Шрамы, утверждал он, это страстные метки судьбы, оставленные её вездесущими когтями.

Знал, должно быть, о чём говорил, обрастя к своим тридцати шести годам изрядным числом подобных отметин: одна под рёбрами справа — старая история, нож (причём до досадного кухонный). Другая — на правом плече: история куда более современная, но достаточно глупая (пуля навылет). Третья уже на левой руке — он нанёс её сам себе обломком стекла в девяносто третьем под Рождество (в тринадцать он ещё пытался доказывать школьным товарищам свою крутизну непопулярными методами).

И последняя, самая беспощадно интимная, у виска. От женщины, ненавистно любимой.

От собственной матери.

Он тогда болел. Не всерьёз — какая-то детская дрянь: лихорадка, сыпь, высокая температура. Ничего смертельного, но достаточно, чтобы мать вошла в стихию усиленной опеки.

Шторы были опущены, в комнате разлагался застоявшийся воздух и жар, дверь оставалась чуть приоткрытой, но контакт с внешним миром утерян. Домашние ходили на цыпочках, кошка — и та под замком.

Он вспоминал тот декабрь обрывками: компрессы, снадобья, «чудодейственные» настои, привезённые чёрт знает откуда. Горчичники, от которых царапало горло и становилось трудно дышать. Ещё какие-то запахи — ладан, мёд, валерьянка. Всё либо приторно сладкое, либо до дьявола горькое. Такие же точно слова — не его имя, а что-то другое, уменьшительное, от чего хотелось вывернуться наизнанку.

И прикосновения — не опасные, но непозволительно долгие, когда в каждом жесте сквозит нарушение границ под флагом заботы.

И вот однажды ближе к вечеру он проснулся; жар слегка отступил, сознание прояснилось.

Лампа с красным абажуром на прикроватном столике зловеще кровавила полумрак. Рядом стояла мать, в руке — ножницы.

— Нужно немного подстричь, — пояснила она. — Ты вспотел, пряди липнут ко лбу, не годится.

Он кивнул и послушно приподнялся на постели, подложил за спину подушку.

Звон стригущего лезвия разносился в ушах отголосками церковного пения, убаюкивал.

А потом — поворот головы, резкий вздох. Укол, жжение в виске, по щеке потекло что-то тёплое.

И зазвучал тот же голос с ласковой укоризной:

— Ох, зачем же ты дёрнулся? Нужно быть осторожнее. Сдержаннее. Сам виноват: ну что ж, потерпи.

Она вернулась с тазиком, полным тёплой воды, обмыла рану, наложила повязку. Поцеловала в макушку, где застыло недоумение: «Я же не двигался. Она сама повернула мне голову…»

— Ты у меня особенный, — проворковала она, будто фея из радиосказки. — Сильный и смелый. Не такой, как остальные.

Шрам затянулся, мысли об этой истории — нет. Ни то, ни другое не добавляло мужественности, лишь напоминало о бессилии. О тех временах, когда он был слишком слаб, чтобы противостоять интервенции.

Татуировок он не имел. И не припоминал, чтобы когда-либо всерьёз намеревался оставить на коже след от чернил — без права ликвидации.

Ради фиксации воспоминаний? Те и так умели в нём угнездиться: в движениях, в голосе, в том, как он стоял у окна, глядя вдаль, когда полагал, что никто его не видит.

Так что — навскидку — обычный мужчина, без отличительных примет. Если не принимать во внимание то сочетание черт, кое женщины привыкли считать неотразимым. Высокий — метр восемьдесят шесть, черноволосый (очень уж любят по такому случаю поминать вороново крыло), с высокими скулами и острым волевым подбородком. Нос — аристократический, в меру крупный и в меру прямой, глаза — загадочно карие, хотя по его заносчивому утверждению банальные. Одно время он даже носил стальные линзы, проникшись хладнокровным взглядом типичных убийц из криминальной кинохроники. Но это не лучшим образом сказывалось на имидже адвоката, и от прихоти пришлось отказаться. Кроме того, каждый вечер снимать линзы и промывать их специальным раствором было утомительно.

А в последние годы, пресытившись походами в парикмахерские, где как нарочно завели моду водворяться вьетнамцы и турки, он решил слегка отпустить волосы. И остался доволен: как ни странно, этот штрих ему шёл.

Но что таило истинную банальность, куда более плоскую нежели цвет его глаз, так это имя. Простое, и резкое, обыденное аж до саркастического cliché.

Алан Блэк.

Конечно, где-нибудь в Японии или Белоруссии население бы с этим поспорило, но в центре Лондона он был всё равно что очередной Нгуен во Вьетнаме.

От постылости упасало лишь среднее имя. Но оно фигурировало в документах, попадавшихся на глаза немногим — либо тем, без кого не обойтись, либо устраняемым свидетелям, имевшим неосторожность узнать чуть больше, чем полагается.

Оно досталось Алану от отца.

Было ещё и третье — от деда. Ему повезло не просочиться в бумаге по той простой причине, что не слишком сведущие в орфографии родители чуть не передрались у стойки регистрации за право отстоять единственно верное на их взгляд написание. Затем общим решением выбрали не гневить досточтимого предка и ограничились только двумя именами. Уже за одно это Алан их презирал. Вычитал в десять лет в какой-то эзотерической книженции, что неправильно награждать ребёнка именем, позаимствованным у другого, и кичился с тех пор этим знанием.

А уж когда Торн Блэк угодил в тюрьму, вовсе взирал на среднее имя с отвращением. Не из-за того, что совершил его исконный владелец, а из-за того, что он имел неосторожность попасться.

Пробыл отец там, впрочем, недолго; кроме того, заточение придало ему шарма, окутало ореолом романтизма, подогрело к нему интерес. Ещё бы: не всякого гончие из MI5 [1] так красиво «берут» прямо в старинном джентльменском клубе за стаканом превосходного виски и томиком Оскара Уайльда в тиснёном серебряном переплёте. Когда за его поясницей сомкнулись хромированные браслеты, а на плечи опустились тяжёлые руки в перчатках, он успел напоследок ещё процитировать:

— Единственная разница между святым и грешником та, что у святого всегда есть прошлое, а у грешника — будущее.

Уж он-то знал, что его будущее не заржавеет.

Сэр Торн в первый же день превратил свою камеру в дипломатическую приёмную. А три недели спустя был освобождён под залог: практика, не применяемая в британской пенитенциарной системе — официально, для большинства. Для таких, как он — не только практикуемая, но в больших кабинетах ещё и поощряемая во благо нации. И микроэкономики собственных карманов (но это уж частности).

С тех самых пор он наделил супругу не слишком лестным прозвищем Laughing Toxin [2], поскольку та завела привычку ехидненько и гадливо смеяться, завидев его. Она в свою очередь нарекла его Old Lag [3]. Обоим в те годы было как-то совсем не до сына: они оформляли развод, затем передумали, затем жили порознь, футболя юного Блэка туда, и обратно, и к бабушкам-дедушкам-тётям (последние донельзя религиозные, все как на подбор в длинных платьях, что рясах, с картонным печеньем в хрустальных вазочках и с одержимой святостью в глазах).

Затем съезжались и долго мирились, аж дом ходил ходуном…

А потом сэр Торн Блэк покончил с собой.

Ну, что его на самом деле убили, было прекрасно понятно — равно как понятно и то, что копать в этом направлении крайне нежелательно, если не довлеет острая необходимость преждевременно последовать за ним.

Ядовитой матери внезапно стало не до смеха.

А сын в очередной раз угодил в её поле зрения, словно объект в прицел снайпера. Она окружила мальчика заботой, как тело в гробу окружают цветами. Прониклась его увлечениями — точнее, посетовала на их отсутствие и пообещала помочь что-нибудь подобрать.

Толком не вникая, что «мальчику» уже было шестнадцать, и он давно обитал в своей личной системе ценностей и координат, куда ходу не было никому.

Суббота, 08 октября 2016 года

Теперь ему тридцать шесть. Двадцать лет минуло со дня смерти отца.

Алан положил одинокую белую розу перед надменным кладбищенским кельтским крестом и прошептал вполголоса проклятие, которое могло сойти за молитву. Он предпочёл бы чёрный цветок, но решил не страдать драматизмом. Как есть — сойдёт. А ещё одну розу подарит контессе. Скажет, вырастил её в своей личной оранжерее.

И почти не соврёт. В конечном итоге, не обязательно быть владельцем на бумаге, чтобы всё принадлежало тебе.

Едва он вышел за ограду, прикрыв скрипящую ревматоидную калитку, как начал накрапывать дождь. Роза вмиг посвежела, пальто расцвело бриллиантами капель. Первый же остановленный таксомотор управлялся, к его удивлению, не приезжим.

Хлопнула дверца, салон обдал запахом персикового wunderbaum [1], кэб повёз его на встречу с контессой Ираидой Ван дер Страпп. То есть, графиней, разумеется, но такого напыщенно итальянского происхождения (в довесок к её британским и швейцарским корням, а также голландской фамилии), что эта женщина требовала называть себя непременно контессой [2]. Что ж, её требование не подпадало в категорию невыполнимых, и Алан был рад услужить синьоре в летах, с грацией кошки и жалом змеи.

Алан Блэк не забывал людей. Он мог позабыть имена, даты, номера кабинетов, но людей — никогда. Особенно тех, кто являлся в его жизнь с парадного входа — по красной ковровой дорожке, в шляпе, с остро отточенной иронией вместо шпаги.

Контессу Ван дер Страпп ему представили не в коллегии адвокатов, не в клубе, не в зале суда и даже не на чаепитии у королевы (где ему всё равно покуда не удалось блеснуть), а во вполне невинной обстановке. Насколько, конечно, может быть невинной обстановка, где присутствуют три баронессы, один закоренелый марксист, словно со страниц летописи прошлого века, и коньяк, чей аромат стирает границы не только между дозволенным, но и меж поколениями.

Это было два года назад, в Биконсфилде. Хозяйка дома, леди Уинтерглори, устроила, по её словам, «полупрофессиональный вечер». Что означало: юристы были допущены, но не в костюмах, и с обязательством не произносить вслух habeas corpus [3], если только кто-нибудь не подавится фазаном. Или не начнёт скабрёзно приставать к дамам.

Он прибыл вовремя. Точнее — на пять минут позже, чем нужно, чтобы выглядеть так, будто прибыл вовремя. Всё шло по плану: галстук соответствовал погоде, шутки — случаю, улыбка нравилась дамам и подталкивала господ к откровениям.

— А теперь, — сказала хозяйка, выслушав персональный доклад дворецкого, — я хотела бы представить вам нашу южную звезду. Контесса Ван дер Страпп.

Она ворвалась в зал будто осенний ветер — если бы у ветра были бархатные рукава, декольте и серьги с фамильными танзанитами. Кивнула всем сразу, как генерал, знакомый с личным составом. Но взгляд задержала на нём.

— Синьор Блэк, — говорила она ему позже, в курительной комнате, — надеюсь, вы не из тех, кто считает возраст преступлением.

Он задумал было ответить: «Не привык обвинять без улик», но понял, что это проигрышный вариант, — и потому лишь улыбнулся:

— Напротив. Иногда возраст — единственное алиби, которое работает.

И она впервые за вечер едва заметно усмехнулась.

Оба говорили о каких-то не принятых в обществе мелочах — о кофе, который склонен прощать утренние грехи, о кубинских сигарах, умеющих их навевать; о парламенте как театре абсурда и о том, что скандал — это всего лишь паблисити, надетое задом наперёд.

Расстались с виду сердечными приятелями, на деле — двумя ценителями открытых (и не слишком) прений, снискавшими наконец достойного соперника.

Контесса Ван дер Страпп славилась тремя вещами: безупречным вкусом, особенно при выборе шляпок (говорят, даже сама королева Елизавета II с ней как-то советовалась), любовью к диспутам под маской чаепития и тем, что в нужный момент умела сказать «пф!» так, будто у неё за плечами стоял не только личный Иисус, но и Шекспир.

Поэтому когда она организовала субботний Салон ценителей неоспоримой аргументации — светские вечера с интеллектуальными дуэлями, канапе и доминирующими нотками мартини и лимончелло — все сошлись во мнении: это не скучно. И уж точно можно рассчитывать, что кого-нибудь будут метафорически вызывать на ковёр перед барочным камином.

Алана Блэка пригласили восьмого октября для затравки. Формулировка звучала, конечно, иначе — «в качестве молодого, но очень претенциозного юрисконсульта», только Алана было не провести. Он и сам не отличался прямолинейностью, и уж точно умел распознать скрытый подтекст в действиях окружающих.

Он знал, что контесса давно уже подумывает стать гордой судовладелицей — и речь шла вовсе не об очередной игрушечной яхте или речном теплоходике, а о полноценном судне: контейнеровозе или даже балкере. Что именно привело титулованную даму на седьмом десятке в логистику, она скрывала за флёром легенд об отцах и дедах моряках (а то и пиратах), но этим вечером намеревалась обсудить всё всерьёз.

Играл небольшой оркестр, наспех составленный из гостей, не чуждых базового музыкального образования. Старуха в мехах декламировала стихи — собственного сочинения, вдохновлённые Байроном. Вдохновение походило на школьное изложение — своим (корявеньким) языком, но ни разу не сбившись с темы. Впрочем, все восторженно хлопали, опускали ресницы и не спешили обвинять в плагиате.

Алан стоял у окна, глядя в отражении, как запотевший бокал с лимончелло оставляет на антикварном столике неаккуратный влажный след. Это раздражало — или отвлекало, что почти то же самое. Контесса заставила себя ждать ровно восемь минут, хотя пригласила лично. Он успел заподозрить, что его вызовут на дуэль не аргументов, а терпения.

— Синьор Блэк, — раздалось за спиной. Он обернулся.

Контесса Ван дер Страпп приближалась как лебедь с королевской осанкой: медленно, величаво и абсолютно непотопляемо. На ней было узкое чёрное платье с полосатым воротничком, на груди — брошь в форме якоря. Чуть вычурнее, чем диктует вкус, но именно настолько, чтобы задать его самой.

— Контесса. — Он склонил голову. — Вас не затруднило найти меня среди, хм… поэтов?

— Скажем так — у вас выправка чистого прагматика. А это нынче редкость. Желаете чаю?

— Желаю перейти к делу, контесса, — объявил он, вручив ей розу, которую женщина тут же поставила в ближайшую узкую вазу и подала горничной знак налить воды. — Не сочтите за бестактность, но у меня выдалась насыщенная неделя с плотным графиком. Хотелось бы поскорее расквитаться с финальным деловым совещанием.

Контесса вздохнула — чуть наигранно, но с достоинством.

— Как пожелаете. Но от вступительной речи сегодня вам не уйти. В общем, мне надоело ждать у моря погоды — я хочу выйти в него на своём судне. Скажите, что лучше всего подойдёт даме моего статуса, чтобы выглядеть внушительно, но не смешно. Чтобы в обществе судачили о моём увлечении как о подвиге, а не блажи, а портовые брокеры записывали мою фамилию без ошибок.

Он позволил себе короткую усмешку и извлёк папку из кожаного кейса с латунной застёжкой.

— Я поразмыслил над вашими прежними полунамёками. Вам подойдёт нечто среднего тоннажа. Фидерное судно, небольшое, но вместительное: тысяча — тысяча триста TEU [4]. Достаточно, чтобы выйти на рынок доставки грузов по линии Роттердам — Гавр — Шербур — Тилбери. Минимум бюрократии: достаточно зарегистрировать частную компанию, и вы в деле. Штаб-квартиру компании оставить в Лондоне, но судно прописать в Нидерландах. Вот, смотрите.

Он достал несколько распечаток с чертежами и фотографиями малых контейнеровозов.

— Сейчас, между прочим, удачный момент: после кризиса прошлого года рынок судов в упадке. Многие продаются ниже себестоимости. Скажем, вот этот китаец — всего пять с половиной миллионов фунтов за прекрасную рабочую лошадку 2010 года постройки: тоннаж примерно четырнадцать тысяч, длина сто сорок восемь метров. Рассчитан на тысячу сто контейнеров, из них двести рефрижераторных. Только из сухого дока и готов к дальнейшей эксплуатации. Если бы не проклятый Brexit и обвал фунта в Азии, можно было бы с лёгкостью сторговаться за четыре и два миллиона, но грёбаное… пардон, контесса.

— Вы хотели сказать «правительство», не так ли, Блэк? В противном случае вы меня разочаруете. Называть вещи своими именами — это роскошь, доступная немногим. Помните об этом.

Алан снисходительно кивнул.

— Да, разумеется. В мае, конечно, был бы наиболее выигрышный момент для покупки, но и сейчас, несмотря на все старания наших политиков, можно выйти в плюс. Есть и другие варианты — но не такие оптимальные, вот…

Он отчеркнул несколько снимков ногтем, включая опечатку в слове shiping (ну хоть не shitting, — мысленно проворчал он, обругав своих стажёров) и сделал неопределённый жест рукой.

— Я бы посоветовал остановиться на этом. Выписать его в Европу и сменить флаг на голландский. А лет через двадцать переоборудовать под какую-нибудь очередную плавучую гостиницу на Темзе. Класса люкс и с аристократичной элегантностью, разумеется.

Контесса наклонила голову в ответ на его шутку.

— Двадцать лет, синьор Блэк… Вы слишком переоцениваете моё бессмертие. В любом случае, есть над чем поразмыслить и что завещать внукам. Вы позволите…

Алан с готовностью передал собеседнице папку и хоть и без нужды, но напомнил, что она может всегда рассчитывать на юридическую поддержку с его стороны. Обещал подробно разъяснить нюансы регистрации судна, найма команды и поиска фрахтов.

— А теперь, стало быть, речь? — произнёс он, вовсю скрывая за оживлённым блеском в глазах усталость.

— Не так быстро, мой милый. Есть ещё кое-что. Как вы знаете, живопись и керамика — моя слабость и страсть. И я намерена заняться в том числе морскими перевозками предметов искусства и антиквариата. В рамках личных коллекций. Так что если у вас имеются на примете достойные образцы, не медлите мне сообщить.

— Разумеется.

Она протянула руку — для пожатия, но он принял её как для поцелуя. Поклонился, глядя при том ей в глаза.

— Я восхищаюсь вашей всесторонностью, контесса. Только рекомендую на первое время воздержаться от изобилия предметов искусства со спорной биографией на борту. Если позволите, логистика — это как брак по расчёту: можно обойтись без страсти, но без уважения и какой-никакой игры по правилам не выйдет. А потом будет видно.

Контесса расправила плечи. Губы у неё подрагивали, словно она вот-вот скажет своё знаменитое «пф!». Но вместо этого кивнула.

— Мне нравится ваш цинизм, Алан. Его можно использовать как топливо, если дизель опять подорожает.

Пятница, 07 октября 2016 года

— Приятная пятничная свежесть, — не то промурлыкал, не то проворчал Алан Блэк, выйдя на балкон и обозревая белоснежную Белгравию, орошённую лёгким дождём. — Как объятие налогового инспектора. Холодно, неловко, но по закону.

Раздражённо цокнул языком: Элли бы оценила. И ему не пришлось бы сейчас разговаривать самому с собой. Да, сегодня предстоит связаться с детективом, узнать, что ему удалось обнаружить, но пока — утренний кофе и ворох газет на закуску. Свежих, вчерашних, да что там — за всю неделю. В октябре ему так и не удалось ещё добраться до прессы: каждый день был расписан под завязку. Только пятницу и удалось кое-как разгрузить. А в субботу слушание по очередному пустяковому делу и вечер у Ираиды Ван дер Страпп. Ах, да, ещё предстоит заглянуть на кладбище к старому сидельцу, не то мать будет скорбно вздыхать и обвинять в отсутствии сыновних чувств (вполне, между прочим, заслуженно — что обвинение, что само отсутствие).

Хорошо хоть сама не появится: будет петь в местном церковном хоре псалмы, в которые верует сердцем, но поступает при этом им всякий раз вопреки.

Закуска вышла прогорклой.

Первая же полоса The Times всё равно что плюнула в лицо:

«Премьер-министр Тереза Мэй объявила, что официальный запуск процедуры выхода из ЕС по статье 50 состоится не позже конца марта 2017 года»

— Ну конечно, — усмехнулся он, пододвигая к себе чашку. — Потому что если уж прыгать с утёса, то лучше в марте — свежо, бодрит. А пока можно трижды передумать, уволить половину кабинета и ввести визы в Шотландию.

Он просмотрел по касательной ещё пару статей, посвящённых Brexit, в очередной раз внутренне скорчил рожу в приступе тошноты, подумав над тем, какой недоумок вообще изобрёл это мерзкое словцо, и перешёл к Financial Times.

«Фунт стерлингов испытал flash crash на азиатских рынках…»

Алан едва не поперхнулся кофе.

— Стало быть, фунт внезапно осознал, что ему предстоит развод с континентом, и решил инсценировать нервный срыв. Примерно как Элли, когда я забыл о нашей годовщине этим летом. Что ж, по крайней мере он не бросал фотоальбомов в камин, а кольцо — в ванный слив.

The Guardian, в свою очередь, вернулся к теме выхода из ЕС и доложил, что суд должен решить, имеет ли парламент право голосовать по запуску статьи 50.

— А-а-а, вот оно как. Мы играем в демократию. Миленько. Через восемьсот лет после Magna Carta пришло самое время выяснить, нужно ли парламенту… голосовать. Восхитительный поворот в британской конституционности: всё основано на вежливых допущениях и чаепитиях.

Он вздохнул и выглянул за жалюзи в ответ на стук капель по стеклу — будто позвавший его, не вполне понимая зачем.

Скука.

Взял в руки Tatler, который приходилось выписывать не из прихоти, а чтобы следовать моде.

«Новая коллекция осень — зима: возвращение охотничьего твида!»

— Ага, идеально. Чтобы штурмовать продовольственные склады после падения фунта — с шиком. В твиде. Британия уходит в изоляцию, и делает это в защитных цветах.

Впрочем, хаки ему шёл. Стоило заказать костюм.

Он добавил заметку в блокнот на телефоне и отхлебнул из чашки. Поморщился.

— Грёбаный кофе. Похож на предвыборные обещания: горький, горячий и от него потом несварение. Какого дьявола фройляйн Шпигель не поменяла фильтр?!

Фройляйн Шпигель была, вопреки напрашивающимся гипотезам, не розовощёкой немецкой девчушкой, а дамой строгих правил и безукоризненного поведения. Происходя родом из Зальцбурга, она являла собой дисциплинированность прусской школы, говорила с акцентом австрийской элиты и произносила слова будто каждое из них — исключительно ценная фарфоровая ваза, которую ни в коем случае нельзя ронять.

Она служила в этом доме экономкой вот уже восемь лет, но Алан до сих пор не знал её имени и не был уверен, располагает ли фройляйн им вообще. Впрочем, это было более чем реципрокно. Фройляйн Шпигель обращалась к нему исключительно Herr Black — с придыханием, сдержанным, как выстрел в театре. Когда её шаги стучали по дубовому паркету, пыль в радиусе трёх метров сама куда-то молниеносно испарялась, а воздух в комнате становится чище и озонированнее при её появлении. Алан платил австрийке как мишленовскому шефу и держал её с тем посылом, что этой женщине можно было поручить любую домашнюю работу — от глажки выходного костюма для визита в Букингемский дворец до утилизации трупа в гостевой ванной. Она справится по высшему разряду, в кратчайшие сроки, и не задаст ни одного вопроса.

Она сама же просила называть её фройляйн, нарочито подчёркивая статус надменно незамужней. Появлялась в безукоризненно белом переднике и лаковых туфлях-лодочках, пахла морозным утром, мятными пастилками, а по пятницам к этому букету добавлялся едва уловимый душок валерианы. Сегодня была пятница, но в доме не наблюдалось ни запаха валерьянки, ни начищенных до блеска половиц, ни свежего фильтра в кофемашине.

Блэк огляделся по сторонам, провёл пальцем по кухонной столешнице, чёрной, как безлунная ночь у экватора. Фройляйн Шпигель ещё не приходила, и это было на неё не похоже.

Впервые хоть что-то за это утро взволновало его по-настоящему.

Он отложил очередную газету с тизером к «Фантастическим тварям и где они обитают». Сейчас его куда больше заинтересовало, где обитает его экономка. Или куда подевалась. Её сегодняшняя неявка была не халатностью: халатностей эта женщина не терпела почище него. Это был инцидент.

Телефон на столе зажил своей жизнью, шагнул, подгоняемый виброзвонком, к краю, приготовился сымитировать суицид. Блэк предотвратил катастрофу, принял входящий.

— Что значит, где-то на Кубе или в Доминикане? Мне нужна конкретика. Сегодня же. Нет, «сегодня» это не метафора.

Алан положил трубку, втянул носом воздух. Подобного поворота даже он не ожидал. Так далеко Элеонора ещё не убегала. Любопытная тактика: пересечь Атлантику, чтобы её наконец заметили. Или какую она там цель преследовала? Получив её очередное ультимативное голосовое сообщение, он так и не удосужился его прослушать. Удалил сразу после слов «я от тебя ухожу»: в третий раз за десять лет брака это было совсем не смешно и даже не занятно.

Ну что же, пора собирать чемодан — паковать льняные шорты и крем для загара. И хорошо бы ещё наручники и ремень.

Алан на всякий случай набрал номер фройляйн Шпигель, сохранённый у него в контактах на случай ядерной катастрофы, атаки Скайнета или зомби-апокалипсиса, но воспользоваться которым ввиду непретворяемости в жизнь вышеизложенных сценариев ему пока ни разу не довелось.

Три гудка, сброс на автоответчик, не счевший нужным даже представиться. Блэк оставил короткое сообщение, чисто ради формальности. Он был уверен, что его не прослушают, но таков протокол.

Вымыл чашку, протёр со стола с выражением лица «мол, так уж и быть». Намеревался перейти к повседневным делам, когда в дверь позвонили.

Кого там черти принесли в такое время?

Увидев в глазок бравых парней, один из которых был в форме, он чертыхнулся повторно. Поправил футболку, нацепил одну из своих типичных адвокатских масок, наскоро оглядел себя в зеркало и открыл.

— Мистер Алан Блэк?

— Допустим, — нехотя признал и не признал тот. — А кто спрашивает?

Офицер недовольно хмыкнул. Его спутник в свою очередь достал удостоверение.

— Следователь Роберт Хэйл, лондонское отделение SFO [1]. Мы пришли в связи с неявкой на добровольное интервью, назначенное на шестое октября. Будьте добры, назовите причину неявки.

Да, сегодняшнее утро явно оказалось щедрым на неприятные события. Конечно, он не явился, и вообще слышал о такой необходимости («добровольное» интервью, как же!) впервые. О чём и не замедлил сообщить.

Глаза непрошеных гостей синхронно закатились. Сколько раз им скармливали эту отмазку: «Письмо не получал, ничего не знаю». Алану тут же вручили копию уведомления, попутно вежливо намекнув, что шестое число истекло, а следующее наиболее удобное время для интервью наступало… прямо сейчас.

— Что за интервью хоть? — осведомился Алан.

— В рамках расследования, касающегося зонтичной трастовой структуры Valebrook Heritage Trust, подозреваемой в содействии неправомерному использованию данных и присвоению или хищению денежных средств посредством фидуциарных структур.

Следователь произнёс эту канцелярскую скороговорку без запинок, и Алан понял, что настала и его очередь блеснуть канцеляритом. А ещё, что всё очень плохо.

Valebrook Heritage Trust. Три слова, которые он ни за что не хотел бы услышать из уст стражей правопорядка и уж тем более агентов SFO, но всё же услышал. Именно эти три слова убедили его уточнить, не время ли звонить адвокату.

— Вы не арестованы, — убедительно заявил Хэйл. — Пока.

— Мы предлагаем вам пройти с нами для дачи объяснений, — продолжил офицер и, вытянувшись в струну, добавил: — Ваш отказ может повлечь санкции, включая ордер на задержание.

— Тогда позвольте пять минут — надену костюм. По совести, я и сам собирался к вам заглянуть: подать заявление о пропаже человека.

Он хотел добавить: «По крайней мере, не придётся тратиться на такси или бензин», но решил, что не время шутить с полицией, тем более в стиле среднего класса, к коему явно не принадлежал.

Выиграв таким образом время, Алан отменил встречу с клиентом и сделал пару важных звонков партнёрам Valebrook. Хоть бы одна сволочь предупредила, что под них начали серьёзно копать. На другом конце провода ожидаемо блеяли, будто считали, что он уже в курсе. Каком, мать его, курсе?

Он взглянул на копию уведомления, датированную двадцать шестым сентября. Двадцать шестое, двадцать шестое, что за день это был… Понедельник. Ну да, идеальный день, чтобы направить гражданину официальное уведомление об интервью, а по истечении двух рабочих недель явиться по его душу. Следующий ровно за тем воскресеньем, в которое он последний раз видел Элеонору.

Уж не она ли получила письмо и ничего ему не сказала? Пока что это было самым логичным объяснением.

Алан вышел из штаб-квартиры SFO на Cocksucker Street (вообще-то Cockspur, но сейчас он не был намерен называть её как-то иначе) другим человеком. Внешне он был всё тем же, конечно, и обольстительно улыбнулся охраннице в вестибюле, но внутри закипала холодная ярость.

Ещё ни разу в жизни так не случалось, чтобы его, Алана Блэка, ограничивали в свободе передвижения предварительным сроком на двадцать дней. По сути, его отпустили под залог с условиями, среди которых значились сдача паспорта, обязательная явка в участок каждые семьдесят два часа, запрет на выезд из страны и контакт с лицами, связанными с управлением траста. К счастью, с лицами он успел связаться заранее и минимизировать ущерб. Но невозможность покинуть территорию Великобритании отменяла погоню за Элли и нарушала некоторые другие октябрьские планы.

Грязно выругавшись про себя, он направился в клуб на Пэлл-Мэлл, благо тот находился в пешей доступности. Дождь продолжал накрапывать, но Блэк предусмотрительно взял с собой зонт.

В клубе, понятное дело, в этот час не было почти никого, лишь один занудный дед-аристократ за ломберным столиком, раскладывающий пасьянс и бормочущий себе под нос старые анекдоты.

— Скотч, — распорядился Алан, испытывая облегчение, что никто, кроме бармена, не видит, как он прибегает к тяжёлой артиллерии ещё до полудня.

Между прочим, сам виноват. Мог бы действовать мягче, аккуратнее. В 2016 году прокатился бум офшорных расследований, особенно после знаменитого апрельского дела Panama Papers. Стоило догадаться, что если они с партнёрами не умерят свои аппетиты, власти доберутся и до Valebrook. Траст с двойной регистрацией (в Британии и на Виргинских островах) не мог их не заинтересовать, причём очень даже небезосновательно.

Да и структуры, на которых висела регистрация траста, в последнее время начали подгнивать и борзеть.

Но обвинения — пустое. Назревал другой типично русский вопрос: что делать?

Всё отрицать и бросать концы в воду? Срочно нанимать адвоката?

Траст сливать не хотелось: выгодный был проект. Valebrook надлежало спасти. Но прежде прочесать его ряды и сменить учредителей. Так, чтобы прежние и пикнуть не смели ничего против.

Самой отвратительной палкой в колёсах этого плана была пресловутая анонимность. Двойная регистрация траста предполагала двойные маски, доверенных лиц и посредников, и (согласно прописанному в доверительном акте условию) никто из учредителей не знал друг друга в лицо и по имени. Кроме разве что тех, кто сумел обзавестись связями в полиции или внутренней разведке, позволившими пролить свет на личности своих драгоценных партнёров. Алан частично к ним относился. Но только частично.

Он знал всего одну женщину из списка учредителей — Поппи Меррис. Железная леди в стальном костюме, с легкомысленным маковым прозвищем, но хваткой акулы. Та, чьё имя не могло не вызывать у каждого достопочтенного британца ассоциаций с небезызвестной нянюшкой в безупречном тёмно-синем платье и с зонтиком. А тем, кто был знаком с ней лично, помимо ассоциаций приходила на ум мысль, что это и есть сама Мэри во плоти, решившая к двадцать первому веку перекраситься в блондинку и поиграть с большими дядями в тяжёлое топливо на должности руководителя отдела комплаенса в Terk Oil — нефтетрейдерской компании среднего звена, куда более известной под кодовым именем Jerk Oil (причём за дело). Одно время даже Marlin Seatrade Holdings закупал у них солярку, но неохотно и после кряхтя, как бабка, с которой содрали втридорога на базаре.

Алан не мог её не знать: в конце концов, он и сам был не последним человеком, связанным с судовым топливом: оформлял поставки в штате Marlin, обеспечивал юридическую поддержку. Кроме того, до 2013 года Меррис работала в лондонском представительстве SGS [2]. Трудилась на благо качества топлива — или, по секретным данным, ему вопреки.

А вот Поппи не знала его. И знать ей не полагалось.

Во всяком случае, под именем Алан Блэк.

По-хорошему говоря, эта женщина становилась опасной, и не только тем, что мутила воду в трасте. Блэк давно уже подозревал, что у неё дома помимо ковровой сумки и пряничных звёзд мог храниться кое-какой компромат на Marlin Seatrade и фальшивые результаты тестов, которые холдинг заказывал в SGS.

«Лучше всего было бы её просто убрать», — усмехнулся он. Не весть какое, но всё-таки начало.

Нет, не уборка, конечно — если уж совершать преступление, так по возможности сохраняя белый воротничок. А вот подставить её было бы очень кстати.

Или ещё лучше: свалить всё на неё. Мол, это она нарушала законы, а сам Valebrook чист, как младенец.

Но для начала требовалось к ней подобраться, а потом уже выяснить, в каком направлении двигаться.

Пойти изведанным способом: как бы случайно познакомиться на званом ужине или вернисаже, войти в доверие, покопаться в душе и в отчётности.

А ещё (но это приватная информация, которую Алан тщательно оберегал даже от собственного сознания) подчёркнуто правильная надменная героиня Памелы Трэверс с подросткового возраста вызывала у него своего рода волнение.

