Тьма вилась над Черным лесом — мостом между Явью и Навью. Под ногу снова яма подвернулась, и я чуть не свалилась, да за ветку ухватиться успела. Нога загудела от боли, но делать нечего — я дальше поковыляла, вслед за тонкой фигуркой Милавы, в темный плащ укутанной. Вдруг девица остановилась и обернулась ко мне, блеснули в голубых глазах слезы, да такая боль в них стояла, что сердце мое сжалось.

— Не надо вам, нянюшка… идти со мной, — говорит, а у самой губы дрожат от страха, и пальчики от холода уже синие.

Ох, бедная моя девочка! Такая молоденькая, такая добрая, и за что же ей такая ужасная участь — в замке Кощеевом заживо схорониться?

— Как же я тебя оставлю, деточка? — проскрипела, кое как сдерживая слезы. — Неужели одну отпущу в этот проклятый лес?

При взгляде на высокие ели, которые раскинули во все стороны усыпанные крупными иглами лапы, сердце похолодело, но отступать теперь некуда.

Я оглянулась, клятвенно себе пообещав, что это в последний раз. За широким полем еще толпился народ. Мужики — кто с факелами, кто с вилами — стерегли, чтобы мы не сбежали. Из баб кто плакал украдкой, а кто провожал недобрым взглядом. Не любили меня люди, да только Милавушку то за что сгубили? Добрее нее никого во всей округе не сыскать.

— Идем, милая, — я взяла ее за руку и повела в чащу. — Я впереди, а ты позади. Если зверь какой-нибудь выпрыгнет или чудовище, так я отвлеку, а ты беги, беги без оглядки.

— Возвращайся, нянюшка, — заупрямилась Милава и даже ножкой притопнула.

— Не перечь старшим! — я тоже характер показать умела, да только с девочкой своей любимой, почти родной, раньше никогда так не разговаривала. Она вздрогнула, побледнела еще сильнее, потом опустила голову и молча пошла следом.

Так-то лучше! Пройдем по кромке леса на восток — может, и не тронет никто. А как рассвет, выберемся и… ох, не знаю, куда податься. Сестры мои все — ведуньи окрестных деревень, — давно мертвы, а кому еще пойти? Может, в каком-нибудь селе да примут — мое искусство всегда в цене, сказки да былины все послушать любят, на кусок хлеба себе заработаю. А не примут — так мне бы только Милавушку пристроить, а потом и помереть можно со спокойной душой.

Шли мы долго. Милава вскоре всхлипывать начала, да и мои старые кости заныли. Эх, по молодости кошкой дикой по лесу скакала, никто меня ни догнать, ни отыскать не мог. А теперь что — тело слабее пня трухлявого, еле ноги волочу. Впрочем, я могла бы потихоньку идти еще до рассвета, но когда луна показалась над верхушками деревьев, девочка моя присела на пенек и спрятала лицо в ладони.

Плечи ее тихо вздрагивали, золотые волосы, которые я еще утром в косу собирала, растрепались и из-под красного платочка выбились, а сарафан — нарядный, бархатный с золотой вышивкой, по подолу измазался в земле и траве.

— Идти надо, деточка, — я погладила Милаву по голове. И сама бы отдохнула, да только чем дальше уберемся от деревни, тем лучше. С наших еще станется проверить, в самом ли деле мы в чащу пошли.

— Не могу, нянюшка! — всхлипнула красавица и зарыдала уже не таясь. — Все одно — умирать мне, так здесь или дальше — какая разница?

— А ну цыц! — прикрикнула я, теряя терпение. — Рано тебе про смерть говорить. Знаю, что рано, и не перечь! Посидим немного, и дальше пойдем.

Я осторожно опустилась прямо на траву. Ноги уже ныли и даже попытки их размять не слишком помогли. Тогда я положила руки на траву и прислушалась. Над головой шептали листья, между стволами носился легкий ветер, и тишина — не могильная, а лесная, наполненная едва слышными звуками, вовсе не пугала. Вспоминались далекие годы, когда я гуляла меж деревьев и камней, когда училась у старых гусляров и сказителей. Эх, были времена, только в них и жила по-настоящему. Однако что это я в прошлое ударилась? Помирать что ли скоро? Может и скоро, но до тех пор, пока жизнь Милавушки не устрою, не дождешься, мир, буду жить!

Я уже собиралась подняться, когда услышала вдалеке гул. Он нарастал, и вскоре я поняла — приближаются всадники. А с другой стороны трава едва шуршала под звериными лапами. Ой, не к добру это!

— Поднимайся, Милавушка, скорее, — позабыв о немочах, я вскочила с земли и потянула девицу за руку.

Она уперлась и вцепилась другой рукой в корягу.

— Не пойду никуда, сил больше нет! Тут помру! — кричала она.

Я от злости только зубами скрипнула. Всегда ведь покладистая барышня была, что же теперь случилось?

— Вставай, бежать надо! — я еще раз дернула Милаву, но куда там — моих сил едва хватало, чтобы на ногах держаться, не в мои годы девок на горбу таскать. Тьфу ты!

Вдруг за кустами раздался протяжный вой. Мы разом вздрогнули и обернулись. За листьями мелькнули ярко-красные глаза — узкие, как щелочки — и на поляну медленно, даже царственно выступил волк.

Огромная зверюга, в холке мне до плеча, шагала неторопливо. Знала, зараза, что никуда-то мы от нее не денемся. Милава обмерла от испуга и вжалась в трухлявый пенек, а я шарила по складкам юбки, пытаясь найти тайком прихваченное из терема огниво. Да где же оно, неужто выронила?

Волчища меж тем оскалилась, присела и лапы напряглась, будто к прыжку готовилась. Я подалась вперед, загораживая телом Милаву, и расставила руки.

— Беги! — крикнула я, но не услышала за спиной ни единого шороха. Зазря что ли пропаду?

Волчица медлила. Я вгляделась в красные глаза и оскалилась зверюге в ответ. Она ощетинилась, вздыбилась черная шерсть на загривке, а из горла разнесся рык — замогильный какой-то. У меня сердце в пятки рухнуло, но бежать нельзя. Если кинется — то я первой буду, пусть хоть Милава спасется.

— Стой, Марья! — вдруг раздался из-за спины зычный мужской голос.

Волчица тут же выпрямилась и поглядела куда-то мне за спину. Неужто голос человеческий поняла? Марья, значит.

Вслед за волчицей и я обернулась. И испугалась сильнее прежнего. Позади на огромном черном коне сидел Кощей, а за ним два всадника — на таких же вороных лошадях, в кольчугах и шлемах одинаковых. Ни разу я царя Нави, колдуна из Черного леса не видела, но сразу поняла, что он перед нами сейчас. Бледный, как мертвяк, черные волосы в длинную косу собраны и перехвачены обручем серебряным, скулы острые, губы тонкие поджал недовольно и разглядывает нас. В раскосых глазах зеленый огонь плещется.

На меня колдун лишь мельком глянул, а Милаву изучил внимательно. Еще бы — есть, на что взглянуть. Девица молодая, румяная. Была до вчерашнего дня. Глаза огромные синие, фигурка ладная и губы как роза алая.

— Девушку заберите, а… ее, — колдун кивнул в мою сторону, скривившись, — проводите к границе леса.

Что?! Ага, сейчас же, так я и оставила Милавушку в твоих руках загребущих!

Я выступила вперед, подбоченилась и вздернула подбородок. Хоть ростом мала, да силы как у воробья, зато старость меня не сгорбила, распрямиться я еще могла, хоть кости и похрустывали.

— Я с Милавой пойду и точка! Негоже девице одной да с незнакомыми мужиками по лесу шастать!

В глазах Кощея полыхнуло раздражение.

— Не лезьте, почтенная, не в ваше дело. Не место вам тут, — сквозь зубы процедил он, даже не глядя в мою сторону.

— Еще как место! Пока Милавушка тут, и я тут останусь. Хочешь — убивай, но по своей воле ни на шаг от нее не отойду!

Мы с колдуном встретились взглядами. Если раньше сердце хотя бы в пятках билось, то теперь и вовсе затихло испуганной птичкой. Колдун смотрел холодно, с любопытством, как на редкую нежить какую-то. А вдруг и правда убьет?

— Сами скоро в мои владения отойдете, — выдохнул вдруг Кощей и взгляд отвел.

Милава охнула за моей спиной, а я ей только рукой махнула. Вот уж не новости — свою кончину я уж месяц как чую — близко она.

— Но до того момента я с Милавой останусь! — продолжала я стоять на своем.

Кощей зубы сжал так, что казалось, скулы кожу на лице сейчас прорвут, прошипел какое-то ругательство и только рукой махнул.

— Как звать вас? — спросил он, глядя на нас с Милавой обеих.

— Это Милава Ильинична, дочь купеческая, — представила я девицу как подобает.

Она же, побледневшая, взгляд в землю устремила и дыхнуть боялась. Будь моя воля, я бы тоже лучше под землю провалилась, чем с Кощеем беседы вести. Страшно так, что колени трясутся, благо под юбкой того не видать. Но надо долг свой выполнить. Своего счастья в жизни не нашла, так хоть девицу не загубить, ее будущее устроить. Пусть бы и с Кощеем. А что? Он ведь и не стар совсем — на вид больше двадцати семи годочков и не дашь.

— Про девицу я уже знаю. Вас то, почтенная, как величать? — усмехнулся Кощей, пока его всадники приближались к нам.

Глава 3

— Ядвига Еремеевна, — нехотя ответила я. Сила имени велика, и называть своего мне до последнего не хотелось. Но раз уж пришлось, то попробую я кое-что вызнать.

Но ничего сказать не успела — всадник на огромном коне подхватил меня легко, как пушинку, и впереди себя усадил, будто барышню какую. Я даже испугаться не успела, а мы уже по лесу мчались, и деревья расступались перед конем Кощея. Волчица неотступно трусила позади, и на этот раз под ее лапами не шуршала ни одна травинка.

Лес и теперь гудел дружелюбно. Нет в нем злобы, нет и печали — только спокойствие какое-то неживое, и оттого в его чащу смотреть страшнее, чем в пасть чудовища. И что-то теперь с нами будет? Может, пощадит Кощей? Хотел бы убить — там, на поляне бы все и закончилось. А может, мы ему для ритуала кровавого нужны? Хотя чего гадать. Сейчас живы — уже хорошо.

Я поглядела на Милаву — ее другой всадник вез. Побледнела, бедняжка, и только пальцами теребила кончик косы. Глупая девка, волосы же испортишь, истончишь, и какому мужику ты такая нужна потом будешь?

Ехали недолго. Еще не рассвело, а уж замок показался. На высоком холме, с каменными стенами и башнями, которые вздымались в самое небо. Я про такие только в книжках читала, да и то давно уж это было. Писали умные люди, что в таких каменных хоромах благородные лорды и рыцари жили. Пировали, воевали, женились и умирали. А потом их наследники — по новой. Да только в этом замке, наверное, хозяин уже тысячу лет один и тот же.

Кованые ворота распахнулись, опустился мост через широкий ров. Когда конь по нему проходил, я, чтобы вниз не глядеть, даже зажмурилась. Самой смерти не боялась, а вот высоты — до одури. Даже на высокие крылечки забираться страшно, все кажется — сейчас свалюсь.

Как только въехали на широкий двор, воин меня сразу вниз спустил, да так резко, что я едва на ногах удержалась.

— Поаккуратнее! Не мешок репы волочишь, — проворчала я, потирая затекшую поясницу. Старовата я уже для таких скачек.

Следом и Милаву на землю спустили. Я тут же бросилась к ней. Девочка моя немного ожила, порозовела и с любопытством вокруг оглядывалась. А посмотреть есть на что.

Справа и слева большой сад, почти такой же дикий, как лес. Только тропки в нем широкие — не иначе, часто по ним кто-то ходит. И в глубине, за деревьями, вода журчит. Неужели озерцо или ручеек какой?

Луна на деревья льет белый свет, и листья в темноте будто серебряные. Красиво, но холод по спине бежит от эдакого вида.

— Добро пожаловать, сударыни. Будьте пока моими гостьями.

Я вздрогнула, услышав голос Кощея. Вежливо говорит, как положено, но с какою-то мертвой тоской. И зачем ему девицы? По глазам ведь видно, что не тронула его сердце Милавушкина красота.

— Благодарствуем, — проворчала я в ответ, потому что девонька моя совсем онемела от удивления.

Вслед за Кощеем мы направились к воротам. По мановению его руки огромные створки сами распахнулись, и я опасливо шагнула внутрь, в темноту. Милаву вела за руку, а она шла, как куколка покорная. Ну ничего. Отдохнем, может, накормят чем-нибудь, тогда и будем думать, что дальше делать. А пока не опасно тут — я знаю.

Думала, что из каменных стен холодом и плесенью повеет, но колдун в ладоши хлопнул и зажглись свечи. Много, очень много огней, все не сосчитать. И под потолком в огромной люстре, и вдоль стен, над лестницей, которая убегала куда-то в темноту следующего коридора. Красота!

Где-то слева скрипнула дверь, и к нам выбежали две девицы в просторных белых рубахах до колен. Тонкие, улыбчивые и похожие как родные сестрички. Косы длинные, светлые, станы гибкие. Были бы красавицы, да только рты у обеих большие, лягушачьи, и глаза навыкат, как у рыбин.

— Это Навка и Мавка, — кивнул на девиц Кощей. — Будут вам служить. Все, что нужно, у них просите.

Бросил и ушел, на нас даже не обернулся. Ну гостеприимство! Хам невоспитанный, медведь пещерный! А еще колдун, тоже мне.

— Вы с дороги устали, пойдемте! — зазвенела одна из девиц — кажется, Навка, — и махнула нам рукой.

Милава отпрянула, но я удержала ее за локоток. Негоже в гостях от господской милости отказываться. Хоть она и мерзостная. Сама бы этим девицам глаза повыкалывала, да других девок в замке, наверное, нет.

Нас провели в просторные покои. Две светлые комнаты с большими окнами соединялись неприметной дверкой. В одной меня хотели поселить, а в другой — Милаву.

Пока я осматривала ткани иноземные, пышные ковры, мебель из дорого дерева, которое, думала, и не увижу то за остаток жизни, Милавушка на перины пуховые села и притихла. А вскоре всхлипывать начала. Девки тут же засуетились. Одна наряды ей показывает, золотом расшитые, вторая яблочки в меду подносит, а красавица моя на дорогие подарки и не смотрит.

— Ну что ты, милая. Слава матушке-заре, мы пока еще живы, — я с трудом взобралась на высокое ложе и примостилась рядом с Милавой.

— Убьет нас Кощей, а не убьет так в темнице сгноит, — причитала она и всхлипывала.

— Ну, полно тебе, красавица, — я принялась гладить Милавушку по спине. — Может, отпустит? Не нужны мы ему, как пить дать — не нужны!

— А зачем же он тогда град на поля нагнал? Не спроста ведь, — всхлипнула Милава и спрятала лицо в ладошки.

— Ох не знаю… — он ли это? Явно ведь не нас ждал на границе леса.

Кое как уложила Милавушку спать, а сама рядом, на софе пристроилась. Мало для меня такое лежбище, кости старые болят, да оставить свою родную девочку я никак не могу. Думала, хоть она остаток ночи выспится, но неспокойно она лежала, все ворочалась и всхлипывала, а как забрезжил рассвет, откинула одеяло пуховое и села.

— Кушать хочется, нянюшка, — тихо сказала она.

Ну слава силам земным и небесным! Если аппетит есть, значит оправилась, пообвыклась.

Я тут же с софы вскочила, спину разогнула и кликнула девок. Один раз звала, второй, но никто-то меня не услышал. Ну Кощей, кто ж так молодых девиц привечает? Ладно, сама в кладовые спущусь и найду чего-нибудь. Есть ведь тут кладовые?

— Подожди немного, милая, — проворковала я, а сама уж у двери стояла.

Думала, остановит меня Милава, но нет, отпустила — тоже знак хороший, что одна в этом замке посидеть не боится. Сладим как-нибудь с бедой, справимся.

Быстро я нашла маленькую лесенку, которая вела вниз и вниз. За каждым поворотом вздрагивала, боялась кости иль черепа увидеть, да ничего такого не встретила, факелы мне весь пусть освещали — чисто тут было, только в уголках паутинка собралась, но то добрый знак. Пауки — твари честные, в плохих домах не живут.

Спустилась в подвалы, до крыши забитые снедью разной. Тут и мясо копченое, и варенья-соленья, и рыбка сушеная, и мешки с солью — богатство невиданное. В бочках закрытых, верно, вина дорогие иль еще какой напиток драгоценный хранится, но мне он сейчас без надобности.

Выгребла я из кадки фруктов сушеных, ножичком, здесь же найденным, отрезала солонинки. Еще бы хлеба раздобыть, да травок заварить. Может, в кухне нужное сыщется?

Уж назад повернула, к лестнице, как услышала, что в дальнем углу, в темноте, кто-то будто бы причмокнул.

Любопытно мне стало, что там делается. Я прокралась дальше, к темному углу, и заметила, что одна из бочек открыта, а над ней чудовище невиданное стоит. Тварь маленькая, да видать ловкая, тощая и жилистая, с кожей серебром сверкающей, тонкими ножками в пол уперлась, длиннющими пальцами черпак держит и из него попивает.

— Ты еще что? — прошептала я. Думала, не услышит тварь.

Повернулось чудо, взметнулись волосы длинные, черные, сверкнули алые глаза — большие, как блюдца — и зубы острые, как у рыб морских.

Я отпрянула, снедь на пол посыпалась. Хотела бежать, да не успела: тварь меня за подол схватила, ткань треснула, да не порвалась. Дернула она меня вперед, я так кубарем и полетела, о край кадки споткнулась, да и ухнула в нее с головой. Вынырнуть хотела, да цепкие пальцы мне в плечи впились и ко дну придавили. Вдохнуть хотелось — страсть, но я держалась. Рвалась, да куда мне, старой, против нежити?

В нос ударило хмельное, грудь зажгло, будто плиту раскаленную на меня положили. Рот сам собой открылся, кончину мою приближая. Вдруг исчезла тяжесть, я подняться хотела, да не смогла — руки не слушались. Только и хватил сил, что услышать Кощеев голос.

— А ну стоять!

Ну вот и смерть моя — давно я ее чуяла.

Распахнув глаза, увидела я высокий потолок, яркими цветами расписанный. И вдохнула так легко-легко, будто в лесу оказалась в рассветный час. Неужто правы были монахи в Царьграде, которые сказывали, будто на небе есть один бог, который все создал и тех, кто по его заветам живет, этот Всеотец в своих чертогах после смерти привечает?

Опустила взгляд и Кощея заметила. Тьфу ты, нежить! Точно это не дивный Рай, раз он тут отирается.

Мавка — или Навка, кто их разберет — бросилась меня полотенцем отирать, близняшка ее стакан воды поднесла. За воду я как за спасение схватилась, осушила до дна хрустальный бокал на резной ножке, а колдун все смотрел, будто диво какое увидел.

— И куда я, скажи на милость, Милавушку свою привела? — тут же рассердилась я. — Нежить по подвалам шастает, честных людей загубить хочет, а я родненькую свою одну оставила. Где она? Отвечай, колдун!

Кощей все молчал, да и я осеклась. Негоже на хозяина дома вот так кричать-то, да и голос мой — но будто не мой. Молодой какой-то, крикливый, как у сороки, которая в первый раз на крыло встала.

— Не гневитесь, Ядвига Еремеевна, виноват, — Кощей голову опустил, будто и в самом деле вину за собой чуял. — Тварь та поймана и наказана будет со всей строгостью, а других тут не водится — голову даю на отсечение.

Ответ колдуна меня успокоил немного, да кто его знает, а ну как лжет? Заметив мой взгляд недоверчивый, он усмехнулся и одной из девиц рукой махнул.

— Вы не волнуйтесь только… — начал он, да затих.

