случилось. Она так и осталась совсем одна. Без денег. Без перспектив. Без прописки. Без медицинского полиса. И сейчас, когда подступал новый год, а за окнами без устали рвались петарды, к ней даже «Скорая» отказывалась ехать. А шапочная знакомая, на которую Валя свалилась со своими проблемами, откровенно злилась. Той хотелось шампанского, праздника, она быстро устала от благотворительности, ее совсем не интересовали чужая кровь и боль. И чужой ребенок.

Она помогла Валентине накинуть пальтишко и потащила ее сквозь хмельную уличную толпу прочь. Куда угодно. Лишь бы уйти подальше от собственной квартиры с уютно мерцающей елкой.

— Отведи меня… до любого роддома, — хрипела Валя.

Боль скручивала пополам, перед глазами метались желтые всполохи, взрывы петард нестерпимо отдавались в измученном теле.

— А я знаю, где тут роддомы? — растерянно бормотала подруга.

— Ну, или брось меня. Уходи. Будь что будет. — Валентине уже действительно было все равно. Лечь в пушистый, щедро припорошивший улицы снежок и просто умереть.

— Нет, подожди… Точно! Я вспомнила! Западный медицинский центр, отсюда в квартале!..

Валя, хотя и чувствовала себя почти мертвой, нашла силы улыбнуться:

— Ты… смеешься? Это ведь коммерческая фирма! А меня даже в обычные больницы без полиса не берут!

— Обязаны взять! — отрезала подруга. — Там тоже врачи. Они все клятву Гиппократа давали!

Подхватила изнемогающую Валентину под руку и с новыми силами поволокла по праздничной улице. Валю шатало, прохожие с любопытством смотрели им вслед. Какой-то парнишка весело прокомментировал: «Девчонки уже набрались!»

Охранник в Западном медицинском центре оказался соотечественником. Он даже на порог их не пустил:

— Вы что, спятили? У нас здесь только по контрактам!

Но, по счастью, шумом на крыльце заинтересовался дежурный врач. Едва взглянув на смертельно бледную Валентину, рявкнул на охранника:

— Ты что, совсем варвар? Носилки!..

А уже через десять минут Валя проваливалась в забытье. И, отдаваясь на волю спасительных волн наркоза, слышала, как где-то в ординаторской телевизор транслирует триумфальный бой курантов.

…В себя она пришла уже первого января. Крошечная, очень чистая палата, в окно рвется веселый солнечный свет, и почти никакой боли, лишь слегка потягивало живот. И еще очень тихо кругом.

Валя попыталась вскочить, голова закружилась, она застонала, в палату тут же вошел врач. Лицо у него было усталое, а глаза красные.

— Что? Что со мной? — потребовала она. — Я родила?

— Вам сделали кесарево сечение, — склонил голову доктор. — Все прошло хорошо.

Валя просветленно взглянула на него:

— А… где малыш?

И глаза доктора тут же метнулись к переносице.

— А малыш… вашего сына мы, к сожалению, спасти не смогли. Множественные пороки развития… несовместимые с жизнью…

И белый снег за окном тут же взорвался ярко-багровым пламенем.

Это бог ее наказал. За то, что она не хотела этого маленького человечка.

Валентина Георгиевна Майко работала на Полину уже третий год. Сначала устроилась к ней секретарем в маленькое рекламное агентство, потом Полину позвали в структуру посерьезней, а дальше и вовсе в престижный «Ясперс» — и верная секретарша всюду следовала за патронессой.

Иных точек соприкосновения, кроме совместной работы, у женщин не было. И познакомились они, судя по всему, лишь на собеседовании, когда Полина решала, брать Валентину на работу или не брать. Взяла — и, похоже, не прогадала, потому что женщины понимали друг друга с полуслова. Валентина Георгиевна планировала все встречи Полины, печатала ее документы, готовила проекты договоров и частенько давала ценные советы. По всему выходило: они просто начальник — и подчиненная, а за рамками офиса почти не общаются. Семьями не дружат (да и нет у Валентины Георгиевны никакой семьи), по кафешкам, как часто подруги делают, вместе не расхаживают.

Зацепиться было не за что. До тех пор, пока Валерий Петрович не пробил, на всякий случай, обеих, по базам данных пациентов московских клиник. И компьютер очень быстро выдал совпадение: шесть лет назад обе в одно и то же время находились в Западном медицинском центре. Полина Вершинина родила здесь сына. А ребенок Валентины умер во время родов.

Валерий Петрович, Татьяна и Анаит находились в квартире секретарши. Жилье, явно съемное, оказалось совсем неухоженным, пахло пылью и сигаретным дымом.