Блэк одним махом осушил стакан и, махнув бармену, чтобы записал на его счёт, заторопился на выход.

Суббота, 08 октября 2016 года

Суверенитет и здравый смысл: есть ли границы у воли народа?

Неофициальное название темы диспута в салоне контессы звучало, впрочем, менее приглядно: Brexit or brekshit?

Алан Блэк так и знал, что речь снова зайдёт об этом дерьме. Но этикет требовал высказаться. Держа в голове, что на вечере присутствуют как сторонники выхода Британии из Евросоюза, так и противники — и неизвестно ещё, с кем из них и когда ему предстоит сотрудничать.

Так что Алан благоразумно занял нейтральную позицию.

Первым выступил лорд Скиннер с его поразительной способностью вещать двадцать минут, не произнеся при этом ни одного глагола действия. Он апеллировал к «славной кельтско-англосаксонской истории», «непогрешимости фунта» и «глубинному духу Альбиона». Ни разу не назвал себя сторонником «великого исхода», но этим духом был пропитан каждый его взгляд, жест и пауза, а внешний вид и в особенности фетровый котелок на редеющих сединах были призваны служить немым укором самой идее вступления в ЕС.

Доктор Генриетта Стоун сочла нужным вежливо вмешаться. Начала с разъяснения, почему «глубинный дух» — скорее иллюзия, а также наследие римлян, викингов, норманнов и бог весть кого ещё, осаждавшего остров на протяжении веков. Она апеллировала к логике, экономике, ответственности поколений и — конечно — правам человека.

И вот тогда Алан решил, что настал удобный момент взять слово.

— Leave or remain? [1] — провозгласил он гамлетовским тоном. — Remain or leave? Вот что скажу, господа: я здесь не для того, чтобы защищать или опровергать Brexit. Меня интересует, почему мы вообще считаем, что решение большинства — априори верное. А заодно кто, как и зачем манипулирует общественным мнением. Мы всё время говорим «народ решил». А кто сказал, что он прав? Это же не пресловутый коллективный разум, а коллективная тупизна. Толпа, горланящая на площади, ратующая за сожжение ведьмы: ведь у неё зелёные глаза! А наверху идёт банальная подстройка через страх: кампания Leave играет на страхе потери идентичности; кампания Remain — на страхе потери денег. Вопрос: где хоть одна концептуальная, зрелая модель будущего, а не флаеры, настольные флажки и пустые лозунги?

Алан внимательно оглядел обоих своих оппонентов, как двух старейших производителей британского чая, которые хоть и враждуют между собой, и не терпят друг друга, но, по сути, торгуют одной и той же индийской листовой мешаниной в пакетиках.

— Многие голосовали за выход только чтобы насолить столичной элите, — продолжил он, взяв с подноса коктейльный бокал. — То есть Brexit стал формой коллективной мести мажорам, а не стратегическим выбором. Как если бы пациент сказал: «Я не доверяю врачам, вырежу аппендикс сам», — и на это пошло большинство. Именно поэтому меня пугает не Brexit, а то, как охотно общество усмотрело в споре о выходе из ЕС мифическое рациональное зерно, а не очередную попытку обвести его вокруг пальца. А если завтра верхушка решит, что Земля плоская — все будут так же кивать и снаряжать экспедиции на край света?

Он ещё не знал, но уже догадывался, что мир в самом деле катился именно к этому. Контесса сухо зааплодировала, поднялась со своего бархатного кресла, поправила узкую юбку движением бёдер.

— Мне, видимо, придётся вас поощрить, синьор Блэк, за смелость доходчиво и ясно донести непопулярное мнение до ушей собравшихся. Вы напомнили нам, что истина редко кричит с балконов. Она шепчет, сквозит в междометиях, в юморе — и, как правило, избегает протоколирования. Браво.

Скиннер прокашлялся и ненадолго снял котелок, чтобы вытереть испарину носовым платком.

— Надеюсь, в следующий раз, мистер Блэк, вы приложите не меньшую остроту ума к изложению своей позиции — если таковая, конечно, существует, а не всего лишь отражается в витринах чужих заблуждений.

— Лорд Скиннер, позвольте заметить, моя позиция — это не коллекция старинных безглагольных постулатов, а попытка трезво взглянуть на вещи. Намерение не занять одну из сторон этого гротескного конфликта, а непредвзято оценить ситуацию.

Пустое, конечно же. На самом деле Алан Блэк заполнял словесами эфир, а сам в это время размышлял о других вещах.

Предварительная разведка показала, что Поппи Меррис не бывает ни на приёмах, ни на вернисажах. Она хоть и неравнодушна к искусству, но предпочитает любоваться им отдельно от толпы, в точное время, установленное регламентом. Вообще весьма пунктуальная женщина, Блэку это импонировало. Не только потому, что Алан любил пунктуальных людей, но и потому, что здесь таилась предсказуемость. Уязвимость.

Правда, на этом положительные новости заканчивались. Поппи редко появлялась в публичных местах. Дом — работа — частные визиты. Жила одна, не держала собаки, так что прогулки тоже отменялись. Питомцев у неё не водилось вовсе, хотя дьявольская смешинка, застывшая в уголках губ, заставляла предположить, что в подвале у Поппи был скрыт нелегальный швейный цех, полный заложников-азиатов.

Как её вообще заманили в их траст, интересно?

В графе «хобби» — прочерк. Не отсутствие, скорее всего, просто недостаточно данных.

Оставалась надежда на взлом телефона. Алан Блэк связался с человеком, способным в этом помочь, но вот незадача: тот перманентно пребывал в пивном запое. Сам считал это понятие «чушью свинячьей», ведь пиво, по сути, слабоалкогольный напиток, и не может принести вреда. Несмотря на то, что сам уже выглядел воплощённым вредом — как только зеркало по утрам от него не тошнило?

— Господа! Довольно с нас тем, не потворствующих пищеварению. Давайте лучше попросим синьора Блэка рассказать какой-нибудь каверзный случай из морской практики.

«Морской юридической практики», — поправил он мысленно, но ни за что бы не стал говорить это в пику контессе. Которая, скорее всего, нарочно опустила термин в угоду лаконичности, а не по невнимательности.

— Извольте, — с готовностью ответил он и начал сказ о затонувшем стылой осенью судне в Ла-Манше.

Это была давнишняя история, одно из его первых дел. Он рассказывал её не так уж редко, но впервые в этой компании.

Алан спросил позволения закурить, угостил ближайших соседей (включая лорда Скиннера, который ради хорошей сигары готов был несколько поступиться принципами), затянулся. Табачный дым плыл лениво, волнообразно, подражая морскому течению, чьи струи двенадцать лет назад сомкнулись над чугунным остовом сухогруза Amaryllis, затонувшего у побережья Дувра. Или нет — Фолкстона? «Какой смешной звук, Folkestone, будто чихаешь в библиотеке».

Разумеется, он помнил, где именно это случилось, но расплывчатость фактов создавала ореол легенды.

Судно было старым, нелепым, с ржавыми боками и облупленными литерами на корме, исполненными канцелярской муки. Его клиент, господин де Майер — фламандский экспедитор (бельгиец, разумеется, но так звучало эффектнее) с усами, напоминавшими ростки лука-порея, — уверял, что случившееся было не иначе как «актом божьим» (act of God, милый оборот английской юриспруденции, который Блэк всегда находил чуть пошлым), хотя сам де Майер напоминал, скорее, случайную ошибку в пятой книге Моисея. А именно: «…и никто не должен являться пред лице власть имущего с пустыми руками, но каждый с даром в руке своей…»[2] Уж этой заповеди фламандец следовал неукоснительно — а как иначе? Ведь в действительности с Amaryllis всё обстояло иначе: переполненный трюм, поддельная страховка, нелегальный груз и ночной переход без лоцмана.

Всё это, разумеется, всплыло — как дурно привязанный труп.

Исключая разве что само судно.

Блэк тогда выиграл дело. Но отнюдь не де Майеровским методом: признаться, вмешательство «дары приносящего» экспедитора чуть не сыграло во вред. Алан одержал верх не потому, что был прав — понятие правоты вообще казалось ему каким-то сентиментальным атавизмом, вроде фортепиано в борделе, — а потому, что в суде побеждает тот, кто вовремя заметил, что арбитр чересчур восприимчив к лести наперекор логике.

Только ответчик, чудом избежав тюрьмы, оказался разорён — в том числе счётом на оплату услуг адвоката. За это дело (тогда ещё) юный Блэк решил взять очень дорого. В этом плане он сам был сторонник даров.

Он сделал вдох. Дым был горьким, как фантазия, от которой уже нет проку. Впрочем, сигара, как и его история, дотлела быстро. Он стряхнул её прах в хрустальную пепельницу и напоследок заметил, что Amaryllis — это, кажется, имя какого-то цветка. Или женщины. Или того и другого сразу. Вздохнул и задумчиво пробормотал:

— Sic transit gloria feckin’ mundi.

Приёмная рассыпалась шелестливо-дождливыми аплодисментами. На лицах гостей было написано, что кое-кто не отказался бы возразить, и даже по существу, но не желал нарушать очарования притчи. Это не простенький поэтический плагиат: Алан Блэк слегка раскрыл карты, позволяющие ему побеждать. Сделал это со вкусом и походя, завершив крылатым латинским выражением, приправленным лёгкой ирландской непристойностью. Которая любому другому на его месте в этих стенах едва ли сошла бы с рук.

Воскресенье, 09 октября 2016 года

В воскресное утро поступил звонок от матери. Этого следовало ожидать, и Алан поприветствовал её, даже не глядя, кто звонит. Да, он был у отца. Да, крест всё ещё стоит и выглядит прилично. Да, он указал прибрать участок и оставил взносы. Да, у него всё под контролем.

Усмехнулся: когда это было не так?

Передал ли он привет от неё? Как же Блэк ненавидел подобного рода вопросы. Серьёзно, за неполные шестьдесят лет эта женщина до сих пор не усвоила, что мертвецам начхать на живых?

Отшутился на грани, что отец был польщён, ответил взаимностью и попросил заглядывать лично почаще, а то и вовсе перебираться к нему. Нет, последнее он не добавил, да и подумал лишь мельком — но всё же не мог отрицать, что подумал.

— Х-хо, — театрально вздохнула она, как делала всякий раз, чтобы набрать в грудь воздуха перед тем, как сказать очередную «несомненно эффектную» фразу, — дорогой, у меня, между прочим, в следующее воскресенье день рождения. Ты можешь себе представить! Ровно неделю спустя после смерти нашего папочки…

В гробу он мог себе это представить. Мать держала его за дебила. Двадцать грёбаных лет она требовала, чтобы он удивлялся такому неслыханному совпадению! Чёрт возьми, Алан Блэк мог держать в уме условия десятка контрактов, управлять своей фирмой, вести клиентов, разруливать это дерьмо с трастом, инвестировать деньги по всему миру, следить, чтобы Marlin не наломал дров, попутно изредка промышляя на стороне присвоением себе особо любопытных ценностей, а собственная мамочка его умственные способности ни в грош не ставила!

По себе судила, не иначе.

Так или иначе, Алан был в курсе, что сейчас последует приглашение на мероприятие, и что отказать он не сможет… даже если сам толком не знает, почему. Объективно ничто не мешало послать эту женщину ко всем святым и пророкам — его жизнь от этого только бы выиграла. Но что-то снова и снова тянуло его к ней магнитом. Хотя он знал, что ничего хорошего эти токсичные отношения не сулят.

Может, именно это его и прельщало…

— …у меня, как ты понимаешь, будет очередной юбилей…

Между прочим, шестьдесят — это не юбилейная дата. В классическом понимании она должна быть кратна двадцати пяти.

— …и я буду очень рада, если вы с Элеонорой…

Тысяча чертей! Придётся ещё как-то красиво оправдать отсутствие жены — так, чтобы ни мама, ни её старшие сёстры (старые фанатички христовы) даже не обратили на него внимания, не начали задавать неудобных вопросов и не принялись в очередной раз стенать, что господь не послал им деток.

Он вдруг стал сам себе смешон. Алан Блэк мог заткнуть за пояс любого ответчика, прокурора, судью одним взглядом, а здесь не умел справиться с тремя выжившими из ума (местами — даже не вживавшимися в него) старухами. И неделю спустя он как послушный мальчик сядет в свой ягуарчик и покатит на встречу роз и пионов, шоколадного пудинга и фальшивых улыбок.

Нет, улыбок в его жизни было и без того предостаточно, не менее бутафорских. Но те хоть не вызывали такого коктейля непрошеных эмоций.

Он думал, а сам между тем генерировал социально уместные реплики: осведомлялся о здоровье, уверял, что приедет, слушал, как вчера в церкви было столько народу… и им так рукоплескали… и какой-то поэт спел вместе с ними псалом… и у неё дома платье с перламутровыми пуговицами, восемьдесят шестого года, как новое… и как ты думаешь, уговорим Элеонору примерить его? Оно ей так подойдёт!

— Думаю, не уговорим, — однозначно ответил он. — Не все сделки консенсуальны. До свидания, мама, мне нужно работать.

И положил трубку, пока она продолжала вещать — должно быть, спрашивала кто же работает по воскресеньям.

Входная дверь с шорохом приняла ключ, распахнулась, ответив на застывший вопрос в телефоне.

В воздухе запахло холодом и мятными пастилками. А ещё чем-то новым… Бобовым супом и петрушкой.

Фройляйн Шпигель не извинялась. Она обладала таким магнетическим взглядом, что перед ней даже Христу захотелось бы извиниться с распятия, что так криво висит на кресте.

Она принесла рубашки из прачечной и целую сумку продуктов. Не обменявшись ни словом, ни даже приветствием, приступила к работе. Так было всегда — кроме субботы, её законного выходного (едва ли имевшего отношение к шаббату, хотя кто его знает). Каждый день, на протяжении восьми лет. С тех пор, как он приобрёл этот дом в Белгравии — в ипотеку, на таких льготных условиях, что при нынешнем уровне инфляции того и гляди они начнут приносить доход.

Не в последнюю очередь благодаря Элли. Что ни говори, в цифрах она разбиралась.

Она же первая нашла фройляйн Шпигель. Пригласила в тот день аж пятерых соискательниц. Но Алан, едва увидев австрийку, мигом распознал, что это то, что нужно.

Так оно и было все восемь лет.

В общем-то, нет ничего скверного в том, что за годы безупречной службы экономка пропустила один-единственный день. Скверно то, что в случае фройляйн Шпигель это было как если бы сверхточный японский конвейер пропустил три брака подряд.

В программу вкралась ошибка, и надлежало выяснить, системная или единичная.

Но Блэк решил отложить дознание на потом. Всё-таки он не солгал: ему в самом деле нужно было работать. Да, мать вашу, в воскресенье, потому что два охламона с корочками сорвали ему всю пятницу.

Суббота, 08 октября 2016 года

Томми проснулся в четыре часа дня. Его разбудил не будильник, а писк UPS, возвещавший, что он уже полдня как пашет на аккумуляторной батарее, которая вот-вот сдохнет.

Электричество снова отключили — не то из-за долгов, не то по подозрению в долгом отсутствии хозяина.

Хозяин, напротив, более чем присутствовал, пусть даже находился сейчас далеко не в лучшей форме. Он пробормотал какую-то матерную мантру и, не разлепляя век, потянулся к люку у дивана, где притаился пятачок розетки, ловко подцепленной к соседскому проводу во время «техобслуживания навесного потолка по гарантии» при помощи набора инструментов для ремонта велосипедов. Лучше не спрашивать, как, и не пытаться повторить трюк.

Воткнул в неё штепсель удлинителя. Ток пошёл.

Томми продрал глаза, проделал пару гимнастических упражнений с грацией тюленя под хмельком, поднялся с дивана и, не утруждая себя поиском второго тапка, заковылял к компу. По пути наведался в холодильник и, трагично вздохнув, прихватил с собой последнюю бутылку Marston's со слоном на этикетке.

Поймал своё отражение в заляпанном зеркале с мушиными катышками: недельная небритость, припухлая линия челюсти, волосы торчком. Стираная в семи водах (ни одна из которых не отличалась чистотой) футболка на пивном брюшке, штаны, давно расставшиеся с резинкой по прихоти случайного гвоздя.

Впрочем, видок его устроил: Томас Ривз был всё равно без очков.

Системник хрюкнул, и Томми ввёл пароль длиной с твит инфлюэнсера. Нацепил на нос очки, даже не протерев стёкла, блаженно хрустнул костяшками пальцев, пока интерфейс обретал работоспособность.

Бывший аналитик GCHQ, теперь три месяца как свободный цифровой предприниматель. Того самого сорта, что предпринимают действия сомнительной законности.

За окном гудела окраина Лондона, у него в голове — RSS-ленты, VPN-туннели, похмелье и пульсирующее осознание: через три дня кровь из носа срок уплаты аренды.

План был неказист, как DOOM на первом уровне сложности.

Для начала пробежаться по уязвимым старым сайтам райсоветов (borough councils). Он знал один, с ошибкой в обработке заявок на субсидии по бездомности. Каждое обновление данных обрабатывалось как новая выплата. Разумеется, Томми не списывал деньги сам — он перенаправлял излишки в «фонд помощи ветеранам Зимней войны». На PayPal.

Затем запустить скрипт для микротранзакций. Старые аккаунты Steam, на которые давно никто не заходил, можно было использовать как прокладки. Покупка дешёвого внутриигрового хлама — перепродажа через серый рынок — крошечный профит. Триста аккаунтов — и наскребаешь на пиццу.

Проверить криптоферму в Боснии. А именно, ноут знакомого студента по обмену. Томми однажды помог ему с курсовиком — теперь у него был бэкдор. К вечеру он гонял на этом ноуте Monero майнер. Добычи — с гулькин хэшрейт, но хватало на мобильную связь, пиво и донаты патреоновским анимешницам.

Да, Томми был жмотом, но по-своему щедрым. Эдаким Робин Гудом двадцать первого века, сменившим лук на JavaScript, а Шервудский лес — на тёмный веб.

Он не хотел выделяться, не хотел править миром. Достаточно было всего лишь платить по счётам.

Но сентябрь оказался убыточным: Ривз, до этого всё лето лечивший больной зуб дедовскими методами, алкоголем, травками и заговорами (не без чьей-то матери), наконец сдался и выложил в клинике всю кубышку крипты.

Он был теперь на мели.

Открыл калькулятор, сверился с цифрами. Если урезать расходы на еду и донаты, он кое-как выкарабкается к двадцатым числам. Но с арендой требовалось решить вопрос уже сейчас.

Можно было, конечно, чуть осмелеть и решиться на кражу — едва ли мелкий, но пафосный миллионер наугад обратит внимание на перевод каких-то жалких пятисот фунтов по непонятному адресу, но очень уж велик риск засветиться — не перед богачом, конечно же, а перед дружками по кибербезопасности. Ухватят за хвост подозрительную активность — а там уже и адресок управляющей компании как на блюдечке.

И привет.

Или запустить очередную липовую фриланс-платформу с фальшивым прайсом на услуги копирайтера или обработку видео, а потом с мира по нитке пощупать обезьян-шопоголиков, которые делают по пять заказов в день в интернет-магазинах и сами не помнят, на что идут кровные. До завтра вполне можно наскрести пару сотен.

Так и поступим, решил он и снова хрустнул костяшками, когда всплыло окошко уведомления о новом сообщении:

The Gherkin, level 40

10.10.16, 11:40

AB

P.S. Be late and the gherkin’s off the table. Yours included. [1]

Томми пару минут вглядывался в текст. Наконец принял решение протереть очки краем футболки.

— Типичная пассивная агрессия, а, Блэк? — вопросил он экран. Обескрышил свой Marston's и сам не заметил, как в мгновение ока осушил бутылку.

Понедельник, 10 октября 2016 года

Добраться до Сити не составило труда, если не принимать во внимание, что в подземке Томми оттоптали ногу, а какой-то мальчишка-цыган чуть не свистнул ноутбук.

Куда сложнее было разобраться, как проникнуть на сороковой уровень. Сент-Мэри Экс функционировал по принципу «чем выше этаж, тем эксклюзивнее доступ». Но в вестибюле к Ривзу подошёл охранник и вручил разовый пропуск (Томми не мог этого знать, но Алан лично распорядился выдать пропуск осоловелому доходяге в очках, с лицом суслика, треснутого электрошоком — и по такой наводке вычленить Ривза из толпы оказалось проще простого).

Лифт никуда не торопился; входящие в него — напротив. Все подчёркнуто пафосные, в костюмах, к каждому из которых прилагалась аура «деловой колбасы»; к некоторым — по акции. Томми всё больше ощущал себя здесь лишним элементом, как лыжник на нудистском пляже. Он прерывисто сопел и приглаживал воображаемый галстук, тем самым лишь больше привлекая внимание к его отсутствию.

Алан встретил его у самого лифта. Ни слова, ни жеста, но было понятно, что требовалось следовать за ним.

Указал ему на круглый столик у окна, где Ривзу предстоял мучительный выбор: повернуться спиной к залу, лишив свой параноидальный разум возможности держать посетителей в поле зрения, или к панорамному окну, мать его, сорокового этажа. Томми нервно сглотнул и тут же был усажен на первое попавшееся место, где толком не мог видеть ни зал, ни окно. Ему стало дурно, аж до икоты.

— Коктейльный бар? — выдавил он, пытаясь выглядеть беспечным. — Блэк, ты ничего не перепутал? Насколько я помню, меня не звать Лиззи, Хлоя или Эмбер, и мои фотки с накачанными губами и блёстками не мелькают в инсте.

— Да, ты несколько не дотягиваешь до их уровня, — охотно признал Алан. — Даже в хороший день. А сейчас у тебя видок совсем не очень. Блин, Томми, возьми себя в руки. Запишись в спортзал. Пропей курс витаминов.

— Ну да, ещё скажи get a life! [1] — огрызнулся тот и в очередной раз икнул.

— Не помешало бы, — согласился Блэк.

— Ну да! — Томми явно начал распаляться. — Ещё скажи, бабу себе найди! Мол у всех есть, а ты как неудачник выбираешь между правой, левой или очередной каткой. Слушай, Блэк, занимайся своими бабами и не лезь ко мне.

— Я и занимаюсь, — невозмутимо ответил тот, открывая. pdf на телефоне. — Как тебе такая, к примеру? — спросил он, развернув экран.

— Топчик, — оценил Ривз, — но мне, если честно, плевать.

— Нет, тебе не плевать, Томми. И прямо сейчас тебе будет не плевать на её телефон. Мне нужен доступ к его содержимому. Так что действуй.

Он небрежным жестом указал за спину, будто смахивая соринку с плеча. Ривз проследил за направлением, обозначенным пальцем, и обнаружил за соседним столиком женщину с фотографии.

Такой поворот событий сумел его несколько расшевелить. Томми крякнул, достал ноутбук, вбил нужные данные. Даже не заметив, как официант во время этих манипуляций принёс им скотч и какой-то многоярусный оранжевый коктейль с долькой апельсина и гавайским цветочком.

— Непростая дамочка. Весьма непростая. Apple, разумеется, никаких китаёз. Wi-fi отключён, AirDrop тоже. Блэк?

— Ну?

— Тебе это очень нужно? Мог бы по старинке отозвать её в комнату заседаний, или как ты там это делаешь, и выкрасть мобилу…

Алан нахмурился.

— Работай и не отвлекайся.

— Не в этом дело. У меня есть запасной вариант. Буквально неделю назад выторговал у одного задрота в даркнете zero-click-эксплойт на айфон. Но ты хоть представляешь себе, сколько стоит такая штуковина?

— Действуй. Сочтёмся.

Сочтёмся, как же! Ривз шмыгнул носом, поправив одновременно очки, не прибегая к помощи рук. Впрочем, спорить с Аланом было себе дороже. Значит, пойдём в лобовую.

Он ввёл Apple ID из файла Блэка и, ухмыляясь, скинул сообщение на почту. За десять метров от них раздался писк уведомления, но женщина даже не повела бровью и продолжала ковырять вилкой зелёный салат с кукурузой. Не страшно: Томми не нужно было, чтобы она открывала послание: эксплойт уже сделал своё дело, проник в систему и дал ему доступ. Он торжествующе поднял взгляд от экрана и наконец заметил, что столик пополнился напитками.

— Это ещё что такое? — Ривз тряхнул головой в недоумении и указал на коктейль.

— Апельсиновый смузи с морковью или ещё какой-то маракуйей. Пей и не повышай голос. Ведь себя естественно. И, да: эта штука безалкогольная.

Томми ничего не сказал, хотя по выражению его лица можно было понять, что он только что процитировал весь словарь обсценной лексики по алфавиту.

— Подходи, — позвал он, — ищи, что тебе нужно. И поторопись, пока твоя дамочка не закроет превью iMessage.

Алан жестом указал ему подвинуться и уставился в ноутбук. В телефоне обнаружились служебные заметки (впрочем, ничего любопытного), предварительное расписание до конца октября (скопировано для дальнейшего изучения), презентация для совещания, отчёт по поставкам, фотографии с какого-то нефтегазового форума (куча лиц, едва уместивших в кадр свои брыли), Spotify с плейлистом à la femme fatale electro, внутренний софт Terk Oil, внедряющей концепцию zero email [2], мемчики от коллег (куда же без них?), пара банковских приложений, амазон (в корзине покупок колготки) и, внезапно, Тиндер.

— А.

— Что «А»? — уточнил Томми, догадываясь, что делать этого не следовало.

— Не ожидал, — пояснил тот. — Открой-ка её профиль.

Томми открыл. С фото на них уставилась женщина в сером пиджаке поверх голубой офисной рубашки и в чёрной шляпе со страниц модного каталога. Лицо чуть тронутое сглаживающим фильтром, но в целом соответствующее действительности.

Двадцать девять лет.

Ну правильно, теперь ей будет двадцать девять ещё добрый десяток. Даже если на деле уже тридцать два, как было известно Блэку.

— Скопируй мне переписки, — потребовал он.

Владелица серого пиджака тем временем закончила ленч и поднялась из-за столика. Извлекла из сумочки телефон, по всей видимости, намеренная оплатить счёт через NFC. Сделала жест рукой по экрану, будто ассистентка фокусника, и ноутбук выдал ошибку.

— Шоу окончено, — пояснил Томми. — Если бы ты заранее говорил, что тебе нужно, а не просил явиться по первому требованию в рассадник офисного планктона, где я выделяюсь, как горчица на галстуке, не уточняя, зачем, я бы приволок игрушку посильнее. Пока радуйся, что хоть эта была в архиве.

— Пей, — сказал Алан, не слушая его.

— Что?

— Пей. — Он подвинул бокал, и у Томми возникло нехорошее предчувствие, что следующей его репликой, как в «Марсианских хрониках», станет: «Ты не хочешь пить». [3]

Ривз поднял бокал, сделал глоток.

— Зачётное пойло, — сказал он, поскольку почувствовал, что, вроде как, нужно что-то сказать. Вышло не очень.

Алан взял флешку, которую Томми ему приготовил, и, не прощаясь, покинул зал. С его уходом у Ривза как будто рухнула тяжесть с плеч, а дышать стало легче, словно он получил доступ к кислородной маске. Даже сороковая высота перестала давить на сознание.

Он далеко не сразу пришёл в себя, а когда допил свой морковный коктейль и вытер губы салфеткой, оставив на ней рыжий след, вспомнил:

— Чёрт! А как же деньги?..

Понуро сгрёб ноутбук и обнаружил под ним коричневый конверт с надписью: «Должно хватить до зимы».

Блэк тоже был по-своему щедрым.

Понедельник, 10 октября 2016 года, 21:03

Блэк был ещё и по-своему изобретательным — особенно когда ему предоставляли широкий холст.

В случае с Поппи же канва оказалась так себе. Алан Блэк видал протоколы заседаний по делу слива солярки увлекательнее её расписания. Там главным в списке «развлечений» значился поход к косметологу в среду. Остальное же — совещания, летучки, планёрки. Кофе с каким-то жирдяем из BP. Может статься, и не жирдяем, но Алан мог ставить десять против одного, что это будет типичный нефтяник oversize.

Он здесь тоже, допустим, не ради досуга, но ритм жизни Меррис не оставлял места для случайного и вместе с тем не фриканутого знакомства. Будь Алан чуть посвободнее, он мог бы внедриться в штат Terk Oil и что-нибудь придумать на месте, но, если он правильно помнил, в сутках оставалось по-прежнему двадцать четыре часа. Которые, между прочим, через три часа истекали — а завтра его ждал ранний подъём.

Блэк плеснул виски, задымил перед включённым телевизором. Он сам толком не ведал, для чего брал диагональ размером с панорамную витрину Harrods. Статусность, желание выделиться перед гостями? Или просто показать, что может выкинуть на ветер десять тысяч фунтов — и не обеднеет?

Телевизор он не смотрел, разве что изредка включал серьёзный фильм с таблоидов, чтобы было чем блеснуть в свете. Бывало, просматривал деловые отчёты на широком экране или разносил в пух и прах презентации своих подчинённых.

Сейчас перед ним белела экселевская таблица, окрашивая гостиную в нездоровый цвет залежавшегося бри.

Блэк закрыл файл, пошарил в папке. Дальше шли скрины переписки в Тиндере. Всякие «Привет», «Как дела?», «Свободна вечером?», которые улетали в игнор. Попытки рассказать о себе, избитый юмор, цитаты из классики. Заявочки вроде «Я, как Смерть Плоского мира, говорю тебе: „ВРЕМЯ ПРИШЛО“». Этот перл, как ни странно, в игнор не попал.

Блэк прочитал всё до конца. На скорость чтения он не жаловался, а переписки малограмотной сетевой макрели, как ни крути, это не договор на двухстах страницах с приложениями. Он уложился меньше чем в десять минут, параллельно придя к выводу, что люди разучились общаться. Он бы, да на месте этих недоумков…

Стоп. А почему бы и нет? Видел бог, если Меррис не выманить обычными способами, значит, следовало сменить подход.

Тиндер, стало быть. «Докатились!» — фыркнул Блэк и скачал приложение, которое тут же потребовало номер телефона, словно расторопный портье — чаевые.

Ну, правильно. Та же бюрократия, только в цифровом коде и с возможностью гибкой игры против правил.

Пожалуйста, вот тебе левый prepaid. И никакой подписки, никаких Gold-аккаунтов; Блэк, конечно, любил эксклюзив, и деньги не являлись проблемой, но здесь вопрос принципа: не спонсировать проекты, которые заведомо считаешь лохушными.

На экране высветился перечень «добрых советов»: не выдавать себе за того, кем не являешься, и — в пику ему — не делиться личной информацией чересчур рьяно. Алан добросовестно ознакомился со списком и, поморщившись, принял правила.

Затем приложение запросило имя, пригрозив, что сменить его будет уже невозможно.

Чушь. Даже в паспорте можно изменять данные.

Thorne Heathcliff, — напечатал он в пустое белое поле. Перечитал. Мысленно обругал себя за самораскрытие: ни отец его, ни дед рядом не стояли с этой пиксельной помойкой. Но не нашёл в себе сил стереть имена.

Что там дальше? Дата рождения? Пусть будет 21 декабря, но год тот же. Пол? Мужской, разумеется. Сексуальная ориентация? Совсем уже чокнулись! Гетеро. Максимальное расстояние для поиска других профилей? Сколько? 161 километр? Вы Лондон видели вообще? Для него это ни о чём. Впрочем, периферия его не занимала, а поиск требовался весьма точечный, так что три километра.

Которые он тут же увеличил до пятнадцати, рассудив, что при первичном тестировании проложения лучше не провоцировать соседей на матчи с непредсказуемыми последствиями.

Аватар? Ну уж нет. Или да: завалялась у него в рукаве пара фото, и даже если имя вымышленное, на них он будет как есть, настоящий. Ну, почти.

Алан открыл ноутбук, заглянул в архивные папки, в которых бывал так же часто, как не слишком заботливые внуки на могиле усопшего прадеда. Через десять минут, посвящённых археологии и реставрации, загрузил искомое на телефон.

Никаких костюмов и галстуков: в этом образе его точно признают. Для аватарки он выбрал фотографию в профиль. Без лишних цветов: black and white. Только он в чёрной кожаной куртке, сигарета в руке, перед ним — ртутная Темза. Волосы треплет ветер, взгляд сосредоточен, подбородок мог бы выступать в суде отдельно от владельца и несомненно выигрывать дело за делом.

Одна досада: фотографию пришлось резать. Вид на реку непоправимо обеднел, а треугольный небоскрёб на заднем плане ополовинился и превратился в туманную косую линию справа над горизонтом.

Другими фотографиями он перегружать профиль не стал — добавил разве что силуэт на фоне яхты, арендованной как-то раз в Адриатике, и то лишь потому, что меньше двух фотографий приложение не признавало.

«Осталось лишь био, — вдохновляюще заявил интерфейс. — Да и то не обязательно, мистер».

«Не обязательно, как же», — проворчал Блэк, прекрасно осведомлённый о силе самопрезентации. Щёлкнул по экрану и застрочил указательным пальцем — не слишком быстро, но зато предельно точно…

-

🎯Твой последний матч, но первый приговор.

Если ты здесь ради искренности, лучше двигайся дальше.

Если ради игры — надеюсь, ты умеешь играть на высоких ставках.

Главный герой судебных триллеров с хорошим концом и плохим цетановым числом.

Люблю: молчание, чёрный кофе, риск и манипуляции (в терапевтических дозах). А ещё когда ты не врёшь — почти так же, как когда врёшь красиво.

Не люблю: дешёвые понты, вопросы «ты где?» в 6 утра, твоих живых бывших.

🚨Безопасные слова — переоценены. Заявляю как адвокат.

-

«Если Меррис не купится — ей же хуже», — ухмыльнулся он, не разжимая губ. Уж он-то с её аккаунтом ознакомился и кое-как выяснил её предпочтения.