Мавка ко мне портрет поднесла в тяжелой золотой раме. Я такого богатства не видела отродясь, потому на золотые вензельки загляделась и не сразу на лицо-то посмотрела. А взглянув, поняла — не портрет передо мной, а зеркало. Да только в нем не моя кожа морщинистая отражается, а девица молодая, годочков восемнадцать, может, и есть.

Угловатая, загорелая и худая, на мальчишку больше похожа — кожа да кости. Глаза колдовские зеленые выпучила, губки приоткрыла и глядит. И волосы теребит руками — рыжие, медные, вьются до самого пояса и по кровати разметались. Мои же… волосы, да только уж лет пятнадцать прошло с тех пор, как в них первая седина завелась.

— Это… что же? — я глянула на Кощея, потом обратно на отражение. — Это как же?!

Вдруг страх и смех охватили меня одновременно, а потом и злость на колдуна негодного.

— А ну волшебствуй обратно! Это как же так — я, что ли, ровесница Милавушки теперь?!

Кощей улыбнулся скупо, но лишь головой покачал.

— Не могу. Утопли вы в вине, на молодильных яблоках с живой и мертвой водой настоянном. Против такого колдовства даже я бессилен.

— Придумай что-нибудь, окаянный! Не век же мне так ходить?!

Подошел колдун, надо мной наклонился и руки свои холодные мне на плечи положил. В глаза мне уставился, да так внимательно, что холодок могильный по коже побежал.

— Умерла ты, Ядвига, но жить продолжишь. Так уж вышло, и никто того уже не переменит.

— Я теперь, что ли, нежить? — засмеялась, а у самой ком в горле встал. Не может быть того!

Посмотрела на колдуна недоверчиво, и он кивнул, слова мои подтверждая.

Я уж во второй раз возмутиться хотела, да дверь вдруг распахнулась, вбежала Милава и к кровати бросилась.

— Нянюшка! — завидев меня, на полдороге застыла и наклонилась, щурясь недоверчиво. — Нянюшка, ты ли?

— Я, девонька моя, твоя нянюшка, — улыбнулась и руки расставила.

Милава подбежала, крепко обняла меня и в плечо уткнулась. Кощей сверкнул глазами зелеными недовольно, девкам кивнул, одной из них сказал что-то тихо и вышел.

Я Милаву по золотым волосам гладила, шептала что-то тихо, а сама все думала, как же теперь быть? Неужто я из этого колдовского леса Навьего не выберусь никогда?

Наконец, успокоилась моя девочка, рядом со мной легла, но руку мою не отпускала.

— Расскажи сказку, нянюшка, — попросила она тихо, а у самой голосок еще дрожал.

— Ну слушай, — я снова по волосам гладким, как шелка иноземные, провела, и глаза прикрыла.

— Жила в царстве иноземном царевна прекрасная. Очи у нее были синие, как озеро, и волосы черные, как перья ворона. Мила она была и ласкова, умна и добра, да только вот беда: никак не могла сыскать она себе жениха.

Милава всхлипнула последний раз, еще сильнее ко мне прижалась и дыхание затаила. Раньше мы часто так лежали: я говорила что-нибудь, она сопела под боком, но давно те времена прошли. А тут подиж ты, сказку ей подавай.

— Глядел царь-отец, как дочь его любимая без нежности и ласки страдает, и решил созвать со всех царств-государств молодцев добрых, чтобы те за руку ее состязались. Думал, может приглянется дочери кто-нибудь, растопит сердце ее холодное, любви не знавшее. Собрались со всех земель витязи один другого краше и князья молодые. И пришел один с тонким станом, в иноземные одежды закутанный, а лицо его было маской скрыто. Состязался он в стрельбе из лука, и в битве на мечах, и не было ему равных. Отгадывал загадки мудреные, слагал песни дивные, и голос его звучал как шепот листьев на ветру, как журчание ручья и рокот грома. Так и эдак он красовался перед царевной, но она ни на него, ни на других молодцев не смотрела. Все глядела в даль задумчиво, и улыбка не трогала ее лицо. Скоро закончились состязания, и царь-отец устроил пир горой. Пошел он звать дочку свою, чтобы к гостям из терема спустилась, а ее уж нет. Поднял он всех воинов, всех князей, и сказал: кто дочь мою любимую сыщет, тому она в жены и достанется. И пустились витязи в пути-дорогу на разные концы земли…

Милавушка засопела, но рукав рубашки моей из пальцев не выпустила. Ну, раз спит, то и мне вздремнуть можно, а сказка никуда не убежит — завтра доскажу. Стоило мне глаза прикрыть, как усталость навалилась такая, что страшно стало, вдруг я в самом деле померла и на тело мое доски тяжелые опустились, но сон быстро развеял жуткое видение.

Накануне

— Бежим, нянюшка, костер уже разожгли! — крикнула Милава.

Я дверь в дом прикрыла, да запирать не стала, и поспешила за ней. По небу уже звезды рассыпались, луна ласково с неба глядела, и шум стоял такой, будто день белый на дворе. Девки в круг стояли возле большого дерева, колосками и игрушками деревянными украшенного. Парни норовили к дереву подобраться, снять с него что-нибудь и бежать пускались. Девицы визжали, догоняли, отбирали пропажу и возвращали обратно на ветви.

— Скорее! — Милава меня за руку потянула дальше по улице. Я едва поспевала за ней, кости старые болели сегодня — эх, не к добру это. На Ивана Купала все силы природы оживают и не бояться людям явиться, как бы не случилось чего.

Между домами Федьки горшечника и Еремея охотника устроили молодые настоящий завал. Стащили лавки, мешки с репой, ветки и пни, и дорогу перегородили. Девки из-за лавок выглядывали, хохотали так, что птицы то и дело поднимались с ветвей. Эх, охальницы! Когда-то и я такой была, да куда уж мне с молодым соперничать?

— Ой, Купаленка,

Ночка маленька.

А я не спала,

Золоты ключи брала,

Зарю размыкала,

Росу отпускала, — запела Милава звонким голоском.

— Роса медовая,

Трава шелковая.

Месяц увидал

Ни слова не сказал.

Солнце увидало —

Росу подобрало, — донеслось из-за веток и мешков ей в ответ.

Девки выскочили из-за преграды своей, помогли Милавушке перебраться, а потом и меня переправили. Настасья могучая чуть ли не на руках вынесла. Эх, хороша девка, много у нее будет детей, и муж не забалует, да на Милавушку как-то уж больно зло глядит.

Побежали мы дальше, на поляну широкую. Там полыхал уже большой костер, тьму ночную разгоняя. Плясали вокруг него молодые и старые, зелеными колосками в воздухе махали. Поодаль девки с парнями в ручеек играли и считали: какая пара десятой будет, те сегодня и сосватаются.

Милава вбежала в хоровод, и меня за собой потянула. Подхватили меня под локти с двух сторон и по кругу закружили, я едва успевала ногами перебирать да кряхтеть. Эх ноги мои старые. По молодости до самого Царьграда дошла, а теперь и через порог ступать больно! Ой, не к добру суставы выворачивает.

— Прыгай, Милава! — голос молодецкий разнесся над костром, девочка моя побежала, сарафан голубой, белыми нитками расшитый, взметнулся чуть не до колен, открывая ножки крепкие.

Разбежалась моя голубка и через огонь перемахнула. Все закричали, в ладоши захлопали, но вдруг с неба грохот раздался, да такой страшный, что аж сердце в пятки провалилось. Все замолчали, я глаза на небо подняла, прищурилась, и вижу: туча черная по небу ползет, да так быстро, будто кто-то ее толкает.

Дождь с неба полил, девки завизжали, огонь зашипел недовольно. Я Милавушку за руку схватила да бросилась к ближайшему крылечку. Там уже парни наши стояли, нас туда и втащили в четыре руки. Как только мы от ливня укрылись, град с неба посыпался, да огромный такой, больше куриного яйца. Ветер налетел холодный, зябко стало. Голубка моя ко мне прижалась, а я — к ней, чтобы теплее стало.

Град все шел и шел, землю белым крупным зерном устлало. Ой, нехорошо.

Долго мы стояли, и лишь к полуночи ветер стих. Земля осталась белая, ни травинки под градом не видать. Вдалеке уже бабы причитали, мужики ругались тихо и небу грозили кулаком.

— Как же… посевы. Репа, цветочки наши, все пропало, — всхлипнула Милава.

Я обняла ее еще крепче и по волосам погладила, да у самой на душе кошка черная скребла: как же мы теперь зимовать будем?

— Это все она! Колдовка! — крикнула Настасья и на нас указала.

Я цыкнула на нее, чтобы языком понапрасну не чесала, да ее слова и другие подхватили.

— Отдадим ее царю Нави, Кощею. Авось и смилуется над нами, — порешили мужики и за вилы похватались.

Нечего было делать, пришлось Милавушку за руку брать и к границе леса идти. А Настасья тут же к Еремею прижалась, будто страшно ей было. Охотник молодой ее по плечу погладил, но с тоской вслед Милавушке смотрел. Вот же змея подколодная эта Настасья! Кабы все хорошо было, Еремей уже сегодня бы к моей голубке посватался, да теперь что уж поделаешь?

Проснулась я от того, что Милавушка меня за плечо тормошила.

— Просыпайся, нянюшка! Мавка говорит, тебя царь Кощей зовет!

Я вскочила тут же, да так легко это получилось, что аж чуть не упала, силу не рассчитав. Посмотрела на свои худые ноги, на пальцы тонкие, и вспомнила, что давеча со мной приключилось. Неужто и впрямь помолодела?

Повела рукой, ногой, плечами пожала, и ни боли, ни тяжести не почувствовала. Волосы медные свои погладила, они волнами завились и заструились между пальцев.

Девка лупастая поднесла мне сарафан зеленый, расшитый золотом. Я спорить не стала, оделась и вслед за ней к выходу из комнаты направилась.

— Нянюшка! — голосок Милавы еще дрожал, она подбежала ко мне и за руку взяла. — Когда вернешься, доскажешь про царевну?

Я голубку свою по головке погладила и кивнула. Улыбнулась ласково, ее подбодряя, а у самой сердце как зверь бешеный в груди билось. Что же от меня Кощею надо? Ведь не по нраву ему было, что я теперь вроде как нежить и в лесу остаться должна: по глазам его я это видела и забыть уж не могла.

Провела меня Мавка по широким коридорам каменным, которые я вчера в темноте и не разглядела. Весели на стенах гобелены заморские, на которых витязи и девицы прекрасные были вышиты. И царства другие с диковинными зверями и домами, и даже дно морское с замком из разноцветных камешков. Я идти стала медленнее, на диво чудное любуясь.

Ткань синяя переливалась, каждый камешек морского дворца блестел, будто драгоценный. Хотелось поближе все рассмотреть, но Мавка меня за руку дальше потянула, через широкую лестницу наверх провела и возле широкой дубовой двери поставила. Молча на ручку указала, но сама не открыла.

Сердце в пятки от ужаса ушло и там затаилось, да делать нечего — надо идти. Дернула на себя тяжелую створку, она отворилась неподатливо. Всем весом навалиться пришлось, чтобы хоть щелочку отворить. Ну Кощей, ну гостеприимство. Тоже мне, царь!

В светлой комнате, по размеру на бальный зал похожей, никого не было. Только пыль плясала в ярких полуденных лучах, вдоль стен бесчисленные полки стояли, и на всех — книги снизу доверху. При виде такого дива я ахнула. Огляделась еще раз, заметила в углу клетку, линялой тряпкой накрытую, у окна — стол тяжелый со множеством свитков, пером длинным и чернилами. Никто на меня не нападал, никто не угрожал, а раз Мавка меня сюда притащила, значит и царь скоро явится.

Чтобы время скоротать, подошла к шкафу и одну из книг с полки вытянула. Пахнуло кожей, древний фолиант руку оттянул. Я его на пол положила и раскрыла, от любопытства замирая. А увидев буквы, еще сильнее диву далась: на греческом языке книга оказалась! Говорить на нем меня купцы учили, когда я вместе с ними по рекам и болотам шла на ладье в Царьград, а как читать тамошний колдун рассказывал, его монахом все называли.

— Сказания об эллинском городе Афины, — читала я медленно, нараспев, очень уж мне нравилось, как слова греческие на язык ложатся.

— Уж больно грамотны вы для деревенской старухи, Ядвига Еремеевна.

Я вскочила, сарафан от пыли отряхивая, и к Кощею повернулась. Он смотрел на меня насмешливо, щурился, сверкали очи черные, будто камень чудный из глубин гор, и с весельем вместе печаль давняя застыла в этом хищном взгляде.

— Ты уж прости, царь Черного леса, что без спроса книгу взяла, да уж больно любопытно стало, — я поклонилась кротенько, не время сейчас гонор показывать. — И вовсе я не деревенская, да и не старуха теперь: была я в молодости сказительницей, по разным концам мира ходила, отовсюду сказания собирала. Самые лучшие, которые только ни есть на свете — все помню и повторить могу.

Царь Кощей оглядел меня задумчиво, улыбнулся, да так неприветливо, что у меня аж дыхание перехватило. А ну как убьет меня прямо тут, на месте, и что же делать тогда Милавушке?

— Вот оно что. И дивную сказку про молодую царевну тоже из дальних земель принесла? — прищурился царь, и взгляд потеплел немного.

Мои щеки тут же краска залила, взгляд сам собою в пол опустился. Подслушивал! Колдун — что с него взять, знает, верно, заклятья страшные, чтобы все ему в доме было ведомо. Но разве ж это дело — за гостями шпионить?

Стыдно признаваться, да лгать еще хуже.

— Эту… сама сочинила, собиралась в купальскую ночь детям деревенским рассказать. Остальные-то все они уже слышали.

— Кроме сказок что еще умеешь?

Я задумалась, на вопрос Кощеев отвечать не торопилась. Скажу, что на коне скакать могу — так какая ему от того польза? Стяпуха из меня плохая, швея и пряха — еще хуже. Только и гожусь, что за детьми малыми приглядывать, да темные ночи сказками наполнять. По молодости пела еще, да только позабылись мотивы за столько лет.

— Писать могу, счету обучена и языкам: по-гречески молвить умею и по-варяжски, — я приосанилась, глазами зелеными сверкнула, да Кощей только поморщился недовольно и к клетке отвернулся.

За ней шевельнулось что-то, зашипело. Я отскочила и к полкам деревянным прижалась. Заметил это царь, а потом покров с железных прутьев сдернул. А под ним — тварь та самая сидела, которая утопила меня!

— Не бойся, Ядвига, теперь Жердик — слуга твой, — Кощей клетку отпер маленьким ключом, тварь на пол соскочила и ко мне подкралась.

— Ни задаром, ни с дарами в придачу мне такое рядом не надобно! — я взвизгнула и к двери попятилась. — Я из-за него утопла!

— Пощади, Ядвига, маленький он еще, мало понимает. Меня и доброе мое защищал, когда ты в подвалы спустились. И теперь вину свою искупит: ежели с тобой какая беда приключится, он жизни не пощадит, чтобы спасти.

— Да какая же беда, коли самый первый злодей под боком ходить будет? — я возмутилась, даже ножкой топнула. — Стой, тварь лесная, не подходи!

Жердик тем временем остановился, голову опустил и глянул на меня как-то обиженно. Что ж это получается, он меня послушался?

— Служить мне будешь? — я от любопытства аж вперед подалась, да так близко, что когда тварь голову подняла, прямо в глаза ей заглянула. Большие глаза, красные, с черными круглыми зрачками.

Неведомый зверь закивал быстро, будто и в самом деле речь мою понял. Я на Кощея взглянула, да тот только посмеивался.

— И как же он, такой мелкий, меня защитить сможет? Разве что от старухи немощной, — я плечи расправила, руки на груди скрестила, как знатные дамы в Царьграде делали, и свысока на Жердика посмотрела.

Тот крякнул обиженно, вытянул руку костлявую и до того она стала длинной, что он книгу греческую в пола поднял и на полку обратно вернул. Вот так тварь лесная!

— Малыш этот из рода жердяев*, в пожаре его родичи сгинули, и я приютил до тех пор, пока лес не восстановится. Он и ноги может длинными сделать, и шею. Коли ты так умна, как показать пытаешься, то придумаешь, как его с выгодой использовать.

А что я? Кивнула покорно, и Жердика снова принялась разглядывать. Интересно, насколько далеко ручищи свои протянуть может? Надо бы испытать.

— Раз с ним все решено, теперь серьезный разговор начнется. Сядь, Ядвига, и выслушай.

Кощей указал на кресло деревянное с резной спинкой. Я в него села, как королевишна какая-то, а он взял с полки другую книгу и передо мной на столе положил. Обивка на ней будто из коры дубовой, только черная почти, и лесом пахнет, и влажной листвой. Открыл Кощей передо мной почти на середине этот том, на нем странными знаками, каких я не видывала раньше никогда, что-то было мелко-мелко написано.

— Это — закон Нави, Черного леса. И в нем говорится, что люди здесь жить не должны, даже превращенные. Ибо люди от земли привыкли брать уж больно много, отдавать же им нечем. В лесу каждая тварь на какую-нибудь пользу служит, чтобы не иссхоли деревья, не случилось в реке воды слишком высокой или болезни страшной. Все тут в равновесии, и коли нарушим его, сотрется граница между жизнью и смертью. Только те, кто лесу пользу приносит, могут в нем оставаться, да и то лишь по решению моему и моих подданных.

У меня в третий раз за день сердце от страха замерло: не за себя, за Милавушку переживаю. Я-то разок уже умерла, а во второй не так страшно, но она-то!

— Должен я и тебя, и Милаву твою или убить сейчас, или на суд лесной отдать.

— Да разве не сам ты, царь Кощей, наслал град, посевы уничтожил? Неужто лишь для того, чтобы извести, Милавушку из деревни выманил? — я закричала, сил не найдя терпеть. Сейчас бы в ноги царю падать и рыдать, да гнев мне глаза застилал. Сам, значит, девку из деревни выманил, а теперь оказывается, что не надобна она ему, не полезна!

— Я бы на эту девку и при жизни не позарился, а в смерти уж нем более! — гаркнул Кощей, да так резко, что я аж обратно на стул села. — Гамаюн, проказник, любит на человеческих девиц поглазеть. Летел он в ту ночь к вашему костру, а за ним по обыкновению туча черная собралась, и буря неслась. Понравилась ему, видно, Милава твоя, вот он пониже и спустился, да непогоду с собой принес.

— Вот стервец! — я сквозь зубы от злости шипела, как змея подколодная, да поделать ничего уж не могла. Ярость схлынула, как волна морская, душу опустошила и печать после себя оставила. — И что же делать теперь? Неужели погубишь нас? Или может, мы потихоньку к краю леса уйдем, будто нас тут и не было?

— Нет. Те, кто бывал в Нави, назад не возвращаются. А коли пытаются, замертво на границе леса падают. Это закон еще более твердый. Но со смертью вашей я могу и повременить.

Кощей по комнату туда-обратно прошел, застучали каблуки сапог по доскам, а я сидела, дышать боясь, кабы удачу свою нечаянным словом не спугнуть.

— Времени у вас — тридцать дней. Сейчас луны нет на небе, и пока она полнеет, а потом худеет опять, докажите мне и лесу, что нужны вы здесь, и тогда живы останетесь.

— Времени у вас — тридцать дней. Сейчас луны нет на небе, и пока она полнеет, а потом худеет опять, докажите мне и лесу, что нужны вы здесь, и тогда живы останетесь.

Я кивнула кротко, Кощей замолчал: видать, не о чем толковать больше. Тогда пошла я к двери дубовой, да на пол пути остановил меня царь окликом.

— Ядвига, — я замерла и к нему обернулась. — Скажи-ка, чем та сказка про царевну грустную кончится?

Вот ведь охальник! То говорит «убить мне вас надобно», то страсть как хочет знать про сказания мои! Злость меня взяла такая, что закричать хотелось. Но я только подбородок вздернула и подбоченилась лихо.