Валентина, кажется, их ждала. Дверь открыла после первого же звонка, и в ее взгляде почему-то промелькнуло облегчение. Она вежливо пригласила гостей пройти в гостиную и, пока те рассаживались, еле слышно пробормотала:

— Ну, вот и все.

Женское чутье подсказало Тане: секретарша признается. Она даже рада, что наконец пришло время признаться, сбросить бремя с плеч. И та, не дожидаясь вопросов, заговорила:

— Что вы хотите узнать?

«Зачем ты нас всех в салон созвала? — едва не вырвалось у Татьяны. — Анаитку, Яну, меня?!»

Однако девушка решила промолчать. Ходасевич же задумчиво произнес:

— Мы хотим узнать о том, что случилось в Западном медицинском центре. Шесть лет назад. Вы ведь именно за это мстите Полине, верно?

Таня восхитилась: отчиму удалось так уверенно сказать, будто он и правда был в курсе.

И блеф сработал. Потому что Валентина Георгиевна повесила голову и пробормотала:

— Кто вам сказал?..

И, не дожидаясь ответа, тихо добавила:

— Хотя какая разница… Я надеюсь только на одно. Что вы поймете, за что я так ненавидела Полину…

Валентина нервно затянулась сигаретой и задумчиво произнесла:

— Мой сын умер при родах. А как вы думаете, каково это — когда твой ребенок умирает?

Вопрос явно был риторическим, гости молчали, а женщина горячо продолжила:

— И совсем неважно, нужен был тебе этот ребенок или нет… Я на тот момент абсолютно нищей была: ни кола ни двора. Казалось бы, даже на руку. Забудь — и живи новой жизнью. Ищи работу, ищи мужа, заводи с ним новых детей… Но только мне каждую ночь снился мой погибший сын. — Она затушила сигарету и тут же закурила новую. Судорожно сглотнула: — Я ведь заставила их. Они мне его показали. Такой крошечный, беззащитный. И беленький, словно ангелочек. Лежит, ручки разбросал, будто уснул…

Она сделала три затяжки подряд, с отвращением затушила сигарету, вскочила, нервно прошлась по комнате. Бессильно опустилась на диван.

— Я ничего не могла с собой поделать. Я вбила себе в голову, я не сомневалась: я виновата в смерти моего ребенка. Он умер лишь потому, считала я, что я его не хотела, боялась, что он свяжет меня по рукам и ногам. И это чувство вины осталось со мной навсегда. Вся моя дальнейшая жизнь, успехи, радости — все теперь было не по-настоящему. Потому что я помнила, всегда помнила ту новогоднюю ночь. И детские глазки, которые закрылись… Потому что я не хотела, чтобы они смотрели на свет!

Валентина всхлипнула, закрыла лицо руками, помолчала. А когда заговорила снова, ее голос был сух:

— Но только никого не интересовало, что происходит в моей душе, и надо было жить дальше. Я изо всех сил старалась забыть о своей вине, о смерти сына. Нагрузить себя как можно больше. Чтобы только не думать об этом. Две работы, языковые курсы, курсы секретарей, а еще раз в неделю волонтером в больнице, где лежали детки-отказники. Я ухаживала за ними, улыбалась им, укачивала, играла… А когда ловила их робкие улыбки в ответ, каждый раз надеялась, что мой погибший малыш меня простил. Время шло, боль притупилась. Я устроилась секретарем в крупную компанию, сняла квартиру, пошла учиться в автошколу. А однажды, когда в очередной раз возилась с малышами в детской больнице, — ее голос снова дрогнул, — ко мне подошла одна из сестричек. И сказала, что ей нужно со мной серьезно поговорить. «Пойдем, покурим», — предложила я. «Нет, не здесь!» — испугалась та. Я дождалась конца ее дежурства, мы вместе вышли из больницы, и она мне сказала, сказала… — на глазах Валентины выступили слезы, — что мой сын, оказывается, жив!

— Как? — выдохнула Татьяна.

И даже бесстрастный Валерий Петрович не удержался — судорожно сглотнул.

— Он жив, абсолютно здоров и уже, оказывается, пошел в детский сад, — сухим голосом повторила Валентина.

— Ничего не понимаю… — пробормотала Таня.

А Валентина жестко добавила:

— Только его мамой считаюсь вовсе не я. А Полина Алексеевна Вершинина.

…И дальше жизнь Валентины снова изменилась.

И снова она не знала, как ей жить дальше.

Медсестричка, что выдала ей врачебную тайну, клялась: она все знает совершенно точно. В ту новогоднюю ночь в Западном медицинском центре дежурили две бригады. В каждой врач, акушерка и медсестра. Их команда, незадолго до боя курантов, приняла роды у пациентки Вершининой. Все прошло крайне неудачно, ребенок родился в асфиксии, с тройным обвитием пуповины. Они пытались реанимировать малыша, но тщетно. И именно ей, медсестричке, выпала тяжкая обязанность сказать Полине, что спасти ребенка не удалось.