Ну наконец-то, утомительный первый этап преодолён. Настало время прогуляться по профилям.

Приложение тут как тут запестрело подсказками, граничащими с детсадовскими. Пальчик влево, мистер — скатертью дорожка. Вправо — так уж и быть, сойдёт. Вверх — ну просто высший класс, моё почтение.

Если бы электронный помощник мог видеть полный ледяного высокомерия взгляд своего ученика, приложение бы сгорело от стыда на уровне серверов и плат, выпилившись с каждого мобильного устройства в мире.

Впрочем, свайпить людей, как морковь на прилавке, оказалось в некотором роде умиротворяюще. Тем паче не будучи при этом отягчённым необходимостью трудоустройства в отдел кадров, чтобы поиграть в похожую игру.

Да это же гениально, признал Блэк. И, вольготно устроившись на кожаном диване, зафиксировавшем в своей фактурной глянцевой памяти игрища куда более разнообразные и любопытные, принялся листать за профилем профиль.

«Влюбляюсь в интеллект» — влево.

«Развлеки меня!» — туда же.

«Меня трудно найти, легко потерять…» — конечно, легко. Влево!

«Адвокат в области…» — ух ты, конкуренция. Это может быть занятно. Вправо.

«Люблю путешествия» — ну так съезди налево. И котиков своих прихвати.

«CEO of your life» — это что, мужской профиль?! Вот придурок, даже пол нужный выбрать не сумел при регистрации. Хотя, чёрт его знает, может он гей. В любом случае, влево.

А вот это уже интересно. Чёрно-белое фото, выдержанная композиция. Никаких напыщенных цитат из песочницы или попыток набить себе цену. Свайпнул бы вверх, но Алан пока ещё не выжил из ума, чтобы ставить подножку собственному эго. Вправо.

Вечер пролетел незаметно. Стакан успел опустеть несколько раз, а профиль пополниться кое-какими находками. Некоторые из них даже написали сообщения. С адвокатом так вовсе завязалась словесная перепалка, уже в самом начале которой выяснилось, что девчонка бессовестно прогуливала занятия и путала даже ipso facto и ipse dixit. Устав от едких разборов деяний «по факту» и «без доказательств», приправленных щедрой порцией латыни, она обиженно обронила: «Теперь понятно, почему у тебя нет пары, зануда!» и исчезла из переписки. Насмешила.

Одна из дам оказалась эскортницей. Это его удивило: ну надо же, как ловко сработано! Ни соблазнительных форм тебе, ни кричащего внешнего вида. Всё настолько на грани и в тонком балансе, что даже его подцепило. Алан скинул ей на всякий случай приблизительные координаты одних своих знакомых, которые могли бы заинтересоваться, и продолжил листать.

Парочке написал сам, с одной договорился о встрече, но для себя решил, что не пойдёт. Уж слишком лёгкая добыча, да и он здесь не для того.

В любом случае, в интерфейсе он разобрался, и со следующего дня мог приступать к серьёзной ловле.

Вторник, 11 октября 2016 года

Нет, не мог. Коварную инверсионную Мэри Поппинс унесло ветром перемен по ту сторона Ла-Манша, разгребать какую-то заварушку с поставками. В её расписание это не входило — увы, форс мажор.

Здесь даже 161 километр не сумел бы прийти на помощь. Разве что задать ложную геолокацию…

Как бы то ни было, Меррис была нужна ему в Лондоне. Он подождёт.

Сейчас и без неё дел по горло; вдобавок мальчишка-стажёр звонил, плакал. Чуть не лишился руки, засунув её в копировальный аппарат. Чёрт возьми, чему этих зумеров учат?!

Когда вечером Блэк вернулся к своему профилю, он обнаружил десяток суперлайков. Торжественно ухмыльнулся и приступил к изучению улова. Этих женщин ему доставляло особое удовольствие сливать — тем более, что почти ни одна не произвела на него впечатления. Не говоря уж о том, что половина явно оказалась ботами или «на заработках». Приятно, конечно, быть средоточием интереса — но куда приятнее, когда интерес достойный.

Он взглянул на последнюю кандидатку на его внимание и воздел глаза к потолку; отчего, сам не знал. Объективных причин не имелось: девушка симпатичная — не вызывающе, а как-то по-домашнему и с намёком на интеллект: шерстяной свитер кофейного колера, явно ручной вязки; ровное лицо, лишённое неуместной мимики, круглые очки, чуть припухлые губы. Взгляд в сторону, монохром с чувством собственного достоинства и без крикливых фильтров.

Нала, двадцать один год. С таким именем он ожидал бы пользовательницу откуда-нибудь из Пакистана, если не Африки, но черты лица европейские, кожа светлая. Волосы угольно-каштановые, распущенные, лежат волной; кое-где проседь остаточного мелирования.

«Ну так и быть, Нала», — усмехнулся он и сделал элегантный жест вправо, будто дирижировал мини-оркестром.

Минут через пять она прислала ему сообщение:

> Нала:

>> Северный берег в альтернативной реальности? ⛵

Если я не ошибаюсь, размытый треугольник справа на фото, на противоположной стороне реки — The Shard. А перед ним — Тауэрский мост. Единственный ракурс, при котором такое возможно, открывается с северного берега в районе St Katharine Docks, но при одном условии: на фотографии река будет слева от наблюдателя, а не справа.

Моя догадка: фото сделано в районе набережной у 28 St Katharine's Way и отзеркалено в угоду стилю. Если, конечно, ты не левша из параллельного мира.

Ещё одна любопытная деталь: перила на этой набережной высотой по пояс. Значит, либо ты лилипут (что крайне маловероятно), либо стоишь не в полный рост. А теперь расскажи мне, мистер адвокат, кто сумел поставить тебя на колени? 😉

P.S. Правый (ну, если учесть отзеркаливание, всё-таки левый) висок чуть размыт: налицо следы Фотошопа. Что за тайну ты решил скрыть под клонированным мазком? 🤔 <<

Алан блаженно закатил глаза. Ах, двадцать один год… Время, когда одиноким девушкам ещё интересно играть в интеллект и недоступность. В тридцать один им уже некогда: если партнёр нравится, сразу тащат в постель, а потом разбираются, где у кого какой Shard отзеркален. Если вообще до этого доходит.

И это, он признавал, чертовски скучно. Так что сообщение незнакомки вызвало у него интерес. Надо же, девица из Тиндера попыталась его уличить, да ещё с предоставлением фактов. И, что самое любопытное, прямо в точку.

Да, он отзеркалил фото, следуя статистике, согласно которой правый профиль создаёт у зрителя впечатление твёрдого, уверенного в себе человека, знающего, чего хочет. Такое изображение читают слева направо, как книгу, и куда охотнее выбирают. Левый профиль — удел интровертов с «богатым внутренним миром», интересным только их бабушкам по четвергам, да и то в формате: «Ты точно хорошо кушаешь? Какой-то ты бледный».

Да, это была та самая набережная на северном берегу Темзы, где справа (если смотреть с берега на реку) доки святой Екатерины, а слева — кооперативный причал для желающих поселиться на воде: хаусботы, лодки, романтика, септик и холодный душ по утрам.

Да, он слегка подретушировал висок, поскольку благородные британские полубаки толком не скрывали шрам. Не в угоду красоте или моде, а ради того, чтобы снизить риск быть опознанным. Хотя, казалось бы, внешность говорила сама за себя даже под псевдонимом Thorne Heathcliff.

А что касалось колен… Здесь она тоже угодила в яблочко. И это была, пожалуй, единственная деталь во всём сообщении, которая задела его по-настоящему.

Снимок делала Элеонора. В тот день ей хотелось поиграть в фотографа с замашками тамады, и она помыкала им день-деньской. Когда все нормальные люди чествовали промозглый ноябрь двойной порцией глинтвейна, кутаясь в плед у обогревателя или камина, эти двое гуляли по городу, пробуя разные позы — исключительно для постановки кадров, конечно же (ну, если быть совсем честными, не вполне: что поделать, надо же как-то отогреваться, а кофе уж слишком банален).

Конкретно на этой набережной она привязалась к нему пуще прежнего: уж очень хотелось ей сделать снимок, где небоскрёб окажется вровень с его головой. При этом будет виден и мост, и река, а мужское плечо загородит дистрофичный фонарь, ломающий композицию.

Страшна женщина, три дня назад распаковавшая свой первый зеркальный Nikon и дополнительный зум-объектив размером с подзорную трубу бывалого капитана.

Она сажала его на перила. Ставила рядом. Просила отступить на шаг, наступала сама вприсядку и требовала дальнейшей ретировки. Морщилась, цокала шторкой затвора. И продолжала его донимать.

— Перерыв, — объявил он и закурил. Дал и ей разок затянуться своей сигаретой. Фрэнк и Клэр Андервуд так делали в House of Cards, и он нашёл в этом жесте толику скрытого смысла и власти, таящейся в штукатурке фасада равенства.

Когда сигарета наполовину истлела, он опёрся на низкие перила. Нагнулся, уронил на них локоть и покачал головой.

— Встань на колени, — велела она.

Алан так удивился, что даже не поинтересовался, зачем. Только медленно обернулся и окинул жену таким взглядом, под которым любой, предложивший ему такое, вынужден был бы сам преклониться.

Элли рассмеялась.

— Ну встань же, Ал, не упрямься. Это ведь то что нужно для кадра! Пожалуйста…

Что ж, раз женщина умоляла.

— Всего один снимок, — отрезал он и, не теряя достоинства, опустился.

Снимок был правда один. Но какой!

Сейчас Блэк смотрел на него с усмешкой, застывшей, как жук в янтаре. Вспоминая не то, как он пошёл на поводу у супруги, а как ей потом пришлось за это расплачиваться.

Долго и жарко. И самой, в том числе, на коленях.

А теперь эта негодница возомнила, что может скрываться от него где-то там, в карибском бассейне.

Впрочем, дойдёт очередь и до неё. Сейчас надлежало ответить дерзкой девчонке.

В поисках дьявола, кроющегося, как известно, в деталях, Алан открыл её профиль.

Студентка, факультет философии. Следовало догадаться. Среди хобби значилось увлечение архитектурой и урбанистической фотографией — что объясняло дотошность и осведомлённость.

Раздел «био» оказался заполнен на совесть:

-

Учусь на философа, но умею не только спорить с Платоном.

Готова пройти добрый десяток миль ради хорошего кофе, масалы и фотогеничных заброшек.

Если хочешь обсудить Камю или просто спросить, что за лофтовый вайб у меня на фотках — пиши.

Swipe left, если полагаешь, что Кьеркегор пользовался Тиндером.

P.S: Не курю. Это апогей абсурда.

-

Алан фыркнул на последней фразе и полез смотреть фото с обещанными лофтами и заброшками: уже знакомая аватарка в свитере, винтовая лестница викторианской эпохи в стиле tilt-shift, силуэт на фоне кирпичной стены с бунтарским граффити, периферийная станция метро в дождливый день — и её перевёрнутое отражение в радужной лужице; типичный лондонский недострой, над которым костлявый подъёмный кран застыл хищной цаплей. И последнее фото — Нала в полный рост на диване, сколоченном из обитой дерматином больничной каталки, с томом Стендаля в руках (причём на французском). На ней — серое платье в обтяжку и толстые гетры гармошкой. Обстановка — типичный лофт, где девушка, очевидно, снимала комнату. На низком столике справа от неё — тарелка с аппетитным карри и стеклянное блюдо, полное личей и манго — жизнеутверждающе жёлтых, которых не найдёшь ни в одном супермаркете, только в индийских лавках и магазинах.

А у девчонки есть вкус!

Теперь он знал, что ей ответить.

> Торн:

>> Magnifique [1]. Признаться, я почти заскучал среди автопортретов в шестнадцати фильтрах на фоне чужих спорткаров и философии уровня «тело — это тюрьма». А ты, похоже, решила провести краткий семинар по урбанистической дедукции.

Ты права: фото сделано у St Katharine’s Way и отзеркалено. Я оценил, как ты вычислила ракурс, высоту перил и даже замахнулась на мою биографию. Тебе бы работать криминалистом. Или в контрразведке.

Кто поставил меня на колени? Любопытный вопрос. Альтернатива с инвалидной коляской, кстати, изящно проигнорирована тобой в пользу сценария доминирования. Что наводит на мысли: ты либо очень уверена в себе, либо не представляешь, каково это — потерять равновесие…

…не только физическое. Когда ни манго, ни кофе, ни постулаты экзистенциализма уже не спасают.

Но если и правда хочешь узнать, каково это — поставить на колени человека вроде меня, ты должна понимать: игра закончится, как только я встану.

Что до размытого виска — дефект техники. Или экрана. Или нечто, на что прольёт свет только личное расследование 😏 <<

Он отдалил экран на расстояние вытянутой руки, перечитал сообщение. Вычистил опечатки и, скопировав текст из заметок, отослал, не пряча ухмылки. Только за тем, чтобы обнаружить, что в чате установлен лимит в пятьсот знаков.

А он наговорил на тысячу с лишним.

Отправил остальное вдогонку, попутно спросив себя, когда он в последний раз составлял послания длиннее трёхсот символов. Кажется, года четыре назад, Элеоноре, когда выезжал в командировки и время от времени писал ей длинные электронные письма о том, какой на чужбине дрянной кофе, и как итальянцы умудряются впихнуть даже в санузел метр на метр биде, а кровать заправляют так, будто намерены хранить под туго затянутой под матрац простынёй трупы из морга. Как в Монтрё со времён Smoke on the Water ничто не изменилось, разве что дым над водой стал более травяным и пахучим. Как в Роттердаме… Впрочем, нет, эту историю с растаможкой контейнера и последующим присвоением содержимого он тогда утаил. А из Клуж-Напока отправил открытку и расписывал красоты реки Сомешул-Мик, не упоминая, как лично одним метким выстрелом из «Беретты» опрокинул в её воды лидера бандитской группировки.

Пока он предавался ностальгии, поступил ответ:

> Нала:

>> Сэр, я наблюдаю у вас особую фиксацию на «частных расследованиях». Вы даже гимном избрали Dire Straits — Private Investigations. И меня определили в разведку. В таких случаях принято начинать опасаться собеседника или безрассудствовать.

💀 Впрочем, страх — это форма любопытства, так что выбрать его не зазорно.

Ты говоришь: «Игра закончится, как только я встану». А если суть — не в том, кто встанет первым, а кто дольше сможет не отводить взгляд?.. <<

В сообщении наблюдалась явная недосказанность. Это просто молодёжная мода на короткие месседжи, одёрнул себя Блэк. По большому счёту, даже это послание было слишком уж длинным с точки зрения современности. А Нала умела выходить за рамки и в то же время в них вписываться.

Скажите на милость! Даже по гимну прошлась. Ведь это была чистая насмешка-напоминание самому себе, зачем он вообще загрузил приложение для лохов и инцелов. Увидел, что можно привязать Spotify, решил попробовать.

Блэк посмотрел её гимн: Nitin Sawhney — Homelands. Нет, не слышал, хотя имя показалось смутно знакомым. Погуглил: дяде уже пятьдесят с лишним, британец с приличным послужным списком, сотрудничал со многими культовыми музыкантами. Родился в семье англо-индийцев — а, ну теперь понятно, почему он не в курсе. Творчество диаспор Блэка не занимало.

Из любопытства послушал трек, но почти сразу выключил. Как он и думал, невнятные песнопения под гитару. Он для такого пока ещё слишком трезв.

Собрался с мыслями, написал:

> Торн:

>> Взгляд, говоришь?

Знаешь, что объединяет мастера переговоров, шулера и хищника в джунглях?

Все трое умеют смотреть — долго, пристально, не мигая — и не отводить глаз, даже когда перед ними не жертва, а тот, кто знает, что делает.

Это игра без слов и без гласных правил. На время, и все игроки против всех.

Выиграет в ней не тот, кто последним отведёт взгляд, а тот, кто первым поймёт, что увидел 👀

Ну а если твой оппонент не загадка, а чёрное зеркало, всё становится ещё интереснее… <<

Эта переписка занимала его всё больше. Пусть пока не дошло до латыни и современного искусства, но собеседница держала удар.

В этот раз она отреагировала довольно быстро:

> Нала:

>> «Если вглядываться в бездну, бездна начинает вглядываться в нас… Но не все догадываются, что в это время бездна ещё и заполняет анкету в Тиндере».

— Ницше. Возможно, в пятницу вечером.

Будем считать, мы с вами обменялись взглядами, мистер… Ну хорошо, Торн. Надеюсь, это твоё настоящее имя — я не против псевдонимов, но, прежде чем так величать собеседника, предпочитаю увидеть его истинное лицо.

Ах, да, где мои манеры? Благодарю, что чистосердечно подтвердил мои догадки относительно фото. Это доказывает, что ты один из немногих, кто способен признать сокрытие истины между кадров и строк. Многим не дано даже этого.

А теперь расскажешь мне о триллерах, где ты играешь главную роль? <<

Мистер Торн, разумеется, не мог пройти мимо такой подачи — с Ницше, с изящным обнажением логики, с просьбой, подозрением и благодарностью в одном флаконе. Он взглянул на часы: пол-одиннадцатого. Как бы, время закругляться: завтра утреннее заседание, а ещё нужно проверить, что наляпали стажёры в черновике бербоут-чартера лорда Хэйли.

Он заспешил; пальцы забегали по экрану со скоростью игры в пятнашки.

> Торн:

>> Признание в сокрытии истины в грамотных руках может оказаться таким же метким оружием, как и само стратегическое сокрытие.

Об этом, в том числе, мой главный судебный триллер.

Ты внимательнее, чем большинство тех, кто вообще читает био. Это приятно. И подозрительно.

Увы, придётся отложить мою историю до следующего раза. Новые серии всё ещё пишутся, но я вполне могу скинуть трейлер. Только скажи для начала, что больше тебя занимает: хороший конец или плохое цетановое число?

И я обязательно отвечу. Завтра.

Разумеется, ты не думаешь, что я скажу своё настоящее имя, когда у тебя в анкете значится Нала?

Должен признать, выбор звучный. Даже символичный.

Но разве тебе это имя дали при рождении?

До скорого, детектив 🕵️

Если, конечно, ты не решишь, что проще оставить этот случай нераскрытым. <<

И уже когда он вернулся из ванной, готовый отойти ко сну, и бросил последний взгляд на экран, подоспело финальное сообщение:

> Нала:

>> Ты обещаешь трейлер так, что я предвосхищаю мистическую музыку, закадровый голос и предупреждение о возрастных ограничениях.

Интересно, если это твоя история, кто же тогда режиссёр?

Что до моих предпочтений… я за то, чтобы плохое цетановое число ускользало от контроля, а хороший конец — от предсказуемости.

Ты можешь не поверить, но меня действительно зовут Нала. Что поделать: моя мама очень любит мультфильм «Король лев» 🦁

По крайней мере она не назвала братишку Симбой: папа считает это победой.

Вот такая у меня для тебя история: не триллер, конечно, но тоже с хорошим концом.

До завтра, Торн.

Я — не из тех, кто оставляет дела нераскрытыми.

Особенно такие. <<

Среда, 12 октября 2016 года

Хм, ну надо же: её действительно зовут Нала.

Это стало одной из самых первых мыслей при пробуждении, и её нетипичность, проявившаяся среди размышлений о поправках в сегодняшнюю судебную речь, набросках чернового плана дня и удостоверений, всё ли у него под контролем, насторожила Блэка. Она была подобна подснежнику, проросшему из асфальтовой трещины на главной улице города — в тёмной комнате, где ретро-фанатик проявил фотоплёнку под лучами кровавого света.

Нала. Из мультфильма. Смешно!

На кухне его уже ждал свежий кофе и слегка подмоченные газеты: на улице по-прежнему моросило. На страницах — продолжение истерики по выходу из ЕС и отставке Дианы Джеймс после восемнадцати дней на посту лидера Партии Независимости Соединённого Королевства. В заграничных новостях — прошедшие в воскресенье вторые дебаты Дональда Трампа и Хиллари Клинтон, ставшие легендарными.

Алан прочитал всю полосу с чувством собственного превосходства и не без улыбки.

На второй странице мелькнула апелляция какого-то футболиста, обвиняемого в изнасиловании. Это Блэк даже просматривать не стал: наверняка какая-нибудь дура напилась до бесчувствия и возомнила, что охламон на стероидах, который годами отбивал мяч башкой, сообразит, что с женщиной в таком состоянии лучше вовсе не иметь дела.

Алана злила не сама ситуация: мало ли в мире дебилов! — а то, что этот мусор стабильно угождает в прессу. И завтра ещё угодит — на полосу, где могло бы быть что-то путное.

Фройляйн Шпигель возвратилась с верхних этажей, толкая перед собой тележку для клининга, нашпигованную средствами, которые в менее умелых руках могли бы прожечь в особняке дыру до центра Земли или хотя бы оставить на его месте воронку.

— Guten Morgen, Herr Black [1]. С вашего позволения я закончу пораньше. Ужинать изволите в клубе?

— Так точно, фройляйн. И обедать завтра, по всей видимости, тоже.

Блэк вздохнул: завтра, в четверг, ему предстояло отметиться в полиции, будь оно неладно. В понедельник он уже там побывал, до встречи с Томми, и железным усилием воли держал себя в руках, чтобы чересчур не язвить.

Впрочем, человек ко всему привыкает. В третий раз, он был уверен, он уже наловчится заходить в участок так, будто это лондонская полиция обязана у него отмечаться.

— Можете идти, фройляйн Шпигель, — позволил он, стараясь не слишком излучать благодушие. — В один из этих дней, будьте добры, освободите три-пять минут для разговора.

— Если это по поводу пятницы, Herr Black, я сделаю всё в моих силах, чтобы такое больше не повторилось.

Алан кивнул.

— Очень хорошо. Если есть что-нибудь, что я могу сделать во избежание подобного, обращайтесь.

Экономка поблагодарила его за предложение, но с таким лицом, какое бывает у ведущего травматолога, которому интерн предложил помочь разобраться в рентгеновском снимке.

По крайней мере, с этой женщиной не стряслось ничего, с чем она не могла бы справиться в одиночку. Или фройляйн держала хорошую мину при плохой игре.

«Король лев»… Подумать только, когда вышел этот мультфильм, Блэку исполнилось четырнадцать, и плевать он хотел на всяких там львов с хакуной мататой.

А эта пигалица даже ещё не родилась.

Тогда почему мыслями он в течение дня возвращался к их переписке?

С одной стороны, потому что сам же обещал ей триллер. От себя, без посредников и стажёров (которые по-прежнему стабильно тупили и забыли внести в договор пункт о форс-мажоре). Так что волей-неволей он набрасывал в голове текст послания.

А с другой? Это самое «с другой» и бесило тем, что не давалось в руки, ускользало от осознания.

День тянулся чересчур долго.

Давно ему не приходилось с каким-то нетипичным нетерпением ожидать вечера. Так что он начал составлять послание заранее — в перерывах между слушаниями, в обед.

По возвращении домой оставалось только скопировать текст:

> Торн:

>> Добрый вечер, мисс городской детектив с львиным именем и орлиным глазом, оснащённым первоклассной оптикой (Ray-Ban, не так ли?)

На связи отдел невымышленных историй с дизельной начинкой и глазурью из человеческой глупости.

Серия 1

Дело было так:

Один мелкий судовладелец на юге Швеции закупил «дешёвое топливо по акции» — понимаешь, такие сделки совершаются в три часа ночи, в чатах, где у каждого третьего вместо имени аватар в виде дельфина в солнцезащитных очках. Весело. Но смертельно.

Через два дня буксир Anneroz (название изменено в целях конспирации) заглох и потерял управление прямо в узком фарватере. На борту — экипаж из шести человек, один из них — двадцатилетний паренёк, первый рейс. Он чуть не сгорел заживо, когда двигатель взорвался. Ужасная история. В газетах назвали это умышленным саботажем.

Обвинения посыпались быстро; сам экипаж, поставщик, брокер, порт, — все валили вину друг на друга. В том числе на моего клиента: компанию с негромким именем, но прочной репутацией. Её пытались сделать козлом отпущения. Адвокаты отказывались помочь. CEO спешно уволился, прихватив парочку ценных сотрудников. Остался я.

Что, спросишь, я героически вошёл в зал суда с плащом, развевающимся за спиной?

Нет. Был дождливый день, мой железный конь правосудия споткнулся на выбоине, оставшись без резинового копыта, я промок до нитки, и у меня порвался зонт. Но в остальном — почти верный образ.

На третьем слушании прокурор решил прижать нас технической экспертизой, прямо как в сериалах: «Вот график, вот таблица и вот свидетель, у которого ПТСР от запаха мазута».

А я… Я просто нашёл ошибку в отчётах.

Шведы в тот период закупали дизель у двух разных поставщиков и обратились в SGS с целью проверки качества топлива. Лаборант, подписавший положительное заключение, оказался замешан в подмене проб. Мы подняли метаданные отчёта, нашли несовпадения по времени, доказали, что подпись на протоколе стояла раньше, чем проба была взята. И что топливо моего клиента заведомо прошло проверку, а вот его конкуренту умышленно завысили показатели воспламеняемости.

Хитро? Возможно. Но недостаточно хитро.

Мой клиент был реабилитирован. Парень с Anneroz получил компенсацию. Конкурента и лаборанта привлекли к ответственности.

И сам судья, уходя, пожал мне руку. А это, между нами, — редкость. Обычно судьи после подобных дел сразу идут мыть руки.

Надеюсь, конец был не слишком предсказуем, а вот цетановому числу не вполне удалось ускользнуть от (моего) контроля.

В любом случае, это была только первая серия. Среди них есть и такие, которые не пристало обсуждать в интернет-пространстве, и даже скандально шептаться о них в городских кофейнях, куда добропорядочные граждане заглядывают после работы. Но можем попытаться — скажем, как насчёт того самого вечера пятницы, когда Ницше регистрируется в приложении, соревнуясь с бездной?

Расследование продолжается. В одной из следующих частей мелькнёт и образ режиссёра 🔎 <<

Зачем он пригласил её на кофе? Решение явилось спонтанно. Из желания подразнить собеседницу, посмотреть на её реакцию. Алану было без разницы, что она ответит, главное — как. И потом, он не намерен был множить буквы изо дня в день в сетевом пространстве, отвлекаясь от насущных проблем. Если откажется — можно свернуть переписку; согласится — перевести её в более динамичный формат.

А эта первая серия… Давненько он к ней не возвращался. Почему на ум пришло именно дело Anneroz?

Всё очень просто: обещал дизель со счастливым концом — и более: чего Алан не добавил, так это того, что упомянутый им лаборант действовал по указке Ms Merris.

Поппи, мать её, Меррис.

И что на самом деле его клиент (о да, Marlin Seatrade Holdings) приплатил этой ушлой девице за подмену проб, а потом надоумил перевести стрелки на другую топливную компанию. И всё свалить на лаборанта.

Если уж он завёл Тиндер ради одной только Меррис, данная ассоциация должно была возникнуть неизбежно.

Впрочем, некогда было на неё отвлекаться: Блэк получил ответ.

> Нала:

>> Мистер адвокат,

Благодарю за оперативную доставку обещанного триллера. Читала взахлёб, почти как последнюю книгу Мика Херрона: Real Tigers. Только вместо оперативников внутренней разведки — лаборанты, судовладельцы, адвокаты.

У меня возник вопрос: ты точно не писатель, а? Нет ли у тебя какого-нибудь аккаунта в соцсетях или даже собственного сайта, где ты публикуешься в формате «реалистическая проза с элементами корпоративного ужаса»?

Что до кофе — я проверила календарь. В пятницу вечером у меня запланированы:

приведение в божеский вид заметок к первой части дипломной работы, сортировка фоток с выставки + отчёт, спор с подругой о том, был ли у Рикардо Бофилла синдром бога.

Однако, полагаю, третий пункт можно выполнить и в компании юриста, если он пообещает не цитировать законы и не использовать каждое вскользь оброненное слово против меня.

Кроме того, если ты приглашаешь, за мной — выбор местечка. Monocle Café, (18 Chiltern St.). Я свободна после 18:30. Можешь смело выбирать любое доступное время, начиная с семи — встретимся у входа ☕

А по поводу Ницше — звучит тревожно. Если он примется свайпать вправо, я удалю приложение. Но не раньше, чем мы разберёмся, как именно судья пожал тебе руку:

a) формально?

b) с сочувствием?

c) это был тайный знак посвящённых в Орден праведных манипуляторов?

P.S. Ray-Ban настоящие. Подарок от мамы.

P.P.S. Твоя репутация только что получила +1 балл за цетановое число. Это было эффектно. <<

Как и прежде, не подвела. Не просто согласилась на встречу, но и добавила в уравнение свои условия. Легко, по касательной, с юмором. Не просила её подвезти, или хотя бы заказать ей такси. Самостоятельная. С внутренним стержнем.

Алан наспех осведомился в браузере насчёт «Реальных тигров» — шпионский триллер и детектив в лондонском антураже. Да, вроде что-то мелькало в дайджесте новинок в начале года. Он не читал, но признаваться в этом не стал бы.

> Торн:

>> Мисс Нала,

Позволь сразу: если бы я действительно состоял в Ордене праведных манипуляторов, то точно не разглашал бы это в письме. Ты же понимаешь — Кодекс, молчание, особые рукопожатия.

Но ты проницательна. Уловила суть: это действительно был не первый и не второй вариант.

Что касается обвинений в писательстве… Нет, аккаунтов нет. Ни сайта, ни телеграм-канала, ни тиктока с «корпоративным ужасом» и слоумо кадрами, где я бросаю на стол отчёт SGS под музыку из Requiem for a Dream.

Хотя, признаюсь, иногда в голове крутится саундтрек.

(Кстати, Real Tigers — выбор достойный. Надеюсь, ты не считаешь меня аналогом Джексона Лэмба. Я, конечно, могу оскорблять людей, но стараюсь хотя бы пахнуть прилично.)

Твой список пятничных дел наводит на мысли:

Диплом — обещаю не отвлекать, но хотя бы сообщи тему при встрече.

Фото с выставки — обсудим. Я готов притвориться, что разбираюсь в свете, зернистости и глубине кадра.

Бофилл — могу предоставить юридическую оценку. Синдром бога, значит? Подозреваю, дело в формах. Они… ощутимо гротескны.

Monocle Café ровно в семь — прекрасный выбор. Я буду у входа и даже постараюсь не дымить в ожидании, чтобы не вызывать у тебя мыслей об абсурде.

Пока не решил, в чём прийти:

a) как человек, случайно зашедший в кофейню после оглашения приговора,

b) как городской призрак, у которого дома закончилось молоко,

c) как адвокат, у которого под пальто может оказаться всё что угодно: от делового костюма до бронежилета и огнестрела.

(Выбор сделаю по погоде и настроению.)

До скорой встречи.

P.S. Подарок от мамы — весомый аргумент. Ему засчитывается +2 балла.

P.P.S. Дизельный триллер продолжается. Готовься к серии номер два. <<

Бонусом в четверг он выслал ей дело о бесславной гибели Amaryllis. Раз уж обещал вторую серию.

А в пятницу объявилась контесса с твёрдым намерением ехать в Китай покупать судно. Насилу удалось втолковать энергичной и расторопной женщине, что самой суетиться вовсе не обязательно — достаточно заключить договор с брокерской фирмой, а фидер позволить осмотреть лично проверенному инспектору, который сходу укажет на возможные недочёты. Как бы то ни было, Ираида Ван дер Страпп хотела персонально изучить судно ещё до покупки, оформить бумаги, а затем вернуться на нём же в Лондон. И искренне удивилась, услышав, что этот вояж займёт её аж на целый месяц.

— Вы серьёзно, синьор Блэк? Это же корабль, а не плавучий остров. Неужели ничего нельзя сделать? Двигаться как-нибудь побыстрее? Ведь уже в девятнадцатом веке, если вы помните, из Европы в Америку добирались за десять дней. Вспомнить хоть Жюля Верна…

Блэк не желал вспоминать приключенческие романы былой эпохи, не имеющие отношения к действительности, в которой три тысячи морских миль Атлантики несопоставимы с одиннадцатью с половиной между Гонконгом и Лондоном. В которой не приходилось жечь деревянные перекрытия, мачты, обшивку и гнать на всех парах, чтобы выиграть пари, — зато нужно было принимать во внимание рабочий график команды и заведомо малую скорость, при повышении которой судно начинало жрать топливо, как дракон, что сказывалось и на экологии, и на частоте дозаправок, и на финансах. В которой царила таможня, законы и нормы хорошей морской практики, бюрократия, очереди в Суэцком канале и многое, многое другое.

А ещё называть фидер кораблём было заведомо некорректно. Но здесь уж, он знал, он бессилен. И, в отличие от предыдущих постулатов, не стал растолковывать это контессе. Посоветовал ей, раз уж так хочется, съездить в порт и взглянуть на судно вместе с его доверенным лицом. А затем отправляться домой на персональном самолёте с золотым вензелем, кондиционером, оперой Бизе в динамиках и бокалом шабли. Как и полагается уважающей себя титулованной даме.

— Доверенное лицо? — И вот тут она произнесла фразу, которой Алан не то чтобы опасался, но ожидал с неудовольствием: — Синьор Блэк, я надеялась на ваше личное сопровождение. Вы же сами упомянули, что я могу рассчитывать на вас безоговорочно.

Упомянул, было дело. О чём он не упомянул, так это о том, что бравые парни в фуражках закрыли ему выезд из страны. А контесса желала лететь аж на этой неделе.

Он выдержал паузу. В ней уместилась и внутренняя ругань в адрес SFO и осознание, что отговорка должна быть размытой, но достаточно убедительной, чтобы в неё поверили.

— И это остаётся в силе, — сказал он наконец. — Но, увы, не в контексте международных перелётов на этой неделе. Существуют обязательства, которые, к несчастью, прочно приковали меня к Лондону. Весьма прозаические: банковские, налоговые и прочие чудовищные формы взрослой жизни, которые нам с вами — увы — чересчур хорошо знакомы.