— Коли любое слово в своем замке слышать можешь, так и дослушай, когда Милавушке сказывать буду.

Сказала, и сама обмерла: язык мой едкий, до смерти меня раньше времени доведет. А ну как осерчает Кощей и прямо тут меня мечом зарубит, аль колдовством сгубит?

Царь же вдруг рассмеялся, да громко так, раскатисто, что аж птицы за окном с деревьев сорвались. Рукой мне махнул и отвернулся. Я же, счастью своему не веря, быстрее ветра за верь шмыгнула.

К Милаве я с тяжелым сердцем возвращалась, и хоть ноги легко несли, беда на спину давила, будто под землю загнать пыталась. Однако же, в горницу ее входя, приосанилась, улыбнулась и косу рыжую за спину отбросила. Сама уж успокоилась: нечего слезы лить, надобно дело делать. Не убил нас сразу Кощей, значит не желает понапрасну жизни губить. Девочка моя авось и сгодится на что-нибудь: и стряпать горазда, и прясть, и вышить умеет. А мне бы только ее пристроить, там и второй раз помереть не страшно.

— Что же тебе царь Кощей сказал, нянюшка? — Милава ко мне подбежала, под руки схватилась и к софе низенькой повела.

Перед софой столик стоял, да смешной такой: низенький и круглый. А на нем кружки из белой глины, что в Царьграде «фарфорой» называли, да пироги, да яблоки в меду. Усадила меня моя девочка и в глаза мне смотрит, то ли боясь, тот ли любопытствуя.

Не хватило у меня духу всю правду ей выложить: эдак и до смерти напугать можно.

— Велел царь Кощей нам с тобой дело полезное найти, чтобы в лесу не тунеядничать. Домой он нас не отпустит, и сроку дает тридцать дней, чтобы работу по себе выбрать.

Погрустнела Милавушка, личико в ладошки спрятала и всхлипывать начала. Потом вскочила так, что взметнулся подол сарафана голубого. Кулаччки сжала и на меня сердито глянула.

— Не останемся мы тут, нянюшка. Придет за мной Еремей охотник, и сделает все, как ты в своих сказках сказывала: найдет смерть Кощееву в яйце, переломит иглу тонкую и уведет нас с тобой отсюда!

А я аж руками всплеснула.

— То сказка, и только. Кабы Кощея так просто одолеть было, не был бы он царем Нави. Только себя погубит, и нас не выручит, — запричитала, да Милавушка от моих слов как от комара отмахнулась. — Царь поведал мне, что любой, кот из лесу выйти попытается, замертво сразу упадет!

Но Милавушка мне будто и не верила вовсе. Ножкой упрямо притопнула, шубки алые надула.

— Сама ры мне сказывала, как иван Царевич за смертью Кощеевой сходил, царевную свою освободил и домой назад возвернулся. А Еремеюшка лучше всякого царевича во сто крат!

Ой горе мне с языком моим длинным!

Поглядела я на Милавушку, да поняла, что спорить с ней сейчас не следует: только больше еще раззадорю ее сердце горячее. Так что взяла пирожок, надкусила и приосанилась деловито, хоть у самой пальцы от страха за нее тряслись.

— По-твоему ли выйдет, али нет, не важно сейчас. Не об том надо думать, а с лесом Черным подружиться. Коли сумеем, может, и выпустит он нас. Так что Кощея пока надобно во всем слушаться и не перечить ему.

Ох не верила я, что закон вековой на нас двоих осечку даст, да только сейчас главное — Милавушку успокоить, чтобы глупостей не наделала.

Послушалась моя девочка, на софу опустилась и ласково ко мне прильнула.

— Но пока мест ничего он от нас не требует, так доскажи мне сказку про царевну-то?

Вздохнула я, отварчику травяного пригубила да успокоилась немного. Милавушку глупенькую к себе прижала и по головке погладила.

— Рыскали-искали молодцы по всему белому свету, а царевна меж тем в пещере лила, богато самоцветами и золотом украшенной. Молодец тот, что удалее всех в битвах и пирах бывал, вовсе и не молодец оказался, а сам Змей Горыныч. Теперь стоял он перед царевной, чешуей зеленой покрытый, злато-серебро ей показывал, сарафаны бархатные, золотом шитые и сапожки красные на каблучке позолоченном. Да не любы были царевне такие богатства, от всего она отворачивалась и плакала все горше.

Бросил тогда Змей богатства свои, обернулся снова добрым молодцем, на колени перед нею упал и молвил «Не плач девица, не для того украл я тебя, чтобы ты горевала. Видел, что не любы тебе добры молодцы, что тоскуешь ты в тереме отцовском. Но коли богатства мои тебе не милы, тогда вот что тебе предложу: долго ли, коротко ли, придут сюда добры молодцы, станут за тебя воевать. Одолеть меня никто из них не может, но силу свою, и удаль каждый вволю покажет. А ты смотри, как воюют они, как храбрятся, а когда поймешь, что люб тебе кто из них, ты тихонько мне об том скажи, тогда я ему поддамся и заберет он тебя в свой дом, и женою своей наречет».

Утерла царевна слезы, кивнула согласно и заулыбалась. Обрадовался Змей, подхватил ее и по пещере закружил, а потом подарил ей связку ключей диковинных: все они были из червонного золота, и только один — из камня-малахита. «Пока живешь здесь, будешь как хозяйка: всюду в моих горах ты можешь ходить, любые двери отпирать», — молвил он. — «Но только дверь из малахита, что таким же ключом открывается, трогать не смей: коли сделаешь это, никогда ты отсюда не выйдешь, а я умру от боли нестерпимой».

Милавушка задремала у меня на коленях, я и замолчала. Думала, и сама усну, да дверь в покои отворилась, вбежали девки и застрекотали, одна другую перебивая:

— Царь Кощей велит вам обеим нарядиться и в большой зал явиться! Гости важные к нему пожаловали, и вам перед ними предстать надобно!

Милавушка проснулась, вскочила и растерянно ресничками захлопала. Девицы же, на нас и не глядя, принялись вынимать из сундуков сарафаны — мне голубой, серебряными нитками расшитый, Милавушке — красный, бархатный, золотыми лентами украшенный.

Мы и глазом не успели моргнуть, как нарядили нас в рубахи дорогие белые с дивными цветами, по горловине вышитой, в сапожки мягкие, косы нам переплели яркими лентами, да только у Милавушки коса красивая, лощеная, а с моими волосами Навка сколько ни билась, ни старалась, все одно они волнами струились да так и норовили то в лентах запутаться, то из косы выбиться.

Тогда взяла я ленту красную, вокруг головы повязала, да так, чтобы кудри мои буйные на лицо не падали, и голова была.

Повели нас девки по коридорам, да и без них мы бы дорогу отыскали: слышались неподалеку голоса мужские, раскатистые. То смеялись они, то ругались, и будто бы никак к согласию прийти не могли.

Вышли мы в большую залу, ярко огнями освещенную. Посреди нее стол стоял, белой скатертью накрытый, на нем яства дивные, каких я в жизни никогда не видывала. Стояли тут и гости кощеевы. Как увидела я их, так и замерла: всю жизнь про них сказки сказывала, да не думала, что увидать их доведется.

Стоял рядом с Кощеем Финист Ясный Сокол: глаза узкие, черты резкие, пояс и рукава перьями украшены, коричневый кафтан чуть не под ноги стелется, да не на ногах он стоит, а на птичьих лапах. Справа — водяной, в плечах широк, коренаст и бледен, лыс и с чешуей синей на лице и на руках, что через особый кафтан видно. Леший на блюдо с грибами косится: стар да скрючен, борода замшелая до земли тянется, ноги длинные, костлявые, по полу шаркают, и лицо все морщинами изрезано, как земля после пашни. Тут же и Змей Горыныч в золотом кафтане, с двумя крылами перепончатыми за спиною, улыбнулся он, нас завидев, и сверкнули в пасти белые клыки. Да не портили они дивную Змееву красоту: глаза его большие, черные, под густыми светлыми бровями добро на нас поглядывали, волосы золотые в косу мудреную сплетенные, на солнце переливались чуть не пуще Милавушкиных волос, да молод он казался, больше двадцати годочков и не дашь.

Позади всех дама важная стояла — ее-то я распознать и не могла: стара, да не дряхла, моложава, со спиной ровной, как трость костяная, на которую она и опирается. Закутана она в одежды иноземные, какие я у монголов-кочевников видала, подпоясана ремнем широким, волосы под большой пестрый платок собраны. Лицо у нее круглое, глазами острыми будто в самое сердце смотрит, да взгляд не отводит, будто околдовать хочет.

Сам Кощей в наряде черном, белыми нитками вышитом, волосы обручем серебряным перехвачены. Оглядел он нас мрачно и слово взял.

— Вот те самые девицы, — царь рукой на нас указал, — Ядвига Еремеевна и Милава Ильинична.

Все и без того только на нас и глядели, теперь же каждый по-особому. Змей и Финист — с любопытством, Леший равнодушно, Водяной — недоверчиво. Только дама странная как стояла с лицом холодным, так и осталась стоять.

Кощей же нам имена гостей своих знатных перечислил, и права я оказалась: всех угадала, а когда он до имени дамы знатной дошел, я уж извелась от любопытства.

— А это тезка твоя, Ядвига, в народе вы ее Бабой Ягой зовете. Она хранит границу между Явью и Навью, остальные же — наместники мои. Финист за птицами небесными присматривает, Леший — за зверями дикими, Водяной — за рыбами и русалками, Змей делами гор ведает и мост Калинов охраняет.

— Хватит демагогии, царь Кощей. Приглашай гостей к столу. С пустым животом толковать негоже, — сказала Яга и тростью по полу каменному стукнула.

Кивнул Кощей и указал на яства иноземные. Нас с Милавушкой рядом с собой усадил, по левую руку, по правую же никто не сел: видать, место там законной жены, да заради какой же девицы сам царь Нави женихом сделается?

Остальные гости тоже за столом расселись, стали пить и закусывать вволю. И я Милавушке начала еду подкладывать, а то исхудала бедненькая от волнений страшных. Потом и сама за еду принялась, почти ото всех блюд дивных понемногу попробовала. Особенно мне сладости заморские понравились: в межу и в сахаре, то с орехами, то с еще чем-то, причудливо скрученные, в руку берешь — липкие, но на вкус замечательные.

Когда же насытились все, завязался разговор неспешный, про дела леса. Я уже ушки навострила, авось и пойма, чем в лесу могу быть полезна, да только прервали нас. Вдруг снаружи ветер налетел, да такой сильный, что стекла прозрачные в окнах чуть не вышиб, молния сверкнула одна, другая, третья, гром загремел так жутко, что Милавушка ко мне прижалась. Дверь дубовая сама собой распахнулась и влетел в зал ураган страшный.

Я девочку свою собой закрыла, и сама зажмурилась, к смерти своей готовясь.

Бушевал ветер, сдернул с головы моей ленту, волосы по лицу разметались, да как налетел, так и стих вдруг. Я глаз один приоткрыла и увидела молодца, что как и Финист в кафтан, перьями расшитый, был одет. Глаза яркие, голубые, с хитрым прищуром всех гостей Кощеевых оглядывали. Те косились на молодца недовольно, а он как ни в чем не бывало перья с крыльев стряхнул и совсем человеком сделался.

К Кощею подошел и поклонился до земли.

— Прости меня, царь-батюшка, запоздал я, да тучу надобно было разогнать над Тихим озером, русалки-проказницы меня упросили, чтоб вода в нем не волновалась.

Кощей лишь мрачным взглядом молодца одарил, потом за руку меня взял незаметно и обратно усадил.

— Как не старайся, от Закона тебе спасения не будет. Признавайся перед всеми нами, Гамаюн, пошто на деревню ураган нагнал. По твоей милости Ядвига и Милава тут оказались, тебе и ответ держать.

Гамаюн-проказник, тот самый! Я уж было с места подорваться хотела и с кулаками на него кинуться. Из-на него, проклятого, Милавушка тут оказалась, из-за него я об ее судьбе теперь пуще жизни своей волнуюсь, а он тут с русалками забавляется!

Да Кощей руку мою не отпустил, и сжал не боль, но сильно, так, что поняла я — не надобно мне сейчас говорить, не положено.

— Не гневись, царь Кощей, простите меня наместники, — тут Гамаюн снова поклонился низенько. — да не могу я сказать, отчего к деревне приблизился. Видал я пророчество, в небе оно мне явилось, в туче грозовой, да наверняка знаю — раскрывать его вам сейчас не следует, иначе не сбудется предсказание, а мне уж страсть как хочется, чтобы сбылось оно: благо большой сойдет тогда на Черный лес, да на тебя, царь наш, особенно.

Слушали все удивленно, а я и совсем запуталась. Слыхала я россказни про птицу-Гамаюна и про умение его будущее по небесным облакам и птичьему полету читать, но вот хитрец: вроде бы и ответил многословно, а ни слова внятного не сказал!

Кощей застыл задумчиво, а руку мою все еще не отпускал. По телу моему дрожь легкая побежала, когда он пальцы мои в широкой ладони слова сжал легонько, да потом и выпустил. захотелось вдруг потянуться за ним, будто я девка какая несмышленая, да я только ладошку в кулак сжала. Не собака чай, хозяйской милости искать!

Встал Кощей, всех гостей взглядом смурным обвел.

— Что ж, раз говорить не желаешь, никто тут неволить тебя не станет — молчи. Но от наказания увиливать не смей! Выношу на ваш суд, властители Черного леса: выбирайте, как гамаюн вину свою будет отрабатывать!

Зашумели наместники, поднялся гвалт в зале такой, что уши хотелось руками задать. Я, страх переборов, к Кощею наклонилась и спросила тихонько:

— Неужто в законе вашем не сказано, как наказать Гамаюна следует?

— В законе сказано, что изгнать паршивца полагается, навеки он в простого коршуна обратится и отживет, сколько простой птице положено. Но советники мои большую власть имеют, и если сговорятся меж собой, то к их слову я прислушаюсь.

Милавушка разговор наш услышала, за локоток меня схватила и в глаза заглянула жалостливо.

— Не сладят они, не сговорятся!

На спорщиков моя девочка указала и вижу я, что права она: Водяной утопить мальчишку грозится, Леший хочет, чтобы медведи его задрали, Змей все ворчит, что на рудники его надобно отправить, чтобы он там злато-серебро для казны Кощеевой добывал до конца дней, Финист перья мальчишке ощипать грозится да и выгнать его голым на мороз, Яга же молчит, да на меня то и дело поглядывает и улыбается так, что от ужаса ноги сводит.

— Он ведь добра хотел, царь Кощей, неужто наказывать за это следует? — спросила Милавушка.

Кощей на нее как на дурочку поглядел и улыбнулся мрачно.

— Добра — не добра, а в дела смертных мы, жители Нави, вмешиваться не должны. Коли хочет кто, кроме Яги, с людьми якшаться, так пусть и уходит к ним навек. Коли нарушим Закон — тьма на землю найдет ужасная, смерть от нас отвернется, и боги Яви отрекутся, и тогда все больные, старые и увечные вместо покоя посмертного вечно страдать станут.

Милавушка руками всплеснула да слезами залилась. Я же на Гамаюна-проказника внимательно посмотрела. Стоял мальчика, голову опустив, кудри буйные черные на глаза слезящиеся упали. Руками дрожащими мял кушак, узорами причудливыми вышитый, но молчал.

Жаль стало мальчишку: по глупости, не со зла ведь на нас беду накликал. Однако же и Кощей прав: виноват он и вину искупить должен. Да только как же ему помочь, я-то ни над наместниками, ни над Кощеем никакой власти не имею.

Вспомнилась мне вдруг старая песня Византийская. Снова я к Кощею повернулась и молвила тихо:

— В таком шуме и гаме ни правды, ни согласия не добиться. Позволь мне, царь Кощей, спеть для гостей твоих. Они же пусть под напев мой каждый о своем подумают, да может, на спокойные головы как-то меж собой и поладят?

Взглянул на меня царь задумчиво, я же сжалась вся. Думала — откажет мне в глупой просьбе, однако же он Мавку подозвал и приказал ей гусли принести. Девка сметливая кивнула, и метнулась куда-то за дверку маленькую. Долго пропадала, шум в зале все нарастал, распалялись наместники, каждый на своем стоял, уступать остальным не желал.

Принесла Мавка гусли, яркими цветами расписанные. Я струн пальцами едва коснулась, а они уж и запели-заиграли. Кощей, это заметив, хотел советников своих окликнуть, да пришел мой черед его останавливать. Головой я покачала, а про беся подумала, что насильно мил не будешь. Коли захотят гости царя меня услышать, так послушают.

Побежали пальцы по струнам. Я уж думала, что и забыла, каково оно — на гуслях-то играть, да руки сами простые мотивы помнили. Лился струнный звон поначалу тихо, и лишь когда заметила я, что голоса смолкли, и все прислушиваться стали, тогда и громче заиграла, а вскоре и запела.

Песнь о странном смиренном чудотворце, что родился за века до нас близ далекого Иерусалима, творил чудеса и учил прощать, полилась сама собой, будто и не была я еще вчера седой старухой с голосом хриплым.

Дрожала в воздухе песня, боязно мне было о других богах в царстве Навьем петь, да других песен с нужными словами как-то и не припомнилось. О прощении говорил тот странный чудотворец, и сказывал, будто раскаявшийся и искупивший пред ликом небес ценнее того, кто от добродетели не отступил ни на шаг, ибо сложнее покаяться, чем вечно чистоту блюсти.

Яга цокнула, руки на груди сложила и отвернулась. Да голову все ж опустила и прислушивалась. Змей кивал задумчиво, Леший посмеивался ехидненько, будто план мой нехитрый разгадал, водяной же глаза прикрыл, да кажется, только голосом моим и упивался, смысла не разбирая. Кощей же загрустил, голову руками подпер и сидел неподвижно. Сердце у меня дрогнуло при виде взгляда глаз темных: казалось, неверно я поступила, зря песню иноземную затеяла, однако де если бы хотел царь, рукой по столу бы хлопнул и меня остановил. Да песня все лилась, никто прервать не осмелился.

Замолчала я, отдрожали под высоким потолком звуки голоса, пальцы по струнам в последний раз пробежали и тишина накрыла большой зал тяжелым пологом.

Гамаюн на меня удивленно глядел: догадался ведь, паршивец, что его защищаю. Кощей и глаз от стола не поднял, советники же переглянулись и засовещались: теперь не крикливо, а так тихо, что и я ничего почти не слышала.

Вскоре поднялся Финист, горло прочистил и заворковал низким голосом.

— Позволь нам, царь Кощей, высказать общее решение.

Кощей рукой мазнул и на спинку стула откинулся. Вроде бы и возвышался над ним Финист, да царь на подданного все равно как будто свысока смотрел.

— Впервые Гамаюн так набедокурил, да и от смерти его толку нам никакого нет. Пусть же скажет он сейчас, какая судьба для гостий твоих, царь Кощей, лучше будет, а потом триста лет границу леса охранять будет, и биться не на жизнь, а на смерть с теми, кто закон древний снова нарушить захочет и к живым выйти попытается. Коли сам Гамаюн второй раз на людских девок позарится, то перед Законом мы его защищать больше не станем!

Остальные советники кивнули согласно, Милавушка ахнула тихо и разулыбалась. Да и мне на душе легче стало: удалось отговорить советников от душегубства.

— Коли вы все на том сошлись, приговор ваш принимаю, — кивнул Кощей и к Гамаюну повернулся. — Ты — посмотри на девиц и скажи, какая судьба для них лучше.

Гамаюн поклонился низенько, благодарностей Кощей и советникам немерено наговорил, а потом к Милавушке повернулся. Долго он смотрел на нее янтарными птичьими глазами, в которых будто дымка странная стояла. Долго думал, так и эдак голову наклонял, и заговорить пытался, да все ж замолчал, ни звука не проронивши.