«Но уже когда я шла в палату, — рассказывала медсестра, — меня вдруг нагоняет доктор. И говорит: «Отбой!» Я, конечно, ничего не понимаю: «Как? Почему?» Они, может, и хотели скрыть — но как, я ведь полностью в теме. Вот и признались. Что сразу после Нового года вторая бригада сделала кесарево бесплатной пациентке, какой-то тетке с улицы. Чуть не бомжихе, но ведь когда с сильными схватками, то отказать даже коммерческий центр не имеет права… И ребенок той не нужен абсолютно, а Полина рыдает, говорит, что не может уйти из роддома без ребенка, а ее муж, разумеется, готов компенсировать все расходы.

— Тебя просто купили! — ахнула тогда Валя.

— Купили, — не стала спорить медсестра. — Но я заходила в твою палату. Разговаривала с тобой, ставила тебе какой-то укол. Я бы тебе сказала, я очень хотела тебе сказать. Но ты, мне показалось, совсем и не переживала. Рассказывала, что новую жизнь решила начать, на курсы секретарей пойдешь… А Полина так радовалась сыну, так его обнимала, так ласкала! И тогда я решила, что все справедливо. А сейчас… — Медсестричка вздохнула. — В общем, ушла я из этого медицинского центра. Устроилась сюда, в больницу. И тебя, когда ты волонтером пришла, сразу узнала. Давно за тобой наблюдаю, вижу, какая у тебя боль в глазах. Только теперь поняла, что не имела я тогда права их покрывать. Но что сделано — то сделано. Я тебе все рассказала, просто камень с души. А ты теперь поступай как хочешь. Решишь судиться с Полиной, забрать ребенка себе — я готова все подтвердить.

И перед Валей встал выбор. Потребовать экспертизы ДНК, затеять громкий процесс, отобрать ребенка, огорошить, что его родители — не родные. Это будет по меньшей мере жестоко. Тем более что мужа у нее по-прежнему нет, и на работе она пропадает сутками — стоит ли вырывать мальчика из привычной обстановки, селить в съемную квартиру (своей не было и пока не предвиделось), бросать на попечение равнодушных нянь?

Она решила в любом случае не спешить. Сначала познакомиться с Полиной, присмотреться к ней. Понять, что та за человек. И, если вдруг она окажется достойной матерью, может быть, действительно все забыть. Оставить у нее своего сына. А самой только издали наблюдать за ним. И убеждаться, что у ее кровиночки все хорошо.

— Тут моя профессия очень на руку оказалась, — рассказывала Валентина. — Хорошие секретари — они ведь на вес золота. А у меня к тому времени уже квалификация была высочайшая. Печатаю — триста ударов в минуту, свободный английский, да и общаться я всегда умела. Полина на тот момент работала исполнительным директором в небольшом рекламном агентстве. Секретаря они не искали, но я все равно решила рискнуть. Отправила свое резюме, зарплату попросила смешную. Они клюнули, пригласили на собеседование, а на нем я уж все сделала, чтобы понравиться Полине. Меня взяли в штат — и с тех пор с Полиной мы не расставались. Я, без преувеличения, ее правой рукой стала. И в доме бывала, они меня изредка приглашали. И каких только сил мне стоило не прижимать ее — моего! — сына к груди, а всего лишь играть с ним в машинки… Очень скоро я поняла, что за человек Полина. На первый взгляд — мягкий, сладкий, добрый, понимающий. С ней уютно, ей хочется доверять. Но, едва ты расслабишься, она тут же ударит тебя из-за угла… Полина ведь долго ко мне присматривалась, а когда решила, что может на меня положиться, уже ничего не скрывала, ни одной своей подлости. Я и про то знаю, как она тебя, Таня, подставила. И твою, Анаит, историю. И как она со своей сестрой обошлась… И до этого много всего было… Вот и накипело наконец. И я решила — отомстить Полине за себя. И за всех тех, кого она в своей жизни уничтожила.

— Ничего себе: отомстить! Скорее нас всех подставить! — гневно выкрикнула Татьяна.

— Да, — не стала отпираться Валентина, — со стороны выглядит, что я вас подставила. Но я надеялась, что в милиции, в конце концов, разберутся…

— Ни на что ты не надеялась, — презрительно бросила Татьяна. — Ты просто себя из-под подозрения выводила.

Валентина Георгиевна с вызовом взглянула на Садовникову и произнесла:

— В любом случае, оправдываться перед тобой я не буду.