Он отошёл с трубкой к окну, скользнул пальцем по ребристой дорожке жалюзи.

— Я бы с удовольствием прокатился с вами в Гонконг: всё лучше, чем коротать здесь октябрь. Но обещаю: мой человек отлично справится. Очень разумный джентльмен, к тому же не склонен утомлять собеседников лекциями о морском праве. Что, признаюсь, мне самому не всегда удаётся.

Мало-помалу ему удалось убедить Ван дер Страпп. Теперь оставалось куда более сложное: самому убедиться в том, что Эдгар Брук, пятидесятилетний некогда капитан торгового флота, чьей самой вежливой фразой одно время являлась «якорь мне… (по известному, в общем-то, адресу, не менявшемуся со времён первого упоминания якоря в фольклоре)», сумеет сойти за джентльмена. Во всяком случае, специалистом он был высшей марки. А вот собеседником, хм… специфическим.

Пятница, 14 октября 2016 года

Monocle Café притаилось на тихой улочке между антикварным магазинчиком и салоном подвенечных платьев. Блэк, появившийся без пяти семь и проклинающий данное им обещание не курить, разглядывал витрину: чёрный классический фасад с квадратными колоннами, золотые буквы над портиком. Салон занимал сразу два помещения и мог похвастаться двойной витриной. В левой было выставлено пышное платье с каркасной бархатной юбкой, которой бы позавидовала и финская цыганка; справа — максимально облегающая модель, с ней жених бы точно намучился в первую брачную ночь.

Он вспомнил свадебное платье Элеоноры: элегантное, цвета слоновой кости, с чёрным поясом, сумочкой, шляпкой. Максимально деловое и почти не торжественное, как у Жаклин Кеннеди на каком-нибудь светском приёме. На самом деле, она и позже выходила в нём в свет — крайне редко и по особым поводам. Элли претила мысль завести себе платье, которое она наденет раз в жизни и потом будет вечно спотыкаться о него в гардеробной. Если уж брать какую-то вещь — так чтобы потом ею пользоваться, и пользоваться с умом.

Блэк увидел её отражение на другой стороне улицы — девушка обогнула здание бывшей пожарной станции, ныне переоборудованной в отель, и теперь любовалась его «Ягуаром». Или просто изучала машину, без любования (он постарался абстрагироваться от увиденного, чтобы оценить реальность объективнее). Подняла взгляд, устремила его через дорогу — и встретилась глазами с ним. Оба наблюдали друг за другом в витрине, пока Нала, не доверяя одностороннему движению, поглядев сначала налево, затем направо, пересекала улицу.

Алан заговорил первым: этикет, ответственность и тот факт, что он-то прежде видел её фото в анфас.

— Ты знала, что при должной игре света, тени и расстояния можно увидеть себя на месте этого манекена?

Он указал на сахарную фигуру за стеклом. Нала сделала вид, что не смутилась, хотя стандартное приветствие прозвучало бы куда уместнее между людьми, встречающимися впервые.

— А вот скажи честно, — произнесла она, подходя, — в каком платье я бы чаще нарушала закон?

Блэк окинул обе модели критичным взглядом.

— В левом ты бы разводила олигархов. В правом — скрывалась от них где-нибудь на яхте. За рубежом. К счастью, сегодня не требуется ни того ни другого, так что твой выбор одежды более чем уместен. И говорит о хорошем вкусе.

Даже если своеобразном, подумал Блэк. Нала оказалась одета по хипстерской моде: синее платье в мелкий цветочек под расстёгнутым бежевым кардиганом, кеды, очки и берет. Сумочка-рюкзачок из качественного кожзама небрежно свисала с плеча — песочная, с мозаичным принтом.

А ещё от неё пахло какими-то типично индийскими духами на базе сандала и шафрана.

И если раньше Алан продолжал спрашивать себя, какого, собственно, чёрта он назначил пятничную встречу студентке и нешто ему больше нечем заняться, то, вдохнув этот аромат, он внезапно почувствовал, что ввязывается в что-то настолько противоречащее его укладу, что это будет стоить того.

— Ну что ж, проверим обжарку зёрен в Monocle, — объявил он и галантно распахнул дверь. — Après vous, mademoiselle. [1]

Кафе оказалось довольно уютным и полупустым. Они заказали по чашке и заняли столик в дальнем углу, рядом со стопкой журналов, один из которых девушка наспех пролистала.

— Я всегда ищу городские снимки, — пояснила она.

В этот раз среди таковых имелся только один — реклама автомобиля на фоне американских небоскрёбов.

— Ты обратил внимание на «Ягуар» у входа? — спросила Нала, разворачивая страничку, чтобы он мог взглянуть. — Как думаешь, он бы неплохо смотрелся на месте этого BMW?

— Лучше посреди Сити, — возразил Блэк, сделав глоток и признав: кофе здесь был недурственный. — В первый раз я заметил тот «Ягуар» на прошлогодней презентации во Франкфурте. Лимитированная серия и всё такое. Подумал: возьму, но не ради понтов, а чтобы думали, что я понтуюсь. А сегодня мне чертовски повезло с парковкой.

Нала погрела руки о чашку флэт уайт, отложила журнал.

— Это объясняет LAW на номерном знаке, — улыбнулась она, — но не объясняет AB.

— Всего лишь регистрация в районе Питерборо [1], — невинно пояснил тот.

— Всего лишь? — переспросила она. — Ты не похож на человека, для которого что-то бывает «всего лишь». Берёшь модель из лимитированной серии, ставишь персонифицированный знак — в котором первые две буквы ничего не значат? Не верю.

Алан развёл руками:

— Что поделать? Лондонский номер был занят. А закон есть закон. [2]

Она посмеялась над его каламбуром.

— Ну, предположим, Торн.

— Почему ты не спросишь про цифры? — предложил тот.

Нала честно призналась, что не запомнила их. Она — неисправимый гуманитарий и в первую очередь замечает лица и буквы, а не цифры и формулы.

— Пифагор бы нашёл, что на это возразить. Шестьдесят шесть.

— А, ну тогда всё просто, — отмахнулась она. — Три шестёрки — слишком банально. Две — в самый раз. Любите заигрывать с тьмой, мистер адвокат?

— Предпочитаю отдавать ей должное там, где другие прикрывают глаза и стараются не замечать. Рикардо Бофилл играет в бога, предоставляя людям жильё из конструктора LEGO на испанский манер. Я — не играю в дьявола, но отмечаю детали, в которых он кроется. И то и другое можно было бы счесть за гордыню, но нельзя отрицать, что наша позиция помогает другим и приносит пользу. А ты, Нала? Расскажи о себе. Чтобы вопрос не прозвучал слишком общо, сузим его до размеров твоей текущей дипломной работы.

Девушка поставила чашку на блюдце и вздохнула так тяжко, как может вздыхать лишь студент, занятый дипломом.

— Клянусь, Торн, этот проект мне дорого обойдётся. Ещё только октябрь, а в голове уже полный сумбур. На сегодняшний день у меня готов план и половина того, что должно стать первой частью. Но есть проблема: в последнее время самые лучшие идеи являются мне во сне. В текстовом формате, детализированные вплоть до каждой запятой. А когда я просыпаюсь, всё это вероломно испаряется из памяти. У тебя такое бывало?

Алан оценил постановку вопроса не без эффекта неожиданности — равно как и речь девушки: чёткую, размеренную.

— Типично, — усмехнулся он. — Эти маленькие вдохновения — как любовницы: появляются ночью, горячие, дерзкие, требуют, чтобы их запомнили, а утром исчезают, будто ничего и не было. При разборе особо каверзных дел меня посещают подобные ночные музы, но я убедился, что в большинстве случаев за ними ничего не стоит, кроме причудливых генераций ума в перезагрузке. Ты записываешь идеи, когда просыпаешься? Или даёшь им уйти?

Нала покачала головой, не отрывая взгляда от чашки.

— Они сами уходят. Оставляя после себя ощущение, будто у меня похитили что-то, что ещё даже не стало моим. Как думаешь, мистер адвокат, я могу подать в суд на собственное бессознательное за кражу интеллектуальной собственности?

— Хм… — Алан улыбнулся, найдя в этих словах что-то поверхностно притягательное; так улыбаются люди, чрезмерно романтизирующие воров. — Проблема в том, что в данном случае истец и ответчик — одно лицо. Да и судья тоже, причём он явно спросонья. А значит…

Он отвёл себе паузу, чтобы собраться с мыслями, и, допив кофе, продолжил:

— Если ты не зафиксировала идею — она никогда не существовала. Юридически? Пустое место. Фактически? Убийство мысли по неосторожности, которое невозможно доказать. Так что иск подать можно, конечно, а вот выиграть дело, не проиграв самой же себе, — едва ли. Впрочем, есть и светлый момент: у тебя ведь диплом на серьёзную тему? Запиши во вступлении эти самые слова. «Похитили что-то, что ещё не стало моим» — в этом вся соль философии. Да, пожалуй, и юриспруденции.

— Пожалуй. Только эта мысль не слишком коррелирует с темой диплома: «Архитектура как зеркало экзистенциального опыта человека». — Нала рассмеялась, точнее изобразила, что на этом месте она должна была бы рассмеяться. — С другой стороны, архитектура обладает тем же воровским эффектом, что и сны.

— Ты имеешь в виду её опосредованное воздействие? — уточнил Блэк. — То, как декорации, на чьём фоне мы обитаем, медленно, но верно формируют мировоззрение? И незаметно крадут фокус нашего восприятия?

— Именно так. — Она улыбнулась и хлопнула в ладоши с неподдельной радостью. — Архитектура, как и сны, минует фильтр разума. Только потом понимаешь, как она повлияла. Хотя, в моём случае всё оказалось чуть прозаичнее: буквально вчера я обронила в шахту ключи. Пришлось делать дубликат. Так что я не только не написала отчёт о выставке — я даже на ней не побывала.

— Можем это исправить, — предложил Блэк и признался, что уже толком не помнил, когда в последний раз выбирался на подобные мероприятия. Тем более с таким гидом.

— Я вижу, ты не привык откладывать великие дела. Тогда нам придётся прояснить тот сакральный момент, с которого, как я понимаю, в Тиндере все начинают: кого конкретно ты ищешь в приложении? С какой целью знакомишься?

— А, — махнул тот рукой и откинулся в кресле, — хочу скомпрометировать одну особу. Так, чтобы она не поняла, откуда ветер дует. Твоя очередь. Ищешь братьев по духу?

— Как ты отгадал? — рассмеялась она.

— У тебя профиль не для каждого. Интеллектуальный неформат. Так и кричит: свайпайте на свой страх и риск и будьте готовы поддержать беседу, где слов больше, чем эмодзи, причём каждое несёт смысл и имеет последствия.

— Последствия имеют не только слова, но и отговорки, — заметила Нала, покачивая ногой в такт приглушённой музыке в зале. Наклонила чашку, взглянула, сколько в ней осталось пенки, допила кофе.

— Ну, хорошо, — согласился её собеседник, распознав, к чему она клонит. — Тогда позволю себе чуть больше искренности. Мне самому ещё предстоит выяснить, откуда дует тот самый ветер новых свершений. Я зарегистрировался без определённой цели, хотя бы одним глазком взглянуть на то знаменитое зло и добро в информационной плоти, что соединяет сердца одной рукой и рушит семьи другой. Не слишком впечатлился, если хочешь знать, но, с другой стороны, кто ещё сравнил бы меня с Миком Херроном и раскритиковал моё фото?

— Это была не критика. Простая наблюдательность студентки Королевского колледжа, который буквально стоит на Темзе. Так что все эти набережные я исходила пешком за два года — от Ламбетского моста до Тауэра. А что до твоего судебного триллера… Это следует опубликовать. И назвать, скажем, «Лёгкое топливо». Ведь всё изложенное — правда, не так ли? А, значит, легче лжи. Даже если вопрос с режиссёром остаётся открытым.

— Ах, да, режиссёр… — лениво протянул Алан. — Будь я более религиозен, я имел бы достойный повод укрыться за спиной Господа нашего бога и пафосно заявить, что лишь Он может быть архитектором людских судеб. Но я не только не христианин, я даже не фаталист. Режиссёр, Нала, не бог и не жизнь. И в этом смысле я сам себе режиссёр и актёр. А ты — первая, чью рецензию я не тороплюсь опровергнуть. Ну или первый критик, чьё мнение мне небезразлично.

Он хотел по привычке уточнить, не против ли девушка, если он закурит. Потом вспомнил, что против, и мысленно чертыхнулся. Потёр виски, взлохматил полубаки и снова пригладил. Опустил взгляд на часы, и в этот момент Нала заметила его шрам.

— Я вижу, — сказала она, многозначительно поднеся палец к внешнему уголку глаза. Сняла очки, чтобы послание вышло нагляднее. — Вижу, как господин режиссёр, не веря в Господа или Судьбу, самостоятельно корректирует декорации и даже внешность актёров.

Алан усмехнулся.

— Только на кинопостерах, чтобы не оставлять недосказанности. Если это упрёк в лицемерии, отвечу, что истинный лицемер обратился бы не к Фотошопу, а к хирургии. Шрамы, Нала, — это воспоминания, которые не дадут тебе соврать, даже если ты сама решишь всё позабыть. Конечно, их можно свести, но в душе-то ты будешь знать, что схитрила. И корить себя за это. А свой я скрыл затем, что это, как ни крути, личное. Не для соцприложений. С тем же успехом можно было оставить фото в неглиже.

Возможно, она была не против узнать, как он получил этот шрам, но деликатничала. Вместо этого закатала рукав кардигана и показала рваную сеточку на сгибе локтя.

— Кто-то заказывает в Питерборо номерные знаки. А на ком-то водители с питерборскими знаками оставляют след. Я пересекала тихую улицу в спальном районе на велосипеде, когда меня сбила машина. Мне было двенадцать. Но я не сказала бы, что это такое серьёзное воспоминание — всего лишь досадный эпизод. Есть люди, которые после подобных историй больше не садятся ни на велосипед, ни за руль, но сила, на мой взгляд, заключается в том, чтобы суметь это перешагнуть и двигаться дальше. Так, чтобы не возникало желания замазывать шрамы на фото.

Она поправила волосы и добавила — видимо, чтобы не обрывать свою реплику на резкой ноте:

— Да, я родом из Питерборо, потому и обратила внимание на твой автомобиль. Подумала, это мог быть кто-то из наших. Не угадала.

— Стало быть, ты в Лондоне по учёбе? И как тебе город? Если питерборские водители не смотрят, куда едут, то за местными лихачами и вовсе глаз да глаз: шрамом тут уже не отделаешься.

— Как все большие города, Лондон мнит себя уникальным, — заметила Нала. — Имеет на это право, конечно, но нельзя не отметить, что эта самая пресловутая мода на «уникальность», в конечном итоге, стрижёт все мегаполисы под одну гребёнку. Взять хоть новостройки: чем они отличаются от зданий того же Нью-Йорка или Шанхая? Или Москвы? Хай-тек установленного образца. Мне ближе уголки города, где шепчется его душа. Скажем, если отсюда мы выйдем на Бейкер стрит — всего в сотне метров от нас — попадём, в каком-то смысле, в историю. Ну, хорошо, напоказ: там пропасть туристов, известное местечко и всё такое. А вот в переулках неподалёку картина другая. Даже в пожарной части Чилтерна, прямо напротив. Да, сейчас там тусят звёзды и представители знати, но кое-где сохранились метки на кирпичах конца девятнадцатого века. Нестрогая тюдор-готика. Или заброшенная больница на Мэрилебон-роуд — вот, смотри.

Она достала телефон и принялась показывать фото классического пятиэтажного краснокирпичного здания с широкой белой дверью, возле которого Алану не раз доводилось стоять в пробках — впрочем, тогда ему было не до архитектурных красот.

— Взгляни на портик, — говорила она, — на овальное чердачное окошко и лепнину. Я снимала через дорогу, с зумом. Это вам не читерские фотки с дронов! А как тебе зелёная плитка на лестничных пролётах? Слизеринцы бы одобрили!

Туда им и дорожка, думал Блэк, родившийся слишком рано для всех этих гарри поттеров.

— А в столовой, видишь, до сих пор сохранились часы. Семь двадцать пять.

Алан мельком взглянул на свои, показывавшие приблизительно столько же.

— Там были ещё амбулаторные журналы. Только я их заснять не успела. Выбирала подходящий ракурс, чтобы вышло не так банально, как в большинстве отчётов на 28dayslater… [3]

— Двадцать восемь дней что, прости?

Так Алан Блэк впервые познакомился с британским форумом сталкеров, занимающихся городскими исследованиями — легально, но чаще не вполне. Впервые услышал термин UrbEx и узнал о бесстрашных ребятах, рыскающих с картами и фотоаппаратами по заброшкам и пытающихся докопаться до истины, мол, что было на месте этого морга в 1928 году.

— Очень интересно, — подытожил он, чувствуя, что ступил на зыбкую почву, и это грозит ему потерей контроля. — В общем, план такой: завтра мы с тобой отправляемся на эту твою выставку, готовим отчёт, если хочешь. Я тоже сделаю снимки: не новичок. А вечером посмотрим больницу и сфотографируем журналы в лучшем свете и ракурсе.

Нала на долю секунды вытаращила глаза.

— Ты это серьёзно? Я имею в виду, одно дело выставка, культурное мероприятие, другое — лазать по заброшкам через подвал или крышу…

— Абсолютно серьёзно. Именно поэтому я не настаиваю на вылазке прямо сейчас: у меня форма одежды неподходящая. Кроме того, завтра выходной: заведомо меньше машин на Мэрилебон-роуд, а полиция занята пьянчугами на Оксфорд-стрит и драками у пабов. Подытожу: утром выставка, вечером больница. Одеваемся соответственно. Брать с собой кофе, фотоаппарат, хорошее настроение и капельку авантюризма. За транспорт отвечаю я. Любые недоразумения с властями тоже беру на себя. А пока что расходимся: завтра нам предстоит долгий день. Вопросы имеются? Да, и: тебя подбросить куда-нибудь?

Нала слегка прищурилась, надула щёку, как будто держала за ней леденец, и наклонила голову.

— Вопросов у меня, признаться, накопилось достаточно, Торн. Во-первых, для чего тебе это нужно? Ты не успел обзавестись планами на выходные? Или просто хочешь проверить, насколько я безрассудна? Скажу сразу: я не отказываюсь от предложения, просто желаю понять, чем оно обусловлено. И ещё, вновь поднимаю этот вопрос: я хожу на подобные вылазки с ребятами со странными никами — jdd88, Monkey Todd, Duffy и так далее. Но я знаю их настоящие имена. Уверена, Торн Хитклифф поймёт, к чему я клоню.

— Торн Хитклифф уже понял, — поспешил он её обнадёжить. — Смотри на это так: он решил выпустить следующую серию, скажем, в нетрадиционном сеттинге. Вместо исков — современные фотографии в галерее. Вместо дубовых панелей залов Королевского суда — облупленные стены, хранящие дух позапрошлого столетья. Разве это не исследование, которое стоит того, чтобы его провести?

Он помедлил, поиграл паузой, как рыболов снастью.

— Также Торн просил передать: можешь звать его Алан Блэк.

— Алан Блэк… — повторила она вслед за ним так, будто только что заказала эспрессо в какой-то новой забегаловке на углу и пыталась предугадать не только вкус этого звучания, но и предстоящего возможного разочарования.

Он замер. Не так, чтобы это бросилось в глаза, но на мгновение лицо стало резче, серьёзнее.

— Не ожидала? Если честно, я сам до сих пор не решил, хорошо ли это звучит из чужих уст. Но, по крайней мере, теперь всё честно. Ну так что? Как разъезжаемся сегодня и где встречаемся завтра?

Конец первой части

Суббота, 15 октября 2016 года

Сегодня (теперь уж вчера) разъехались порознь. Завтра (теперь уж сегодня) встречались у входа галереи NOW, на полуострове Гринвич.

Десять утра, и даже в кое-то веки показалось солнце. Взглянуло одним глазком на парковку и тут же скрылось, пристыженное или до глубины души оскорблённое.

Алан в ответ на него даже не посмотрел.

Всю дорогу до Гринвича он проводил ликбез Эдгару Бруку — по обращению с титулованными дамами и женщинами в целом. Пытался популярно объяснить, что фраза «Эй, цыпочка, послушай старого волка» — это не тонкий подкат, а бестактность, в особых случаях расцениваемая как харрасмент. Что не обязательно сулить кары небесные рабочим, недокрутившим гайки на палубе, когда можно занести недочёты в журнал и вежливо попросить их устранить. Во всяком случае, при контессе. Вздрючить он всегда может позднее — и должен, коли на то пошло, но это не повод шокировать цвет англо-итало-швейцарско-голландской аристократии.

Алан очень надеялся, что его слова нашли какое-никакое пристанище в голове инспектора. Напоследок он попросил не величать китайских партнёров узкоглазыми шавками и не подозревать их слишком открыто в мухляже: конечно они мухлюют, но когда их обвиняют, делают это с особым пристрастием и назло.

Теперь он эффектно запарковал свой новенький Jaguar F-Pace First Edition, приобретённый буквально в прошлом месяце — эксклюзивную модель этого года, выпущенную в количестве двух тысяч экземпляров, из которых всего двести продавались на отечественном рынке. Ну как тут было упустить момент разжиться редкой дизельной кисой, да ещё в цвете Ultimate Black? Сейчас эта чёрная жемчужина блеснула на редком солнце тридцатью оттенками тьмы, выпила лучи до дна и затребовала ещё. Уж не оттого ли солнце поспешило удрать?

Блэк вышел из автомобиля, размялся, поправил волосы. Сегодня он выбрал урбанистический стиль: джинсы серые, футболка под стать им, с размытым принтом. Поверх неё — расстёгнутая чёрная джинсовка на пуговицах. Кроссовки не просто стильные, но удобные. И всё — DIESEL, включая носки. В отличие от моделей с официального сайта он умудрялся выглядеть в этом прикиде достаточно живо и не пришибленно.

Вынул из багажника чёрный рюкзак; проходя мимо сферического зеркала на парковке чисто по-женски сверился со своим отражением. Остался доволен.

Нала слегка припозднилась, сетовала на сбой в расписании поездов. Под конец извинений предложила обменяться наконец телефонами, чтобы иметь возможность предупреждать о подобных накладках заранее.

Блэк долго изучал психоделическую инсталляцию в главном холле, невольно думая о том, что Элеонора уже наверняка обсмеяла бы эти навороты, а потом внезапно сказала: «Слушай, давай жахнем в гостиной нечто подобное!»

Хорошо, что её сейчас не было здесь.

Название выставки вызвало новую порцию смеха.

— Intimate Spaces, да? — переспросил он, сузив глаза. — Звучит как название дешёвого мотеля, а не арт-проекта.

— На то оно и искусство, — возразила Нала. — Здесь ничто не является тем, чем кажется.

Алан пожал плечами.

— Прямо как в зале суда. Ладно, пойдём.

Суббота и отсутствие дождя нагнали в залы приличное количество ценителей прекрасного, среди которых оба даже на какое-то время потеряли друг друга из виду. Потом встретились у фотографии девочки или девушки (Алан не мог сходу определить возраст) в этнической одежде, стоявшей у тазика с вещами для стирки в ванной комнате или прачечной с тёмно-синей плиткой.

— Смело, — признала Нала, встретившись с ним взглядом. — Или так, или лень. Обрати внимание на детали: все эти хаотично расставленные флаконы на полках, небрежно брошенные полотенца, угол съёмки — как будто простой обыватель щёлкнул, не заботясь о красоте кадра. Если бы я фотографировала, я бы вынесла весь этот хлам из комнаты или хотя бы красиво расставила. Повесила занавеску, красиво её задрапировала. И либо попросила модель облачиться в красивое сари, гармонирующее с цветами комнаты, либо постаралась ещё больше подчеркнуть несоответствие наряда и интерьера.

Она повторяла это «красиво», донося очевидность главенства эстетики в её кадрах. Потом моргнула и предположила, что в данном случае, скорее всего, имел место нарочитый хаос нежели ошибка дилетанта.

— Сари? — переспросил Блэк. — Думаешь, это сари?

— Нет, не думаю. Знаю, что это — лехенга-чоли, а точнее — сценическая стилизация. Взгляни сам на драпировку, на рукава, на пояс. И без дупатты.

— Оу. — Алан развёл руками. — Мисс разбирается.

— Мисс обречена разбираться, коль скоро бабуля из Бангалора с детства учила её носить двенадцатиметровые сари и собирать идеальные складки. Правда, в те годы я была типичной пацанкой: джинсовые шорты, сбитые коленки. Гонки и велотрюки. Наряды меня не интересовали. Но память была хорошая.

— Ключевое слово ведь не «была», правда?

На эту шпильку Нала предпочла не отвечать.

Они прошлись вдоль других фотографий, и девушка сделала пару снимков со стендами, любопытствующими зрителями, с интерьером галереи. Отошла к одному из окон и пыталась запечатлеть панорамный кадр, куда вошёл бы и городской вид, и внутренняя экспозиция зала. Оценивала результат и пробовала снова.

— Сможешь встать у окна вдалеке и смотреть за стекло — так, невзначай? — попросила она.

Алан прикинул, что в джинсовке его вряд ли кто-то признает и, так уж и быть, согласился. Достал из рюкзачка видавший виды, но всё ещё годный Nikon Элеоноры и тоже отщёлкал несколько снимков. Нала попросила посмотреть.

— Ты фотографируешь как частный детектив, — рассмеялась она.

В самом деле, его кадры походили на компромат, нежели обычный отчёт о выставке: двое стариков, шепчущиеся в уголке, мужчина, тянущийся за бумажником в присутствии охранника, девчонка, втайне от мамы изучающая содержимое левой ноздри, и сама мама — втайне от мужа — содержимое своего телефона. Всякий раз, как Блэк щёлкал затвором, в объектив попадала какая-то тайна — или, по крайней мере, намёк на неё.

— Тебе нравится? — спросил он. Уточнил, что имеет в виду саму выставку.

— Ну, это не вполне то, чего я ожидала, — призналась Нала и пояснила, что в описании были заявлены четыре разных фотографа, каждый со своим стилем и мировоззрением, каждый со своим культурным бэкграундом. Они снимали места и людей, формирующих облик четырёх районов Лондона: Элтема, полуострова Гринвич, Темзмида и Вулиджа. Теоретически под этой съёмкой должна была подразумеваться архитектура и инфраструктура; фотографы же сделали больший упор на портреты.

— Но 3D визуализации неплохие, — признала она. — Дают эффект присутствия.

Алан сделал вид, что поверил ей на слово. Во-первых, все VR-очки к его приходу расхватали мальчишки. Во-вторых, он и сам не горел желанием погружаться в моделированную реальность: он и обычной пресытился.

— А ты что скажешь? — спросила Нала.

Ну, Блэку всегда было что сказать. Тем паче обо всём, что касалось портретных снимков. Он предположил, что у курчавого парня посреди газона у новостроек наверняка за ремнём пистолет, а в личном деле судимость. Что блондинка у окна увеличила грудь, а вот на то, чтобы удалить родинку над губой, денег уже не хватило. Что элегантный дедуля в костюме — явно бывший мафиози. Что элтемский бариста с толстым кольцом на правой руке и хитроватым взглядом наверняка состоит в тайной секте.

Его собеседница отговорилась общепринятым выражением: «Хороший следователь подозревает всех».

— А ещё, — добавила она назидательным тоном, — каждый судит по себе.

— Каждый, — согласился Алан, — только не юрист. Я достаточно долго работал с людьми всех мастей, чтобы сходу определять, кто на что способен. А насчёт фото — так уж и быть, пошутил. Грешен. Но я бы порекомендовал добавить в отчёт, что искусство искусством, а вон у того бакалейщика на фотографии после каждой покупки следует запрашивать чек: велика вероятность, что он уклоняется от налогов.

— Я его знаю, — заметила Нала, подойдя ближе к снимку, на который он указал. — Это близкий приятель моего дяди. Кстати, ты не угадал.

— Я и не угадывал, — улыбнулся Алан. — Я утверждал наверняка. И, нет, это не делает его дурным человеком. Учитывая, что в конечном итоге налоги платит покупатель, можно оправдать это заботой о клиентах.

— Забота о клиентах, — повторила она, не то чтобы скептически, скорее с лёгкой усмешкой. — Интересная подача. Мне кажется, ты способен оправдать любое поведение, если захочешь. Даже своё.

Она не упрекала. Просто констатировала факт. Как если бы заметила: «Смотри, это облако похоже на рыбку».

Остановилась у очередного стенда, снова подняла камеру. Но прежде чем сделать снимок, добавила:

— Только мне интересно: ты действительно веришь во всё, что говоришь?

— И да, и нет. Когда говорю — верю, чтобы звучать убедительнее. До и после — уже на своё усмотрение. Ну так что, ты собрала достаточно материала для отчёта?

Нала кивнула, убрала фотоаппарат.

— Для отчёта и не только, — подмигнула она. — Что, уже не терпится отсюда сбежать?

Блэк признался, что не отказался бы достойно перекусить: утром он, повинуясь шаббату фройляйн Шпигель, толком не позавтракал. Еды экономка накануне не оставила (да и вообще всю неделю была какой-то рассеянной, что ли), а сам он оказался чересчур занят, чтобы готовить. Регистрировал фальшивую инвестиционную структуру к приезду Поппи и шлифовал острые углы перед тем, как подбросить ей эту наживку. Попутно фабриковал слухи об её отстранении, запивая их остывшим кофе. И наконец связался с Эдгаром, который к полудню должен был вылететь в Гонконг вместе с контессой. Этот разговор растянулся в итоге на весь его вояж к галерее.

Разумеется, девчонке Алан ничего этого не озвучил, просто дал знать, что ему знакомо неплохое местечко неподалёку, — настолько неплохое и настолько неподалёку, что было бы неразумно отказываться.

— Но не настолько неподалёку, чтобы добраться пешком? — уточнила она.

— Это «зелёный» протест, или ты просто следуешь древнему совету «не садиться в машину к незнакомцу, особенно если речь идёт о чёрном эксклюзивном внедорожнике с тремястами лошадьми под капотом»?

— Что ж, раз ты так поставил вопрос, — улыбнулась Нала, выходя на улицу, — тогда пойдём, поглядим на твоих лошадей. И прокатимся.

Блэк аккуратно захлопнул за ними дверь галереи, указал направление.

Элеонора, впервые увидев его приобретение, сказала: «Я рада, что ты пытаешься сочетать угрозу и стиль так элегантно, Ал, правда. Но не мог бы ты делать это… скажем, чуть меньше, чем за шестьдесят пять тысяч фунтов стерлингов, не считая транспортного налога?»

«Элли, к твоему сведению это First Edition, и он стоит того!» — невозмутимо отвечал он, невзирая на её последующее: «Такими темпами наш брак скатится в Last Edition».

Уже потом он припомнил ей эту шутку, а заодно объяснил про налоги и суточный транспортный сбор для желающих прокатиться по центру — а именно, как грамотно снизить и то, и другое, записав автомобиль на корпоративный счёт. Но суть не в этом.

А в том, что Нала, устроившись на пассажирском сиденье, застегнув ремень и оглядев салон до мельчайших деталей, включая эксклюзивную дизайнерскую нашивку на ковриках, удивлённо поинтересовалась: «Почему здесь пахнет мёдом?»

Алана застигла врасплох не сама постановка вопроса, а его узкая направленность. Это всё, что её занимало?

Тем более, что он сам никаких медовых нот не ощущал.

— Твои духи, должно быть, — отговорился он, завёл двигатель.

— Да вот не скажи… Я только один раз до этого сидела в салоне «Ягуара». И он пах точно так же. Не пластиком, не кожей, не тканью, не тем, чем обычно пахнет в автомобиле, — а именно мёдом. Вот я и подумала: это особенность бренда?

Алан хмыкнул.

— Я думаю, истинная особенность бренда заключается вот в чём…

И за считанные секунды разогнал машину до максимально допустимых городских величин. Лавируя в неплотном потоке и рассчитывая скорость так, чтобы не пришлось стоять ни на одном светофоре, скатился вниз с аппендикса полуострова, свернул направо на т-образном перекрёстке Blackwall Ln., затем на Park Row и минуту спустя припарковался у Trafalgar Tavern на северном конце улицы, у самой воды.

— Быстро. Мощно. Бесшумно, — сказала Нала, стараясь выглядеть как можно серьёзнее. — Ты ведь это хотел услышать, Алан? Тогда добавлю ещё от себя: комфортно и с ароматом ванили и мёда.

Он неопределённо повёл бровями: так, значит так. Whatever.

В таверне было тепло, старомодно, по-лондонски уютно и вместе с тем душно. Не в смысле температуры — скорее, в английской манере: бармен с выправкой викторианского метрдотеля, флаги, парусники на многочисленных картинах, бюсты адмиралов с цепким взглядом, тёмное дерево столов, уйма статуэток, как в лавке игрушек, и устоявшийся запах добротного бренди и старого табака, впитавшийся в коралловые стены ещё с тех пор, когда мужчины носили мундиры и бакенбарды, а женщины — корсеты и честь.

Нала сняла кардиган, аккуратно повесила его на спинку стула и к своему стыду (как она сама заметила) покаялась, что за всё время, проведённое в Лондоне, так ни разу и не побывала в этом культовом местечке, хотя и мечтала сюда заглянуть. Как иначе, ведь это та самая таверна викторианской эпохи, описанная ещё Диккенсом в романе «Наш общий друг».

Блэк кивнул, пристраивая джинсовку на вешалку в поле зрения (благо терпеть не мог использовать в этих целях стулья): да-да, Диккенс. Его последний роман.