Я уж и волноваться начала: неужто Милавушке не сыщется подходящего дела? Не тунеядка ведь она, не бездельница, в руках у ней любое мастерство горит!

— Будешь ты, Милава Ильинична, дочь купеческая, чудные ковры ткать, на которых, как в воде озерной, станет жизнь людская и навья отражаться. Только трудно тебе дастся то мастерство, слезами горькими и кровью. Но не печалься: коли все испытания выдержишь, самой славной мастерицей во всех трех мирах станешь.

У меня аж сердце похолодело, Милавушка побледнела и на меня испуганно глянула. Я к девочке подошла, обняла ее и приласкала. На Гамаюна же грозно посмотрела: ишь чего удумал — девку пугать! А пернатый моего взгляда грозного будто и не заметил: оглядел меня задумчиво, так и эдак голову наклонил и все мне казалось, будто шея его сейчас переломится. Потом рукой махнул, К Кощею повернулся и молвил:

— Хоть бы и на всю жизнь меня на границу отправили, но о судьбе Ядвиги Еремеевны я сказать не посмею: уж больно боюсь удачу нашу спугнуть.

Поклонился Гамаюн низенько, и из залы вышел, дверь за собой тихонько притворив. Никто его не остановил.

Ничего дурного птица вещая не сказала, да страшно мне отчего-то сделалось: коли указал бы Гамаюн, что мне делать, так я бы за работу и принялась, ни слез, ни крови бы не пожалела. Но теперь я перед будущим неизвестным, будто перед бездной черной стояла, и страшно было в нее шагнуть.

Пир меж тем продолжился. Я от Милавушки не отходила, утешала ее, по головке гладила, сладости иноземные ей подкладывала, да неспокойно было у нее на душе: девочка моя забот не знала, в отцовском доме жила, да не было б печали, кабы не случилась на нашу голову беда в ту злосчастную купальскую ночь.

Советники с Кощеем и другие дела обсуждать принялись, и снова меж собой договориться не могли: Яга со Змеем ругалась, Финист — с Водяным, Леший — тот со всеми сразу, да слова такие заворачивал, что аж у меня уши горели, хоть я на своем веку всякого наслышалась. Милавушка так и вовсе столбом замерла, вздохнуть не решаясь. Нет, так дело не пойдет: не место нам тут больше.

Испросив у Кощея разрешения, я тихонечко Милаву за руку взяла, да из залы и вывела. Пусть себе наместники спорят, царь их как-нибудь уймет, а я и так не в свое дело влезла с песней этой иноземной.

Кощей Бессмертный

Унять спорщиков удалось, насущные вопросы мы разрешили, да не дело это — столько распрей промеж разными частями леса. Когда Яга снова на Горыныча ругаться принялась, остановил я всех и поднялся.

— Хватит. Здесь и сейчас ничего не добьемся, только зря воздух сотрясаем. Иначе поступим: проеду я вскоре по Черному лесу, все ваши владения проверю, на месте и споры разрешать будем.

Согласились наместники и замок, наконец, покинули. Только водяной у двери задержался.

— Ладно поет Ядвига Еремеевна, — молвил он, мутным взглядом на лестницу поглядывая, — Отправь ее ко мне в пруд. Русалкой станет, я ее жемчугами речными одарю, будет жить, как королева, и песнями ласкать мой слух. Такое дело как раз по ней.

Злость меня взяла отчего-то, хоть водяной и дело говорил: песни русалочьи — какое-никакое, а все ж дело, и убивать Ядвигу тогда не придется, но все же чуял я, что рано нам с ней еще прощаться.

— Нет, Водяной. Пока мест и здесь для нее дело есть, — а вот какое, говорить не стал.

Спорить наместник речной не решился, поклонился в пояс и вышел, следы мокрые на полу оставляя. Я же дождался, пока скроются все они за поворотом широкой дороги, вскочил на коня и помчался в самую чащу леса.

Тяжесть непривычная сковала грудь. Летели мимо меня деревья, ветками острыми едва по лицу не задевая, птицы вспуганные с веток поднимались, крыльями шумели, а я и не видел ничего перед собой. Стояли перед глазами локоны медные, да глаза зеленые, хитрые. А на душе — такая тоска, что хоть топись. Правда, толку от того будет мало.

Забравшись в самую темную чащу, огляделся. Луна уже села, солнце еще только первые лучи из-за горизонта показало, и темень стояла под деревьями. Да только яркие перья птицы Сирин издалека заметны.

Сидела она на высокой еловой ветке, сверкала глазами рубиновыми и меня поджидала. Меньше всех она на человека походила из вещих птиц: только лицом, пожалуй, женским, но и на нем клюв птичий красовался, и все тело, как у крупной орлицы, перьями покрытое, переливалось даже в тусклом свете звезд.

Завидев меня, встрепенулась птица, глаза еще щ=шире распахнула и глянула куда-то поверх головы. Всегда она так делала, когда видела что-нибудь интересное.

— Ничего тебе не скажу, царь Кощей, зря приехал, — защебетала она, и голосок тонкий подрагивал. — Правду тебе знать не следует, а за сказками к своей певунье возвращайся.

— Сговорились вы все, что ли! — я с досады чуть мечом по ветке не рубанул, да что в том толку? Только дерево портить.

— Нам-то зачем? Молвим все мы, птицы, по-разному, да видим-то одно и то же. К кому ни пойди теперь — любая ничего не скажет, для твоего же счастья ни звука не проронит, хоть режь!

— Никого из вас отродясь не резал. Но почему же мне знать нельзя? Никогда я вашей силой не пользовался во зло, и в этот раз не стану! Скажи только, отчего мне так горько на душе?

Всмотрелся я в глаза дивной птицы, и по блеску яркому понял — знает птица, как на мой вопрос ответить, да не скажет ничего.

— Пусть твой прежде был извилист, узлами и развилками полнился. Теперь же он прям, как лента широкая, хоть местами и тернист. Слушай свое сердце, царь Кощей, оно подскажет.

— Да как же его слушать, коли оно болит?

— Черствое болеть не может, а чувственное всегда мудро, — вывернулась зараза пернатая и в этот раз. — Возвращайся в замок, царь Кощей. В нужный момент сам будешь знать, что делать.

Так и пришлось в замок возвращаться, не солоно хлебавши. Если уж Сирин и Гамаюн оба молчат, то от остальных, диких, ни словечка не добьюсь.

Вернулся в кабинет просторный, пальцами привычно щелкнул и зажглись по комнате свечи. Блестнула каемка блюдечка с позолоченной каемочкой, и румяный бок яблока воскового. Долго боролся я с искушением, да все-таки толкнул яблоко, оно по каемке закрутилось, и вскоре увидел я комнаты гостевые. Сидела Ядваига на пышной перине, гладила по светлым волосам Милаву.

— Ну доскажи, нянюшка, что там с той царевной-то дальше приключилось?

— И не устала ты за день? — улыбнулась Ядвига, и глаза ее с таким теплом на девицу эту глупую глядели, что мне горько стало: никогда уж на меня так никто не посмотрит. — Ну ладно, слушай.

Ядвига Еремеевна

— Зажила царевна во владениях змея, как хозяйка: слуги любому ее слову повиновались, да перед ней расступались. День деньской гуляла она по высоким горам и душистым лугам, ночью же из окошка на небо звездное глядела и пела, чисто и нежно.

— Как ты, нянюшка? — Милавав дыхание затаила.

— Нет, не как я. Нежнее она пела и легче, о любви и весне, о ярком солнце, и вторили ей лесные и горные птицы. Приходил тогда змей под стены терема, где она жила, на камень садился и замирал: слушал до тех пор, пока не устанет она и не заснет. Видела царевна, что по нраву ее песни Горынычу, видела, как сияют золотом его глаза, да боялась его, ведь всегда ей в былинах сказывали, что злой он и сердце у него черствое.

— Неправда! Сегодня видели мы Горыныча, и взгляд у него такой, что сердце любой девицы вмиг растопит. Ему и похищать никого не надо: сами за ним побегут, а царевна эта — глупая!

Я улыбнулась и снова Милавушку по головке погладила, успокаивая.

— Может, оно и так, да только если тебе всю жизнь твердить будут, что небо красное, а ты его через двадцать лет синим увидишь, то и глазам не поверишь поначалу. Не перебивай больше, а не то не буду досказывать.

Милава кивнула и поближе ко мне примостилась.

— Мало-помалу начали молодцы на бой с Горынычем являться. Как завидит змей нового гостя, так к царевне спешит и на него указывает: взгляни, мол, на витязя. Коли по нраву он тебе, так поезжай с ним. И глядела царевна, да ни один герой со Змеем не мог сравниться ни силою, ни мудростью, ни красотой, ни нравом легким.

Шли дни за днями, привыкла царевна к горным просторам, к каменным сводам, да к глазам золотым, что в ночи под ее окошками сверкали. Царь, отец ее, тем временем объявил, что тому, кто дочь его любимую домой вернет, все царство отдаст. Тогда все новые и новые молодцы приходили, чтобы удачу попытать. Сражался с ними Змей благородно: и удаль свою гостям давал показать, и ран им тяжелых не наносил, и уж конечно не губил никого, прогонял только. Глядела на те битвы царевна и диву давалась, да грустнело ее сердце: понимала девица, что слишком уж долго у Горыныча загостилась, что рано иль поздно добра молодца ей надобно будет выбрать себе в мужья.

Я дух перевела, Милава засопела и показалось мне, что она уже спит. Только я собралась подняться, да девок позвать, чтобы помогли ей умыться, как она встрепенулась и недовольно бровки нахмурила.

— А что же дальше?

Вздохнула я, да делать нечего: начала, значит докончить надо.

— Долго ли коротко ли шли дни, молодцы никак змея одолеть не могли, и Милаве никто из них был не сил. Один удалой купец, что оружием заморским торговал, посмотрел на поражения витязей славных, да и решил, что царевну из плена змеева по-другому избавлять надобно. Нанял он старого проводника, и тот тайные тропы ему показал к замку. Прошел купец так, чтобы не видно его было никому, ночью, аки тать, пробрался в спальню царевны. Спала она и гостя позднего не слышала, он же полюбовался на красоту ее нежную, да заметил рядом связку ключей. Выбрал он тот, что из малахита был выточен, да и ушел дверь нужную разыскивать: чуял хитрец, что раз ключ среди прочих выделяется, то особое что-то кроется за ним. Ну а дальше завтра доскажу, сейчас отдохнуть надобно.

Уложила я Милавушку, да и сама в одеяло пуховое завернулась. Мысли беспокойные голову бередили: все боялась я, что-то с моей девочкой тут будет, как же это она сумеет колдовские ковры ткать? Но усталость верх взяла, и меня сон сморил.

А утром снова мы пред Кощеем стояли, в том же кабинете, книгами редкими уставленном. Глядел он на нас задумчиво, но спокойно, и хоть боялась я будущего неизвестного, но верила, что зла нам царь Нави не причинит.

— Гамаюн — птица умная, хоть и шебутная больно. Раз сказал он, что ткачеству тебе, Милава, надобно обучиться, значит, так тому и быть. Отправишься ты к Бабе Яге и к Лешему, они в разных искусствах мастера, всему научат и дар раскрыть помогут.

Милава стояла, шелохнуться боясь, я же радовалась, что сыскалось по ней подходящее дело.

— Когда же мы отправимся? — спросила, да отчего-то вдруг грустно мне стало от мысли, что замок придется так скоро покинуть.

— Ты, Ядвига, здесь останешься. Для тебя я другую работу подыщу, — ответил Кощей.

— Как это? Это что же, Милавушка одна в чащу лесную поедет? Не бывать тому! — я от злости аж ногой притопнула, но Кощей и бровью не повел.

— Или, Милава, Мавка и Навка тебе собраться помогут, воины мои тебя до избушки Яги доставят. Ничего не бойся — Яга хоть и сварливая бабка, но тебя не обидит. Учись прилежно, авось и выйдет из твоего дара толк, — спокойно прозвучал приказ, да так уверенно, так хмуро глядел на нас царь Нави, что я второй раз побоялась перечить.

Милава поклонилась и за дверь выскользнула. Я вслед за ней было пошла, но Кощей меня остановил.

— Не гневись, Ядвига, и не бойся. За Милавой твоей присмотр будет самый строгий и пристальный, в лесу для нее безопасно.

— Да как же безопасно, ежели она одна-одинешенька там останется?! — я все ж злилась на царя. Почему бы ему меня вместе с Милавой не отпустить?

Кощей вздохнул только и улыбнулся как-то грустно.

— Взрослеет твоя девица, а ты в ней все ребенка малого видишь. Неужто до самой смерти ее будешь опекать? Так ведь она сама ни на что не годной окажется. Не боишься ли своей опекой воли ее лишить?

Хотела я возразить, да признать пришлось, что прав царь Нави: Милава уже девица молодая, а не дите малое. Да все ж чуяла я беду, а откуда она придет — сказать не могла.

— А что же я тут одна делать-то буду?

Тут улыбнулся Кощей, и мне вдруг легче на душе стало — ясный у него сделался взгляд, будто он вовсе не сотни лет на свете жил, будто и вовсе еще молод.

— Нравятся тебе книги из дальних стран? — он рукой на полки указал.

Я кивнула, дыхание затаив. Неужто доверит мне с ними работать?

— Много в них знаний — мудрых и опасных, а порядка на полках нет. Ты и наведешь, все книги по полкам заново расставишь. А когда поеду я осматривать свои владения, со мною отравишься: будешь просьбы и жалобы жителей лесных записывать, вместе со мной учет предметов волшебных вести. По пути мы и Ягу навестим, ты Милавушку свою проведаешь.

Отлегла у меня печаль от сердца, когда поняла я, что не станет меня Кощей в черном теле держать. Так я расчувствовалась, что слезы чуть не полились от облегчения, пришлось голову склонить, чтобы того не показывать.

— Мудр ты, царь Кощей. Прости уж, что сразу того не разглядела.

Милавушку я собирала в дорогу, едва слезы сдерживая. Уж и улыбаться старалась, и веселиться, да все одно — на душе грустно и боязно. Чуяла я, что беда надвигается, но разве ж могла перечить царю Нави?

Уезжала Милава на повозке, в которой ничего-то почти и не было: ни перинки пуховой, ни подушечки, только снеди на денек, сарафанчики простенькие, да кафтанчик теплый.

Кощей меня за ворота не пустил. Кабы не его запрет, не сдержалась бы, за повозкой побежала, да он на крыльце каменном стоял, взглядом коней и слуг своих провожая. Я же к воротам прислонилась, и когда скрылась Милава за деревьями слезы уж сдержать не могла.

Тихо всхлипывать старалась, а царь все ж услышал. Подошел, плеча моего легонько коснулся, осторожно так, будто я фигурка из дорогого стекла.

— Не печалься, Ядвига. Обеим вам разлука на пользу пойдет, — мягко его голос звучал, да так по-живому, что и слезы литься по щекам перестали.

— Но как же не бояться, коли одна ора там. Чувствую я белу скорую, надобно будет мою девочку защитить, — возразила несмело, да на царя и взгляд не решилась поднять.

Он же вздохнул только, руки его опустились, будто сил он разом лишился.

— Нельзя тебе вечно ее опекать, пора ей уже и своим умом пожить.

— Молода она совсем, глупостей наделает! — все спорила я, хоть и знала, что прав Кощей.

— Наделает, иначе как же она уму научится? — улыбнулся Кощей. — Присмотрят ща ней и птицы небесные, и звери лесные, и рыбы речные. А тебе за работу приниматься пора.

Я встрепенулась и кивнула. И хоть страх ща Милавушку никуда не подевался, мне и правда за работу пора. Коли таковы местные законы, значит, надобно быть полезной.

Проводил меня Кощей снова в свой кабинет, книгами уставленный. Солнце полуденное в окно лучи посылало, деревья шуршали и легкий ветерок через раму приоткрытую с занавесками играл. Хорошо тут мне стало, даже радостно, и при взгляде на книги иноземные позабыла я ненадолго свои печали.

Жердик нас уж поджидал. Кощей взглядом комнату окинул, убедился, что тут все в порядке, и ушел, указаний никаких не оставив.

— Ну что, зверь диковинный, — я к жердяю повернулась. — Покажи мне, как далеко рукой дотянуться можешь.

Тварюшка серая грудь гордо выпятила, к правой стене плечом прижалась, да левой рукой достала вдруг до полок с книгами у другой стены. Я только ахнула, а Жердик, кажется, заулыбался. Жутко мне стало при виде его зубов, да глаза его радостью светились.

— Молодец какой! — решила я подбодрить, чтобы он на меня не злился. — А теперь ноги вытяни так далеко, как получится.

Жердик кивнул, да вдруг вырос до самого потолка, и макушкой о каменный свод ударился. Я засмеялась, тварь лесная потянулась, чтобы макушку почесать, да задела стол Кошеев.

Успела я заметить, как полетели с него бумаги, и блюдечко фарфоровое.

— Лови! — закричала и сама через комнату бросилась. У самой земли успела посудину подхватить, и сама бы на пол свалилась, кабы Жердик меня не удержал.

Разлетелись во все стороны бумаги и книги, я глянула на беспорядок этот и перепугалась. А ну как зайдет сейчас царь, а я тут и не убираюсь вовсе, а только вреду.

— Уменьшайся скорее, тут для таких высоких не место, — только сказала я, как Жердик снова прежним стал, маленьким и юрким. — Так-то лучше.

Поставила я блюдце на место, да принялась книги- бумаги по полу собирать. Не знала я, как они раньше лежали, и стала названия читать, чтобы не кучей все сваливать, а по темам.

Много книг разных на столе лежало, и черный том среди них, деревом пахнущий. Положила я его аккуратно в середину стола и принялась другие книги по стопкам раскладывать: греческие — к греческим, варяжские письмена к варяжским, берестяные грамотки с записями простенькими тоже вместе собрала.

Когда все уже перебрала, попался мне в руки свиток любопытный: длинный, мелкими письменами покрытый. Был он разделен на два равных столбца, слева знаки начертаны те же, что в книге законов лесных, мне непонятные, а справа — привычные аз да буки.

Показала я свиток Жердику и в буквы пальцем ткнула.

— Знаешь ли ты, что тут написано? Об одном и том же, аль о разном?

Он затылок почесал, поводил зрачками черными и пальцем ткнул в слова первые — «Се еть». Потом палец перевел на знаки непонятные, которые, видать тоже самое и означали. Одно и тоже значит, да только кому понадобилось такой свиток создавать?

— Ну и умен же ты! — похвалила я Держикк. Он снова грудь впалую выпятил, и совсем не страшным уже казался. — Коли такой головатый, то вот тебе мое задание: вытаскивай из полок книги иноземные, да складывай в четыре разные стороны: чтобы греческие к греческим, варяжские к варяжским, наши — к нашим, ваши, лесные — к вашим.

Жердик губы тонкие в улыбке растянул, клыками сверкнул и кивнул понятливо. Отошел в середину комнаты и принялся, с места не сходя, руками длинными орудовать.

Я полюбовалась, как ловко он дело делает, проверила, что все четко выполнял, как я сказала, и, убедившись, что по силам ему мое задание выполнить, к свитку диковинному вернулась. Страсть мне как любопытно стало, зачем такое диво написано.

Прочитала я сперва те слова, что мне понятны были, и узнала, что договор передо мной. Мудрено он написан, да я все ж поняла, о чем речь: сто лет назад, когда не было еще запрета тварям из Нави людям показываться, случилась большая война, кровавая.

Много жизней она унесла, много нежити в землю легло, да уже не поднялось. Не прекращалось кровопролитие, и дабы закончить расправы ужасные, собрались царь Кощей да наместники его, и вызвали князей русь, варяжских, германских и греческих, чтобы миром сговориться.