— Конечно, ты нас подставила! — повторила Татьяна. — Специально так подстроила, что мы, все трое, во время убийства в салоне оказались!

— Хочешь — считай так. Но подумай: я ведь Полину не просто убила. Я ее — уничтожила. Вместе со всей ее распрекраснейшей репутацией. Теперь все знают, что она была за человек, только об этом и говорят. В «Ясперс» из милиции приходили, твоими, Таня, мотивами интересовались, подробно расспрашивали про ту Полинину подставу. И про то, как она деньги у тебя, Анаит, вымогала — последние деньги! — тоже теперь все известно. И как Полина сестру из дома вышвырнула, люди опять же знают. Поэтому нет больше замечательного человека и специалиста Полины Вершининой, а есть… Есть просто сволочь. Мертвая, правда.

— Спасибо, конечно, Валя, за твою справедливость, — пробормотала Татьяна, — но только меня твоими стараниями едва в убийстве не обвинили. И Анаит — тоже. И Яну.

И натолкнулась на царственное:

— Я приношу тебе свои извинения. Врать не буду: мне действительно хотелось остаться вне подозрений. Кому охота в тюрьму? Но раз уж не вышло — скрываться я не собираюсь. Пожалуйста. Звоните. Вызывайте милицию. Рассказывайте. Я, чего хотела, добилась. Полина — мертва. И главное — от ее репутации остались одни лохмотья.

— А сын? — тихо произнесла Таня.

— А что сын… — горько вздохнула женщина. — Останется с отцом.

— Расскажите, как вам удалось незамеченной проникнуть в кабинет косметолога? — бросил отчим. — Ведь на видеопленке вас не было…

— На видеопленке того дня, когда произошло убийство, — нет, — усмехнулась секретарша. — Потому что я специально взяла отгул — и пришла в салон накануне. К Генриху, на массаж, на последнее возможное время, на двадцать один час. Уже почти никого не было, ни клиентов, ни мастеров, администраторша тоже домой собиралась, поэтому ничего не стоило незамеченной пробраться в кабинет косметолога. А к нему, вы, наверно, не знаете, еще одна комнатка примыкает, крошечная, в ней коробки и всякий хлам, никто туда и не заходит никогда. Я провела в ней не самые, конечно, счастливые сутки в жизни — но дело того стоило. А уж когда я поняла, что мой план полностью получился, меня и вовсе такой восторг охватил!.. Я ведь все очень точно рассчитала. Убила Полину буквально за две минуты до того, как в кабинет ее сестра вошла. И слышала, как Яна ее проклинает… — Женщина едва ли не с гордостью взглянула на гостей. — Не зря секретарем работаю, умею планировать.

Таню передернуло. Ходасевич же спокойно спросил:

— Как вошли в комнату — я понял. А как вам удалось выйти?

— Еще проще, — усмехнулась Валентина Георгиевна. — В каморке, где я пряталась, есть окошко. Вполне нормальных размеров. И выходит оно в глухой тупик. Так что я с удовольствием послушала, как Яна осыпает свою сестру проклятиями… А потом — спокойно покинула салон.

Таня и Валерий Петрович молчали. У Тани в голове билось: «А ведь мне совсем плевать на Полину! А вот эту женщину я понимаю…»

И тут вдруг Анаит тихонько произнесла:

— Валентина Георгиевна… А что вы Полине перед смертью сказали? Вы объяснили, за что ее убиваете?

— Да, — кивнула секретарша. — Я сказала ей, что знаю: она украла чужого ребенка. А Полина ответила: ты, мол, меня не шантажируй. Все равно ничего не докажешь. Ну, я и не стала доказывать. Просто размахнулась — и ударила.

Секретарша закурила новую сигарету и с вызовом обратилась к своим гостям:

— Ну, так чего мы ждем? Я во всем призналась. Звоните. Вызывайте ментов.

— Я этого делать не буду, — пожала плечами Таня.

— И я не буду, — согласилась Анаит.

А Валерий Петрович лишь еле уловимо дернул плечом и произнес:

— Мы не смеем вас судить, Валентина. Мы просто — как та медсестра в роддоме — пока что промолчим. А что будет дальше — дело вашей совести. Мужчине я в таком случае протянул бы пистолет с одним патроном.

Подробнее читайте об этом в романе А. Рыжова «Жизнь на грани фола».

Читайте об этом в рассказе Елены Логуновой «Отпад небесной выси».

Бриф — требования заказчика к концепции его рекламы.

Куртуазный — вежливый, учтивый (Здесь и далее прим. ред.).

Капот — в XIX веке свободное женское платье с рукавами.

Урядник — в царской России старший нижний чин уездной полиции.

Корпулентный — дородный, упитанный.