Он не стал признаваться, что так и не осилил по школьной программе больше двух глав. Дошёл до завещания Гармона и дальше не смог читать, возмущённый до глубины души. Отец обещал отписать сыну деньги, если тот женится на абсолютно незнакомой ему девушке, которой на момент составления завещания было не больше четырёх-пяти лет. Ну что за идиотизм! Да, может, она за это время уже помрёт! Или сама выскочит замуж, или станет алкоголичкой, или сменит десяток любовников… А то и — чем чёрт не шутит — отречётся от бога: в те годы это, вроде как, было преступлением пострашней предыдущего. «Тоже мне, стратег!» — фыркнул тогда четырнадцатилетний Алан и закрыл книгу. Признаться, даже у Дюма таких лопоухих твистов он не встречал. Там своих сюжетных дыр хватало, но хоть слог был куда динамичнее.

Нет, Блэк предпочитал более надёжные и продуманные пути к успеху.

Меню он взял первым. Не потому, что был голоден, а потому что привык перехватывать контроль — даже когда речь шла о жарком и гарнире. Листал его с тем выражением, с каким просматривают досье: неторопливо, без интереса к лишним подробностям: только суть, только проверенная информация.

— У них тут до сих пор подают устрицы Киркпатрик, — сказал он, не отрывая взгляда от страницы. — Американщина. А вообще предлагаю обратить внимание на ассорти для общего стола…

— В том числе вегетарианское, — продолжила Нала. — Идеально.

Блэк осторожно заметил, что их представления об идеалах разнятся, но пообещал обязать заведение выделить им блюдо с мясными и вегетарианскими закусками. Ровно пополам.

— Не то чтобы я совсем не ем мясо, — уточнила Нала, — просто повод должен быть веский. Сродни «Дядя Джим приготовил замечательного коронационного цыплёнка, так что невежливо будет отказаться».

— Так-так, а если я предложу совершенно убойное каре из ягнёнка с зелёным горошком и молодой морковью — отказать будет вежливо?

Нала пожала одним плечом, пытаясь поправить блузку.

— Ягнята проходят по статье «Умышленное детоубийство». А вот лосось на гриле, с варёным картофелем и укропом, — это уже интересно.

— Интересно было бы где-нибудь в Скандинавии. Впрочем, выбор твой.

Официант — молодой, но с подозрительно натянутой осанкой, будто его каждые пятнадцать минут лично проверяли на соответствие образу джентльмена — появился бесшумно. Улыбнулся, обнажив кривоватые зубы. Алан давно уже заметил, что чем хуже у человека обстоят дела во рту, тем охотнее он это демонстрирует.

Принял заказ, натюкав его в приложении: мясное и вегетарианское ассорти для общего стола, каре ягнёнка — только в одном экземпляре, лосось — допускается, напитки — вода с лимоном и чай.

— Вы уверены, сэр? — переспросил официант с лёгким удивлением, выдававшим его неопытность.

Блэк не дал закончить:

— Я за рулём.

— Разумеется, сэр.

И исчез — так же бесшумно, как появился. Его место заняло молчание: не неловкое, а внимательное. Алан проследил взглядом, как официант прошёл между столами, краем глаза отметил седого джентльмена у окна с бокалом портвейна и вязаным шарфом поверх твидового пиджака. А заодно пожилую пару, разделившую десерт на двоих с трогательностью, заслуживающей сцены в мелодраме.

— Слушай, — сказала Нала чуть позже, разглядывая бриг на ближайшей картине, — а почему ты юрист? Почему выбрал право, а не, допустим, живопись или торговлю?

Блэк отвернулся к окну. За стеклом проплывал прогулочный катер с туристами, махавшими всем подряд, как болваны, и не выпускавшими из рук телефонов.

— Потому что в законах — порядок, — сказал он, не спуская глаз с катера. — Не всегда справедливость, но почти всегда порядок.

— Ты говоришь так, будто порядок важнее справедливости.

— Едва ли. — Блэк покачал головой. — Но существенно достижимее.

— А древние считали, что мир возродился из хаоса.

— И что же? Тебе нравится, в каком он нынче состоянии?

От необходимости отвечать её избавил официант, доставивший обещанную воду и ассорти. Алан уставился на вегетарианскую половину.

— К слову о хаосе, — пробормотал он, — это и есть, что ли, таинственные «баба гануш и дзадзики из кресс-салата», упомянутые в меню?

Он произнёс эти слова как человек, впервые повторяющий свежевыученное богохульство на новом языке.

— Видимо, да… — Нала была осведомлена не больше него, но смело приступила к изучению содержимого тарелки. — А ты не спросишь, почему я выбрала философию? — уточнила она, нарочно не поднимая головы, но продолжая наблюдать за собеседником боковым зрением.

Алан, не имевший привычки говорить с набитым ртом, оказался слишком занят солониной и утиным рийетом, чтобы ответить. Наконец он обмакнул губы салфеткой и подмигнул своему отражению в бокале с долькой лайма.

— Это ведь проще простого: ты хочешь быть учителем. Но педагогика — слишком узкое направление, не позволяющее задействовать кругозор в должной мере. А философия, напротив, — комплексная дисциплина, притом достаточно обтекаемая, чтобы правда оставалась у каждого своя.

— Ох уж эта своя правда. — Нала надула губы, разрезая баклажан. — У тебя она точно своя. Ты так уверен в этой версии, мистер я-на-всё-найду-ответ?

— Назови мне свою — и будет видно.

Она подняла наконец взгляд от тарелки.

— С тех пор, как я поступила на филфак, у меня кто только не спрашивал, зачем я это сделала. И «что за работу ты себе найдёшь по окончании курса?», и «философы нигде не нужны», и «мы с вами не в Древней Греции»… Но я считаю, не всё в мире упирается в деньги и зависимость призвания от финансов. В конце концов, герои Диккенса тоже пришли к этому выводу, и скромно отметили свадьбу в этой самой таверне. Символично, не находишь?

— Нахожу, — ответил Блэк, которому не жаль было согласиться с собеседницей, заручившись таким образом её расположением. — Вот ты меня уже, в каком-то смысле, просвещаешь и поучаешь. Не наблюдаю противоречий со своей гипотезой.

— Теперь это уже «гипотеза», а не «непоколебимая истина», — заметила Нала. — Но отчасти ты прав. Я никогда раньше не задумывалась о преподавательской стезе, но с первого курса мы выступаем с докладами перед аудиторией, и, знаешь, мне понравилось делиться новой информацией с одногруппниками. Есть в этом что-то сакральное и не лишённое игры: ещё вчера никто из нас не знал того или иного факта, а теперь о нём в курсе вся группа. Буквально во вторник я делала презентацию по Гоббсу и его теории общественного договора — ну, где он утверждает, что люди по природе враждебны друг другу, поскольку преследуют лишь собственную выгоду. И что от войны всех против всех их сумеют удержать лишь жёсткие рамки закона. Ага, тот самый порядок, о котором ты говоришь. Я тогда пошутила, что если следовать логике Гоббса, Brexit может стать откатом к подобному абсолютизму и установлению на территории Великобритании жёсткой диктатуры. Народ смеялся, но потом мы реально обсуждали, где граница между суверенитетом и ответственностью. Приятно, когда ты не просто зубришь, а чувствуешь, что философия живая — и помогает тебе задавать тон дискуссии. Искать истину вместе с другими, и даже её находить. Когда делишься знаниями с другими, учишься сам, и это вдвойне ценно.

Алан, который к этому времени покончил со своей половиной блюда и с виду как будто не слушал речь собеседницы, теперь откинулся на стуле и сдержанно усмехнулся.

— Томас Гоббс, конечно, не прав в одном: люди не враждебны по природе. Они — безразличны. Это хуже. Вражда требует энергии, страсти, даже, прости, фантазии. А безразличие? Просто сидит на тебе, как пиджак, и не оттягивает плеч.

Он сделал паузу, отпил воды и, не меняясь в лице, откусил от дольки лайма.

— А вот с тем, что только страх перед законом удерживает толпу от скатывания в анархию, я бы, пожалуй, согласился. Страх — очень эффективный регулятор. Гораздо действеннее, чем мораль или патриотизм. Люди могут верить во что угодно — пока не окажутся перед выбором: подчиниться или иметь дело с последствиями. В этом смысле Brexit — не возвращение к абсолютизму, а скорее замена внешнего управления на внутренний произвол. Для политиков это, возможно, и свобода, для населения же, по сути, ничто не меняется. Просто учить, как жить, будут при успехе этого мероприятия не из Брюсселя, а прямо из Лондона. Но что будут учить — незыблемо. Вот, кстати, и твой лосось.

Ягнёнка ждать пришлось дольше, и Алан, воспользовавшись паузой, вышел на веранду сделать пару звонков (и покурить, чёрт возьми, покурить!). Контесса Ван дер Страпп благополучно вылетела в Азию вместе с Эдгаром Бруком. О местонахождении Поппи Меррис же не было никаких новостей.

Это начинало раздражать. Он, значит, невыездной, и крутится как может, а равноправная учредительница Valebrook Heritage Trust вольна колесить по миру.

А что, если она сбежала за рубеж, едва запахло жареным? И больше уже не вернётся — в ближайшее время так точно.

Тогда срочно нужен план Б.

«Завтра», — договорился Блэк сам с собой. В любом случае, ловушка у него готова, и если сменить фамилию в бумагах и тактику по загону жертвы, она сработает в равной степени чисто. Пусть даже не с Меррис.

Он потушил окурок и поймал себя на мысли, что проверяет, не слишком ли от него пахнет табаком — прямо как в шестнадцать, когда матери ни в коем случае не следовало знать, что он курит.

Общим решением добавили к счёту десерт: шоколадное мороженое для него, вишнёвый крамбл с веганским ванильным мороженым для неё.

Но даже после него время едва-едва подползло к двум часам.

— Для рейда по женским больницам рановато, — срезюмировал Блэк. — Зато в самый раз для прогулки по Гринвичскому парку.

Он распоряжался. Не уточнял, насколько это удобно для спутницы — её удобство уже аккуратно вписывалось в план и само собой подразумевалось.

Он просто хотел устроить себе рекреационный день. Да-да, чёрт побери, от рассвета до заката — и дальше…

Чтобы никаких трастов, никаких клиентов, никаких стажёров, оставивших ему ворох незрелых эсэмэсок ещё до обеда. Пусть это всё лавиной хлынет в понедельник — но сегодня у Алана Блэка тайм-аут. Нулевой меридиан.

Он стоял на нулевом меридиане гринвичской обсерватории и чувствовал, как сам постепенно, шаг за шагом, обнуляется внутри себя — точнее, убеждал себя, что чисто умозрительно чувствует именно это, поскольку подобные ощущения ожидаются от человека в его положении.

А потом шагнул в сторону.

— Ничего, — развёл он руками и псевдовиновато наклонил голову. — Становись теперь ты.

Нала заняла его место, поставила ноги чётко по линии. Закрыла глаза и подняла одну из них, согнула в колене, упёрлась ступнёй в бедро противоположной ноги. Сложила ладони домиком на уровне груди, подняла руки. В этот момент перед глазами Алана поплыли флешбэки из роликов по йоге на Ютубе, которые Элеонора одно время крутила как одержимая. Подхватила эту моду в своём фитнес-клубе, даже собиралась ехать куда-то в Индию учиться настоящей хатха-йоге и обретать просветление, но взгляд, которым одарил её муж в ответ на эту новость, помог ей просветлиться незамедлительно — и притом безвозмездно.

Словом, она осталась в Белгравии.

Нала тем временем сменила ногу, постояла так ещё секунд десять, затем коснулась армиллярной сферы, убедилась, что в качестве зеркала та едва ли годится, и, пройдя вдоль обоих полушарий одновременно, тронула Алана за рукав.

— Знаешь, — сказала она, глядя ему в лицо снизу вверх, но не пытаясь нарочно поймать ответный взгляд, — мне кажется, этот нулевой меридиан — не про географию. Он про точку, где ты перестаёшь быть собой из сегодняшнего дня и становишься… собой же, только из другой реальности. Из завтра, может. Или из вчера. А то и вовсе из воображения, из сна, из книги. И всё это соединяется воедино.

Она провела носком по линии, будто проверяя, не сотрётся ли.

— Это место на тебя так повлияло? — уточнил Алан, смахнув сухую травинку с её волос. — Или врикшасана? Или всё вместе?

Он сам подивился тому, как легко в памяти всплыло название асаны. Название, которое он и запоминать-то никогда не пытался, и дорого отдал бы, чтобы забыть. Которое, видит бог, тоже обосновалось в голове с лёгкой руки Элеоноры.

— Или всё вместе, — сделала она попытку согласиться, — или ничего из вышеперечисленного. Ведь, так или иначе, всё это уже было во мне — мысли, ощущения. Просто в сложившихся условиях мне удалось их сформулировать.

— И как! — добавил Алан в восторге, отчасти даже не наигранном.

Он вспомнил себя — в спортивных шортах, без правого носка, стоящим на одной ноге. С руками в намасте (причём только что узнал, что это, оказывается, так называется) и с гордо поднятой головой.

— А теперь закрой глаза, — скомандовала Элли.

Вместо этого он недоверчиво прищурился.

— Ты серьёзно? Зачем?

— Зажмурься — и сам ответишь на свой вопрос. Обещаю: я ничего делать не буду. И с места не сдвинусь. Чтобы ты был уверен, что это не какой-нибудь трюк или розыгрыш с моей стороны.

Алан ей не поверил. И правильно сделал. Вот только обманула его не Элли — а он сам. Его тело. Его внутреннее чувство баланса.

И, когда он понял, что начинает терять равновесие, то сразу же, первый опустил ногу, стараясь не делать резких движений, и медленно открыл глаза.

— Достаточно глупостей на сегодня. Посторонись, малышка, меня ждут мои полсотни отжиманий.

И всё. Он не проиграл, не упал. Просто сошёл с дистанции до того, как рискнул потерять достоинство.

А сейчас, пока Нала отправилась сделать пару снимков армиллярной сферы и осведомиться насчёт подъёма на обзорную площадку, он огляделся по сторонам, убедился, что на него никто не смотрит, и, сбросив кроссовок, подтянул ногу к бедру. Огляделся ещё раз и закрыл глаза.

В первые три секунды его окутывало ощущение победы.

Он — центр, ось, тугая струна, натянутая от темени до самого ядра Земли.

Дыхание ровное, поза — идеальная: живая иллюстрация к пособию.

А на четвёртой секунде пришло колебание. Едва уловимое, ласковое до тошноты — как дыхание женщины, для которой ты — свет в окошке. Возлагающей на тебя слишком большие надежды.

Почти как родная мать.

Потом — ещё колебание, и третье — с намёком на шаткость.

Он попробовал восстановить равновесие — и тут же ощутил, что внутри него всё слишком подвижное.

Слишком много винтиков и шестерёнок, пребывающих в хаотичном движении, чтобы вся конструкция хранила статичность.

На седьмой секунде он понял, что с каждой попыткой удержать позу только больше напрягается. Как будто баланс — это не покой, а война.

Тогда он открыл глаза, поставил ногу обратно на землю и, завязывая шнурок, тихо выдохнул:

— Контроль — не то же самое, что равновесие. — И тут же добавил с привычной усмешкой: — Но, чёрт возьми, борьба за него выглядит похоже.

Когда они поднялись на обзорную площадку, моросил мелкий дождик — колкий, но неопасный. Из тех, что пробегутся по горизонту, добавят радужных бензиновых разводов на шоссе, прибьют пыль к тротуарам и умчатся восвояси.

Канэри-Уорф [1] в этой мороси изрядно смахивал на Изумрудный город из детских книжек — островок драгоценной деловой жизни, алгоритмов, трейдинга и корпоративных войн, позеленевший на фоне октябрьского неба без всяких специальных очков.

Перед ним, за платиновой лентой Темзы — здания Старого Королевского военно-морского колледжа. Симметричные, классические, с белыми колоннами и галереями. Такой вымуштрованный классицизм всегда импонировал Алану, напоминая об университетских годах и военной службе…

…которую он, разумеется, не проходил. Зато в 2008 году записался по контракту на восемнадцатимесячные курсы для гражданских юристов, работающих с правительством. По спецпрограмме от MI5, в которую входила гибридная подготовка — как теория в области международного права, так и практика, включающая в себя тактическую стрельбу, моделирование допросов (причём как на месте следователя, так и допрашиваемого), оценку угроз и выезд на реальные операции, вместе с настоящим агентами — в качестве юрисконсульта…

Он перевёл взгляд на просторный парковый газон переднего плана — кое-где в выцветших жёлтых пятнах, как старящаяся фотография. Люди разбросаны по траве примечаниями на полях: кто-то сидит в группах, кто-то поодиночке, влюблённые парочки жмутся друг к другу. Субботняя идиллия, и никакой спешки.

— Какие мысли вызывает у тебя этот пейзаж? — обратился он к Нале, чисто из необходимости джентльмена развлекать спутницу. — Уверен, Камю нашёл бы, что сказать по поводу панорамы.

— Тебя интересует моё мнение или Камю? — уточнила девушка, облокотившись о металлические перила и глядя куда-то вдаль, за облака.

Алан усмехнулся краешком губ.

— А у тебя получается их разделять?

Он скосил взгляд на Налу — профиль мягкий, но волевой, полный внутренней силы; намокшие волосы липнут к вискам. Она не двигалась, будто прислушивалась — к городу на горизонте, к собственным озарениям.

— Камю бы, наверное, сказал, что это — прекрасный абсурд, — наконец ответила она. — Мы стоим на меридиане, как на воображаемой оси мира, смотрим на минувшее, нынешнее и грядущее сразу. А всё, что можем сделать — дождаться, когда высохнет верхняя одежда.

Он хмыкнул, взглянул на её кардиган, висевший на сгибе локтя.

— А ты бы сказала, что можно не ждать, а снять её и пойти дальше?

— А ты, как всегда, отвечаешь за других, прежде чем они выскажутся сами?

— Надо же кому-то держаться вертикали и задавать темп, — заметил он, щёлкнув пальцем по холодной трубе перил. — Пока вы с Камю окапываетесь в бытовой метафизике.

Нала помахала у него перед носом рукой.

— Задавать темп не значит сбивать с него остальных. А ты делаешь именно это.

Алан не сразу ответил. Взглянул на её руку, отмахнувшую его довод, и ощутил ту едва уловимую границу — не обиду, не сопротивление, а скорее напоминание: они общались на равных, и если в чём-то Нала была готова последовать за ним, говорить она предпочитала за себя.

— Я не сбиваю, — возразил он. — Я подаю руку. Знаешь, как кавалер, который приглашает на танец. Просто если темп не задать, вся композиция расползётся. Выйдет очередной набор реплик, лишённых общего замысла.

Он лениво поправил ворот джинсовки, проводил взглядом аморфную тучу.

— Но ты права. Иногда лучше выслушать партнёра до конца. Даже если он говорит языком Камю.

Нала ничего не ответила. Только выпрямилась и отступила от перил, словно от них вдруг повеяло холодом.

— Пошли. Хватит с нас этой меридианной философии.

Алан задержался ещё на секунду. Последний раз окинул взглядом пейзаж, намеренный запечатлеть его в мозгу именно таким.

Канэри-Уорф мерцал вдали — изумрудный остров корпоративных утопий. Город, который он изучил изнутри и с неудовольствием знал, что тот, в свою очередь, с тем же пристрастием изучил его, Алана.

Блэк уважал мьюзхаусы: дорого, стильно, богато, при том не на виду. И с личным гаражом. Сам думал в своё время прикупить подобный в Белгравии, но подобрался вариант получше: белокирпичный таунхаус на тихой улочке, с приличными соседями и в двух шагах от площади. Крытый гараж, опять же, имелся — хоть внедорожник паркуй, и останется место для мотоцикла.

Он и парковал внедорожник, а Элли — скутер. Жена с детства питала особое расположение к двухколёсным монстрам дорог, и мечтала стать байкершей — ровно до того момента, как «Ямаха» её первого бойфренда опрокинулась в кювет, и девушка поняла, что сама, своими силами ни за что бы не сумела поднять мотоцикл и выкатить его на дорогу. А Элеонора привыкла обходиться без помощи.

Вот скутер — другое дело. Притом не какая-нибудь гламурная «Vespa» или дребезжащий французский «Пежо», а вполне себе строгая чёрно-белая «Хонда» на сто двадцать пять кубов. Ещё не суровый железный конь, но уже не декоративный пони. Манёвренная, упрямая и не склонная к капризам — как и сама Элеонора. А, главное, позволяющая избежать ежедневной платы за въезд в центр города. [1]

Сейчас эта «Хонда» прохлаждалась в стойле корпоративного блэковского гаража — надёжные люди обнаружили её на платной стоянке неподалёку от аэропорта и, пользуясь своим положением, отконвоировали прочь. Вовсе даже не кража — для человека, который знает, как составлять генеральные доверенности от имени супруги, в том числе, в её отсутствие.

Скутер он ей вернёт, разумеется. После того, как вернёт её саму и напомнит, кто в доме хозяин.

А пока они с Налой гуляли вдоль современных гринвичских мьюзов, будто с картинки о мировом благополучии для рекламы чистящих средств, и обменивались историческими фактами, вычитанными в сети и слышанными от знакомых.

Она шагала по правую руку — растрёпанная, утопающая в его джинсовке, но с достоинством принцессы, примеряющей материнское платье. Дырчатый кардиган безнадёжно промок даже под неспешной моросью, повторно прокатившейся по городу, на сей раз в обратном направлении, а вот джинса не пропускала влагу и держала тепло. А Блэк — тот и в футболке не мёрз.

— Ну и что ты хотела заснять в этих переулках? — полюбопытствовал он, чтобы выяснить, с какой целью она попросила свернуть сюда с основной дороги, а затем и вовсе подыскать место для стоянки.

— Будет видно, — неопределённо отвечала девушка, с виду даже не глядя по сторонам, но на самом деле подмечая каждую деталь. — У английских мьюзов вообще своеобразная история. Первоначально это конюшенные помещения и сараи для конюхов, перестроенные в жилые дома с гаражом — общеизвестный факт. А теперь в подражание этой архитектуре создают проекты построек, которые никогда не были конюшнями, но в некоторой степени их пародируют. Иными словами, прогресс шагнул от противного, и приспособил это самое «противное» под нужды различных социальных групп. Я читала в интернете, что этот жилой комплекс планировался с учётом потребностей пожилых людей и инвалидов. Дома отличает удобная планировка и дизайн, сочетающий черты классики и современности. Мне бы хотелось упомянуть его в своей дипломной работе, а заодно взять интервью у местных жителей, чтобы узнать их мнение и выяснить, удалось ли застройщику в полной мере воплотить первоначальную идею.

— Тогда самое время этим заняться, — огласил Блэк и уточнил, готов ли у девушки список вопросов.

Нала оценила его прыть не без ехидцы: дескать, он даже не подумал, что вот так, по наитию, без плана звонить кому-то в дверь субботним днём может быть неудобно.

— Я юрист, — возразил тот. — Для нас любое время и место удобно.

Алан Блэк, конечно, прикрылся профессией, но правда оставалась таковой: для него, в самом деле, уже с раннего детства звонок чужим людям являлся не социальным неловким действием, а способом проверить, насколько мир пластичен под его нажимом.

Он выбрал самую обжитую дверь — с ковриком «Welcome», целенаправленно вытоптанным посередине, и чахлыми настурциями в подвесном кашпо, которые, похоже, поливали исключительно дождём.

Позвонил — с тем спокойствием, с которым подписывал уведомления о судебном разбирательстве.

— С ума сошёл, — прошептала Нала, — вдруг там…

Дверь распахнулась.

Перед ними предстала дама лет шестидесяти, румяная, с мелко завитой чёлкой, окрашенной в цвет спелой вишни, как будто её обладательница зашла к парикмахеру в девяносто восьмом и с тех пор не меняла причёску. На плечи она накинула плотную вязаную шаль, в которые имели обыкновение кутаться сицилийские синьоры из пятидесятых.

— Да? — спросила она, окидывая парочку изучающим, но не враждебным взглядом.

— Добрый день, — поздоровался Алан, переходя в режим обаятельного незнакомца. — Мы проводим исследование городской среды и социальной интеграции новых жилых районов. Ваш комплекс — отличный пример такой интеграции. Могли бы вы уделить нам пару минут?

— Вы от мэрии? — уточнила женщина с подозрением в голосе, но дверь не закрыла.

— Почти, — без зазрения совести кивнул он. — Британское градостроительное общество. Независимая инициатива.

Нала издала звук, напоминающий сдавленный всхлип, но умудрилась натянуть улыбку.

— Ну… ладно. — Женщина кивнула и посторонилась. — Заходите. Только обувь снимите, пожалуйста, я только что прибралась.

— Разумеется, — вежливо сказал Блэк и уже через секунду стоял в прихожей, где пахло геранью и шотландским овсяным печеньем.

Он шепнул Нале на ухо:

— Видишь? Главное — уверенно войти. И не забыть похвалить чёлку.

Что он тут же и сделал.

Дама заварила чай, и уже через двадцать минут багаж знаний неожиданных гостей пополнился всеми скандальными сплетнями микрорайона: кто здесь кому приходился, кто с кем кумовался, кто детей своих дурно воспитывал и кто на кого писал жалобы в Департамент… Кто торговал веществами, а кто — собой (исключительно по слухам, разумеется).

— Но в целом район у нас приличный, — подытожила дама. — Всё рядом, всё под рукой. И удобства, и проблемы…

Последние по ощущениям слушателей оказались важнее удобств, так как придавали жизни смысл и вкус.

Они позвонили ещё в пару дверей, указанных хозяйкой, но с меньшими результатами. Дедули напротив не оказалось дома, а пожилая пара через дорогу сегодня принимала гостей и на вопросы ответила куда более сжато — но более по существу. Их сын вот уже шесть лет как был прикован к коляске, и оба признали, что планировка жилья стала для них спасением: вдоволь места, чтобы проехать по всем помещениям, удобный пандус, просторные тротуары и парковка.

Парковка.

Ну да, она в самом деле была первоклассная, в чём им пришлось ещё раз убедиться, когда оба вернулись в машину.

— Предлагаю не тянуть время до вечера, если ты всё ещё намерен побродить по заброшке, — объявила Нала. — Я вовсе не против прогулок, даже если предпочла бы так нахально не заимствовать для этих целей твою куртку. Но сейчас мне бы хотелось передислоцироваться на базу, как говорят наши технари. Набросать черновик отчёта о выставке, текст интервью… Прежде чем новые впечатления окончательно наслоятся на нынешние. Поэтому приглашаю к себе, но смотри сам: хозяйка из меня никудышная. Развлекать гостей — не моё призвание.

— А я не из тех гостей, которые нуждаются в развлечениях, — ответил Алан, сдавая назад, по привычке глядя через плечо, а не на экран или в зеркало. — Найду, чем занять себя. Адрес, мадемуазель.

Адрес терялся в глубине камберуэлловских переулков, в получасе езды, в некогда промышленной зоне. Так что лофтовость этого местечка не должна была вызывать вопросов.

— Здесь вообще много таких уголков, — поясняла девушка, и это смахивало то ли на завуалированную похвальбу, то ли на оправдание. — И район в целом молодёжный, с гуманитарной направленностью. Рядом с Elephant & Castle, но куда бюджетнее. И потом: книжные лавки, эклектические кафе с демократическими ценами, новая библиотека, буквально в прошлом году открылась…

Нет, она всё-таки ни хвасталась, ни оправдывалась. Всего лишь искренне, но скромно восторгалась.

Потом оба долго юлили по подворотням, пока наконец не вышли в промзону, вогнанную баллончиками уличных артистов в буйство красок и форм.

— Внутри выглядит обжитее, чем снаружи, — пообещала Нала. — Моя соседка в этом семестре уехала за границу, по обмену, так что я здесь одна аж до рождественских каникул. Но есть нюансы: к примеру, мне приходится присматривать за её кошкой.

Кошка, не замедлившая встретить их у порога, была пёстрая, куцая, с глазами, в которых отражался не интеллект, а нахрапистая жажда наживы. Она требовала пожрать (по-другому не скажешь) с прытью базарной бабы, даже если миска ломилась от яств, и не признавала отказов. Кроме того, за ней неотрывно следовали две её мелкие равно крикливые копии: одна такая же безалаберно пёстрая, другая полностью чёрная, обещающая со временем вымахать в полноценного ведьмовского кота. Если обзаведётся манерами.

Алан оглядел весь этот зоопарк, как таможенник, обнаруживший в чемодане у бабули не только контрабанду, но и мышиное гнездо. Со всем этим предстояло разобраться, но разборки не предвещали веселья.

Животные тоже это почувствовали, должно быть, и, убедившись, что им не принесли ничего вкусного, удалились, даже не скрывая презрения. Блэк намерился последовать в том же направлении, но был остановлен приветствующей вывеской у вешалки, прямо над зеркалом:

Den of Nala — No Shoes, No Drama, Just Masala 🔮 [1]

Больше всего его насторожило no shoes, благодаря которому Алан Блэк, в любое помещение входивший, как к себе домой, задержался в прихожей.

— Это правда? — уточнил он, отчеркнув максиму пальцем.

— Абсолютная.

Истинное подтверждение обеспечили не слова, а действия. Нала неспешно разулась и, примостив кеды на подставку для обуви, прошла вглубь квартиры. Блэк последовал её примеру, удовлетворённо отметив, что, несмотря на ушатанный вид, пол в квартирке был чистым, и ему не придётся расстаться с парой брендовых носков по вине лофтовой пыли.

Жили здесь, что и говори, небогато и нараспашку: гостиная, она же столовая, она же новомодный open space для кухни — или, раз уж на то пошло, кухонного уголка: холодильник, две тумбы, раковина, плита, микроволновка. Холодильник причём, неожиданно, Smeg, выкрашенный в британский флаг — он один стоил больше всей этой квартирки.

Алан щёлкнул пультом от огромного пузатого телевизора на этажерке из ящиков из-под бананов — просто чтобы удостовериться, что это ископаемое девяностых до сих пор работает.

«Shall we shag now or shall we shag later?» [2] — деловито осведомился с экрана Остин Пауэрс, лучезарно улыбаясь и лихо прищуриваясь. Алан усмехнулся, оценив тайминг. Выключил фильм, прежде чем легендарного шпиона отшили, отправился изучать смежные помещения.

Ванную отыскать было несложно, на двери висела соответствующая табличка с мальчишкой у ночной вазы. Он помыл руки и, выйдя в коридор, уставился на вывеску над дверью напротив:

नाला रिछारिया

Здесь уже без словаря было не разобраться.

Британские олухи-студенты вообще редкостные фанаты жестяных табличек и знаков, похлеще дорожного департамента. Порой нелегально тащат их с перекрёстков и прибивают гвоздями к сырым кирпичам и бетону. Один блэковский однокурсник в Саутгемптонском университете в своё время даже спёр табличку DOCK GATE 6 с какого-то портового склада, куда её списали после шестидесятых годов, и повесил этот шедевр над своей кроватью, предварительно исправив фломастером O на I, а в конце добавив девятку.

Но ни один из них не додумался сделать персонализированную вывеску на хинди.

— Что это значит? — Алан кивнул в сторону надписи так, будто подозревал непристойность, но решил не выдавать своих мыслей.

Нала, показавшаяся из гостиной с альбомом в руке, загадочно покачала головой.

— Всего лишь моё имя. Нала Ричария. Да, звучит довольно забавно, поскольку «нала» на хинди означает «водосток» или «впадина, образовавшаяся от потока воды». Но маму в своё время это не остановило. Заходи, открыто.

Блэк тронул дверную ручку.

Комната как комната, не считая чересчур яркого узорчатого покрывала на узкой постели и выводка деревянных слоников на стеллаже, один другого меньше, идущих друг за другом по росту. Остальное как обычно — книги, письменный стол, ноутбук, горшочек с алоэ. Мебель явно с дворовой распродажи, или позаимствована у сердобольных знакомых. На стенах чёрно-белые карандашные наброски: портреты и здания.

— Я немного рисую, — пояснила девушка, проследив за его взглядом, и протянула альбом. Там оказались схожие эскизы, но куда больше лиц, чем архитектуры. Причём каждое повёрнуто влево, в ракурсе три четверти — где-то строго на сорок пять градусов, где-то мягче. Словно в папке с особыми досье.

Нала подсоединила фотоаппарат к ноутбуку и начала перегружать снимки. Отвела под кадры с выставки отдельную папку, там же прописала текстовый файл и принялась наспех печатать.

Алан, не дожидаясь приглашения, сел на кровать — единственный в комнате стул был уже занят. Досмотрел альбом до конца, заглянул через плечо.

— Так не пойдёт, — заметил он. — Ты пишешь хвалебные строки. А мне говорила, что ожидала большей архитектурной направленности.

— Мои ожидания вряд ли кого-то интересуют, в отличие от объективной оценки мероприятия. А фотографы, на мой взгляд, справились с задачей — буквально передали душу районов в лицах.

— Добавь немного критики: я понимаю, no drama и всё такое, но если критиковать не будешь ты, значит, будут тебя. Так это работает.

Нала улыбнулась.

— Вижу, мистер адвокат исходит из личного опыта.

— Я не фанат вторичных впечатлений, — признал Блэк. — Ладно, не буду тебя отвлекать.

Он покинул комнату и поднялся по шатким металлическим ступеням под сводчатый потолок — где над гостиной-кухней-столовой тянулся открытый переход — что-то вроде навесного мостика из стали, ведущего во вторую спальню наверху (справа) или прямиком на террасу (слева).

На террасе он смог наконец покурить и сделать пару служебных звонков. Доверенный управляющий траста проговорился, что некоторые учредители выбрали сотрудничать со следствием на особых условиях. Поэтому и выезд им не стали закрывать.

Что ж, если Поппи решила сыграть пай-девочку, может, она и не сбежала. И ещё вернётся.

Ну да, ну да, как только ветер переменится.

— Не против, если я тебя нарисую? — предложила Нала.

Алан был против, конечно же. Даже весьма. И в то же самое время резко «за», но уведомить об этом не спешил.

— Только если рисунок останется у меня.

— Я могу сделать копию.