Долго спорили, бранились, едва снова не передрались, да заключили договор: поставил царь Кощей вдоль леса границу, которую и охранял. Кто ее пересечет, тот будет казнен. На том и порешили, что люди по свою сторону останутся, а Нави — по свою.

Дальше я читать хотела, чтобы узнать, как же так вышло, что Гамаюн к людям полетел, да отчего та война страшная случилась, но свиток-то и закончился.

С досады хлопнула я по нему рукой и встала. Жердик ко мне повернулся, на стопки с книгами указал и нос задрал к потолку — похвастался, значит. Я его похвалила, по длинной руке погладила, и принялись мы книги мудреные по порядку расставлять: все одного языка — на одну полку, да по алфавиту, чтобы сыскать проще было, коли знаешь, чего найти надобно. Я книги на полу перебирала да протирала, Жердик их по порядку составлял.

Не успела и с двумя полками первыми, как отворилась дверь

Вошел в кабинет Кощей, а я его не сразу-то разглядела. Только когда он к столу приблизился и договор на нем увидел развернутый, вскочила, подол сарафана от пыли отряхнула и поклонилась. Он только рукой махнул.

— Спину не гни, ты тут не служанка, — свиток поднял, в пальцах сжал, да так сильно, что пальцы, и без того бледные, побелели как первый снег.

Смотрел Кощей на письмена долго, и такая тоска стояла в черных глазах, что мне и самой отчего-то грустно сделалось. Но долго царь не горевал, свернул бумагу тонкую и на стол вернул.

— Прошу тебя, Ядвига, со мною отобедать. Не весь же день тебе тут сидеть, — сказал будто бы и весело, а в глазах его мне все отголоски давней боли мерещились. Что же такого в ту войну страшную приключилось, коли так долго он об том помнит? Может, погиб его друг дорогой, али девица любимая?

— Благодарствую, то для меня большая честь, — сказала, как дамы знатные в Царьграде господам высоких званий отвечали.

Улыбнулся Кощей и вышли мы вместе в просторный зал. Стол он яств самых разных ломился, царь и стул для меня отодвинул, будто для принцессы какой заморской. Меня аж страх сковал, но чтобы хозяина не обижать, решила ему не перечить. Уселась, поглядела на яблочки в меду, и про Милавушку вспомнила — очень уж она такие любила. И как она там сейчас, одна-одинешенька, бедная моя девочка?

Грустно мне стало, и не заметила, как по щеке слеза покатилась. Кощей вздохнул тяжко, помрачнело бледное лицо, я быстро щеки утерла и улыбнуться даже сподобилась.

— Не по нраву тебе обед, или работа слишком трудная? — спросил царь, будто бы и впрямь не знал, о чем я сейчас печалюсь.

— Работу я могу и во сто крат сложнее выполнить, и к еде простой привыкла, деревенской. Грустно мне оттого, что Милавушка сейчас где-то в чаще леса одна-одинешенька. Разве же меня, старую, за такой стол сажать надобно? Лучше бы…

— Гамаюн сказал, как лучше. А слова птицы вещей ослушаться — все равно что самому на себя руки наложить — глупо выйдет, неправильно, — перебил Кощей. По голосу слышала я, что злится, думала, как бы не ударил, но он и не смотрел на меня вовсе, отвернулся и в окно уставился, на сад свой дивный. — За Милавой твоей Яга хорошо присмотрит, в голоде и в холоде не оставит. И ей с тобой разлука будет полезна, и тебе от нее отвыкать пора. И чем раньше, тем легче будет вам обеим.

— Да как же отвыкать? Что же я тогда делать-то буду тут, в лесу Навьем? Неужто всю жизнь только книги перебирать? Лишь на это и гожусь?! — разозлилась я, хотела уж и из-за стола вскочить, да Кощей на меня так тяжело взглянул, что меня будто к месту клиньями прибило.

— Когда владения мои осматривать поедем, тогда и ясно станет, на что годишься, — сказал — как кулаком по столу ударил, хоть и голос по-прежнему ровным оставался. — А сейчас — ешь.

Делать нечего — повиноваться пришлось. Да и живот уж тянуло, перекусить и впрямь не помешает. Однако же насытившись, посмоттрела я снова на Кощея. Казалось, будто и успокоился он, увидев, что я больше не перечу, и пока промеж нами вновь брань не началась, решилась я вопрос задать, каковой меня уж весь обед мучал.

— Скажи, царь Кощей, коли нельзя никому границу Леса пересекать, то что де Гамаюн над деревней нашей делал?

Прочитала я сперва те слова, что мне понятны были, и узнала, что договор передо мной. Мудрено он написан, да я все ж поняла, о чем речь: сто лет назад, когда не было еще запрета тварям из Нави людям показываться, случилась большая война, кровавая.

Много жизней она унесла, много нежити в землю легло, да уже не поднялось. Не прекращалось кровопролитие, и дабы закончить расправы ужасные, собрались царь Кощей да наместники его, и вызвали князей русь, варяжских, германских и греческих, чтобы миром сговориться.

Долго спорили, бранились, едва снова не передрались, да заключили договор: поставил царь Кощей вдоль леса границу, которую и охранял. Кто ее пересечет, тот будет казнен. На том и порешили, что люди по свою сторону останутся, а Нави — по свою.

Дальше я читать хотела, чтобы узнать, как же так вышло, что Гамаюн к людям полетел, да отчего та война страшная случилась, но свиток-то и закончился.

С досады хлопнула я по нему рукой и встала. Жердик ко мне повернулся, на стопки с книгами указал и нос задрал к потолку — похвастался, значит. Я его похвалила, по длинной руке погладила, и принялись мы книги мудреные по порядку расставлять: все одного языка — на одну полку, да по алфавиту, чтобы сыскать проще было, коли знаешь, чего найти надобно. Я книги на полу перебирала да протирала, Жердик их по порядку составлял.

Не успела и с двумя полками первыми, как отворилась дверь

Вошел в кабинет Кощей, а я его не сразу-то разглядела. Только когда он к столу приблизился и договор на нем увидел развернутый, вскочила, подол сарафана от пыли отряхнула и поклонилась. Он только рукой махнул.

— Спину не гни, ты тут не служанка, — свиток поднял, в пальцах сжал, да так сильно, что пальцы, и без того бледные, побелели как первый снег.

Смотрел Кощей на письмена долго, и такая тоска стояла в черных глазах, что мне и самой отчего-то грустно сделалось. Но долго царь не горевал, свернул бумагу тонкую и на стол вернул.

— Прошу тебя, Ядвига, со мною отобедать. Не весь же день тебе тут сидеть, — сказал будто бы и весело, а в глазах его мне все отголоски давней боли мерещились. Что же такого в ту войну страшную приключилось, коли так долго он об том помнит? Может, погиб его друг дорогой, али девица любимая?

— Благодарствую, то для меня большая честь, — сказала, как дамы знатные в Царьграде господам высоких званий отвечали.

Улыбнулся Кощей и вышли мы вместе в просторный зал. Стол он яств самых разных ломился, царь и стул для меня отодвинул, будто для принцессы какой заморской. Меня аж страх сковал, но чтобы хозяина не обижать, решила ему не перечить. Уселась, поглядела на яблочки в меду, и про Милавушку вспомнила — очень уж она такие любила. И как она там сейчас, одна-одинешенька, бедная моя девочка?

Грустно мне стало, и не заметила, как по щеке слеза покатилась. Кощей вздохнул тяжко, помрачнело бледное лицо, я быстро щеки утерла и улыбнуться даже сподобилась.

— Не по нраву тебе обед, или работа слишком трудная? — спросил царь, будто бы и впрямь не знал, о чем я сейчас печалюсь.

— Работу я могу и во сто крат сложнее выполнить, и к еде простой привыкла, деревенской. Грустно мне оттого, что Милавушка сейчас где-то в чаще леса одна-одинешенька. Разве же меня, старую, за такой стол сажать надобно? Лучше бы…

— Гамаюн сказал, как лучше. А слова птицы вещей ослушаться — все равно что самому на себя руки наложить — глупо выйдет, неправильно, — перебил Кощей. По голосу слышала я, что злится, думала, как бы не ударил, но он и не смотрел на меня вовсе, отвернулся и в окно уставился, на сад свой дивный. — За Милавой твоей Яга хорошо присмотрит, в голоде и в холоде не оставит. И ей с тобой разлука будет полезна, и тебе от нее отвыкать пора. И чем раньше, тем легче будет вам обеим.

— Да как же отвыкать? Что же я тогда делать-то буду тут, в лесу Навьем? Неужто всю жизнь только книги перебирать? Лишь на это и гожусь?! — разозлилась я, хотела уж и из-за стола вскочить, да Кощей на меня так тяжело взглянул, что меня будто к месту клиньями прибило.

— Когда владения мои осматривать поедем, тогда и ясно станет, на что годишься, — сказал — как кулаком по столу ударил, хоть и голос по-прежнему ровным оставался. — А сейчас — ешь.

Делать нечего — повиноваться пришлось. Да и живот уж тянуло, перекусить и впрямь не помешает. Однако же насытившись, посмоттрела я снова на Кощея. Казалось, будто и успокоился он, увидев, что я больше не перечу, и пока промеж нами вновь брань не началась, решилась я вопрос задать, каковой меня уж весь обед мучал.

— Скажи, царь Кощей, коли нельзя никому границу Леса пересекать, то что де Гамаюн над деревней нашей делал?

Кощей до того, как я заговорила, задумчив крутил ме; пальцев тонкий бокал, потом на меня взгляд поднял и вздохнул.

— Гибнет природа без нас, без жителей Нави. Люди ее используют, истощают — все берут, а назад отдавать не умеют. Потому и начал я понемногу посылать гонцов своих, чтобы где дождиком помогли, где теплым днем. Иногда Леший в лесу деревца молодые нарастит, в другой раз водяной новый источник пробьет — кабы не мы, иссохла бы давно ваша земля. В тот день Гамаюн полетел поля и леса дождем поливать, да разволновался, перестарался, вот что теперь получилось.

— Как же теперь нашим-то, без посевов оставшись? Теперь ведь никто уж ничего поделать не сможет! — сердце у меня от этой мысли давно уж сжималось, да боялась я еще и об этом сказать.

— Конечно, трудный будет год, но кое-чем еще поможем: часть полей уцелела, оборотни зверье дикое к границе подгонят — выживут твои селяне, коли постараются, — заверил Кощей. И хоть видно, что не по нраву ему такое вмешательство в жизнь человеческую, да понимает он, что иначе никак.

— Спасибо тебе, царь Кощей, — я глаза опустила — уж больно трудно было на него, печального, смотреть. Да только еще один вопрос мое сердце терзал. — Скажи еще, коли любопытство мое не наскучило, отчего началась война между Навью и миром человеческим?

Спросила и затаилась. Потемнели черные Кощеевы очи, брови на переносице грозно сошлись, да желваки на щеках заходили. За окном еще, как назло, туча небо закрыла и гром загремел, я даже вздрогнула. Заметил Кощей мой страх, да вдруг как-то пообмяк, успокоился. Улыбнулся даже, хоть лица его мрачного кривая эта усмешка не украсила.

— Коли любопытная такая, сама в Навьих книгах об том найди да прочти, — ответил царь, из-за стола поднимаясь.

— Та ведь не знаю я языка вашего, — я вслед за Кощеем вскочила, и обмерла вся от страха. А ну как еще какое-то наказание за мой язык болтливый выдумает?

— Вот и подумай, как его выучить. Не трудный он, на варяжский похож, буквы в нем так же говорятся, — сказал Кощей и вместе мы снова в его кабинет поднялись.

Взял царь со стола бумагу и перо, начертил сорок знаков — букв языка навьего. Я, за его спиной стоя, вся извелась от любопытства. Думала, что расскажет он мне, как символы те читаются и что значат, да он лишь рядом с ними наши азь-буки написал. Отложил перо, оставил записку эту на договоре свернутом и к двери направился.

— Думай, Ядвига, но о работе своей не забывай, — сказал Кощей, за ручку двери взялся. Я уж думала, уйдет сейчас, меня наедине с загадкой мудреной оставив, но он повернулся. — И все же скажи, Ядвига, чем та сказка про царевну и змея закончится?

Я от злости аж на ноги вскочила. Сам тут, значит, историю леса умолчал, а я ему вынь да положь, тьфу ты, то есть, возьми да расскажи! Вот еще!

Выпрямила я спину гордо, как жена великого вождя варяжского делала, когда приказы его воинам отдавала, отбросила назад волосы свои медные и на Кощея хоть и с низу вверх, а свысока глянула. Лицом ни злости, ни печали не выдала, лишь молвила надменно:

— Когда Милавушку увижу, ей доскажу. А ты и дослушаешь, царь Кощей, коли знать тебе хочется.

Кощей посмотрел на меня, будто ждал, что опущу я голову и на вопрос его отвечу, да только я решила на своем стоять, даже если во второй раз в этом замке жизни лишусь. Но недолго продлилась битва наша молчаливая: улыбнулся Кощей печально, кивнул мне и вышел вон.

Села я за стол, чувствуя, что непростую мне задачку задал Кощей. Тут и Жердик из кухни вернулся, рот от сметаны широкой лапищей упер и к книгам пальцы потянул.

— Стой! — едва успела его руку грязную от страниц тонких оттащить.

Посмотрела на тварь лесную, на гору книг, и решила, что сначала дело сделать надобно, а любопытство свое унять всегда успею: вся ночь на то впереди. Все одно — без Милавушки не засну, только себя измучаю.

Потянулись дни за днями, наполненные то радостью, то печалью. Я все думал, как бы споры между наместниками унять, законы старые читал, да не находил ответа.

Ядвига в кабинете книги разбирала. Больше уж не пугалась меня, не вздрагивала, когда я дверь тяжелую открывал: работу продолжала и напевала тихо. Однажды попросил я ее спеть для меня самую красивую песню заморскую, какую ора только знала. Думал — откажется, не нанималась она меня веселить. Ан нет, согласилась и запела про героя из дальней страны, в которой боги спускаются чрез огромные врата на вершины пирамид-храмов. Тот герой — хитрец и плут — однажды спустившись в мир Владычицы Погибели, сумел оттуда живым и невредимым выйти, саму смерть одолеть.

Пела Ядвига, я же не столько слушал слова необычные, сколько на уста ее алые глядел, на ручки белые, знавшие лишь струны гуслей да перо. Один раз в глаза зеленые заглянул, в которых искорки озорные плясали. Смутилась тогда она и голову опустила. Хотелось ее яствами заморскими угощать, дарить ей сарафаны, ленты и каменья драгоценные, да разве примет она их от правителя бессмертного царства? Обижу только, скажет «не царевна я, и не твоя невеста, негоже мне такое от тебя, царь, взять» — вот и весь разговор.

Сказку свою странную, про царевну и змея, тоже она сказывать не хотела: видел — обижается от того, что я ей о войне рассказать не желаю, да как же рассказать, коли каждое слово болью в душе отзывается? Рано ей еще знать, пусть сначала тут обживется.

И сам я не знал, почему так хотелось дослушать мне ту историю: все ведь ясно в ней, как в светлый день. Придет удалой королевич, али купец, али Иван дурак, и вызволит царевну способом хитроумным. На долю же змея счастья не достанется. Знал я об этом, да все ж отчего-то надеялся, что другой конец Ядвига для сказки своей придумала. Важно мне отчего-то было знать, каким видит она счастье царевны сказочной.

Как язык Навий выучить, Ядвига быстро догадалась: взяла договор меж лесом и племенем своим, да начала слова сравнивать, по подсказке моей их читать и запоминать. Вскоре положил я на стол как бы невзначай книгу законов наших, на другой день книга уже раскрытой оказалась в том месте, где про закон о Границе сказано. И слова незнакомые на кусок бересты аккуратно выведены.

Увидев это, решил, что достаточно она усердия проявила и ума, стал ей слова новые объяснять, да показывать, как правильно их называть. Поначалу пугалась она, робела, на вопросы мои отвечая, потом привыкла и сама уж начала меня обо всем расспрашивать. И столь бойкого она оказалась ума, что не на все вопросы даже я сразу ответить мог.

Когда подошло к концу лето, Ядвига уже говорила по-лесному так бегло и складно, и даже песни наши петь могла, что решил я — теперь можно и по лесу с ней ехать.

Пока собирались мы в путь, пока я думал, к кому сначала отправиться, к кому — позже, уже покрылись деревья золотой листвой, настала осень теплая, сухая и ясная. Хотелось мне Ядвиге все красоты леса Нави показать, и хоть можно было раньше в путь отправляться, дожидался я самых красивых и теплых дней.

Ядвига же извелась, путешествия дожидаясь. Привычны ей были и сборы в дорогу, и суета, и езда верхом — что удивило меня немало. Да только волновалась она, украдкой плакала — с Милавой, воспитанницей своей, встретиться страсть как хотела. Не смог я ей отказать, когда робко, глаза в пол опустив, попросила она меня сначала во владения Яги заглянуть. Туда мы и направились.

Сердце от радости подпрыгивало, когда день назначенный настал. Конь подо мной легко шел, над головой солнце ласкало золотые листья на деревьях. Красовался лес, румянился кронами яркими, шептал ветерком бодрящим, осенним, и от такой красоты дух перехватывало. Но больше радовалась я тому. что скоро с Милавушкой снова повстречаюсь. Как же она там, одна-одинешенька, с учебой своей справляется?

— Нравится тебе, Ядвига, лес Нави? — спросил Кощей. Конь его рядом со мной по широкой дороге шагал, но до того, от ворот замка отдаляясь, мы лишь молчали: я красотою любовалась, он же думу думал невеселую.

— Нравится, — кивнула и кудри свои непослушные, что из косы уже выбились, назад запрокинула. — Хоть каждый день бы по тропам этого леса гуляла, да с подданными твоими, царь, беседы вела: уж до того они все интересные, у каждого и работа особая.

Тут я принялась у Кощея про жителей Нави расспрашивать, он отвечал терпеливо, хоть и видела я, что смешат его порой мои вопросы, будто я не старуха древняя, а девчонка малая. Хотя, я ведь и не знаю, сколько лет он на свете прожил. Может, ему мои пол века — что мне пол дня?

Грустно мне вдруг стало от мыслей таких: подумалось, что за столько лет жизни Кощей уж и радоваться, и горевать, и любить по-настоящему, наверное разучился. Все-то за долгие годы он мог узнать и повидать, всего ему в замке довольно, ни яствами его не удивить, ни богатствами, ни тайнами дальних стран. Даже Милавушкина красота его не тронула. Видать, сердце за множество столетий совсем очерствело.

Заметил мою печаль Кощей и замолчал. Я же встрепенулась и улыбнулась. Нечего тоску нагонять. Разве царь Нави что-то мне дурное сделал? Нет ведь, и слова грубого не сказал с самой первой встречи, всегда вежлив был, или хотя бы не груб.

Так, то за разговором, то за мыслями своими, добрались мы до просторной поляны. Стояла тут избушка, в точности такая, о каких в старинных сказках сказывают: сруб деревянный, крыша соломенная, да две ноги куриные — толстые, смешные. Увидела я избушку, да расхохоталась. Да только как вышла на порог Яга в кафтане своем иноземном, сурово на меня взглянула, тростью стукнула, так и не до смеха мне стало.

— Здравствуй, царь Кощей, — в пояс она Бессмертному поклонилась, потом на меня еще раз взглянула. — И тебе не хворать, Ядвига Еремеевна. С чем пожаловали?

Кощей спешился, и я на землю спустилась. Ноги после долгой дороги размяла, потянулась, вдохнула запах дивный — влажной хвои и доброй земли, да хорошо так стало, будто домой вернулась, в родную полянскую деревеньку.

— Как и обещал, приехал я, чтобы спор твой со змеем разрешить, — ответил Кощей. — Ядвига поможет мне.

— Да чем эта дуреха тебе помочь сможет? Ее саму еще уму-разуму учить и учить, — Яга фыркнула надменно, да все ж видела я любопытство в ее глазах ореховых. — Девку свою, Милаву Ильиничну, так разбаловала, что так и за работу не сразу принялась.

— Как так не сразу? — удивилась я и оглянулась, невольно девоньку свою разыскивая. — Всегда ведь покладистая девица была.

— Покладистая, — засмеялась Яга хрипло. — До тех пор, пока все выходит по ее воле. Милава, поди сюда!

Ноги избушки смешной подогнулись, крыльцо к земле приближая. Выбежала из нее Милавушка в черном платье, да с косой под красный платок собранной, ко мне бросилась. Я ее обняла, да слышу — всхлипывает она громко и жалобно.

— Забери меня отсюда, нянюшка! — запричитала, и голос ее дрожал, как осенний лист на ветру. — Руки я все в кровь об веретено истерла, трое башмаков по лесам износила, глаза до слез утомила. Искала я в чаще невиданные цветы для узоров, выбеливала нити тонкие, до ночи выводила на них узоры яркие, да все одно — некрасиво выходит, да ни капли волшебства в моей работе нет!

Сказала и снова слезами залилась. Тут уж от моего страха и следа не осталось: грозно посмотрела я сначала на Ягу, потом на Кощея.

— Что ж это вы с моей девонькой сделали?! — заговорила громко, да не крикливо. — За что же ей такое наказание? Коли обязательно надобно мучиться, чтобы волшебные эти ковры ткать, так и не их в омут, ковры эти! Разве же стоит это искусство стольких слез?!

Яга не смутилась вовсе от слов моих неласковых. Рассмеялась, рукой махнула и на Кощея посмотрела: ты, мол, девиц пощадил, вот и решай, что с ними делать. Взглянул Кощей на нас грозно, да так, что Милавушка в руках моих замерла.

— Вернись в дом Яги, Милава, и учебу продолжай, — тихо он приказ отдал, да по коже моей холод пробежал от силы, в словах простых заключенной.

Милава отпрянула от меня, как от печи жаркой, и в избушку бросилась, лицо рукавом закрывая. Я за ней бежать хотела, но Кощей руку мою сжал. Сильно, и хоть боли я не чувствовала, но и вырываться не могла.

— Не спеши, Ядвига. Пусть Яга тебе покажет, как она Милаву учит, — голос Кощея мягче прозвучал, как будто легче. Да и приказ его мне понравился: и правда, отчего бы и не поглядеть? Коли увижу, что и впрямь так страшна Милавушкина работа, то и придумаю, как ее отсюда вызволить.

Повела меня Яга на полянку маленькую. Вышли мы из-за деревьев, и ахнула я от красоты, что перед глазами моими предстала: тут и цветы разные, стыдливо за пышным папоротником прячутся, будто за вуалью сетчатой, и травы разные — как они называются, я и знать не знаю. И дышится тут легко-легко, и ручеек журчит весело.

— Тут Милава твоя «трое башмаков износила», — улыбнулась Яга ехидно, и рукой поляну обвела.

Ой не врет ли мне лесная ведьма? Но с чего бы ей врать? Тут ведь и правда цветов — видимо-невидимо, и за месяц не собрать, хоть целый день на поляне пропадай.

Заметив мое недоверие Яга, да ничего-то не сказала. Повела меня обратно, к избушке своей. Кощей с дружинниками своими уже палатки расставляли: здесь царь Нави переночевать хотел, а наутро в пусть пуститься, через лес, где с Лешим повидается, да к горам, туда, где Горыныч мост Калинов сторожит.

Шли мы неспешно: Яга прихрамывала, да на трость опиралась. Я и не торопилась: где надо, ей помогала, да незаметно так, чтобы гордую старуху не смущать. У самой же сил было немерено: и бежать, и прыгать, и плясать хотелось от эдакой свободы. Дивный тут все-таки лес, и может, оно к лучшему, что я сюда попала. Среди живых не пожила толком, так может, среди народа Нави мне спокойствие найти удастся?

Пригласила меня Яга в избу. Я зашла, и снова удивилась: изнутри избушка просторной оказалась. И печь в ней стояла большая, и шкаф, склянками, тарелками и зельями колдовскими забитый, и стол большой, от яств ломится. Простая тут еда: каша, да репа, да хлеб, но свежее все и сытное.

Сидела Милавушка на лавке, крутила в пальчиках веретено — медленно и неумело покамест. Струились меж ее пальцев серебряные нити, что блестели даже в полумраке горницы.

— Подойди, Ядвига, да проверь, больно ли трудна работа, — Яга на Милаву кивнула, а сама на другую лавку уселась, коленка у нее при этом забавно хрустнула.

Я к Милаве подошла, а она, бедняжечка, так и сжалась вся от страха. Чего же это она боится? Неужто испугала ее ведьма, неужто она сказать мне что-то хочет, да боится?

Коснулась я шерсти на прялке — а она мягче пуха лебяжьего, нежная, как само облако. И нитка такая же — тонкая, да прочная — кажется, и мечом не разрубить. Глянула я на пальчики Милавы, да вижу, что нет на них ни следа красного — такие же они нежные, как в тот день, когда мы в лес колдовской уходили. Неужто не врет мне Яга?

Хотела уж я с Милавушкой заговорить, да загудел вдруг ветер в лесу, затрещали деревья. Ругань послышалась со двора — Кощеев голос я признала, он приказы раздавал, а дружинники кляли кого-то на чем свет стоит. Бросилась я наружу, сердце от страха замерло: не помогу, так хоть в лицо посмотрю беде. Яга меня ленивым взглядом проводила, вздохнула тяжело и тоже к двери заковыляла.

Вышли мы на широкое крыльцо, я чуть не упала, позабыв, что на лапах куриных избушка стоит. Яга меня за шиворот поймала и удержала — и откуда силища такая в ее руках?

Огляделась я и вскрикнула от ужаса: прямо на нас с неба летел Змей Горыныч. Огромный, да не толст, как о нем в сказках сказывают, а гибок и мускулист. Лапы мощные, чешуя золотая на солнце так блестит, что аж глаза слепит. И крылья его такой ураган поднимают, что ветви ломаются, молодые деревца к земле пригибаются.

Спустился Змей на землю, да притом палатки все переломал, деревья, что стояли слишком близко, с треском на землю повалились, и такой он учинил погром, что ни одного чистого места на поляне не осталось.

Зашипела Яга, подняла свою трость и руганью разразилась. Змей тем временем человекам обернулся, да сразу прямо в кафтане, золотом расшитом. Крылья золотые отряхнул, плечами повел, будто разминаясь, и грустными взглядом поляну обвел.

— Ох, погоди, окаянный! Пот придет сейчас Леший, он-то тебе трепку и задаст! Да разве ж можно так с лесом-то?! — кричала Яга. Змей ее ругань спокойно слушал, хоть и видно по нему стало, что чует он за собой вину.

— Да что ж мне, всю вечность в замке коротать? Али пешком по лесу бегать, особливо когда новости важные есть? — возразил, да не слишком уж и дерзко.

— Неужто вы поэтому со змеем ругаетесь? — сообразила я и на Ягу удивленно уставилась. — Из-за такой-то глупости?

— Кому глупость — а кому разорение! Всякий раз, куда не полетит, всюду от него одна разруха! — заворчала Яга. — А пешком-то ходить ему долго. Лишь перед Кощеем лес расходится, широкие дороги для него стелет, опасных зверей отводит. А остальным — только тропинки прокладывает. Хороши они, уж тут лгать не стану, да только длинны и запутаны. Коли куда добраться надобно, так и седмицу можно идти, и две. А Змей молод, да скор, разве ж утерпит столько времени ногами шагать, когда крылья есть?

— А коли ему летать вот так? — я на крылья показала золотистые, пока Змей что-то Кощею быстро докладывал.

— А так разрухи ничуть не меньше, — ведьма скривилась и руки на груди скрестила, трость к стене прислонив. — Как распахнет он свои крылья — саженей пять займет, не меньше. Да эти крылья на лету верхушки деревьев срезают!

Призадумалась я, на крылечко села, ноги вниз свесила. Непросто, ох непросто: и Змея в пещерах его не запрешь, и Лесу разруха от его путешествий. А что если…

— Скажи, Яга, ты ведь на ступе летаешь? — спросила у ведьмы, пока та все на деревья глядела да причитала.

— Летаю. Да только ступа моя — единственный в своем роде агрегат, ни у кого такой больше нет, — похвасталась Яга, поняв, к чему я речь веду.

— А слыхала я от купцов с востока историю про ковер, да не простой ковер, а летающий. Вот бы Змею такой раздобыть, тогда и не наводил бы он столько шума, и попасть бы мог, куда захочет, деревья не ломая?

Задумалась Яга, через окошко на Милаву покосилась, потом плюнула и рукой махнула — видать, не надеялась на ее мастерство.

— Кощею про то расскажи, может, он чего придумает. Колдун-то он посильнее меня.

Я кивнула, да к царю подойти и не решилась. Солнце уж за деревьями почти спряталось, он после вестей от Змея ходил мрачнее тучи. Приказы резкие раздавал, пока дружина его пристанище себе временное сызнова готовила. Змей помогал, как мог, вину загладить пытаясь.

Поглядела на все это Яга, да только плюнула.

— Пойдем, Ядвига, соберем мужикам ужин. А то они с палатками своими да делами с голоду в сон вековой впадут, — и меня за собой в избушку утащила.

Я хоть стряпать и не горазда, да все ж за ней пошла: хоть помогу чем-нибудь, да с Милавушкой, может, поговорить удастся.

Да только как ни старалась я, девочка моя отворачивалась, ничего-то мне больше рассказывать не хотела. Только когда за печью одни мы с ней остались, расплакалась сызнова, и на шею мне бросилась.

— Прости меня, нянюшка, обманула я, — всхлипнула, все крепче ко мне прижимаясь. — Да только страшно мне тут одной, и работой так утомляюсь, что и вздохнуть некогда. Забери меня, нянюшка!

А что я могу? По головке Милаву гладила, волосы золотые перебирала, но против слова Кощеева пойти не осмелюсь. Хоть горечь страшная стояла на сердце, поняла я сегодня — право царь Нави, надобно мне девочку свою оставить, чтобы сама она уму-разуму научилась.

— Не могу я, Милава, — прошептала, и слезы по щекам покатились от боли нестерпимой. — Приказал тебе Кощей учиться, значит, так и надобно.

— Злодей он, и в подчинение мы ему не нанимались! Сам нас в свой замок привел, пленил, работой вот заморить хочет…

— Тише! — я испугалась, речи такие услышав. — Разве же хоть что-то он сделал дурное? Из деревни нас выгнали. Кабы не он, может, и пропали бы мы в лесу? Поучись еще хоть маленько: глядишь, сумеешь ковры ткать, а работа, что легко дается, всегда в радость.

Всхлипнула Милава, оттолкнула меня и из избы вон выбежала. Я за ней подалась, да в этот раз Яга меня удержала.

— Пусть поплачет. Глядишь, со слезами глупость из головы выльется.

Я и послушалась. Хотелось ее утешить, да понимала я: ничем-то сейчас помочь не могу. Коли рядом с ней останусь, только хуже ей сделаю. Но отчего же на сердце так горько?

Когда в вечерней темноте уж только верхушки деревьев на синем небе и виднелись, развели дружинники на поляне большой костер. Кто-то уж успел дичи настрелять, стоял теперь запах мяса жареного над поляной.

Присмотрелась я и заметила, что больше нужного слуги Кощеевы не взяли, запасаться мясом не стали, зверье лесное понапрасну не изводили: столько принесли, сколько для ужина надобно. Подали Милава с Ягой хлеб, я тоже посуетилась, кому чарочку, да долго мне в тени прятаться не дали. Прознав, что сам царь в лес выехал, сошлись к избушке Яги твари разные, лесные. Всех я не видела, да тут и птицы вещие, и полуденницы с полуночницами, и водяницы, и перевертыши, и кого еще только не было.

Птицы запели, водяной тут как тут показался, да с дарами — бочки большие прикатил, а в них — вина заморские. И началось веселье, какого я давно уж не видала. Смех стоял над поляной, потом и в пляс все пустились. И я от забавы не стала — вбежала в хоровод, да закружилась вокруг костра. И так хорошо, так легко мне тут было, что казалось, ради одного мига этого можно было на свете прожить.

Долго, верно, плясала я, и смеялась, и пела: уж и Луна до середины неба добралась. Притомившись, из хоровода шумного кое-как со смехом вырвалась, да отошла к костру. Упала на траву и расхохоталась весело — так уж хорошо мне сегодня было. И только глаза открыв, заметила, что Кощей рядом сидит, да на меня весело поглядывает.

— Вот теперь вижу, что нравится тебе в Навьем лесу, — сказал и чарку с вином протянул. — Испей, уважь меня.

Я опешила от удивления, да царю отказывать негоже. Пробовала я прежде вина заморские, но это медом по горлу растеклось — до того сладкое и легкое.

Тут вдруг вспомнила я про ковер летающий ни с того, ни с сего, и поспешила Кощею об том рассказать.

— Мысль хорошая. Отсылал я как-то Али-Бабе, разбойнику из пустыни, молодильные яблоки. Думаю, не откажет он мне в просьбе такой ковер раздобыть, — молвил Кощей и задумала. — А может, и тебе хочется на диковинку какую с востока дальнего посмотреть? Скажи мне, Ядвига, я для тебя достану.

У меня аж краска к щекам прилила от слов таких странных. Разве же я ему дочь или невеста, чтобы подарки-то мне делать? Да и не надобно мне было ничего, только и оставалось, что головой покачать, да улыбнуться виновато.

— Или может, другое какое-то желание у тебя есть? Скажи мне, Ядвига, и я уж придумаю, как его исполнить, — снова спросил Кощей.

Я призадумалась, да толком ничего сказать и не смогла. Хотелось, может, вот так сидеть, у костра греясь, да чтобы царь на меня так же нежно смотрел — вот и все, больше желаний никаких и нет. Но ведь такую-то глупость разве царю скажешь? Он-то, видать, отблагодарить хочет за совет надежный, а я тут про глаза, да про теплоту. Тьфу, дурочка.

Не успела я ничего царю ответить: и остальные дружинники притомились, твари лесные по норам и пещерам разбредаться начали, да засыпать помаленьку. Хотела и я прилечь на подстилку еловую, которую на закате еще приготовила, да пришла ко мне Милавушка. Потупилась виновато, в пояс поклонилась и разрыдалась снова.

— Все-то я не так делаю, нянюшка. Ты уж прости меня, больше реветь и жаловаться не стану! Ты уж расскажи только, что там с царевной, змеем похищенной, приключилось?

Я девочку свою снова обняла, да на сердце сразу легче стало. Простила она меня, да может, и вправду все, что случилось сегодня, на пользу ей пойдет.

Огляделась я и заметила, что Кощей неподалеку лежит, у костра. Яга ему в избушку пойти предлагала, да он остался — сказал, слуг своих верных оставлять не желает. Отчего-то знала я, что не спит царь, и что слушать станет. Но все ж решила, что вреда от того большого нет.

— Ну слушай, Милава.

Прислонилась я к поваленному стволу, укуталась в тоненький платочек, хоть ночь стояла совсем теплая, и продолжила рассказ.

— Бродил купец по замку до рассвета, и с первым лучом солнца заметил дверь нужную: маленькую, да искусным узором украшенную. Отпер ее молодец, вошел в комнату просторную и пустую. последи которой ларец стоял из черного камня. Поднял купец крышку тяжелую и ахнул: сердце под ней лежало, златом и серебром переливалось, да билось, трепетало от боли: воткнуты были в него иголки, заколки, тонкие косточки да булавки, и кровоточило оно, но жить продолжало. «Змея Горыныча это сердце, не иначе!» — догадался купец, вытащил из ножен кинжал из металла невиданного, что даже камень прорубает, и вондил его в сердце по самую рукоять.

Разнесся по замку и пещерам, по полям и холмам Змеевым такой истошный крик, болью и горечью наполненный, что царевна тут же проснулась. Простоволосая, в рубахе, как со сна была, на крик бросилась, в комнату Горыныча вбежала и увидела, что он на полу каменном извивается, от боли когтями стены царапает, да дышит тяжело. Бросилась царевна к змею, кудри густые со лба откинула, но Горыныч руку ее отвел и с такой тоской в глазах золотистых взглянул на нее, что царевна обмерла от ужаса.

«Коли люб тебе был тот купец заморский, так и сказала бы мне. Отпустил бы я тебя с ним обратно в мир, подарками бы одарил щедрее любого царя иль короля. Зачем же ты, девица, сердце мое кинжалом пронзила, чем же я тебе не угодил?»

Заплакала царевна, на колени перед змеем упала, обняла его крепко да голову к груди своей прижала.

Когда услышала я, как засопела Милавушка, сказывать прекратила. Поудобнее улеглась, да и сама быстро задремала. Досказать вдругоядь успею, а может, и не захочет больше девочка моя сказки детские слушать.

Проснулась я оттого, что ноги онемели. Открыла глаза и увидела, что не Милавушка рядом со мной лежит, а волчица огромная. Сердце у меня в первый миг обмерло, а потом вспомнила я.

— Марья?

Волчица подняла на меня глаза умные и кивнула!

— А где же Милавушка?

Я поднялась, на солнышко посмотрела, которое уже со всей силы поляну распекало. Воины Кощеевы уж собирались в путь, сам царь со Змеем тихо переговаривался, да на меня поглядывал. Заметив, что не сплю, позвал ближе подойти.

— Не видела ли ты, Ядвига, куда Милава ночью ушла? — прищурившись, спросил Кощей. Я лишь головой покачала — спала уж больно крепко после хорошего вина.

— Плохо дело, — Змей руки на груди скрестил и нахмурился. — Пропала твоя Милава. И ежели не ты ей бежать помогла, значит, сама она через лес куда-то направилась.

У меня сердце второй раз за утро в пятки ушло, да злость опять такая взяла, что хоть кричи, хоть плачь.

— Да как же так?! Да сколько же можно на долю ее мучений? — кричать уж я не осмелилась, да и сил вдруг не хватило. Слезы сами собой из глаз полились, и как бы я их не сдерживала, вскоре все щеки намокли.

— Найдем ее, Ядвига, не бойся, — Кощей меня за руку взял и в глаза мне посмотрел, да так спокойно, что и мне легче стало. — Звери и птицы ее уже по лесам ищут, далеко она не уйдет. Приведут ее обратно к Яге, будет она здесь жить как прежде.

— Раз ты так говоришь, Кощей, значит, так и будет, — страшно мне все еще было, да голова уж начала работать. — Вот только зачем же она сбежала, коли так тут хорошо, как Яга мне рассказывала?

Царь на Змея взглянул, Змей на царя, а потом на меня уставился, да с таким виноватым видом, что я на него чуть с кулаками не кинулась.

— Видно, слышала она вчера, как я докладывал о новостях важных. Пришел на Калинов мост Еремей, да напал на меня, стервец малолетний. Бились мы долго, я его уж как мог старался в Навий лес не пустить, да он хитростью меня отвлек и мимо пробежал. Пришлось его поймать, да в пещерах запереть до тех пор, пока не решим, что с ним делать.

— А она как узнала, сразу к нему и бросилась, — тут уж и дурак догадается. — Значит, в горы.

— В горы, — кивнул Кощей. — И ежели так, то мы туда вперед нее доберемся. Коли не найдут ее мои подданные, значит возле подземелий Горыныча ее поймаем. А там уже будем думать, как с ними быть. Собирайся, Ядвига, на Змее полетим.

Как только сказал это Кощей, начали воины его в разные стороны расходиться, да коней разводить. Я к сумке бросилась, что к седлу пристегивалась, и едва подхватить ее успела. Задул опять сильный ветер, листья и пыль в глаза полетели, я отвернулась, а как все стихло, стоял на поляне огромный крылатый Змей, чешуя золотая на солнце блестела, клыки — с палец мой длиной — кровожадно скалились. Лапы в землю упирались, да так сильно, что рытвины оставляли на траве, только глаза все те же — добрые.