Копию мог сделать и он. Но речь шла об оригинале. Блэк привык создавать собственные коллекции, а не становиться их частью.

— Если тебе нужна карточка для досье, воспользуйся сделанным ранее снимком, — отшутился он.

Нала уведомила его, что снимок непременно пойдёт в презентацию, вместе с отчётом о выставке.

— А твоё досье я составлю отдельно. Левой рукой, как положено. Как в твоём гимне.

Очевидно, девушка провела своё собственное «частное расследование» и посмотрела музыкальный клип к песне Алана из Тиндера. Пожалуйста, она не первая, впечатлившаяся Марком Нопфлером, играющим правой рукой, а пишущим левой. И не исключено, что одинаково метко стреляющим обеими.

— Как тебе песня? — лениво спросил он, откинувшись в кресле в гостиной. На самом деле, не кресле даже, а бескаркасном мешке, заполненном какой-то дрянью. Из тех, что любят закупать во всякие «креативные пространства, призванные стимулировать воображение за пределами коробки и мотивацию». Но — чёрт возьми — удобном.

— Песня… — повторила девушка, отложив альбом, которому в тот день так и не выпало пополниться очередным шедевром, — она очень похожа на тебя, Алан. Сразу скажу: я не фанат классического британского рока и тяжёлой музыки. Предпочитаю что-нибудь более амбиентальное и философское. А от Private Investigations я неоднократно ожидала смену ритма на более бодрый, мажорный, взрывной. Но этого не произошло. Как и с тобой: ты напоминаешь натянутую струну, снаряд, готовый вот-вот разорваться, балансирующий на грани, но никогда с неё не сходящий. Ты умеешь обманывать ожиданием, им же сажать на крючок. В каком-то смысле это делает тебя опасным.

Алан слушал не перебивая, испытывая одновременно гордость за свой черновой психологический портрет и раздражение, что его раскусили.

— Ну, знаешь, твой гимн не менее зануден и… скажем так, этничен, — ответил он, пряча усмешку. — Эдакие Gypsy Kings местного розлива.

Нала оторвала взгляд от солнечного зайчика на потолке.

— Ты до конца его слушал?

— Вот ещё, — заявил тот с явным высокомерием.

— А ты всё же послушай.

Девушка перекувырнулась через голову, соскочила с дивана и сняла телефон с зарядки. Открыла Spotify, пролистала до нужной мелодии.

— Иди ко мне. — Она указала на диван. — Ложись сюда.

Сама устроилась в изголовье, сидя, и положила его голову себе на колени. Нажала play.

Алану эта ситуация напомнила сеансы психотерапии, которую он проходил добрый десяток лет назад из личного снобизма. Тогда он ещё горел желанием уличать всех и каждого и выводить на чистую воду — в том числе мозгоправов, которых считал жуликами почище адвокатов и риелторов.

Так вот, терапевт заставлял его ложиться на кушетку — и нет, не углублялся в психоанализ, направление было другое. Он давал упражнения, смысл которых был не всегда понятен, а сами они явно имели целью унизить достоинство клиента. Алан всегда лгал при их выполнении и по-своему кайфовал от этого, пока не осмыслил, что за те же деньги можно получать удовольствие и другими способами. Продолжая лгать.

Вот и теперь девчонка опрокинула его на больничную койку в лофтовом дерматине и ожидала, что на него снизойдёт озарение. Включила эту свою песню. Nitin Sawhney — Homelands.

Он слушал невозмутимо, не вникая, не возражая. Стараясь дышать по возможности ровно — начал следить за дыханием, чтобы было хоть чем-то заняться.

Пока не заметил, что стройный гитарный ритм и повторяющаяся индийская псевдомантра, хотел он того или нет, производили на него умиротворяющий эффект. Даже чудно́.

На второй минуте они как-то одномоментно перестали раздражать. А когда добавился бой и женский вокал, Алан понял, что недооценил эту композицию. Что-то рвалось из груди и желало не то кричать, не то петь вместе с ними — на воле, на воле! Алан, вроде как, подневольным-то не был, и всё ему было подвластно, но тут открывались какие-то новые грани свободы, о которых он раньше не задумывался и которые не умел покуда выразить словами.

А потом девушка начала гладить его по лицу. Мягко, почти не касаясь. Проводила по волосам, смахивала пряди со лба — будто весенний ветер на лугу.

Алан ни за что не признал бы даже перед господом богом, даже перед самим собой, но он не хотел, чтобы это заканчивалось.

Музыка стала тише, глуше. И из этой бархатной тишины раздался женский голос. Испанский?

Португальский, догадался он на второй строчке. Нала вполголоса продублировала каждую из них на английском:

Всё, чего хочешь…

…ты должен понять…

…в ладонях руки́… (она так и сказала, во множественном числе)

…если есть причина…

Она прервалась на высокой ноте, затем сделала глубокий вдох и продолжила:

Хрупкий на этой земле…

…пал так легко…

…когда ты выбросил прочь…

…всё оборвалось…

И долго ещё после того, как отзвучали последние аккорды и тишина нависла грозовым облаком, ни один не предпринимал попыток прервать молчание.

Алан ощутил себя драйзеровским Фрэнком Каупервудом, повстречавшим свою Эйлин Батлер: она такая же молодая, а он такой же женатый. И оба друг друга стоят: умные, смелые, и весь мир у их ног.

Вот только Нала вряд ли собиралась становиться его Эйлин. И это делало её ещё более притягательной.

Наконец он встряхнулся и одним рывком принял вертикальное положение.

— Ну рассказывай, — предложил Блэк невозмутимым тоном, — что значит эта песня конкретно для тебя? Уверен, есть официальная трактовка про диаспоры и всё такое. Мне это не интересно. Что есть Homelands для Налы?

— Всё, чего хочешь, ты должен понять, — повторила она, не двигаясь, не меняя позы. — Здесь кроется особая философия: прежде чем стремиться к чему-то, следует изучить смысл этого действия и возможные последствия. Ведь причина, по сути, есть у всего. И это видишь, когда держишь частичку мира в своих руках. А когда отпускаешь её — всё рушится.

— Стало быть, пресловутое умение отпускать для тебя — крах всему?

— Это не о том, чтобы отпускать, Алан. — Девушка поправила волосы и развела руками. — Это о бездушии. Игнорировании. Обо всём, что ты решил вышвырнуть из своей жизни. Как только ты принимаешь такое решение, весь мир делает шаг вперёд к бездне. И это касается каждого. Homelands для меня — это не конкретная страна. Не Англия и не Индия. Это весь мир, и прежде всего собственное сердце.

— Сильно, но слишком общо, — возразил Алан, заглянув в холодильник и заставив несговорчиво цепкую боковую полку расстаться с бутылкой воды. — А конкретика есть?

Нала мягко рассмеялась и вытянулась на диване, обернув ноги пледом.

— Конкретика — есть, — подтвердила она, протерев очки и водрузив их на нос. — В детстве мой дом был там, где мы с мальчишками играли в футбол на лужайке за детской площадкой. На этой самой площадке. За школьной скамьёй, где я считала ворон под окном, когда очередной одноклассник мучительно долго читал по слогам первую главу книжки, которую я закончила неделю назад. На приёме у окулиста, в расплывчатых кракозябрах на стене с пузыристой штукатуркой. За большим семейным столом, когда съезжались все родственники и не умолкал смех и шутки на двух языках. На веранде, где дедушка Санджай рассказывал мне сказки о далёких краях, знакомых мне по атласам, картам и фотографиям. Как-то раз он обмолвился, что там его дом. Я и не знала до этого, что дом может быть так далеко. В гипотетической реальности со снимков. Позже я, конечно же, побывала в Индии и вообще за границей — Франция, Монголия, Непал… Хотела даже поступать в Сорбонну, только мама уговорила остаться на родине, самое большее — санкционировала переезд в Лондон. Но то самое чувство, что у кого-то, оказывается, дом может быть не таким, как у меня, я помню достаточно остро. Так для тебя достаточно конкретно?

— Достаточно, — согласился Блэк, к этому времени успевший выпить всю воду и прикончить половину персика, обнаруженного в вазе для фруктов. — Пожалуй даже чрезмерно. Перейдём к более приземлённым темам: что сегодня на ужин?

— Масала, конечно же, — без запинки ответила Нала. — Разве ты не читал надпись в прихожей?

Алан цокнул языком: он-то надеялся поставить её в тупик своим вопросом. С другой стороны, люди, у которых на всё имелся своевременный ответ, нравились ему куда больше.

— Готовим или заказываем?

Уточнял на всякий случай: он ведь уже успел ознакомиться с содержимым холодильника, изобиловавшего продуктами — при таких исходных данных вызванивать доставку не представлялось разумным.

Ответ был очевиден. Блэк пожал плечами: масала так масала. После музыкальной паузы такое продолжение вечера являлось более чем оправданным.

Алан считал приготовление пищи на базовых началах неким устаревшим действом, сродни вспахиванию полей мотыгой в порыве чувственной тоски о «старых добрых временах».

Современный мир изобиловал фанатиками в белых колпаках, готовыми сутки напролёт стоять у плиты, трансформируя на поток пресловутую materia prima [1] — так почему не воспользоваться их любезной доступностью и не перепоручить им столь пустое, но — увы — необходимое дело?

Тем не менее, время от времени его посещало своего рода кулинарное вдохновение, тогда Блэк мог соорудить целое произведение недолговечного искусства — скажем, ризотто с трюфелями, идеально прожаренный стейк, лосося на гриле или даже шоколадный торт по шведскому рецепту. С каплей коньяка (личное ноу-хау).

Но масала? Так далеко его эксперименты не заходили.

Он открыл кран. Подождал секунд десять, налил воды в стакан, залпом выпил.

На самом деле, Алан куда больше уважал водопроводную воду — опять-таки, не из экономии, а из принципа. Людей, покупающих бутылки при наличии питьевой воды в лондонских кранах (после установки качественного фильтра так и вовсе чистейшей) он считал неисправимыми дебилами и был бы рад обязать их помимо прочего платить налоги на воздух и грязь под ногами, коль скоро они такие тупые. У себя дома он тем не менее держал стратегический запас «Evian» — стекло, разумеется, не пластик (ещё и лимитированная коллекция). Отчасти на случай отключения воды, но куда больше ради гостей. Чтобы можно было за столом предложить им кристально чистой минеральной водицы в эксклюзивном оформлении от модного дизайнера, а самому пить прямо из крана, наблюдая весь этот цирк.

Пока он улыбался своим мыслям, Нала подошла к нему сзади и мягким лаконичным касанием попросила подвинуться. Набрала воды в бутылку и поставила её в холодильник.

В этот момент он понял, что вновь недооценил свою юную знакомую.

— Давай проясним один момент, — предложил он, — ты из смешанной семьи, так?

— Отец родился в семье эмигрантов. Двойных эмигрантов, если хочешь: когда он и его старший брат выросли, мои бабушка с дедушкой вернулись в Индию. Сказали, довольно с них холодов и дождей, и щемящей тоски по родным краям. Они так и не сумели ассимилироваться — да и не желали. А вот папа остался здесь, работает фармацевтом. У дяди свой магазин в Саутхолле. А мама — англичанка, преподаёт литературу в старших классах.

Алан вздохнул. Мать-преподавательница — как ему это было горько знакомо… Его мама, Лерисса Блэк, свыше четверти века вбивала в головы нерадивых дарований католической грамматической школы святого Бернарда [2] французский язык. У школы даже девиз был французский: Dieu Mon Abri.

Господь — моё прибежище, как бы не так!

Стоит ли упоминать, что он был обречён посещать эту школу с одиннадцати до восемнадцати лет и изучать язык Наполеона и Жерара Депардье не только до получения GCSE [3], но и вплоть до A-levels [4]. Да ещё и сдавать его на финальных экзаменах.

А каждый урок Лериссы начинался с фразы «Silence, mes enfants!» [5], независимо от возраста учеников и уровня шума в классе, а также с диктантов по Мопассану.

Как ему это было горько знакомо…

Впрочем, у Налы обнаружились воспоминания совершенно другой направленности: неожиданно счастливые. О том, как они читали все вместе произведения не из школьной программы и открыто их обсуждали; об экскурсиях и вылазках на природу в классные часы, о сочинениях, которые оценивались по степени креативности и свободомыслия учеников…

— Может, ты объяснишь мне как непосвящённому, что мы такое готовим? — прервал её Блэк, не намеренный разделять ностальгические радости и уже пять минут как гадавший, с какой целью его снарядили нарезать лук.

— Тикка масала. Традиционно в это блюдо добавляют курицу, но сегодня у нас веганская версия.

Нала обжаривала в сковороде неопознанные кубики в маринаде, так что на слове «веганская» брови Алана поползли вверх. Он, конечно, не запамятовал сказанное его собеседницей ранее в таверне, но как-то не придавал этому значения вплоть до текущего момента.

— И это? — Он указал на сковородку.

— Тофу.

Блэк еле удержался от обречённого вздоха. Хотел было уточнить, не найдётся ли в доме еды для нормальных людей, и не сбегать ли, в случае чего, до ближайшего Tesco, но девушка, разгадав его намерение, возразила:

— Это не так уж плохо. Ты хоть раз пробовал тофу?

Конечно, нет. В мире вообще довольно вещей, которые совсем не обязательно пробовать, чтобы знать, что добром это не кончится.

— А ты всё же попробуй, — предложила она, прочитав ответ на лице, которое Алан не счёл нужным блюсти. — Довольно вкусно. И потом, разнообразие…

Тайские сверчки тоже весьма разнообразны, подумал Блэк. Он даже съел одного на спор в Паттайе — и ставки, надо признать, того стоили. А сейчас никакого пари не предвиделось.

Лук, аккуратно порезанный, перекочевал на сковороду, многообещающе зашипел, разнося по не оснащённой вытяжкой кухне пряный овощной аромат. Алан решил до поры сменить тему.

— Скажи, в чём, собственно, разница между масалой и карри?

Нала задумалась: двумя словами здесь было явно не обойтись. Карри — это ведь и растение, и смесь специй, и название блюд; масала — традиционный микс из приправ, насчитывающий сотни вариаций в зависимости от региона, традиций, даже просто фантазии повара. В её семье, к примеру, прижилась смесь под названием 5C (как её окрестила мама) — кардамон, корица, кориандр, гвоздика и кумин [6]. Базовый, неизменный состав, к которому по желанию добавляли чёрный или красный перец, мускатный орех, куркуму… Пришлось постепенно изложить это своему гостю, а заодно предложить составить собственную смесь на вечер — или вообще, как сложится.

— Это конструктор, — говорила она, расставляя на вытянутой столешнице стеклянные банки с разноцветным содержимым. — Все равно что LEGO. Важны не просто составные части, но и пропорции. Масала — это не готовая приправа. Это процесс. Возьмём, допустим, кумин и чёрный кориандр, чайную ложечку паприки… Подай мне куркуму, пожалуйста.

Он бы подал, если бы сумел её распознать среди всей этой баночной пестроты. Как-то так он себя ощущал на первом курсе университета, потерянный в параграфах и положениях нормативных правовых актов. Потом стало легче. Он даже обрёл суперспособность цитировать любой том Lloyd’s Law Reports, в том числе во сне.

Но вряд ли хоть один из томов помог бы ответить ему на вопрос, где находится куркума.

— Предлагаю обойтись без неё, — заявил Блэк, ничуть не смутившись, протянув деревянную мельницу с чёрным перцем. — Лучше это. И немного гвоздики. Назовём финальный микс Black Powder.

От кориандра и щепотки корицы он, тем не менее, не сумел оградить смесь. Последняя раздражала его больше всего, напоминая о беглянке Элеоноре — и далее по цепочке о своём невыездном статусе, проблемах с трастом, Поппи Меррис… Поэтому дальнейшие кулинарные изыски он помнил слабо. В памяти отложилось лишь как он стоял у сковороды-вок и уточнял состав маринада: «А в нём есть твоя хвалёная куркума (разумеется, есть)? А это что — тимьян или тмин (как выяснилось, ни то, ни другое)? А почему это пахнет… детством в Дели, которого у меня не было?»

— Еда в Индии — это больше про чувство, — добавила Нала напоследок, доставая тарелки. — Если чувствуешь — всё получится.

— А если нет? — уточнил Блэк, расстилая скатерть и раскладывая приборы.

— Тогда получится лондонская индийская еда.

Блюдо из тофу, он был вынужден признать, вышло весьма недурственное. Возможно, не ведая подоплёки, он принял бы его за курицу или индейку — с таким обилием специй даже резиновая подошва покажется мясом. Но, отягчённый знанием, был вынужден искать недочёты.

И находить. Но держал свои мысли при себе.

Кошка и её четверолапое потомство, напротив, были не столь галантны. Мешались под столом, тыкались мордой в икры, даже имели наглость царапаться, выторговывая лакомства.

— Так, мисс Мяу, — протянул Блэк, отодвинув стул и взглянув на пушистую нахалку, с мимикой, достойной викария, распознавшего тонкое богохульство, — вы, кажется, что-то перепутали. Это мой ужин.

Кошка, нисколько не смутившись, продолжала тереться о лодыжки, оставляя на джинсах шерсть.

Алан встал в полный рост, взял в руки вилку и строго ткнул в сторону.

— Котам — за линию ковра. Кухонный протокол гласит: те, кто не оперирует столовыми приборами, не получают порцию.

Мать семейства возмущённо фыркнула и прыгнула на табурет, явно собираясь оспаривать постановление. Один из котят — чёрный как уголь — принялся играть с бахромой скатерти, но тут Блэк щёлкнул пальцами и прищурился:

— Ты думаешь, я шучу? Я, между прочим, юрист, и абсолютно серьёзен.

Нала не удержалась от смеха.

— Какой же ты строгий, Алан.

— Не строгий. Последовательный. — Он снова уселся, не сводя взгляд с распоясавшейся фауны. — Я пятнадцать лет боролся с пиратами, мошенниками и солидными корпорациями. Думаешь, мне страшен хвостатый шантаж?

— Они просто хотят понюхать, — хихикнула Нала.

— Пусть понюхают мечту. Вон там, за окном. Подальше отсюда.

Пёстрый котёнок мяукнул так жалобно, что Алан всё-таки нехотя сдался.

— Ладно. Один кусочек. Один. Предположим, что всё, оказавшееся на полу, — вне моей юрисдикции.

Кошка, к его удивлению, быстро расправилась с тофу и попросила добавки — что так или иначе несколько убедило его пересмотреть свои взгляды на сою.

— Как твой отчёт о выставке, Нала? — полюбопытствовал Блэк, не обращая внимания на продолжение концерта под столом.

— Готов и проиллюстрирован, благодарю. А ещё у меня наконец-то появился материал для диплома. Надо будет отметить пару дополнительных местечек на карте и наведаться туда с расспросами. Знаешь, ты прав: это действительно легче, чем кажется на первый взгляд.

— Ты очень продуктивна, — отметил он с одобрением и добавил, что, учись та на юридическом, он бы с радостью принял её в штат. — Позволишь взглянуть на доклад?

Девчонка, помимо прочего, оказалась ещё и грамотной — добродетель, которая в последние годы становилась редкостью. На семь тысяч символов ни одной ошибки, идеально выдержанная стилистика и соответствие британским типографическим стандартам — за исключением пробелов до и после длинного тире.

— Не желаю мириться с их отсутствием, — пояснила Нала. — Это… неправильно.

— Нонкомформизм прекрасен, когда дозирован. Примерно как корица в твоей масале. Не всякий бунт стоит того, чтобы его затевать… по крайней мере, преждевременно.

Девушка вздохнула и убрала пробелы.

— Лучше?

— Нет, конечно. Зато по правилам. Чтобы научиться их нарушать, приходится для начала учиться им следовать, только и всего. А перо у тебя хлёсткое, самобытное, и вместе с тем справедливое. Не думала заняться журналистикой?

Таков был его ответный удар на предложение писать триллеры. Нала скромно пообещала подумать. По глазам было видно, что она замыслила вернуться к этой теме, когда тот будет меньше всего ожидать.

Ужин был завершён, посуда вымыта, усатое трио, убедившись, что занавес опущен, удалилось по своим делам.

— Предлагаю выехать в одиннадцать, — озвучил Блэк, прежде чем неловкое молчание обрело хоть какой-то шанс повиснуть в воздухе. — Таким образом, у нас в запасе ещё три часа. Карты или шахматы?

Он не спрашивал наобум: на стеллаже, маскировавшем облезлую спинку дивана, раскорячившегося прямо посреди гостиной, имелось и то, и другое. А также Твистер и Монополия — но это было уж слишком, не говоря о том, что уместнее в более многочисленной компании.

— Предпочитаю слова, — призналась Нала. — Психологические игры. Правду или действие. Мафию.

— Абсолютно все игры базируются на психологии, Нала. Даже те, в которых превалирует удача. Стало быть, шахматы.

Он уже вынул доску и теперь расставлял фигуры на кофейном столике, убрав с него вазу, полную фруктов.

— Как насчёт молочного коктейля с манго? — предложила она, бросив взгляд на вазу.

— Идёт. Только не говори мне, что ты переводишь тему оттого, что не умеешь играть.

— Не умела бы — так бы и сказала, — усмехнулась Нала, с явным надрывом. — Не забывай: эта игра родом из Индии, так что ты на моём поле.

Она нарочито строго взглянула на него поверх очков и удалилась к блендеру, прихватив с собой фрукты. Подумать только, флиртовала!

Блэку пришло на ум, что родиной Камасутры тоже является Индия, но это совершенно не значит, что всякая девица с индийскими корнями в ней хоть что-нибудь да смыслит. С другой стороны, эта мысль дала ему идею разнообразить игру.

— Стало быть, правда или действие? — флегматично протянул он, закончив расстановку фигур. — Хорошо. Выигравшему партию приз: одна правда от побеждённого — или один поступок. Любой. Видишь ли, Нала, просто требовать действий или ответов слишком легко. И то и другое надо заслужить.

Ответом ему стал шум блендера — резкий, визгливый, невольно приковавший внимание: Алан краем глаза наблюдал, как техника чавкала, пережёвывая янтарную мякоть, запивая её густым йогуртом.

Шум прекратился, тогда она наконец удостоила тишину репликой:

— Хорошо, мистер адвокат. Буду рада узнать, что за правду ты сможешь поведать.

В каком-то смысле она имела право на браваду: играла девушка уверенно и явно не была новичком. Так что победа далась Алану не слишком легко, и он остался этим доволен.

— Лучше выпей коктейль, — предложила Нала, абсолютно не огорчившись своим поражением, — не то расслоится и потеряет вкус.

Блэк последовал её совету. Последний раз он пробовал нечто подобное в Таиланде, когда Элеонора заманила его на фруктовый рынок, несмотря на все попытки этому воспрепятствовать. Фрукты ему всегда были как-то до лампочки (его собственное определение, в котором он позволял себе толику сниженной речи), а любой очередной гуаве или классическому apple a day он предпочёл бы первоклассно прожаренный бифштекс с кровью — или на худой конец свиную отбивную.

Зато Элли обожала фрукты. Восторгалась миниатюрными бананами, так и напрашивающимися на скабрёзную двусмысленность и сравнение в свою пользу; ананасами, которые «только в этих краях» имели такой нежный вкус, почти без кислоты; папайей (было бы чем восторгаться! На вкус что варёная морковь) и манго… И коктейлями из этого манго… Неплохими, как оказалось на поверку, хоть он и плеснул бы в них рому. А Элли смеялась над этой шуткой, и карамельный загар её плеч контрастировал с белизной декольте, и…

В общем, нашёл время предаваться воспоминаниям! Алан парой выверенных глотков осушил стакан, собственноручно отнёс его в мойку, как следует сполоснул. Пусть собеседница дожидается приговора, пусть гадает: действие или правда?..

— Правда, — сказал он наконец, возвращаясь к доске. — Откуда весь этот урбекс-лоск? Увлечение стариной и загадками на лезвии закона?

— Откуда… — Вопрос явно застиг её врасплох, но не своей сложностью, а наоборот, очевидностью. Как если бы Алан спросил, откуда у неё две ноги. — Я всегда была сорвиголовой. Мы с мальчишками с детства лазали по стройкам и гаражам, в средней школе увлекались паркуром. Так что риск для меня в порядке вещей. А вот архитектура… Думаю, интерес к ней проснулся в выпускном, наряду с увлечением философией. Её ещё называют «застывшей музыкой». Одним из видов искусства, имеющим, помимо прочего, ярко выраженное практическое значение. Не просто что-то, созданное ради красоты, а чем ещё можно напрямую пользоваться. Это подкупает. Я не люблю вещи без назначения.

Чёрт возьми, это был один из основных постулатов Элеоноры.

— Как-то так, мистер адвокат, — подытожила она и рассмеялась. — На самом деле, я могу долго рассказывать про урбекс, про то, как я листала отчёты на форумах и вздыхала оттого, что у нас в Питерборо днём с огнём не сыщешь монументальных построек. А потом весной четырнадцатого года знакомый предложил мне сгонять в окружную больницу в Вест Тауне — до того, как её снесут. С этого всё и началось. Одну минутку…

Она принесла из комнаты ноут. Опрокинула его рядом с доской, принялась показывать фото.

— Больница на триста коек, открыта в конце двадцатых. Мне довелось лежать в детском отделении с травмой колена. В 2010 году эксплуатация прекращена, и всё-таки да, год назад её сровняли с землёй. Вот внутренний двор, здесь всё заросло терновником. До сих пор смех пробивает, как вспомню, когда мы с приятелем свалились в него, перебравшись через забор… Не самый приятный опыт! А вот здесь, смотри, навесной потолок частично обвалился, хорошо ещё на нас сверху ничего не рухнуло. А вот звезда на полу, и название округа…

«Спросил, что называется», — думал Блэк, пока она листала фотографии. Знал бы, что этим кончится…

— А вот здесь рассыпались патроны для дробовика…

— Да? Типичный Питерборо, я полагаю.

Она усмехнулась:

— Столичные предрассудки. Но, честно говоря, я сама не знаю, откуда там столько патронов.

— Увеличь фото, — внезапно попросил он. Не дожидаясь, сам провёл пальцами по панели, сфокусировал взгляд на гильзах. — Это специализированные дробовые патроны, предназначенные для штурма зданий. Fiocchi, если не ошибаюсь. Итальянская фирма. Используются правоохранительными органами или спецслужбами для проникновения на объект, освобождения заложников и так далее. Их основное назначение — не убить, а устранить препятствие. Судя по всему, кто-то воспользовался патронами чтобы получить доступ к больничным помещениям: санкционированно или нет — уже другой вопрос.

Нала впервые за вечер взглянула на него как-то по-особенному.

— Откуда тебе это известно?

— Ну, слушай, — усмехнулся он, — по-твоему я всего лишь юрист, который умеет играть в шахматы, да? К слову об этом: выиграешь следующую партию — расскажу как есть. Пока добавлю, что я не только изучал теорию в университете, но и практику… В весьма специфических условиях, куда простой судья не сунется, и где иногда требуется человек, умеющий не только составлять контракты, но и вышибать двери.

Увы, вторая игра тоже завершилась для неё поражением. Можно было, конечно, поддаться в серии заключительных ходов, но Блэк не настроен был играть в поддавки.

— Ты чересчур деликатничаешь, когда требуется принимать жёсткие решения, — растолковал он. — Или так, или ты намеренно отдаёшь победу в мои руки. Отыграем, допустим, с хода, где я жертвую ладью…

— Потом, — отмахнулась девушка. — Пока выбирай: правда или действие?

Алан потёр подбородок, имитируя глубокую задумчивость.

— Действие. Но не сейчас: отложим до лучших времён. Я потребую его, когда придёт время. А пока что я предлагаю вернуться к ладье…

Они сыграли ещё две тренировочные партии (на сей раз без правды и без действий). Последнюю ей почти удалось выиграть. Почти.

Путь по ночным субботним улицам занял не больше получаса. Дорога оказалась более чем знакомой — их интересовало здание аккурат напротив Вестминстерского магистратского суда. Это был один из не самых часто посещаемых Блэком судов (морское право — не местная стезя), но несомненно у него имелись связи в здешних стенах.

«Ягуар» остановился в переулке неподалёку, напротив шведской церкви, за каким-то «Порше» с нарушениями координации, перекрывшим своим выпендрёжным задом с четырёхтрубным выхлопом аж половину тротуара. Волей-неволей пришлось подстраиваться под его парковку, рискуя ограничить жильцам доступ к входной двери.

— А, — промолвил Алан, выйдя из машины и уставившись на дорожный знак с табличкой Blind people прямо перед «Порше». — Это всё объясняет. Кроме, разве что, упущенного момента в законодательстве, когда слепым начали выдавать водительские удостоверения.

— Кто бы говорил, — развела руками Нала и многозначительно кивнула в сторону его F-Pace.

— А здесь-то что не так? Кого угодно спроси — чистый перформанс, сто процентов искусства и ни грамма фальши. «Мистер Блэк, вы припарковались на тротуаре…» — «Это не парковка, это — инсталляция». — «Но здесь табличка для незрячих». — «Это название работы. Авторское высказывание о границах частного и публичного. О критиках, что не видят дальше своего носа…»

Нала хохотала, запрокинув голову — по-детски, искренне. Он пытался разгадать такую перемену настроения: обычно эта девушка была серьёзной, готовой на всё ответить цитатой по случаю, а сейчас — глядите-ка! — смеялась над простенькой пародией на городских надзирателей, даже не самой талантливой.

Блэк не поверил бы, если бы кто-нибудь разъяснил ему, что Налу больше всего веселили его попытки нарочито плохо сыграть чужую роль, пошутить так, как ему, в общем-то, не свойственно.

И то, смех её длился недолго. Она взяла его за руку и потянула через дорогу. Алан инстинктивно не поддался, тогда Нала отпустила его и достала камеру.

— Раз это инсталляция, сэр, тогда позвольте, щёлкну на память.

— Это не фото, это уже улика, — возразил Блэк, поправляя причёску.

Таким он и угодил в кадр — со своей фирменной улыбкой, рука согнута в локте, небрежно касается волос. А сам весь в DIESEL, и глаза скрывают явно больше, чем говорят. За спиной — доказательство совершённого деяния, вызывающего, однако, не стыд, а неприкрытую гордость.

— Назови этот снимок Parking with style, [1] — бросил он. — Если распечатаешь, подпишу. Кстати, ты уверена, что нам не пригодится монтировка или ещё какие-нибудь инструменты из набора юных взломщиков?

— В прошлый раз не пригодились, — уверила его Нала.

Как же! Следовало догадаться, что ключевой фразой в данном случае выступала вовсе не «не пригодились» (двойное «не» особенно звонко отскочило от языка, пусть даже только мысленно), а «в прошлый раз».

Под покровом темноты двое обогнули здание и, убедившись, что улица достаточно пуста и они не привлекают ничьё внимание, полезли через высокий, но узкий заборчик, заботливо венчавшийся тремя мотками колючей проволоки. Для начала Блэк подсадил девушку, затем вскарабкался сам — со второй попытки. Нижняя проволока при ближайшем рассмотрении оказалась податливой и легко отодвинулась в сторону.

— Только не забудь вернуть её на место, — прошептала Нала.

Блэка куда больше беспокоила камера, нацеленная прямо на этот пятачок дороги. Они засветили её фонариком, но чёрт её знает, может, этого было недостаточно. С другой стороны, они не банк грабили, а всего лишь проникли на территорию неэксплуатируемого объекта. Даже не секретного. Кто там изучает записи с камер в такое время суток?

Он свесил ноги и спрыгнул по ту сторону заборчика. Нала уже поджидала внизу, по-видимому, готовая саркастически намекнуть, что это только начало. И многим другим на месте Алана такого начала, признаться, хватило бы; да что там, он сам уже успел набить пару синяков и оцарапать руку. Но вид у него по-прежнему сохранялся такой, будто эта вылазка — сущий детский сад по сравнению с реальными объектами, на которых он побывал в обход законодательства и воли несогласных. И вышел оттуда живым.

А всё потому, что так оно и было.

По ту сторону забора сгрудились мусорные баки и мусор, не уместившийся в баках. Ржавые пожарные лестницы, битый кирпич, двери чёрного хода с внушительными замками.

Окна были заколочены на совесть, исключая одно, полуподвальное, с торца. Впрочем, и оно, как оказалось, изобиловало свежими гвоздями, которых здесь раньше не наблюдалось.

— Ой…

По этому «ой» он и определил, что монтировочка бы сейчас пригодилась. Но что поделать — работали с тем, что имелось под рукой. Точнее, самими руками.

— Посторонись, — попросил Блэк и толкнул раму плечом.

Окно давно уже сдалось под натиском времени и вандалов — видно было, что через него лазали внутрь, и не раз, просто нагрянула ревизия, обнаружила дыру и наспех залатала. Но не слишком усердно. Оставалось лишь немного поднажать. Чем Блэк и занялся, невзирая на холодящее душу ощущение, что от очередного толчка рухнет не только рама, но и целое крыло: кирпичная стена хоть и казалась прочной на ощупь, но уж больно от неё веяло какой-то древностью, сродни той, что является в кошмарах, где всё вокруг рушится при каждом шаге и попытке бежать…

Тем не менее он толкнул ещё раз — и старое окно поддалось, хрустнуло стеклом, но куда больше древесиной, отслоилось от проёма, образовав щель.

Алан приподнял голову, ощутив холодный ветер, дунувший в лицо. Нала уже стояла рядом, с глазами, излучавшими не столько опасение, сколько азарт.

— Сильные руки у тебя, — заметила она, взглянув на него с едва заметной ухмылкой. — Надеюсь, ты не боишься тёмных подвалов?

— Только если там нет мобильной связи. Вообще, бояться их глупо, но недооценивать, всё же, не стоит, — ответил Блэк, не моргнув, и уточнил, кивнув в сторону поруганной рамы: — Лезу первым? Или сохраняю остатки джентльменства?

— Ты не был чересчур галантен с архитектурой девятнадцатого века.

— Она первая начала. Не оправдала наших ожиданий.