Да одних глаз все ж мало, как же на эдаком чудище лететь? У него ж гребень на спине!

— Не полечу! — уперлась я, Кощей и сказать ничего не успел. — Не полезу на него. Уж прости Змей, душою ты добр, да видом уж больно непривычен.

Царь вздохнул, огляделся, заметил Марью. По глазам я видела, как придумал что-то, и волчице приказал:

— Иди по следу Милавы. Нагони, да на глаза не показывайся. Проследи, чтобы она до пещер Змеевых в целости и сохранности добралась.

Марья кивнула, голову опустила, завертелась на месте, носом в траву зарываясь. Вдруг уши навострила, пасть к небу подняла и завыла громко. А потом в лес бросилась, да и скрылась за деревьями.

— А ты коли лететь не хочешь, так оставайся тут с дружиной моей и дожидайся, пока я яс Милавой твоей вернусь, — ко мне повернувшись, молвил царь.

Как это ждать? Просто так сидеть что ли?!

Заметил Кощей мое недовольство, улыбнулся и руку протянул.

— Или полетишь?

Пришлось соглашаться. Думала я, что на спину Горынычу карабкаться придется, да не тут-то было. Сложил змей передние лапы так, что лодочка получилась, Кощей меня на руки подхватил и одним махом на чешую золотую поставил. Сам рядом запрыгнул и меня крепко к себе прижал. Не успела я и пикнуть, как взметнулись крылья перепончатые, ветер поднялся и шум такой, что уши заложило. Я зажмурилась от страха, и сама к царю еще сильнее прижалась. А ну как выпаду, что ж от меня останется? И не помру ведь, зато от либо ужасной страдать буду.

Казалось, целую вечность Змей крылами взмахивал, выше и выше поднимался. Однако же прошло лишь несколько мгновений. Когда забил в лицо свежий ветер, и грудь наполнилась прохладою странной, я решилась один глаз приоткрыть. Потом и вовсе оба распахнула на начала вокруг озираться.

Плыли мы прямо меж облаков, по голубому небу. Внизу бесконечной пеленой лес лежал, реками да ручьями исчерченный, вдали горы виднелись. Я нагнулась, думала, может Милавушку внизу разгляжу, да Кощей меня еще крепче сжал: боялся, видно, что упаду. Да и я от него отдаляться боялась, а может, и не хотела вовсе: так уж тепло мне вдруг стало, даже жарко, в руках его сильных, что и взгляд боялась поднять. А щеки алели, что яблоки наливные: благо хоть волосы по лицу разметались, да стыд мой скрывали. Лишь раз украдкой я на царя взгляд подняла. Он на меня тоже не глядел, горизонт рассматривал, дышал ровно, о чем-то своем думал. Так и летели до самых гор, слова друг другу не сказав.

Как только Змей о ровное плато в скалах ударился и снова похожим на человека стал, пошли мы все вместе к замку, прямо в пещере выточенному. Вокруг нас полозы вились огромные — никогда я таких не видывала. С зеленой чешуей, с черной, и с красной даже. Под солнцем переливались, а как ступили мы под своды каменные, загорелась их чешуя холодным пламенем, путь нам освещая.

Мне хоть и любопытно было на залы подземные глядеть, каменьями и золотом украшенные, да все же боязно. К Кощею я жалась, и хоть стыдно страх свой показывать, да все ж рядом с ним спокойнее. Он и не против как будто, сам меня под руку взял да вслед за Горынычем вглубь горы повел по пещерам, в которых от света волшебного самоцветы сверкали. Ахнула я невольно, на такую красоту глядя.

— Нравится тебе замок Змея? — спросил Кощей, с улыбкой на меня глядя.

— Нравятся, — чего уж врать-то.

— Хочешь, твою опочивальню в замке самоцветами и золотом украшу?

— Нет, — поспешила я отказаться, — еще чего. Это уж не опочивальня, а казна королевская получится.

— Как же мне тогда тебя отблагодарить за то, что придумала, как с бедой Змеевой справиться? Чего ты хочешь, Ядвига? — говорил Кощей все тише, и шли мы медленнее, от Горыныча чуть приотстали. Он нас и не окликал, да царь и без него знал, куда идти надобно. Видать, не в первый раз у наместника своего гостил.

— Мне бы только, чтобы Милавушка нашла, а больше ничего и не надо, — говорила, да сама себе уж не верила.

Конечно, мечталось мне, что у девочки моей жизнь медом будет течь, да только и еще другого хотелось, невозможного совсем: грезилось мне, что Кощей опять меня обнимает. Да не потому, что под нами высота страшная, а просто так, потому что захотелось ему. Аж сердце замерло от мысли этой, но поспешила я ее отогнать: где ж это видано, чтобы царь Нави, да девку обычную… Нет уж, непорядочно это.

— Найдем мы Милаву, ты только верь мне.

Спускались мы все ниже и ниже, да недолго. Вскоре вышли в широкий коридор, ничем вовсе не украшенный. Вделаны были в стены дубовые двери, и все закрыты. Только одна из них, обломанная, на полу лежала. Над ней Змей стоял и макушку чесал растерянно.

— Сбежал Еремей, — сказал Горыныч, как только царь к нему приблизился. — Петли дверные поддел, видать, острием стрелы. И сбежал, стервец! И как только полозы его пропустили?

Полыхнули глаза Горыныча тем же огнем, что чешуя его полозов сверкала. Пронесся в темный конец коридора, да увидела, что спали два черных смея крепким сном — благо, хоть не вечным.

— А коли так, не придет сюда Милава, искать ее надо! — закричала я и к выходу из пещеры бросилась. Никакого-то от Кощея толку нет, и от Змея тоже. Летели, летели, только время тратили! Надо самой бежать, искать. Глядишь, из лесных тварей кто чего подскажет.

— Стой, Ядвига! — крикнул Кощей, а я еще быстрее бежать бросилась. Коли догонит, за руку возьмет, так разве же я от него отойти посмею?

Выбралась я на широкое горное плато, высокими скалами окруженное, но не успела и двух шагов сделать, как сбила меня серая тень на землю и прижала. Не больно, да двинуться я все ж не могла.

— Отпусти ее, Марья! — приказ Кощея над долиной прозвучал, эхом от каменных стен отражаясь.

Царь помог мне подняться, да не отпустил. Положил мне руки на плечи, к себе развернул и в глаза посмотрел. Тут я и забыла, как дышать, в очи его черные вглядываясь. И такая в них грусть стояла, что и самой мне плакать захотелось. Неужто я так сильно его глупостью своей обидела?

— Если Марья здесь, значит не нашла. А коли не по земле они шли, значит, по рекам плыли, — медленно, как ребенку малому, стал мне царь объяснять. — К водяному отправимся, тут он неподалеку, под водопадом живет. Он над всеми источниками в лесу хозяин. Если проплыл кто по реке, так он об том точно знает.

— А ежели Милаву с Еремеем птицы вещие по воздуху несли? — заспорила я. Уж больно не хотелось во второй раз обмануться.

— Птицы Нави гордые, извозчиками не работают, — усмехнулся Змей и снова в чудовище обратился.

И полетели мы опять над горами, и снова Кощей меня крепко в объятьях сжимал. Улыбнулась я печально, над своею мечтой потешаясь: вот и исполнилась она, да так быстро, как я и подумать не могла, но разве ж от этого легче?

— Ты уж прости меня, царь Кощей. Не хотела я от тебя сбегать, да только за Милавушку очень уж боюсь, — кричать пришлось, чтобы слова эти царь услышал, хоть стояли мы рядом — ближе некуда.

Он и отвечать не стал, улыбнулся только и еще крепче меня обнял.

Во второй раз уж не так страшно было лететь, да и добрались мы быстро. Приземлился Горыныч на большую поляну перед огромным озером, из которого река широкая вытекала, но и тут разрушения наделал — жуть. Ступила я на зеленую траву, да провалилась в воду по самые колени. Это еще что ж такое?

Попыталась ногу вытащить, да еще больше увязла. Уж на помощь звать хотела, да Кощей меня на руки подхватил — легко, будто пушинку. Я от испуга аж зажмурилась.

— Ты что ж это делаешь? — спросила, но щеки так зарделись, что даже жарко стало. Благо, под волосами растрепавшимися того и не видать вовсе.

— Еще раз утопнуть хочешь? Могу обратно поставить, — улыбнулся Кощей и двинулся к озеру. Под его ногами земля сразу плотнее становилась, трава гуще стелилась, а вокруг все так оставалось затоплено. Поглядела я на топь странную, и головой покачала.

— Не хочу, мне и в первый раз тонуть не понравилось.

Вышли мы вскоре на мелкое место, где дно песком усыпано. Тут то меня Кощей на землю и поставил, вода всего-то стопы скрывала. Стянула я сапоги, чтобы воду ими не черпать, и огляделась. Спешил к нам водяной: с самой середины озера воду лихо рассекал, в три мгновения до нас домчался и Кощею поклонился. Тот ему и рассказал про Милаву, и про Еремея.

— Помогу, чем смогу, царь Кощей. Сейчас русалок своих кликну, и ежели по воде они проходили, аль проплывали, скоро они беглецов сыщут, — заверил владыка озерный. Потом руками взмахнул, и появились из глубин озера девы прекрасные, да бледные, с глазами мутными и волосами длинными, до самых пяток.

Нескольких водяной послал вниз по реке, к морю-океану, еще нескольких — к горам, остальных пустил по ручейкам и родникам, так они все и разбежались. На озере же не было ни Милавы, ни Еремея, иначе бы, видать, они заметили.

За спиной моей чьи-то ноги зашлепали, потом закряхтел кто-то, будто дед древний. Обернулась я, от страха замирая, да быстро успокоилась: шагал к нам Леший, ноги по воде с трудом переставляя.

— А пока работают эти негодницы, разреши, царь Кощей, нашу тяжбу, — попросил он, на Водяного злобно поглядывая. — Этот вот захватчик, — указал владыка лесной на владыку озерного, — луга мои топит, озеро из них сделать желает!

— А что ж мне прикажете делать? — всплеснул руками водяной, сверкнули меж его пальцев перепонки, мне аж жутко сделалось. — Русалок каждый год прибывает, где ж мне их селить? Вопрос, так сказать, жилищный, насущно стоит! Озеро уж всех не вмещает!

— Но и луга топить — разве это дело? Мои-то, лесные твари разве ж должны тесниться ради твоих утопленниц?

Хотел и Водяной что-то ответить, да Кощей на них так грозно посмотрел, что оба замолчали, и мне самой куда-нибудь под пенек спрятаться захотелось.

Потом огляделся царь, что-то в уме прикинул и к Лешему повернулся.

— Коли не хочешь отдавать весь луг, тогда отведи лес дальше от речных берегов: уступишь мало, а река гораздо больше станет, — приказал царь. Леший кивнул, возразить не осмелившись.

— Больше-то больше, да разве ж того хватит? — робко спросил Водяной, живот свой чешуйчатый поглаживая.

— Я озеро глубже сделаю, будет тебе, куда селить своих красавиц, — кивнул ему Кощей.

Тут же он и за дело принялся. Повернулся к глади водной и вдохнул глубоко. Думала я, будет он заклинания читать, аль руками размахивать, но он как будто и вовсе не колдовал: смотрел только на воду и шептал что-то, будто договаривался.

Я уж думала, что ничего-то не случится, но задрожала вдруг земля под ногами, заволновались воды озера, вот и волны уже по самые колени, а не у стоп плещутся. Хотела я назад бежать, да поскользнулась, в озеро плюхнулась. Отползти пыталась, но песок как по горке к глубине озерной покатился и меня за собой потащил.

Страх перед глазами встал красной пеленой. Неужто опять воду носом глотать, да только в этот раз мучиться-то дольше, не убьет ведь меня вода, только боли причинит страшной!

Не успела о том подумать, как сильная рука меня из-под воды за рубашку вытянула и назад оттащила. Вмиг оказалась я на мокрой траве, под которой вот только что болото стояло, да только теперь тут стало совсем сухо, только капли на зелени блестели. Огляделась, да и ахнула: там, где были озерные пологие берега, теперь красовались обрывы резкие, водой покамест не заполненные. А поляна, что до того ровной была, теперь к лесу поднималась, а к озеру — вниз уходила.

Ну силен царь Нави, большая у него власть!

Вскочила я на ноги, чтобы еще раз повнимательней осмотреться, потом к Кощею повернулась. Он стоял, дышал глубоко, лицом еще бледнее обычного. Водяной с Лешим сызнова о чем-то ругаться принялись — но беззлобно, торговались будто. Царя они и вовсе не замечали, да и не хотел он, наверное, чтобы видели, как трудно ему пришлось.

Пока думала я, стоит ли Кощея тревожить, он как будто бы и оправился: спину выпрямил, хмурым взглядом вокруг посмотрел, да так неласково, что аж зверье лесное затаилось, и русалки, которые из-под воды выглядывали, ближе ко дну нырнули.

Да и мне страшно стало, но пуще того — любопытно, на что царь злится теперь. Спор то он вроде бы решил.

— Отчего ты не весел, царь Нави? — спросила и замерла, как мышка в амбаре, шум заслышавшая и бежать готовая.

— Оттого, что надолго я тяжбу их не разрешу, а озеро уж трижды углублялось. Больше нельзя, — ответил царь задумчиво.

Удивилась я, что он так серьезно со мной разговаривает, глупой девкой не называет, как купцы в дальних странах обычно делали. Да только не знала я, что тут и посоветовать. Да и надо ли?

Огляделась я, посмотрела на лес высокий, на горы вдалеке, голубой дымкой покрытые, на Змея, что с обрыва с одной из русалок весело о чем-то перекрикивался, да призадумалась. Неужто во всем лесу — да русалок поселить негде? А может…

Повернулась я к Кощею, с духом собралась и идею свою выложила:

— А есть ли во владениях Змея озера подземные? Слыхала я, что в глубинах гор целые реки текут, и озера — еще побольше и поглубже обычных — бывают, — и почему же мне с Кощеем говорить так страшно. Уж очень не хочется дурехой неразумной показаться — важно отчего-то, как он на меня сморит. И хотелось, чтобы в глазах его зеленых хоть иногда радость мелькала — вот как сейчас.

— Думаешь, там их поселить можно? — повеселел царь и ближе ко мне шагнул.

— Отчего бы и нет? — я лишь плечами пожала.

Услышал наш разговор Змей, подошел и улыбнулся, клыками щеголяя. Да не злобливо так, весело даже.

— И правда, отчего нет? Озера есть, в больших пещерах, где своды самоцветами украшены, да мне от той воды никакого проку. А девки хоть петь будут — все веселее. В законе того не запрещено, — говорил, и взгляд очей своих странных с меня на Кощея переводил и обратно. — Хорошую ты советницу себе сыскал, царь Кощей, — сказал, и ушел.

Я аж зарделась вся, и к озеру скорее отвернулась. От него ветерок хоть немного щеки покрасневшие охлаждал. Слышала я, что Кощей ближе подошел, за спиной моей остановился и вдохнул, будто сказать хотел что-то, да не решался. Вот-вот, кажется, и заговорил бы, но прямо перед нами выскочила из воды русалка голубоглазая и затараторила.

— Еремея и Милаву не нашла, но лодку видала — маленький челночек, у нас на таких никто не ходит. Несся он вниз по широкой реке Смородине, к морю-океану, уж к закату берега морского достигнет.

Переглянулись мы с царем, да обо всем другом сразу забыли. Кощей змея позвал, да попросил в последний раз нам службу сослужить. Не отказался Горыныч, и снова взмыли мы под облака.

Мне уж и совсем не страшно было, да к Кощею я все равно прижималась: уж больно хорошо было в его руках, тепло и спокойно. И небо, в золото и багрянец закатным солнцем окрашенное, особенно красивым сегодня казалось, и ветер не хлестал, а ласкал будто. Казалось, что попытайся я отстраниться, царь мне и сам бы не позволил — только крепче бы к себе прижал. А может, это я уже выдумываю.

Любовалась я темнеющим лесом и небом, будто объятым пламенем, до тех пор, пока внизу, на реке, не заметила лодочку с парусом. Резво она неслась по волнам, да Змей к ней спуститься никак не мог: росли по берегу реки сосны да ели, и не виднелось нигде полянки, чтобы сесть ему на землю и крылья не изранить.

Вдалеке, за лесом, уже виднелась полоска блестящей воды, вдоль которой солнышко золотую ленту бросило, как дорожку. И остров с высоким деревом на самом горизонте. Увидала я тот остров и то дерево, и сердце от страха в пятки ушло: вспомнила я слова Милавы о смерти Кощеевой.

— Скажи, царь Кощей, а правда ли, что смерть твоя в игле таится, что надежно в сундуке спрятана? — тут же спросила я, к царю оборачиваясь.

Он посмотрел на меня удивленно, потом взгляд на остров перевел и усмехнулся.

— И правда, и ложь, — ответил громко.

Змей меж тем лодочку нагнать пытался, но все дальше и дальше она скользила, буйным ветром подхваченная, и своими же крыльями Горыныч паруса лодки наполнял, и нагнать ее не мог.

— Как же так? — в низ со страхом поглядывая, спросила я.

— А вот так. Если преломить ту иглу, то умру я, наверное. Впрочем, не знаю — не пробовал. Той иглой шита моя жизнь с Навью, с ее законом и всеми, кто ее населяет. И потому, что боги этот шов проложили, земля здешняя мне подчиняется, но и я ей служить обязан, а коли равновесие нарушу — здоровьем за это расплачусь, вот так же, как с озером получилось. Коли же сломается игла, то разорвется моя связь с Лесом, нарушится здешнее спокойствие: там, где вода была, загорится все пламенем. Там, где годы стояли, руки потекут, деревья зачахнут и замок мой разрушится. Не останется дома для тех, кто в смерть перейти не смог, и в жизни не остался, да и я такой разрыв не переживу — очень уж давно я и земля Нави есть одно целое.

Как только замолчал Кощей, налетел вдруг ураган такой силы, что Змей даже пошатнулся и нас едва не выронил. Я от испуга в руку Кощея еще крепче вцепилась, да и он меня сжал так, что дышать стало невозможно.

Закружились вокруг нас темные тучи, заревел ветер, холодно стало так, что аж жуть, но Горыныч лететь продолжал. Глянула я вниз и вижу — лодочка дальше плывет, уж вот-вот через бурный поток в море выйдет, а мы от нее отстаем! И как же так: здесь, на высоте, есть ветер, а внизу и верхушки деревьев не качаются?

Кощей тоже это заметил, языком цокнул и головой покачал.

— Предупреждал я Ягу, чтобы зелья свои от Милавы твоей прятала, да видать, он все же что-то стащила. Не может тут такого ветра быть, — крикнул мне он, и хоть стояли мы ближе некуда, все равно я его едва слышала из-за воя и свиста.

Милава? Неужто она и выкрасть что-то способна? Да еще из дома, где ее и привечали, и обучали? Горько мне сделалось от этой мысли, а еще горче от другой: что же будет, если Милава с Еремеем первые до острова доберутся?

Долго Змей с ветрами боролся, я уж счет времени потеряла. Но как только завидела в морской глади остров скалистый, а возле него лодочку с парусом спущенным, так сразу встрепенулась. На острове том рос единственный дуб — такой мощный, каких я ни разу в жизни не видала. Вились его корни прямо по камням, да уходили в землю, в скалах оставляя глубокие трещины.

Не видать было с высоты ни Милавы, ни Еремея. Куда же они могли подеваться?

— Нам прыгать придется, и на остров самим выбираться, — прокричал мне Кощей сквозь бурю, которая, как привязанная, за нами стремилась и уж волны на море поднимать начала. — А змею надобно возвращаться, Яга уже неладное наверняка почуяла, снимет с него это колдовство.