Скрип несмазанных петель, тяжёлое дыхание, и вот они уже внутри. Густая мелкая пыль смешивалась с туманом, стелющимся по полу. Картина, развернувшаяся перед ними, могла бы стать достойной декорацией к фильму ужасов: облупленные стены в лохмотьях штукатурки, растрескавшиеся чумазые двери с въевшейся копотью, а где-то вдалеке сквозь мутное окно еле пробивалась слабая, но однозначно полная луна.

Потянуло сыростью и разложением — и чем-то кислым, медицинским, будто призраки бывших пациенток до сих пор собирались здесь на утренний приём лекарств. Блэк намеревался пошутить по случаю, но сдержал порыв. За спиной раздался лёгкий скрежет, и он мгновенно подавил инстинктивную реакцию на этот звук. В конце концов, они здесь не для того, чтобы пугаться.

Позолотили серость светом фонарей, подивились количеству паутины в углах и двинулись на разведку, вскоре оказавшись в узком подсобном коридоре. В полукромешной тьме Алан успел рассмотреть покосившийся потолок и зловеще склонившийся шкаф, после чего пол под ними не выдержал.

— Осторожно! — почти одновременно вскрикнули оба, но было уже поздно. Дощатый настил крякнул, и вся конструкция с жалобным стоном повалилась вниз, утащив их за собой.

Полёт вышел коротким, но выразительным. Алан успел схватить девушку за руку и фактически опрокинул её на себя, как на спортивный мат.

С глухим «ух!» он ударился затылком о что-то мягкое и шуршащее, при этом не выпустив из рук фонарик, не раздавив рюкзак и — что важнее — не покалечив Налу.

— Ты как? — спросил он, ощущая тепло её дыхания на своей щеке.

— Жива. — Девушка приподнялась на локте. — Знаешь, в прошлый раз нас было трое, и мы намучились с перелезанием через забор, с проникновением на первый этаж через неисправный лифт, но ни один из нас не умудрился грохнуться на этом самом месте. Что вообще произошло?

«Да то, что какой-то недоумок оставил на пути гнилые доски», — подумал он, а вслух отговорился: мол, ничего особенного, случается.

— Угу.

Она скользнула по его лицу бело-лунным светом фонаря и провела ладонью по подбородку, смахивая крошки извёстки, запутавшиеся в щетине.

Алану пришло на ум, что сейчас был бы самый подходящий момент её поцеловать. Ну, если бы дело происходило лет десять назад — а лучше пятнадцать. Именно так он поступил бы в те годы, оказавшись с девчонкой в тёмной гулкой заброшке, от которой мороз по коже и не исключены привидения. А потом отшутился бы, эффектно отыграл ход, чтобы она сама боролась за его внимание.

Но сейчас акценты сместились — хотел бы он сам понять, куда. А пока с этим разбирался, было не до резких движений.

Алан встал, облокотился на стену, помог подняться спутнице. Убедился, что камера цела, и направил фонарь в дальний угол. Тот высветил что-то пыльное и склизкое одновременно, на поверку оказавшееся той самой «слизеринской» плиткой. Действительно, на редкость тошнотворно загадочный цвет. Зелень Гинье, что ли, его называют, он же виридиан. Aston Martin ещё выпускает спорткары в таком колере и, чёрт возьми, Алан купил бы один, будь у него чуть больше денег на глупости — и, наверное, меньше мозгов и самоконтроля. Впрочем, впереди маячит ещё кризис среднего возраста (так говорят), и всё может представиться в ином свете.

Блэк, не желая об этом думать, скомандовал: «Вперёд!» — просто чтобы разрубить тишину и одолевающие в ней мысли звуком собственного голоса.

Лестница была узкой, но сбитой на совесть, с крепкими перилами и почти не скользкими ступеньками. Он поднялся на один пролёт, но девушка следом не шла.

— Алан, подсветишь сверху? — попросила она. — Из-за угла. По диагонали. Ещё чуть ниже… Вот так.

«Что-то мне это напоминает…» — подумал он, имея в виду свои фотографические упражнения с Элеонорой.

Лестница позировала с грацией парадных ступеней Букингемского дворца. Блэк выглянул из-за угла — Нала скрылась под завитком ковки перил и пыталась снимать сквозь него. Теперь он ясно и бесповоротно понял, что они здесь застрянут очень надолго. Что эта эстетка не удовольствуется вариантом «пришёл, отщёлкал и ушёл». Взглянул на часы, подсветил их фонариком. Внизу раздался вздох возмущения, за которым последовало: «Хотя, нет-нет, оставь такой полумрак! Идеально!»

Он попробовал наудачу напомнить про журналы, ради которых оба явились сюда.

— Ах, точно. Идём.

Подействовало! И лестница не пригодилась — оставили её за спиной, продолжив путь по гулким подвальным коридорам.

— А вот здесь любопытное, — провозгласила Нала, — настоящий позвоночник.

Не обманула. На полке металлического, некогда небесно-голубого стеллажа в кровоподтёках ржавчины лежали человечьи кости — потемневшие, пыльные, кое-где стесавшиеся, но позвонки чётко выступали в свете фонаря.

А на соседней полке — ветхие журналы в твёрдом переплёте, с отслаивающимися корешками; на одном из них значилось SAM, 1985.

— Восемьдесят пятый год, не так давно, — заметил Алан. — Уж не Сэма ли это хребет? Разобран, так сказать, по косточкам за то, что осмелился заглянуть в женскую больницу.

— Не только женскую, но и детскую, — напомнила Нала, склонившись над вздутыми распухшими тетрадями в белёсых плесневых наростах. — Он вполне мог быть ребёнком. Находился здесь с января по октябрь, судя по записи. Но что произошло потом?..

Алан не стал выдвигать гипотезы.

— На твоём месте я бы не касался этих журналов. Дышать плесенью — неважная идея. Кстати, SAM — это сокращение от Samaritan. Я так считаю. Проверять, листать страницы без перчаток и маски не рекомендую.

— Ладно, капитан. Давай свет.

Фотосессия журналов заняла ещё минут пятнадцать. К большинству они благоразумно не притронулись, некоторые, менее повреждённые, открывали. Записи доходили аж до тридцатых годов минувшего столетия.

Алан думал о том, что это, как минимум, довольно странное времяпровождение. Он предпочёл бы в самом деле ограбить банк — адреналина больше, награда выше.

В дальнем коридоре что-то гулко хлопнуло о стекло, как будто в него врезался голубь. Не исключено, что так оно и было.

Оба переглянулись.

— Ну, теперь-то ты довольна? — спросил Блэк. — Документы получили свою порцию эфирного времени, и теперь, я считаю, самое время прошвырнуться по этажам. Взглянуть, что тут есть.

Нала не ответила. Она делала снимок их отражения в разбитом стекле секретера.

— Теперь да, — сказала она наконец.

— Тогда вперёд, мисс специальный корреспондент двадцати восьми дней спустя. Пока нас не обнаружили другие любители подвальной эстетики.

— И не напали с монтировкой.

— Которой у нас, напомню, при себе нет.

Они двинулись обратно к лестнице и неисправному лифту. Алан оглянулся на секунду, бросил взгляд на пыльные галереи и ухмыльнулся:

— Parking with style. Breaking with grace. [2]

Нала повернулась через плечо.

— Ты это только что придумал?

— Я полон экспромтов.

Собеседница промолчала, но похлопала его по плечу с особой теплотой, говорившей о том, что она оценила оксюморонность ответа.

— А теперь самая захватывающая часть, — провозгласила она. — Дверь на первый этаж заблокирована. Нам придётся пробираться наверх через шахту.

Алану ранее не приходилось карабкаться вверх по лифтовой шахте. Спускаться по ней с десятого этажа со скалолазным оборудованием — да, выпало как-то раз. А потом прорываться через оцепление на внедорожнике, угнанном с подземной парковки; славные деньки… Лиловый костюм в едва заметную клеточку, даже не смявшийся и не запылившийся, металлический кейс с весьма ценными бумагами из архива, «Беретта» за кожаным ремнём от мэйферского мастера, предпочитающего не афишировать свою трудовую деятельность. На пассажирском сидении — платиновая блондинка из северных спецслужб, его личная валькирия.

И тем не менее, ему не приходилось карабкаться по лифтовой шахте.

Как выяснилось, этот урбекс-нуар потребовал куда больше силы и ловкости, чем ожидалось вначале. Оба не без труда разомкнули несговорчивые латунные створки, ещё старого образца, — и те победно схлопнулись за спиной.

Сам лифт застыл между третьим и четвёртым этажами и многообещающе навис над головами чёрной клетью. Алан старался об этом не думать, но сознание упорно возвращалось к подсчёту вероятности, с которой эта махина решит, что самое время наконец обрушиться.

— Становись на плечи, — скомандовал Блэк. — Там есть за что зацепиться?

— Не переживай, на первом этаже дверь более податлива.

С первого раза у неё не получилось как следует ухватиться за порожек. Девушка повисла в воздухе, шаркая ногами по бетону в поисках точки опоры.

— Отпусти руки. Я ловлю. Попробуем ещё раз.

С третьей попытки она наконец проникла в проём и открыла дверь. Свесилась, подала руку.

— Не смеши меня, девочка.

— Никто не смеётся, — возразила она и тут же скрылась. Наверху прожужжала застёжка молнии, сопровождаемая шорохами, и наконец Нала вновь появилась в проёме, сбросив к его ногам конец верёвки.

— А. Значит, шнур ты захватила, а монтировкой решила пренебречь? И полагаешь, что сможешь вытянуть меня на площадку?

— И не таких вытягивала, — звонко откликнулась она. — Обрати внимание на скобы по правую руку. Хватайся за них по мере возможности, они прочные. Ну… условно.

Не было у Алана веры в этот план. Но и другого плана тоже не было. Он уточнил, нет ли возможности привязать верёвку, — увы.

Пришлось положиться на напарницу, которая действительно оказалась сильнее, чем ожидалось, и прочно держала трос. Время от времени он давал ей передышку, цепляясь за скобы и редкие выступы, но вот наконец добрался до порога и последним усилием втолкнул себя на этаж. Поднялся, деловито отряхнулся, даже если подозревал, что это бесполезно.

«Первый этаж, — гласила табличка у лифта, — приёмное отделение, выписка, ЭКГ, анализы, офтальмология, аптека, выход».

Всё было правдой, кроме последнего. На выход здесь можно было отныне не рассчитывать.

Оборудование вынесли ещё в конце девяностых. Остались пустые холлы, процедурные с выведенными из строя каталками, зал ожидания с заколоченными дверьми и дряхлыми креслами, посыпанными прахом минувшего столетия. Многие из видов уже были знакомы Алану по фотографиям, но запах… запах оказался в новинку. Посвежее, чем в подвале, надо отдать ему должное, но сдобренный порцией нашатыря и приправленный душком отхожего места.

«Молодёжь», — развёл он руками. У него, конечно, в двадцать были несколько иные приоритеты, но и Алан вкусил свою порцию нелепых вылазок, лихачеств по ночному Слау и перекуров у промзоны с сомнительными личностями, лишь немногие из которых оставались до сих пор на свободе.

Он из вежливости посетил все четыре этажа, замёл следы дизелевских подошв, поиграл в театр теней на облупленных розовых стенах и полюбовался на ночную Мэрилебон-роуд из овального окошка мансарды. Какой-то пьяница пытался перелезть через металлические перила, разделяющие противоположные потоки, и редкие автомобили, сквозящие мимо, сигналили ему скорее одобрительно нежели осуждающе.

— Я пытаюсь представить, как выглядела бы эта улица лет сто или двести назад, — призналась Нала. — Что могли бы видеть на моём месте пациенты.

— Вряд ли что-то кардинально отличное от нынешнего. Булыжная мостовая без ограждения, но в конских яблоках, газовые фонари, экипаж припозднившегося гуляки и тот же забулдыга, ну или его прапрадед, чудом не раздавленный колёсами. А кучер грозит ему хлыстом и кричит что-то вроде…

— Bloody hell, this is wild! [1]

Блэк и его провожатая переглянулись. Эта реплика не принадлежала ни одному из них.

С нижних этажей донёсся шум и топот, за ним — шипение, с которым призывают к тишине не намеренные соблюдать её сами, и кокетливое хихиканье.

В заброшенном пустующем здании звуки разносились лучше, чем в тщательно спланированном концертном зале — и даже лучше, чем в панельных многоэтажках с картонными стенами. Хихиканье переросло в шушуканье и звонкий шлепок, за которым последовал звук поцелуя.

— Оу, кажется, любители эстетики в самом деле объявились, — фыркнула Нала.

Блэк зажал её рот рукой, привлёк девушку к себе и прочитал в её глазах не то испуг, не то надежду на то, что он намеревался проделать то же, чем были заняты визитёры этажами ниже.

Но Алан всего лишь наклонился к уху и прошептал:

— Тс-с, не выдавай наше присутствие. Сейчас мы медленно, медленно спустимся и проберёмся за их спиной.

— Это могут быть мои знакомые, — предположила Нала полушёпотом, когда он отнял ладонь ото рта.

Не угадала. Никакие урбексеры в тот день не явились нарушить их покой. Судя по разговорчикам, которые вела парочка, он был из ночной смены охраны больницы, примыкавшей к этому зданию, она — новенькая медсестричка, ещё не отработавшая испытательный срок. У обоих вспыхнула интрижка, и он привёл её сюда, «показать лондонскую дичь викторианской эпохи». Оба проникли на первый этаж из соседнего корпуса, свистнув ключ у вахтёра, и пока что не слишком рвались на разведку.

К тому моменту, как Алан и Нала спустились по лестнице и укрылись за перилами, эти двое были настолько увлечены друг другом, что даже целому взводу спецназа не составило бы никакого труда промаршировать незамеченным — в том числе громыхая берцами и скандируя армейские рифмы. А ещё минуту спустя стоны молоденькой медсестры заглушили бы даже самые разухабистые из этих рифм.

Блэк не винил их: местечко располагало к романтике с прибабахом. Приведи он сюда Элеонору, всё неминуемо закончилось бы тем же. Разве что она не кричала бы так фальшиво, а он не действовал бы так неумело. Но сами разберутся, он тут нынче советы давать не намерен.

Держа Налу за руку, он прокрался к смежной двери, оставшейся приоткрытой, и уже в скором времени оба шагали по ярко освещённому больничному коридору соседнего учреждения. Держа голову прямо, не замедляя шаг, миновали регистратуру и пост охраны, прежде чем их окликнули, встревоженные их внешним видом.

— People are strange, — срезюмировала Нала уже на улице, за углом, ведомая по инерции, и позволила себе наконец рассмеяться в голос.

— When you're a stranger, — напомнил Алан.

И тут она ответила то, чего он больше всего ожидал и не ожидал:

— Faces look ugly…

— When you're alone.

— Women seem wicked…

— When you're unwanted.

— Streets are uneven…

— When you're down. [2]

Припев они уже исполняли вместе, держась за руки и удаляясь по Сеймур-плейс по направлению к Гайд-парку. Миновали пересечение с Йорк-стрит и двинулись дальше. Нала взглянула на их отражение в широкой витрине киоска и рассмеялась ещё больше.

— Как же мы извозились!

— И после этого, девочка, ты утверждаешь, что не слушаешь классический британский рок? Оттого, что предпочитаешь янки?

— Ну, Джим Моррисон — особый случай.

Она пожала плечами и в очередной раз достала фотоаппарат.

— Становись напротив витрины.

— Стоило догадаться, что для тебя день только начался. Готовишься запечатлеть мою душу?

— Не думаю, что она отражается при низкой освещённости и ISO 800.

— Полагаешь, ей следует быть зернистей?

— В каком-то смысле нам всем следует… — неопределённо ответила она, сделав снимок. — Алан… ты в курсе, что мы прошли поворот?

— Конечно, — ответил тот без тени сомнения.

— А почему ничего не сказал?

— Не тот случай, чтобы ставить это на вид. Возвращаемся?

— Я — своим ходом, — озвучила Нала тоном, заставляющим предположить, что её куда больше интересовала его реакция на это заявление, нежели оно само.

— В такой час? И в таком виде?

Он приблизился — не слишком вплотную, но достаточно, чтобы его присутствие стало невозможно игнорировать.

— Именно, — подтвердила она. — Я вся в пыли и паутине, и не могу позволить себе запачкать твой дорогой салон.

Блэк мысленно фыркнул: нашла прецедент! Он сам выглядел не лучше, а ему предстояло сесть за руль в любом случае. Но уговаривать он не станет. Если в этом заключается игра — увольте.

— Как ты планируешь добираться до дома?

— На велосипеде. — Нала достала телефон и переключила внимание на экран. — Здесь неподалёку точка Boris Bikes. Доеду до Elephant & Castle, оттуда — автобусом или пешком.

— А. Решай сама. Если что, для меня не проблема тебя подбросить.

Он проводил её до стоянки, подождал, пока Нала выберет велосипед и козырнул на прощание.

— Спокойной ночи, мистер адвокат, — задорно отозвалась та. — Это было весело. Надеюсь, мы отсняли достойный материал для триллера. Фото пришлю!

И укатила, сопровождаемая кузнечным стрёкотом.

Возникла крамольная мыслишка проследить за девушкой — убедиться, что та доберётся до дома без приключений. Алан сморгнул: сентиментальный он, что ли, становится? Ей столько же лет, сколько его стажёрам — взрослая девица, сама разберётся. И потом, Нала, он понял, из тех львиц, которые приземляются на все четыре лапы.

Ну или прямо на него, если уж представится случай.

Он щёлкнул пальцами, отгоняя эту мысль, направился к машине. Оглядел свою прелесть и в очередной раз вспомнил, за что не любит уличные парковки.

Нет, штраф за покушение на тротуар его не настиг, пусть даже «Порше» и след простыл, и он остался единственным мерзавцем на всю улицу. Зато какая-то сволочь в перьях нагадила на капот и на номерной знак. Прямо посреди двух шестёрок, меж которых густой белый след стекал, навевая неприличные мысли.

Алан был возмущён. Он гордился этой машиной и этим знаком: AB66 LAW. Приобрёл его за каких-то шестьсот портретов королевы, и явно не для того, чтобы его пачкали голуби.

Вообще, в последнее время слишком уж много шестёрок ворвалось в его жизнь отнюдь не в хорошем смысле.

Шестого октября его вызвали на беседу в SFO. Известили (по крайней мере, технически) двадцать шестого сентября.

Учредителей Valebrook Heritage Trust тоже было шестеро. Фактически, четверо — тех, кто реально что-то решал, но двое вписали своих заместителей и выделили им долю. А уж если считать подставных лиц…

Он моргнул и нахмурился.

Буквально сегодня (ведь полночь уже миновала), шестнадцатого октября две тысячи шестнадцатого года его матери исполнилось ровно шестьдесят лет.

И напоследок две шестёрки на номерном знаке оказались подло обосраны крылатой крысой.

Алан задрапировал сиденье покрывалом из багажника, забрался в машину и не мешкая отправился на круглосуточную автомойку, после — к себе.

Фонарь возле дома подхватил инфлюэнцу, чихал всю неделю, пока не погас, а потому у дорожки, ведущей к двери, Алан чуть не споткнулся о распластавшееся на тротуарной плитке тело.

Что ещё за…

Тело подало признаки жизни, но отнюдь не самые желанные. В его недрах что-то тревожно булькнуло и пророкотало, словно пробуждающийся вулкан. Затем этот самый вулкан пробудился и изверг фонтан лавы прямо на коротко подстриженную лужайку. Блэк в последний момент успел отступить. Извержение на краткий миг вернуло к жизни фонарь, позволивший осмотреть лицо вторженца.

— Ривз, поднимайся, — скомандовал Алан глухо и холодно, но достаточно властно, чтобы вдрызг пьяный непрошеный гость принял условно вертикальное положение, продолжая орошать окрестности.

Отмахнувшись от кисло-дрянного амбре, Алан подошёл к калитке, ведущей в подвал. Открыл её, подождал, пока схлынет волна, затем жестом указал внутрь. Пнул визитёра вниз по ступенькам, распахнул дверь, подпихнул его в сторону раковины и пригрозил утопить в ней, если он хоть что-то испачкает сверх меры.

Пока ещё Томас Ривз удостоился чести посреди ночи облевать порог Блэка и не распрощаться при этом с жизнью. Довольно щедрый поступок, чью цену Алан ему растолкует, когда тот протрезвеет.

Так или иначе, скомпрометированный аналитик GCHQ был ценным ресурсом. И его слабость только играла на руку. Уязвимые люди куда охотнее поддаются контролю.

«Вот у меня и появился личный заложник в подвале», — подумал Блэк, поднимаясь по лестнице. И то дело: прежде там располагалась прачечная, а сейчас это место служило… Да, собственно, ничем не служило, в нём только и было, что раковина и велосипед. На велосипеде Блэк иногда ездил в парк, пока не надоело таскать его вверх и вниз по ступеням. А вот раковина сейчас пригодилась.

Алан раздумывал над тем, спустить ли в подвал спальный мешок или, так уж и быть, пригласить горемыку в гостевую спальню, когда тот сам позвонил ему по телефону.

— Меня похитили, — сообщил он с кристальной серьёзностью.

Алан постарался не слишком воздевать глаза к потолку.

— Это не ко мне. Заяви в полицию.

— Блэк, не смешно! Ты же знаешь, я в бегах. Какая полиция?!

— Ну а от меня тебе что нужно? — Он говорил бесстрастно, без тени улыбки, несмотря на комичность ситуации.

— Меня взяли у твоего дома. Возможно, они следят за тобой. Будь осторожен.

Алан хмыкнул: не знал, что Ривз может быть таким заботливым. С другой стороны, он всего лишь прикрывал свой паранойяльный зад. И надеялся, видимо, что старый друг его выручит.

— Пить надо меньше, Томми, — напутствовал Блэк и, сбросив звонок, отправился в душ.

Позже, переодевшись в свежую футболку и шорты, он, конечно, поспешил Ривзу на выручку и был рад обнаружить, что помещение почти не пострадало. Кроме того, перепугавшийся «заложник» достаточно протрезвел, чтобы можно было пустить его в дом.

— Но не думай, что я позволю тебе разгуливать в таком виде по комнатам. В ванную. Живо.

Обнаружилось ещё одно неприятное обстоятельство: Томми приволок компьютер. Не просто свой неизменный ноутбук в рюкзачке, а целый системник. Самозабвенно пёр его в сумке, расшитой бирдекелями всех стран, объединившимися ради этой пенной вечеринки без пива. Как он сам утверждал — пешком. Через весь город. Из своей дыры на задворках цивилизации. В какой-то момент он героически позаимствовал чужой велосипед, но не справился с управлением. Никто на его месте не справился бы, если бы, одолеваемый одышкой, нет-нет останавливался в пабе-другом пополнить запасы топлива.

С пабами Ривз с недавнего времени был на короткой ноге: раздобыл какую-то дисконтную карту питейных заведений и так прикрутил бонусы, чтобы выпивка выходила чуть ли не даром. Разницу доплачивал пенсовыми монетками, найденными на тротуаре. Одно неудобство: не больше пинты-двух на бар, чтобы никто не вскрыл схему.

Но в его сегодняшнем вояже это не стало проблемой, ведь Ривзу пришлось добираться до центра и переходить через реку на северный берег. И будь благодатен коллективный гений, заботливо рассеявший пивные прямо по его маршруту.

Но это по-прежнему не объясняло, какого дьявола он приволок с собой стационарный компьютер.

А также рюкзак со сменой белья, каким-то рваньём и мотком проводов, которых хватило бы на праздничные гирлянды по всей Белгравии.

— Понимаешь, Блэк, — заявил он, выдув стакан тёплого молока и закусив булочкой, — я в полной жопе.

Это Блэк понимал и был готов подписаться под каждой буквой.

Слово за слово выяснилось, что недоброжелатели из GCHQ обнаружили, где скрывается Ривз, и собирались нанести ему визит. Как он это понял? Любой на его месте заподозрил бы неладное, когда на автобусной остановке прямо напротив его дома завёл моду сидеть какой-то странный тип. Он пропустил три автобуса подряд и глаз не сводил с окон. Тучный, в пальто, в шляпе, взгляд тяжёлый.

Затем он поднялся и ушёл.

— Просто поднялся и ушёл, понимаешь? — Томми прогулялся по кухне враскоряку, изображая походку того господина.

Это уже Блэк понимать отказывался. Точнее, какое отношение левый мужик с остановки мог иметь к GCHQ.

— А всё потому, что ты с ними не работал, — заявил Томми. — Это их стиль. Пошлют кого-нибудь узнать, дома ли объект, потом отрубят ему интернет, тот сунется из дома, узнать, что за чёрт — вот они его и сцапают! И что ты думаешь? Буквально через час после его визита пропал Wi-fi.

Алан взглянул на часы: полчетвёртого утра. Не самое лучшее время выслушивать чей-то алкогольный делирий.

— Но что ты думаешь, я не дурак! Собрал вещички, дождался темноты, и ка-ак рвану из дома. Еле добрался. Слушай, у тебя нет коленного ортеза? А то я…

— Может, ты наконец объяснишь, зачем приволокся сюда? — перебил его Блэк. — У меня тут, знаешь ли, не ночлежка.

Томми замялся.

— Я… ну… просто… не знал, куда идти. Можно к маме, в Мейденхед… Но далеко, и она будет задавать всякие вопросы. Понимаешь, ты как бы из всех моих друзей в Лондоне ближе всего.

Ривз виновато втянул голову на слове «друзей», как будто с его губ сорвалось страшное оскорбление. У Алана, напротив, на этом месте раздулись ноздри.

— Стало быть, мы друзья, Ривз? — произнёс он вкрадчивым голосом. — Тогда скажи-ка мне, друг… Как поступают с теми, кто заваливается к тебе в три часа ночи, обгаживает порог, устраивает пьяное шоу с похищением и заявляет вдобавок, что за ним хвост?

Томми нервно всхлипнул и поспешно проглотил последний кусок булочки.

— Мне очень жаль… — пробубнил он.

— Ну правильно, — ответил Алан. — Как известно, любой добропорядочный англичанин говорит: «Извините», когда только собирается сделать гадость, и: «Мне жаль», когда уже её совершил. Ладно, — добавил он, поднимаясь из-за стола, — считай, тебе повезло. Завтра я еду в Слау, так что заодно подброшу тебя к твоей мамочке. А сейчас марш в постель. Чтобы я тебя до утра ни видел, ни слышал, и если чего-то назавтра недосчитаюсь, компенсируешь из своих.

Конец второй части

Воскресенье, 16 октября 2016 года

Воскресенье. Разумеется.

Учитывая линейность времени, рано или поздно этот день должен был наступить.

Мать с утра пораньше уточнила сладким голоском, что много гостей не предвидится. Она собиралась отпраздновать круглую дату в тесном кругу, по-домашнему.

Будут всего-то тётя Мэйв, тётя Бернис (родные мамашины сёстры) и дорогая тётушка Кэролайн (сестра её матери, бабушки Алана), восьмидесяти шести лет от роду, большую часть из которых она провела суя свой крючковатый нос в жизнь окружающих.

Ну и, конечно, отец Себастьян, остригающий немногочисленную католическую паству местного прихода с елейной улыбочкой и притчей наготове. Передвигающийся по Слау исключительно на велосипеде, что английский дон Маттео. Разве что преступления не раскрывающий — но не факт, что не совершающий.

В общем, свои. Чёрт бы их побрал.

Вдобавок ещё этот Ривз, которого он грозился отвезти в Мейденхед. Во-первых, он спал мертвецким сном, и еле удалось его добудиться. Во-вторых, тот, проспавшись, вспомнил ещё одну деталь, которая ранее напрочь вылетела из головы.

— Я… это… — признался он, скромно постреливая глазками, — всю неделю следил за твоей дамочкой из Корнишона. Ну, мало ли, может тебе потребуется ещё какая-либо информация на её счёт…

У Алана пронеслось в голове «Что?!», промелькнуло «И ты молчал?!», промчалось «Выкладывай! Живо!», — но все ускакали в туман. Не его стиль. Он сухо кашлянул, поощряя к дальнейшим откровениям.

— И так вот, на этой неделе она ошивалась в Брюсселе, затем укатила в Америку…

«Точно сбежала, — подумал Блэк. — Солгала, что сотрудничает со следствием, и ускользнула. Тварь».

— …но завтра утром без десяти семь должна возвратиться. Судя по её билету. В Бельгии была по работе, а вот в Штатах, похоже, устроила себе коротенький отпуск…

Томми прервался, деловито протёр очки, посетовал на головную боль.

— Ну? — поторопил его Блэк, ожидая, когда Ривз начнёт уже наконец клянчить деньги. Впрочем, он не мог не отметить, что парень старался хоть как-то быть полезным: другой бы без зазрения совести попросил в долг (и не вернул, разумеется), а этот пытался что-то предоставить взамен.

— Так это… Я ещё выяснил, что в пятницу она побывала на подпольном аукционе в Нью-Йорке и приобрела там какой-то ценный экспонат. Что именно, не знаю, все лоты проходят под фальшивыми именами от благотворительных фондов, но должно быть годноту, если уж вывалила за неё пять миллионов долларов. В биткоинах. Вот это, я понимаю, благотворительность, — завершил Томми, сделав акцент на последнем слове, и заискивающе улыбнулся.

Блэк усмехнулся. Теперь стало понятно, отчего командировка Меррис так непозволительно затянулась. И что к побегу это отношения не имело.

— Как ты это выяснил?

— Да вот… Ошибка дилетанта. Мой эксплойт оказался живучее, чем я предполагал. Всякий раз, как она заходила в сообщения, он воскрешался будто феникс из пепла.

— Так-так… — Алан потёр руки. — Неси сюда ноутбук.

Но Ривз, вопреки ожиданиям, заартачился.

— Ноутбук не отдам. — Он резво подскочил к сумке и вцепился в неё обеими руками. — Пойми, Блэк, я тебя уважаю и всё такое, но мой ноут — моя… моя…

Он завис в поисках нужного определения, что позволило Алану перехватить инициативу.

— Всё понятно. Вояж отменяется. Собирай вещички и топай в подвал. И надень, наконец, штаны.

Томми не успел и пискнуть, как теперь в самом деле оказался заложником. Долго размышлять Алану было некогда: его ждали дела. Так что он наскоро прикинул, что человек с бэкдором во всю подноготную Меррис нужен ему под рукой — хочет он того или нет. В конце концов, не то чтобы у него имелся выбор, правда?

И, конечно же, Алан ещё не выжил из ума, чтобы оставлять постороннего в доме в своё отсутствие.

Про Ривза он даже не знал, что и думать. Разве что тот полный осёл. Парень мог взломать любое устройство, сайт, секретную базу, а сам сидел при этом без единого пенни в кармане, питался лапшой быстрого приготовления, плоской тестообразной субстанцией, за которую, при малейшей попытке назвать её пиццей, любой итальянец смело мог бы подать в суд, — и запивал всё это пивом и энергетиками.

Сродни курочке, несущей золотые яйца, — и пускающей их на омлет.

Алан запер подвал, спустился в гараж, нехотя завёл мотор. Подумал, не взять ли такси, и какому греху сподручнее уступить в глазах тётушек и священника — растрате средств на таксистов-эмигрантов или классической гордыне, что сподвигла явиться на транспорте премиум-класса.

Да, эти старые дуры наверняка голосовали за Brexit…

Рассудив, что на чём бы он ни пожаловал, хоть на личной машине премьера, он всё равно станет объектом пересудов, Алан выехал из гаража навстречу своей погибели.

Одно было хорошо: в воскресенье никаких пробок на выезде из города. Но ему всё равно пришлось чуть не на час застрять в полиции (да-да, проклятый график «каждые семьдесят два часа»!): вчера задержали каких-то несогласных с выходом из ЕС, желавших провести очередной митинг, но как-то вяленько и в малом количестве, так что все были погружены в фургон и провели бурную ночь в участке. Теперь их по очереди отпускали и нарочно не обращали внимания на элегантно одетого господина в замшевом пальто, который явно торопился. Он, конечно же, пробовал говорить с дежурным. Пробовал делать звонки — но выходной день работал против него. Тогда он решил поступить нетипично: дождаться своей очереди без драмы. В конце концов, он хотел в тишине поразмыслить о событиях прошлого дня. О своей таинственной новой знакомой — и чудаковатом старом знакомце.

Да и на торжество, по большому счёту, не слишком уж торопился.

И тут, как назло, копы зашевелились. Вспомнили про него, протянули журнал.

Закон Мёрфи.

Родной особняк в Слау напоминал пряничный домик и с каждым последующим посещением казался всё крошечнее, игрушечнее — так, что было невозможно поверить, что столь безобидный домишко может ранить так больно.

В нём теплилась душа старого пианиста, которого заставляли играть церковные гимны часами, будто он кабацкий тапёр. Сам дом был довольно большой (тем паче для одинокой женщины), с садом, где плющ и лаванда конкурировали за внимание с облезлыми гномами. А внутри…

Цветы. Цветы повсюду. Обои — цветочные. Занавески — цветочные. Скатерти, подушки, салфеточки, натюрморты, даже чёртов плед на диване — весь в мелких розочках, будто хозяйка впала в ботанический экстаз и провозгласила: «Да будет флора!»

Таким этот дом раньше не был. Во всяком случае, при отце.

Не говоря уж о том, что теперь в каждой комнате обречённо повис аромат благовоний. И в каждом углу — по распятию. Даже в уборной, аккурат против мятного керамического трона с гортензией на бачке.

«Иисус видит, как ты стараешься…» — пробормотал Алан, дёрнув за шнурок слива и пожалев, что не справил нужду где-нибудь на заправке.

Сполоснул руки, прошёл в гостиную, где посреди столиков и стеллажей сплошь в фарфоровых куколках Peggy Nisbet и Leonardo Collection были стратегически расставлены кресла средней степени жёсткости и антикварности. Алан по-прежнему поглядывал на них искоса и не торопился приземляться ни в одно из них (в ушах звенел голос четвертьвековой давности: «Куда лезешь, несносный мальчишка! Запачкаешь гобелен!»).