Я побледнела. Хоть плавать умею, да одно дело в речушке или озерце плескаться, и совсем другое — в море нырять, в такие-то волны огромные!

— Не бойся, я рядом буду, — Кощей мою ладонь сжал.

Змей быстро снизился, и лапы раскрыл, я вниз полетела. Только и успела, что вдохнуть поглубже, и в воду ухнула с головой. Забила руками в надежде, что вверх плыву, а не вниз погружаюсь, и вскоре носом ветер почуяла.

Открыла тут же глаза и огляделась. Кощей тут же меня за руку схватил и к берегу потянул. Выбравшись, я с трудом удержалась, чтоб не выругаться: подол сарафана простого, дорожного, намок, отяжелел и к ногам лип. Да некогда было сушиться.

Заглянула я в лодочку и проверив, что нет в ней никого, вслед за Кощеем по горной тропинке вверх направилась. Он здесь явно не впервые бывал: точно знал, куда ступать и с какой стороны острые скалы обходить, чтобы на самую верхушку поднялся: к маленькому ровному пятачку вокруг огромного ствола дуба.

Быстро одолели мы крутой подъем. Кабы не Кощей, я бы точно шею себе свернула, но он где поддерживал, а где чуть ли меня не тащил. Мог бы и бросить, но ни слова не проронил, когда под моей ногой снова камни с тропинки посыпались вниз по склону.

Когда выбрались мы на самое высокое место, я Милавушку заметила. К ней бросилась было, да как только она повернулась, замерла. Стояли они с Еремеем друг против друга, в руках девочки моей игла длинная стальная блестела, оба они ту иглу разглядывали.

У меня от ужаса аж сердце в пятки ушло. Глянула я на Кощея, он подобрался весь, напрягся, будто в бой собирался вступить, и руку к мечу потянул, к поясу пристегнутому.

Тут только заметили нас голубки. Милава выхватила из рук Еремея иголку да за его спину отпрянула. Еремей же тоже меч наготове держал — и где взял только, в нашей деревне отродясь такого оружия не водилось?

— Стойте! — крикнула Милава и иглу над головой подняла. — Коли подойдете — переломлю!

Я от страха не только замерла, но и сдалась, как мышка полевая, опасность почуявшая. Да и Кощей шагу вперед больше не сделал. Однако же и не испугался: руки на груди скрестил, насмешливо Милаву с Еремеем оглядел, да в глазах такая злость стояла, что казалось, все живое в камень может обратить.

— Вот, значит, как, — заговорил Кощей, голос его был прям и холоден, как лезвие меча. — Жизнь тебе тут сохранили, кормили-поили, обучали редкому ремеслу, и вот как ты меня благодаришь. Верни-ка иглу в сундук, коли хочешь, чтобы все руки-ноги у тебя на месте остались.

Я от страха похолодела, и сама не знаю, чего испугалась больше: того, что Милава пострадает, или все ж того, что не выдержит и иголку переломит? Как подумала, что с Кощеем что-то случится может, чуть чувств не лишилась от ужаса, но себя одернула. Не время и не место сопли распускать, вдруг моя помощь понадобится?

— Доброта твоя для меня хуже смерти! — выкрикнула Милава, иголку по-прежнему крепко в руках сжимая. И как она может так говорить, девка бесстыжая! Разве тому я ее учила? Разве для этого сказки рассказывала.

— Не пойдет она за тебя замуж! — вдруг молвил Еремей.

Мы с Кощеем переглянулись и на него уставились.

— Кто не пойдет? — спросил царь, от удивления аж грозность в голое растерял.

— Милава! — Еремей меч поднял и собой Милаву закрыл.

— Да с чего ты взял, что я к ней в женихи набиваюсь? — рассмеялся Кощей.

Еремей растерялся, Милава фыркнула то ли недоверчиво, то ли будто обиделась. А я на землю поглядела и только сейчас заметила, что корни дуба огромного, змеями извиваясь, подбираются к ногам Милавы. Защитник же ее стоит, уж чуть не по лодыжку в камень утопленный, будто сама земля острова его поглощает.

Сама я все то время, что они беседовали, мелкими шажочками к Милаве приближалась. То ли спасти ее хотела, то ли иглу отобрать — и сама еще не решила, но делать что-то ведь надо!

— А зачем же тогда… — Еремей на Милаву оглянулся, и в тот момент, как отвел он от Кощея взгляд, колдун взметнул вверх руку и провалился добрый молодец в камень по самую грудь, меч его о землю звякнул.

Милаву же корни дерева подхватили и вверх ногами подвесили. Заметила я, что вцепилась девчонка в иглу от страха, да так сильно, что поняла я — сломает! Бросилась я к Милаве, вцепилась в ее руки, а она пальцы сжала. Услышала я хруст, сердце мое удар пропустило, и так сильно я дернулась, что осталась игла в моих руках. Хотела отскочить, но девочка моя так жалобно глядела, что сердце кровью облилось.

— Неужто ты, нянюшка, меня бросишь, — говорит, и губки алые дрожат от слез подступающих. — Сломай иглу проклятую и спасешь нас всех, выберемся все вместе и горя знать не будем!

Опустила я взгляд на иглу, да заметила, что по ней трещинка тонкая бежит. Обернулась, а Кощей стоит, к камню привалившись, ладонь к груди приложил и дышит тяжело.

— Нянюшка, скорее! — крикнула Милава и слезами залилась.

Начали путы из корней ослабевать, Еремей уже одну руку из камня высвободил, меч схватил и лезвием к дереву потянулся, чтобы ударить посильнее и девку свою освободить. Я слова на Кощея глянула, он на меня смотрел — да такая тоска стояла в его глазах зеленых, что у меня слезы по щекам брызнули. Разве заслужил он такую боль, за что же мне его наказывать, за что убивать? Вспомнились руки сильные, и полет над лесом, и слова ласковые — «Скажи, чего хочешь, Ядвига, что угодно тебе подарю».

Сжала я иглу покрепче в том месте, где надтреснулась она, чтобы не сломалась вдруг, и к Еремею ринулась. Да только не успела: он со всей силы размахнулся, ударил по корням, они и ослабли. Милава на землю повалилась, но вскочила быстро и ко мне руки протянула.

— Если сама не хочешь, отдай мне иголку, у меня рука не дрогнет! — и добавила тише, взгляд жалобный на меня обратив. — Не предавай меня, нянюшка.

Только в этот раз я ее взглядам жалостным не поверила. Сжала иглу еще крепче в руках, назад отпрянула и, камешка под ногой не заметив, на землю повалилась. Милава тут же за меня налетела и попыталась иглу отнять, но я так крепко в нее вцепилась, что почувствовала, как острие в палец вонзается.

Пронзила меня такая боль, какой я раньше никогда не чувствовала. От руки по всему телу жар прокатился, пальцы скользкими стали от крови, глаза белая пелена покрыла, а в следующий миг вдруг стала я деревом, и камнями, и дном морским, и всем, что вокруг меня есть. Ветви дуба — как руки мои, корни — как ноги, а скалы под ногами ластятся, как пес большой и добрый: только дай ему команду, сразу же исполнит.

Обхватила я тогда Милаву руками-ветвями, от себя отцепила. Завизжала она, задергалась, да разве ж слабой девке силищу дерева векового перебороть? Еремей из плена каменного выбрался и тут же я его корнями оплела так, чтобы и рукой пошевелить не мог.

Все это как во сне сделалось, а потом очнулась я. Думала — наваждение, но Милава в ветвях болталась, Еремея к земле корнями прижало, а по телу моему такая слабость разлилась, что хоть прямо тут падай.

Опустила я взгляд на руку, кровью испачканную, проверила иглу — пока цела, и в трещинку кровь моя забежала. На дрожащих ногах подобралась к Кощею и рядом с ним к камню привалилась.

— Что я сделала? — видя взгляд его удивленный, от боли затуманенный, иглу еще крепче к груди прижало.

— Царицей Черного леса стала, — Кощей хоть и бледен был, но все ж улыбнулся ехидно. — Коли помру, будешь Навью править.

Я от страха аж руками всплеснула.

— Да зачем же мне Навь, коли тебя рядом не будет?! — сказала и рот ладонью зажала — той, что в крови не испачкана была. Что ж это я такое говорю? Разве ж можно вот так-то? Вот сейчас Кощей меня глупой девкой обзовет и пожалеет, что такая великая сила в моих руках оказалась.

— Значит, нужен я тебе? — царь, однако, смотрел ласково и улыбался, хоть и слабой та улыбка получалась.

— Нужен, — я голову подняла и в глаза зеленые посмотрела. Раз уж начала говорить, то и нечего на полуслове замолкать. — без тебя мне свет белый не мил!

— Значит, как-то выжить придется. Не посмею я тебя расстроить, — Кощей ко мне наклонился, иголку из пальцев моих ослабевших забрал, но лишь мельком на нее глянул — больше в глаза мои смотрел. — Обещал я тебе подарить все, что захочешь, и слово свое сдержу. Но и ты выполни одну мою просьбу.

— Какую? — пусть кажет только, и хоть от боли и слабости у меня уж голова кругом идет, сделаю все, что смогу.

— Коли останусь я в Нави, будь женою моей, — сказал, да ответить я не успела.

Наклонился Кощей еще ниже и коснулся губами моих губ. Знала я раньше мужскую ласку, да только так нежно и бережно никогда никто меня не касался. Так хорошо на душе не становилось лишь оттого, что человек вот он, рядом стоит, и меня к себе прижимает.

Тут ноги мои совсем подогнулись, темень перед глазами начала вставать от слабости. Увидала я вдалеке крылья Горыныча, но чуяла, что сейчас без памяти наземь повалюсь. Прошептать успела:

— Буду, буду твоей женой.

Потом подумалось — хорошо, что сейчас согласилась, а то вдруг передумает Кощей? А потом мрак меня окутал тяжелый и беспросветный.

Просыпаться тяжело оказалось — голова болела, будто конь меня в затылок лягнул. Присела я, глаза продрала кое-как и огляделась. Сразу узнала избушку Яги и поняла, что лежала на широкой лавке. Неподалеку на полу, на подстилке соломенной, Кощей сидел, на стену опираясь. Дышал тяжело, в окошко смотрел и думу думал невеселую. Заметив, что очнулась я, улыбнулся и подняться хотел, но сил ему не хватило.

А я пуще прежнего бояться за него начала, аж руки задрожали. Сама хотела к нему подойти, да и меня ноги не слушались. Что же это такое приключилось? Неужто оттого такая слабость, что приказывала я земле и дубу на острове? А что же тогда Кощей чувствовал, когда дно озера углублял? Ужас-то какой! И это теперь я всегда, получается, так буду лес чувствовать?

Глаза прикрыла, задышала ровнее и успокоилась. И правда земля снова ко мне ластиться начала, как щенок игривый. Каждое дерево, каждый куст ко мне ветви тянул, русла рек и ручьев по земле стелились лентами длинными, и все жило, дышало, только мы с Кощеем тут угасали, но все вокруг питало нас обоих своей жизнью.

Может, я бы и еще чего интересного разглядела, но скрипнула дверь и вошла Яга в избу. На меня одобрительно посмотрела, при взгляде на Кощея только цыкнула. Как повернулась она к столу широкому, так меня даром обдало: держала она в одной руке перо жар-птицы, в другой — иглу. Встала перед двумя мисками с водой и что-то тихо прошептала. Еще раз на царя глянула, он ей кивнул — вроде как дело делать позволил.

Ведьма тогда иголку над пером докрасна нагрела, потом бросила в одну из чашек. Тогда боль от тела моего отступила, ранка от иглы вмиг затянулась, но такая слабость накатила, что казалось, еще немного — и помирать. Тогда вынула Яга иглу из миски, снова раскалила и в другую чашку бросила. Тут то мне и стало хорошо. Это что же, получается, в первой миске мертвая вода была, а во второй — живая? Как ни гадай, а выходит, что так.

Кощей тут же на ноги вскочил, покачнулся немного, Ягу поблагодарил и за дверь выскочил. Я хотела за ним пойти, тоже подняться решила, но у меня так ловко не вышло: покачнулась я, голова кругом пошла, и пришлось обратно на лавку сесть.

— Не спеши, отдохни. Кощей-то к такому уже привычный, а тебе еще опыта поднабраться надобно, — Яга мне сунула кружку с отваром травяным. — Да все ж теперь, когда двое вас, хранителей закона Нави, обоим проще будет, не придется уж царю так сильно страдать. На двоих ношу свою разделите.

Вот оно как, значит.

— А что с Милавой и Еремеем? — я встрепенулась, и вспомнив, как девочка, которую я с самых пеленок нянчила, со мною поступила, такая злость взяла, что за косу захотелось Милаву оттаскать.

Заметила мою злость Яга и только усмехнулась.

— То Кощею решать, но думается мне, велит он им поработать на благо леса. А уж как — не ведаю.

Отвара в кружке уж половина осталась, у меня по всему телу легкость разлилась такая, что хоть пляши, но с лавки подниматься я еще поостереглась. Да и вопросов к Яге изрядно накопилось.

— Скажи, Яга, а отчего пошла легенда, будто девиц Кощей похищает, коли не нужны ему были на самом деле девки? — спросила глупость какую-то, а знать хотелось и про Навь, и про то, как игла волшебная устроена, и про много еще чего.

— Оттого, что война великая между навью и людьми началась, когда Кощей украл прекрасную девицу, дочь правителя дальней страны Византии. Полюбил он ее, когда в столице того царства бывал. Так и эдак к ней сватался, но отказывала она ему всякий раз. Тогда он и решился: сюда ее привез, чтобы красоту леса Навьего показать, да только не любы ей были ни шелка, ни злато-серебро. Но Кощей все надеялся, что полюбит и она его, коли дольше рядом пробудет, — говорила Яга, а у меня сердце болело, будто ножом по нему водили — неужто Кощей другую любит? — Перепугались тогда люди, подумали, что станут жители Нави и других людей похищать. Была война, и длилась до тех пор, пока не понял Кощей — одни наряды и добры молодцы-красавцы на уме у его любимой, что не она — судьба его. Приходил он ко мне потом и каялся — говорил, как не понял сразу, что пустая та девица, хоть и красавица. Тогда вернул он ее родителям и договор подписал, а сам зарекся не жениться никогда. И если случалось, что какая-нибудь молодая девица в Черный лес попадала, отправлял ее с глаз подальше — ко мне, али к Лешему или Водяному.

Яга замолчала, я отвар травяной допила и призадумалась. Кое-что понимать стала, и тут же идеи свои ведьме выложила.

— Выходит, птицы вещие потому и не говорили Кощею, что его ждет, чтобы он и меня куда подальше не отослал?

Яга рассмеялась — сухо и хрипловато — и кивнула с улыбкой довольной.

— Вот теперь вижу, что подходящая невеста ему досталась.

От слов таких мои щеки краской залились, и сомнения душу тревожить стали: одно дело при смерти клятвы друг-другу шептать, и совсем другое — исполнять их, уже в добром здравии будучи. А ну как передумает Кощей — скажет, ошибся, не надобна ему такая невеста? А я уж всякого ему на том острове наговорила?

Но не успел страх меня охватить. Вернулся Кощей в избу, Яга тут же вышла куда-то, сказала, что за травами. Царь рядом с лавкой на колени опустился и ладони мои своими накрыл.

— Ну что, Ядвига. От слов своих не отказываешься? — спросил, и я клясться готова — голос его на мгновение дрогнул. — Будешь моей женой?

У меня от радости сердце испуганной пичужкой в груди забилось. Я и ответить не могла — боялась, что голос совсем сорвется. Кивнула только, Кощей большего и не надобно — подхватил он меня на руки, по избе закружил и целовал долго, хоть и казалось мне, что те минуты сладкие как одно мгновение пролетели.

С трудом оторвался царь от губ моих, веселым взглядом сверкнул и молвил.

— Пойдем, царица моя будущая, суд вершить. Твоя Милава воспитанница — тебе и решать, как ее наказать надобно.

И в бочке меда ложка дегтя бывает, и в сладостную минуту может печальная мысль вклиниться. Хотелось мне без забот и тревог еще хоть немного в объятьях сильных понежиться, но делать нечего, надо идти.

Думала, поставит меня на землю Кощей, но он из избы на руках вынес. Перед домом Яги собрались и все наместники, и другие лесные жители — и полуденницы с полуночницами, и шишиги, и русалки, и перевертыши, и птицы вещие. Последние хитро переглядывались, да по лицам видно было, как собою и работой своей довольны — особенно Гамаюн гордился, грудь выпятил и поклон щегольской отвесил.

У леса, рядом с кострищем потухшим, стояла, поникнув, Милава, а рядом Еремей. Он кругом озирался, да дивился всему, что видел. Позади них стоял Змей, и хоть в человечьем он был обличии, да тягаться с ним ни у Милавы, ни у Еремея охоты не было.

Только тут меня Кощей на траву опустил. Милава в мою сторону подалась, но тут рука длинная меня от нее закрыла. Девица назад от страха дернулась и чуть не упала, Еремей ее вовремя удержал.

Повернула я голову, и конечно же, Жердика заметила. Кивнула ему благодарно, но руку все ж попросила убрать. Милава на меня глаза подняла, слезами наполненные, Еремей же мрачно смотрел и хмурился.

— Что скажешь, Ядвига? Как наказывать будем этих прохвостов? — от веселья Кощея на лице и следа не осталось — теперь он спокойно на пленников своих смотрел.

Злилась я на воспитанницу свою, да кабы не она, может, и не встретились бы мы никогда с Кощеем. Не поднималась у меня рука строгое наказание ей назначать.

Граница Яви и Нави неизменной осталась: помнила я и пень, и луг, предзакатным солнцем залитый, что за лесом начинался. Помнила так хорошо, будто вчера только мы с Милавой по нему в лесу из деревни шли. Стояла тут моя воспитанница, голову гордо подняла, но взгляд не строптивый — благодарный. Дердал ее Еремей за руку, возмужавший на службе в Лешего: мышцы у парня так под рубашкой и перекатывались, а ходил он теперь тихо, что зверь лесной, и бегал быстро, птицу в полете мог перегнать.

— Благодарим тебя, царь Нави, Кощей бессмертный, — молвила Милава и голову склонила.

— Благодарите царицу. Кабы не ее просьба, я законы вековые ради вас нарушать бы не стал, — Кощей небрежно рукой махнул и кивнул в мою сторону.

Милава с Еремеем и мне поклонились. Смотрела я на них, и боль больше душу не тревожила. раны душевные, что она на острове далеком мне оставила, давно уж затянулись, и теперь я мысленно ее даже благодарила — кто знает, как бы жизнь повернулась, кабы не ее капризы?

— Как выйдете на границу леса, испейте сначала мертвой воды, потом живой. В деревне окажетесь — прыгайте через купальский костер. Тогда будет всем казаться, что никуда вы и не уходили, — сказала я. — И вот еще.

Махнула рукой, и куст папоротника, росший прямо под ногами, расцвел ярко-рыжим цветком.

— Возьмите от меня и от леса подарок и впредь помните его доброту, да границу не преступайте.

— Запомним, Ядвига Еремеевна, — Милава аккуратно, едва дыша, сорвала яркий цветок, он в руках ее будто живой огонь вспыхнул.

Прощаться мы не стали. Живые пошли к живым, мы же с Кощеем дождались, когда перейдут они через поле до деревни, и на коней вскочили. Надобно за сегодня к Яге наведаться — что-то она там опять со Змеем не поделила, а потом проверить, как русалки в подземных озерах устроились.

Ехали мы быстро, дорога стелилась под копыта коней, и я стала каждым деревом, каждым кустиком, каждой былинкой на собственном пути. Не казался мне больше лес пустым и мертвым, чуяла я его великую силу. И, нежный взгляд Кощея поймав, в ответ ему улыбнулась. Уж десять лет, как нашла я свой настоящий дом и вечность в нем, рядом с любимым, провести готова.