В кресле у окна обнаружился священник. Он тепло приветствовал гостя, осведомился, удаётся ли посещать столичную церковь (ах, какой замечательный готический антураж у церкви Непорочного Зачатия на Фарм-стрит! Возрождение в его непревзойдённой красе! Я вам, право, завидую, хоть зависть и считают грехом…) и добавил, что его мать — истинное украшение прихода. Такая добросердечная, такая талантливая. Сочиняет стихи, пишет рассказы и щедро жертвует вдовам, сиротам и беднякам…

— Святая женщина, мистер Блэк. Но не буду задерживать. Она вас ожидает.

Мать в будуаре показывала своим великовозрастным сёстрам старенький фотоальбом, а те обсуждали, как на заре семидесятых увлекались макраме. Тётя Мэйв — в своих вечных очках на цепочке, как будто постоянно читала Евангелие мелким шрифтом. Тётя Бернис — с такой тонкой талией и толстым голосом, что аж делалось страшно. И тётушка Кэролайн — двоюродная бабуля, которая всегда выглядела так, будто только что вышла из исповедальни и осуждала всех даже за то, что дышат чересчур дерзко. Сейчас она сидела на диване в окружении не менее полудюжины подушечек, одну из них положив на колени, и распекала своего кота, «облезлого проказника без Христа за душой». Кот был повинен в том, что сожрал её пилюли «от сердца» — рецептурные и дорогие. Тёти наперебой охали, но всё больше над собственными репликами, толком друг друга не слыша.

А у туалетного столика, сложив руки в замочек, в позе писающего ангелочка застыл восьмилетний мальчуган, внук тёти Мэйв. Значит, родители вновь укатили куда-нибудь на Ривьеру и сбагрили мелкого бабушке. Алан одновременно сочувствовал ему и насмехался: с одной стороны, он понимал Джейми, благо сам пережил немало «приятных» минут в компании всех вышеобозначенных тёть, когда родители в очередной раз бросали его на произвол судьбы. С другой стороны, он отмечал, что для своего возраста мальчик слишком уж туповат в сравнении с ним: интересов толком никаких, вечно торчит в телефоне, социальные навыки на уровне дошкольника.

Алан поздоровался с мамой. Та не сразу оторвалась от своего занятия и подняла на него взгляд — а когда наконец заметила сына (оглядев его с таким видом, будто ей не сразу удалось вспомнить, кто перед ней), то первыми её словами стали:

— Ах… наконец-то изволил явиться. Надеюсь, ты хорошо помыл руки, Алан. Октябрь — самый пик ОРВИ.

Далее последовала содержательная лекция на тему, как избежать осенней простуды, как следует питаться, как одеваться и повышать иммунитет. На самом интересном месте Лериссу прервала Бернис, словами: «А где же наша голубка Элеонора?»

Ну вот, началось…

— В отъезде, — сказал Алан. — По работе. В Америке.

— Одна? Ты позволил ей уехать так далеко… без сопровождения?

Тётя Бернис покачала головой с укоризной, а почтенная старушенция тяжко вздохнула со своего подушечного насеста и добавила:

— В наше время мужья никогда не отпускали так легкомысленно женщин одних. Особенно в Америку. Бога они не боятся за океаном. А уж этот их Трэмп…

Она так и сказала, «трэмп» [1], и добавила пару нелестных комментариев относительно его дебатов на прошлой неделе.

— По мне так уж лучше пусть победит Трамп, чем эта, как её, Клинтон, — баском возразила Бернис.

— Вот именно, — подтвердила Мэйв. — На посту президента женщинам не место.

С этим Алан был отчасти солидарен. И, к тому же, рад, что разговор свернул на другую тему. Но за столом ему предстояло возобновиться.

После первого тоста Лерисса Блэк открыла фотоальбом, который разглядывала в будуаре, и благодушно позволила всем присутствующим полюбоваться на её дорогого сэра Торна: «Вот наше свадебное фото. Ах, всего одно: в семидесятых, знаете ли, не было цифровых фотоаппаратов… А вот он на крещении Алана. Вот — на Пасху в 1990-м. Вот — в саду, где мы только посадили вишню. Которая засохла. Но всё равно…»

Альбом ходил по рукам; особенный интерес к нему проявил юный Джейми, которому это отвлечение позволило перестать тыкать вилкой в фаршированные яйца в надежде, что они эволюционируют в курицу и улетят с его тарелки долой. Алан, сидевший напротив (и досадовавший по этому поводу: он терпеть не мог находиться за одним столом с детьми), обратил внимание, что на некоторых фотографиях было что-то как будто дорисовано или замазано красной ручкой. А где-то явственно виднелись ленточки на запястьях. У пары снимков обрезаны края, на других — наклеены персонажи, которых там не было. Похоже, мать перекраивала реальность по-своему, в том числе видоизменяла вещдоки.

Тётя Мэйв указала на фотографию девятилетнего Алана в школьной форме, на заднем дворе:

— Смотри, Джейми, каким дядя Алан уже был в твоём возрасте высоченным. Если ты начнёшь так же хорошо кушать…

— А почему у вас с тётей Элеонорой нет детей? — спохватился вдруг мальчик, глядя Блэку прямо в глаза и явно, и совсем неискусно уходя от неприятной темы. — На воскресных чтениях говорят, дети — это благословение.

Алан не повёл бровью, даже если очень хотел. Как это часто бывает, реплика, оброненная Джейми ненароком, пришлась ровно в тот момент, когда стихли остальные разговоры, и мигом стала достоянием всех присутствующих, уставившихся на Алана в ожидании ответа.

Тот выдержал паузу, как выдерживают отменный виски, и наконец произнёс:

— Мы с Элеонорой предпочли не умножать страдание на планете. Видишь ли, Джейми, детей только делать приятно…

— Алан!!! — воскликнули три женщины хором, а священник наспех перекрестился.

И только пожилая тётушка Кэролайн, пригубив чай с молоком из фамильного фарфора в герберах, сухо заметила:

— Ну правда, Ал, тебе ведь уже тридцать пять… или сколько? А времени всё меньше. Может, стоит подумать об альтернативах? Иногда Господь даёт нам шанс через приёмное родительство… Всё ещё можно исправить… даже отсутствие детей.

«И даже наличие родственников, — мрачно добавил он мысленно, — но с этим сложнее».

— Господь дал мне шанс обсуждать этот вопрос исключительно с моей супругой, леди Кэролайн, — учтиво ответил Алан, поднимая бокал. — А сейчас, извините, но я бы хотел произнести тост и поздравить мою дорогую маму в этот незабываемый день.

Во всяком случае, ни к чему не обязывающие поздравления и пожелания давались ему легко. И было совершено не важно, что в ответ на них мать наклонила голову на длинной шее, словно гусыня в чепчике, и обратила внимание, что с каждым разом речи сына всё больше напоминают сахарный песок: сладкие и хрустящие на зубах. И не менее гибельные для здоровья в долгосрочной перспективе.

Эта ремарка вынудила отца Себастьяна положить в чай три кусочка сахару — один за другим, стальными щипчиками, бесшумно и споро. Тётя Мэйв расхохоталась, а тётя Бернис предложила всем спеть «С днём рождения тебя» на латыни. Затянули, старательно храня выражения лиц святомучеников:

Felix dies natalis tibi.

Felix dies natalis tibi.

Felix dies natalis Lerissa.

Felix dies natalis tibi.

Гримаса Джейми выдавала, что он понял только слово «Лерисса», но догадывался, что лучше не делиться таким откровением. Вместо этого он стойко дождался десерта и набил рот пудингом с соусом баттерскотч. Остальные тоже притихли за марципановым тортом, убывавшим стараниями духовенства быстрее положенного. Со стороны вечер мог бы показаться нормальным, и Алан понял, что если он хочет сохранить его в памяти именно таким, ему следует откланяться прямо сейчас.

Но не тут-то было.

Тётя Мэйв подняла взгляд от блюдечка и, убедившись, что племянник смотрит на неё в ответ, начала:

— Алан, я вот что подумала. Ты такой положительный молодой человек, и тебе так хорошо удаётся ладить с детьми… («Лучше некуда!» — мысленно фыркнул тот). Так вот, тебя не затруднит взять к себе Джейми на пару дней? Думаю, ему будет полезно увидеть, каких высот добиваются хорошие мальчики, которые старательно учатся в школе.

Алан чуть склонил голову — как бы вежливо соглашаясь с её правом говорить глупости вслух.

— Мэйв, — начал он ласково, словно обращаясь к близкой подруге, — это чудесная мысль. В самом деле. Но есть одна деталь: я, как ты выразилась, добился всего не потому, что «старательно учился в школе».

Он улыбнулся, слегка обнажив ровные зубы.

— Я добился всего потому, что знал, где начинается ложь. Кто её произносит и зачем. И ещё потому, что с шести лет усвоил: не все хорошие мальчики выживают. Или становятся успешными, что, пожалуй, одно и то же. Даже если очень стараются.

Он сделал паузу — долгую ровно настолько, чтобы все присутствующие, которые явно развесили уши, успели её прочувствовать.

— Но если ты считаешь, что Джейми готов к таким открытиям — я, конечно, возьму его. Только, пожалуйста, подпиши бумагу, что не возражаешь против лёгких психологических травм и вероятной переоценки ценностей. Я подготовлю бланк.

Священник, всё это время пристально наблюдавший за выражением лица Алана с тем же интересом, с каким следят за закипающим чайником, кашлянул в кулак и произнёс с натянутой улыбкой:

— Возможно… прежде чем принимать какие-то окончательные решения, мы могли бы на мгновение обратиться к молитве? Вспомним слова Господа нашего Иисуса Христа: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное». Так помолимся же о том, чтобы Господь вразумил нас в ответственности за подрастающее поколение — и даровал смирение помнить, что каждый из нас когда-то был тоже ребёнком.

Глаза тётушек как по команде исполнились боголепной неги, и все четыре охотно подхватили молитву.

— …Всемогущий и вечный Боже, даруй нам мудрость в отношениях друг с другом, мир в домах наших и ясность, чтобы поступать с любовью — даже когда нас провоцируют. Аминь.

Отец Себастьян с достоинством склонил голову, дал всем пару секунд на последнее «аминь» — и вновь принялся за кекс с засахаренными вишнями. Словно ничего не случилось.

В какой-то момент Алан Блэк даже пожалел о своём ответе. Было бы отчасти забавно позволить мальчишке погостить у себя — подъём в полшестого, контора, суд. В среду — очередной визит в полицию. О том, чтобы оставить его одного дома, речи и быть не могло: пусть следует за ним повсюду и видит, чем заняты настоящие люди, которые не тыкали в гаджеты всё своё голозадое детство.

Ну и на Ривза в подвале пусть поглядит. Он тоже с электроникой на «ты» — много ему это дало?

Он усмехнулся. Забавно — но непродуктивно.

— Вы себе не представляете, кого я встретила вчера в парке Кеннеди, — объявила Лерисса. — Мисс Колдвелл. Как она похудела, бедняжка, а вены на руках — что карта лондонского метрополитена. Начальная школа выжимает все соки, а современные дети — сущие монстры!

Она скользнула взглядом по Джейми и продолжила:

— Кстати, Алан, она до сих пор вспоминает твоё стихотворение про туман на изгороди, которое ты сочинил в третьем классе и пытался выдать за хрестоматийное, только чтобы не учить чужие стихи…

И, не дожидаясь ответных реплик, задекламировала отрывок:

Mittens forgotten and boots full of snow,

Letters unopened from someone you know.

If no one remembers, it doesn’t mean lies —

Some things just vanish like moist in the skies. [2]

Тёти заохали, захлопали в ладоши. Они наверняка слышали эту историю столько раз, сколько Тереза Мэй в нынешнем году повторила «Brexit means Brexit» (а за ней и прочие, кому не лень) — и всё равно реагировали так, будто с ними поделились впервые. Алану с детства было любопытно — они притворялись, или таковы особенности памяти некоторых индивидов? Или это отличительная черта выходцев из Слау — скользить по параболе жизни, как по заезженной пластинке?

— Ах, как жаль, что ты забросил поэзию, Ал, — прогудела Бернис. — У тебя ведь природный талант. От матери.

— И от Господа нашего бога, — ввернул отец Себастьян. — Между прочим, миссис Блэк, я приберёг эту хорошую новость для десерта. Нам удалось договориться с типографией, и к ноябрю выйдет очередной сборник стихов нашего городка, куда будет включена и ваша поэма «The Many Faces of Slough».

Вот так название, подумал Алан. У него даже мигом сложились первые строчки (которыми он, понятное дело, делиться не стал):

The Many Faces of Slough — and none of them smiling.

Each telling same tale like it’s somehow beguiling. [3]

Чёрт их всех знает — может, и правда стоило обратиться к поэзии?.. Только что-то подсказывало Блэку, что темы, которые он бы поднял в своих стихах, не слишком пришлись бы по нраву общественности.

Зато стихотворная форма была бы на порядок отточеннее, чем в тех виршах, которые сейчас наперебой предлагали все четыре старые вороны, тоже любившие на досуге «побаловаться рифмами».

Он синхронно заскучал вместе с Джейми. Священник испросил позволения на время покинуть дам — столь филигранно, что лишь будучи сам курящим, Алан догадался, что тому не терпелось восполнить норму никотина вдали от любопытных глаз. По той же самой причине он не менее филигранно вызвался его сопровождать.

Закурили в саду, среди гномов.

— Сумасшедший год, Адам, — признался священник, помахав в воздухе спичкой, как бенгальским огнём, и вдохнув аромат жжёной серы — зажигалок он не признавал.

Алан не стал его поправлять, как не стал отвечать вовсе. Уж было известно наперёд: сейчас он пожалуется на погоду, рост цен, на скудость отопления и диспетчера котельной, беспробудного пьяницу и волокиту; затем перейдёт к политике, от местечковой к глобальной — и к тому, как роль церкви в светском государстве всё больше утрачивает свои позиции, но хуже всего не это, а то, что люди бога забывают — а, стало быть, живут во грехе.

Но отец Себастьян на сей раз решил начать с неожиданного — с эзотерики.

— Ах, знаете, мистер Блэк, любопытное это дело — символы года. — Он затянулся — задумчиво, аж по радужке глаз пошёл клубами отражённый дым. — По китайскому календарю у нас нынче год Обезьяны. И ведь недаром, — добавил он после многозначительной паузы.

Алан приподнял бровь и слегка скосил глаз.

— Не думал, что у служителей Христа в почёте гороскопы.

Отец Себастьян удостоил его лёгкой улыбкой — так, должно быть, Сократ улыбался своим ученикам, прежде чем разнести в пух и прах все их доводы.

— Хах… я лишь размышляю. Видите ли, Обезьяна — животное хитрое, юркое, непредсказуемое. Люди в такие годы… склонны к безрассудству. — Он отвёл себе паузу ещё на одну затяжку. — К обману. К бегству. И ведь это всё сейчас — посмотрите вокруг. Америка шатается, Европа нервничает, Англия бежит из Евросоюза. Даже в приходе у нас Люси Митчелл сбежала с почтальоном из Рединга.

Алан вяло предположил, что она тоже, вполне вероятно, Обезьяна по гороскопу.

— А может и нет, Адам. Но, знаете, порой мы все… обезьяны. Просто кто-то прячется за галстуком, кто-то — за догмой, а кто-то — за усмешкой. Но Господь одинаково видит всех.

На этой антиутопийной ноте Блэк понял, что настало самое время прощаться. Не дожидаясь пассажей про отопление.

Он пожал священнику руку, поблагодарил его за содержательную беседу и ненадолго вернулся в дом, чтобы откланяться матери — и захватить пальто.

Лерисса, оторвавшись от спора с Мэйв о сомнительной красоте новой тротуарной плитки на пересечении Bath Road и Twinches Lane (тушёная морковь, и вся пупырьями!), кивнула ему на прощание с тем самым лицом: смесью обиды, святости и «я об этом ещё поговорю с тобой позже». Подала руку с кладдахским кольцом для прощального поцелуя. Её платье в букетах сирени колыхалось от сквозняка, шаль едва прикрывала пышную грудь. Она была жива, бодра и выглядела моложе своих шестидесяти лет, если не считать глаз — в них уже отплясывали какие-то потусторонние огоньки. Глаза с дьявольщинкой — как выразился один ирландский поэт, ухлёстывавший за ней лет сорок назад.

Эти самые глаза неотрывно преследовали его всю долгую дорогу домой — воскресные пробки в город никто не отменял.

Понедельник, 17 октября 2016 года

Алан Блэк не без оснований полагал, что мир полнится придурками и тупыми решениями, которые они принимают.

Взять хоть быт. В каждом доме найдётся участок внутренней логистики, на котором всё через задницу. Холодильник у дальней стены — так, что приходится топать через всю кухню, чтобы просто попить соку. Биде ближе к двери, чем унитаз — а чем из этих двух, спрашивается, пользуются чаще? Да и само биде… В случае Блэков, допустим, это была прихоть Элеоноры, повёрнутой на Италии, как она сама же не уставала напоминать. Ну да бог с ним, как бог с её зелёной «комнатой для релакса» — оранжереей с лампами барбиугодного цвета, которые если бы с улицы засёк страж порядка, то наверняка заподозрил бы мини-плантацию марихуаны и позвонил в дверь с ордером на обыск.

А вот что прикажете делать с хламом? Хлама никто не терпит. Но все так или иначе им обзаводятся. Одни сваливают его на чердак, другие — в подвал. Третьи, за неимением ни того, ни другого, гадят прямо на жилых квадратных метрах.

Алан Блэк, как и все, не любил хлам. Но и он должен был с неохотой признать, что в его доме имелся подвал, не застрахованный от магнетизма утративших ценность сокровищ.

Подвал соотносился с угольным и с гаражом, также в него имелся спуск через кладовую, примыкающую к кухне. Здесь покоился рогатый велосипедный тренажёр, диван, худо-бедно и не без потерь перенёсший викторианскую эпоху и оттого сочетающий в себе вонь плесени и дезинфекции в равных пропорциях; металлический стол, какие бывают в операционных и моргах, а также мясницких, и — тот тут, тот там — островки рухляди, пока ещё малые, но с потенциалом.

Сейчас он и Томми Ривз стояли посреди этих островков, как два Колумба, открывшие очередную Америку.

— Здесь. — Алан ткнул в бетонную стену, где в углу, как матрос на вантах, колыхался запутавшийся в паутине иссохший дохлый паук.

— Как скажешь.

Томми пожал плечами. Пятнадцатью минутами ранее он показал Блэку свежее фото с телефона Поппи, которое отослалось по зашифрованному адресу и вскоре испарилось из памяти устройства — фарфоровая статуэтка чёрной кошечки в полумаске, скромно и оксюморонно нахально присевшей и обернувшей хвост вокруг лапок. Оба таращились на кошку в недоумении: Алан поверить не мог, что такая хрень может стоить аж пять миллионов зелёных, Томми не мог взять в толк, кого животинка ему напоминала.

— Точно! — Он хлопнул по лбу. — Это ж вылитая Фелиция Харди!

Блэк поглядел на него, нахмурившись.

— Я должен знать её по таблоидам? Какой-то флагман вашей молодёжной культуры?

— Скорее уж вашей, — возразил Ривз. — Точнее, нетленной. Чёрная кошка из вселенной Marvel, напарница Человека-паука.

Как Блэк и полагал: это действительно хрень. За пять грёбаных миллионов. Да ещё с фарфоровыми усами — тоненькими, будто иголочки, встопорщенными. Интересно: белая глина или всего лишь проволока под глазурью?

— Знаешь что, Томми, — сказал он, стряхнув с себя кислую гримасу отвращения к комиксам и супергероям, — эту киску я забираю себе. Было очень любезно доставить её на остров аж из самого Нью-Йорка, но на этом её приключения не окончены.

— Фелиция бы одобрила, — расхохотался Томми, принявший слова Блэка за шутку, — она сама по натуре воровка.

— Вот и славно. Мне нужен штаб. Так сказать, центр подготовки операции.

— С круглым столом, проектором для презентаций, канбан-доской, несгораемым сейфом, шкафчиком для костюмов… — И когда Алан готов был спросить, где Ривз всего этого нахватался, Томми продолжил: — Как в лучших традициях GTA V. Только там ещё был стрип-клуб, — добавил он и покраснел.

— Этого не обещаю. А всем остальным призываю заняться немедленно. Следуй за мной.

Томми поспешно доклевал фасоль с тарелки и поднялся, грустно провожая взглядом остатки яичницы с беконом. На его беспристрастный взгляд, шутка затянулась и грозила лишить его плотного завтрака.

Увы, это не был минутный каприз: Алан давно уже подумывал о своём кабинете. Не том, который располагался рядом со спальней — с кожаным креслом, звёздным глобусом и картой морских путей. И не офисном, в хитром переулочке Челси, где шкаф с папками не по алфавиту, а по степени доверия к заглавиям. Кабинете, к которому доступ имелся бы только у него, и о чьём существовании знала бы лишь парочка посвящённых.

Для более деликатных операций.

Теперь, прикинул он, время пришло: Элеоноры нет дома, назревает очередное (хм) изъятие активов, а внизу простаивает отличный подвал, который так и просится на звание тайной комнаты для серьёзных дел. Даже когда Элли возвратится, она ни о чём не узнает: в последний раз она спускалась на нижний уровень в двенадцатом году, чтобы удостовериться, что велотренажёр в самом деле перекочевал сюда, и она прекратит спотыкаться о него в гостиной. После чего жена демонстративно приобрела годовой абонемент в фитнес-клуб, куда ходила и по сей день.

Ну, не в последние три недели, допустим.

— Лестницу я заменю на винтовую, — говорил Блэк. — Здесь будет стена, вход в гараж замаскируем. В угольной подвал — заложим. Вон в том закутке устрою кладовую, всё остальное — ситуационный центр.

Блэк усмехнулся. В каком-то смысле он уже был таковым — у дальней стены располагался компьютер, куда выходили изображения с камер видеонаблюдения в доме. Вообще-то камеры свободно передавали картинку на смартфон и присылали push-уведомления при фиксации подозрительной активности в кадре, но Алан дополнительно устроил уголок, где можно было вести непрерывное наблюдение, не переключаясь с камеры на камеру. Зачем? Как сказать… Не все вечером в пятницу напиваются в барах или идут на стадион. Отдельные личности развлекаются в особой манере.

Томми выпало консультировать по технической стороне оснащения. К этому моменту надежда на особое блэковское чувство юмора улетучилась. Пришлось подобострастно кивать и предлагать варианты.

— Только не наспех, — обронил Алан. — Еду в контору. Позже вернусь с бригадой, и приступим к ремонту. А пока топай в свой закуток, Добби.

— Насчёт этого, Блэк… — Томми заморгал глазками и поправил очки. — Благодарю за гостеприимство, за Wi-fi и всё такое… Просто… Там ведь даже сортира нет, понимаешь?

— Сортиров, — передразнил его Блэк, — в моём доме нет вовсе.

Он немного подумал и дал Томми ключ от подвала, напутствовав самому, если что, гуглить ближайшие туалеты, а также по возможности не водить сюда девиц.

— И ещё — бросил он, — скинь-ка мне фото кошечки. Уточню у одной знакомой виконтессы, действительно ли она стоит больше, чем мои белгравские хоромы.

— Так она тебе и скажет, — буркнул Томми, просто чтобы хоть что-нибудь буркнуть (он обиделся на «девиц»).

— Ну, возможно придётся устроить ей допрос… так сказать, с пристрастием. После этого говорят все. Даже если поначалу на какое-то время лишаются дара речи.

В конторе Блэка настигли хорошие вести.

Поппи вернулась из «командировки» и вышла на работу. Можно было приступать к первой части плана. И крайне желательно при этом ускориться: по косвенным сведениям, ищейки из SFO тоже времени не теряли и уже опросили всех подставных лиц траста. Многие держались молодцом, но один из них заимел проблемы с законом — не то нарушил ПДД, не то спалился с травкой в бардачке. Возник риск, что он пойдёт на сделку с органами.

Алан с самого утра суетился, отдавал распоряжения. Связался с парнишкой и анонимно ему пригрозил: подобная сделка станет в его жизни последней.

А ровно без двадцати полдень он вновь появился на последнем уровне огуречного небоскрёба и, выставив минимальную дистанцию для поиска матчей, принялся перебирать профили.

Сколько же тёток на квадратный метр Сити ищет в ленч «свою половинку» — чокнуться можно! Пришлось пролистать аккаунтов двадцать, прежде чем он наткнулся на знакомый серый пиджак.

Уф-ф, и её чуть не слил по мышечной памяти.

Вправо.

Не вверх, даже если так больше шансов привлечь внимание. Но играть нужно по правилам — и натурально.

Следующий шаг был за ней. И в её интересах было сделать его в нужную сторону.

Поппи, как обычно, не отвлекалась на телефон во время ленча. И, как обычно, достала его для оплаты.

Блэк отвернулся, наблюдая за ней боковым зрением, слушая шорох шагов.

В последующие дни он будет вынужден появляться здесь каждый день в то же время, разыгрывая местного сотрудника. В каком-то смысле он в самом деле им был: внештатным юристом арендовавшей здесь офис конторки.

Если его план провалится, придётся знакомиться по старинке. Вплоть до классической схемы «застрявшие в одном лифте».

Хвала Всевышнему, у Поппи Меррис имелась платная подписка.

В противном случае неизвестно ещё, попалась бы анкета Торна ей на глаза вообще.

Алан об этом даже не узнал, но фортуна играла на его стороне. Уже час спустя пришло уведомление о матче.

Подходящее время ей написать. Не откладывая до вечера. Не играя в самого умного: чисто корпоративный флирт.

> Торн:

>> Вижу, не у меня одного в этот час скучнейшее совещание: поправки в дресс-код свода правил компании. Из последних перлов: «Тёмно-зелёный цвет пиджака располагает к вам собеседника и успокаивает глаз».

А тебя нынче чем грузят, Поппи? <<

Она ответила быстро и донельзя содержательно:

> Поппи:

>>😂🙃😤<<

> Поппи:

>> Как правильно втюхивать нефть на 15 % выше рынка. <<

> Поппи:

>> Смешно не это, а то, что клиенты действительно ведутся на такие примочки 😂 <<

Словом, Меррис оказалась любительницей слать множественные сообщения. То ли Тиндер приучил её быть проще.

После оживлённой получасовой переписки в подобном ключе «неожиданно» выяснилось, что оба трудятся на благо Родины в одном офисном здании, и что такое «ошеломительное» совпадение просто необходимо отметить в ближайшем баре за коктейлем. Потом её совещание завершилось очередной головомойкой от шефа, недовольного объёмом продаж, и Поппи, скуксившись, доложила, что ей надо работать.

«Мне тоже», — подумал Блэк и закрыл переписку. Скользнул взглядом по профилю Налы, и что-то кольнуло в сердце: за всё воскресенье оба так и не перекинулись ни словом. Она доложила, что добралась домой без проблем, он оставил смайлик — мол, принял к сведению.

«Захочет — напишет», — пронеслось в голове. Скинет обещанные фото, если это не была фигура речи. Пока что не до неё.

Звонили из строительной фирмы, готовые ехать на объект. Договорились на три.

По пути домой Алан скрепя сердце заглянул в Tesco и взял ящик пива. Раз уж он завёл домашнего эльфа, требовалось позаботиться о его должном функционировании. Резкий отказ от алкоголя при запое, он слышал, чреват нежелательными последствиями — куда эффективнее снижать дозу постепенно. Во всяком случае, если пациент против медицинского вмешательства — а параноик Ривз, к гадалке не ходи, будет категорически против. Пусть тогда следует предписаниям Блэка — и как пить дать пожалеет, что не обратился к специалистам. Ему же в назидание.

Не говоря уже о предвкушаемой забаве — трюках, на которые сподобится Томми ради бутылочки Marston's.

Впрочем, надобность в первой дозе отпала сама собой: Ривз с утра пораньше не преминул отправиться в рейд по ближайшим пивным и уже лыка не вязал. Пришлось первым делом изъять у него дисконтную карту, вторым — пригрозить отнять ключ, если подобное свинство повторится. Третьим — пригрозить в целом. До четвёртого не дошло: явилась бригада и тут же взялась за работу. Навезла стройматериалов и с грохотом заложила вход в угольный подвал. Когда сняли напольное покрытие и принялись за отделку стен, написала Меррис — сообщила, что у неё встреча на другом конце города, и коктейль придётся отложить.

Ну уж нет, дорогуша, рассудил Блэк и аккуратно подвёл её к мысли, что достаточно всего лишь перенести место встречи.

— Ривз, диктуй её домашний адрес.

Тот нехотя оторвался от фермерской рутины в Stardew Valley и забормотал что-то невразумительное.

— А это что ещё за пиксельная хренотень? Не важно. Поппи Меррис. Где она живёт?

— Это не хренотень, — прорвало наконец Ривза, — я пишу скрипт на автоматический поиск глины с девяностопроцентной вероятностью, чтобы уже к первому году игры заработать пять миллионов, а не строить курятник, как все…

— Как я сказал: не важно, — отмахнулся Блэк и подумал про себя: тоже мне, мамкин миллионер. В жизни отродясь таких денег не видел, а сам разыгрывает из себя крутого.

Третий раз задавать один и тот же вопрос он считал ниже своего достоинства, потому ограничился пристальным взглядом. Томми со вздохом закрыл игру.

— Я особо не вникал, но это какой-то из новомодных небоскрёбов на южном берегу. Типа с круглосуточным консьержем, лаунжем и прочими примочками.

— Ну так вникни, дружочек, и прямо сейчас, — поторопил его Алан; голос его при этом звучал пагубно располагающе.

Пришлось вникнуть.

— One the Elephant, — ответил Ривз после краткого экскурса по базам данных.

Алан удовлетворённо кивнул. Блестящий выбор, отчасти предсказуемый. Здание буквально недавно было сдано в эксплуатацию и мало-помалу заселялось. Тридцать семь этажей, панорамные виды, социальных квартир в небоскрёбе — ноль целых столько же десятых. Всё под продажу. Одни стенали в прессе, другие, напротив, этим кичились. А такие, как Поппи, застолбили себе квадратные метры в стерильном человейнике с центральным отоплением.

— Умница Ривз. — Алан похлопал его по плечу. — А сейчас я ненадолго отъеду. Ты здесь за старшего.

Прорабу он заявил то же самое, оставил в распоряжении бригады гараж и подвал, и перед тем, как выехать, написал Меррис:

>> Поппи,

Довольно корпоративного абсурда и топливных тарифов.

Сегодняшний вечер проведём по-человечески. Как и условились, за коктейлем или кофе с коньяком — на выбор.

Hay's Galleria, 19:00

Или любое другое местечко по твоему усмотрению.

Столик у реки, неспешные разговоры и никаких планёрок.

Звучит заманчиво, не правда ли?

Но — главное — более чем осуществимо.

Торн. <<

Коррупция, как любил говорить Алан Блэк, это вариант для неудачников, которым некуда девать деньги. Куда ценнее не лить в систему масло наобум, а разобраться, как функционирует каждый отдельный винтик, и грамотно пользоваться этим знанием.

Вот и его бабуля это понимала. Спокойно и скромно трудилась в Совете Саутуарка на серенькой мышиной должности в бухгалтерии, не отсвечивая ни наличием лишних родственников, ни сыночком в дипломатическом секторе. И потихоньку встала в очередь на социальное жильё. Потихоньку же подвинулась в ней и была премирована квартиркой в жилом комплексе Falcon Point, отстроенном в конце семидесятых, таком аутентично-кирпичном, со страниц мемуаров Холодной войны, бонусом — у самой Темзы, в двух шагах от Tate Modern и станции Blackfriars. Сорок восемь квадратных метров по льготам, в самом центре Лондона.

А в середине девяностых (хвала Маргарет Тэтчер) бабуся Блэк выкупила жильё в собственность со скидкой в шестьдесят три процента от рыночной стоимости. Ну как, выкупила — leasehold, разумеется, на сто двадцать пять лет, двадцать из которых уже истекли. И хлопнулись наследственным грузом на Алана в 2011 году.

Он никому не говорил, что унаследовал квартиру — несолидная выходила легенда. Если уж речь заводилась, отшучивался кладкой «инвесторских яиц» в надёжную бетонную корзину с видом на реку. Мол, вложился с прицелом на то, что земля будет повышаться в цене, и сдавать удобно. Что, кстати, было недалеко от истины.

И сдавал однушку, что уж там. Изредка, по желанию, проверенным людям. Без желания — пользовался ею как базой, местечком на южном берегу, где можно скрыться от Сити, от Челси, даже от надменной Белгравии — и поразмыслить над очередной сделкой.

Сейчас он избрал Falcon Point обзорным пунктом на линии The Gherkin — One The Elephant, где Алан подобно соколу выслеживал передвижения Меррис. Якобы Торн Хитклифф проживает где-то на этом саутуаркском пятачке: до замковых слоников не то чтобы рукой подать, но и не добираться три часа по пробкам. Матч, заключённый на небесах.

Он в последний раз оглядел вытянутый овальный козырёк южного входа на станцию Blackfriars, скользнул взглядом по ленте солнечных панелей на мосту и, удержавшись от соблазна метнуть бычок и посмотреть, долетит ли до Темзы, закрыл окно. Сверился с часами: до встречи в Галерее оставалось каких-то пятнадцать минут. Для того, чтобы добраться до места, ему хватит пяти. А вот с парковкой могут возникнуть накладки.

Блэк вздохнул, сполоснул кофейную чашку и засобирался в дорогу.

Угасающий день в тонированных боковых стёклах казался ещё мрачнее. Вдобавок раздождилось на ночь глядя — и, припарковав машину, Блэк угодил под ливень. Графитовое драповое пальто отяжелело и приобрело гудронный оттенок, а зонт он не взял.

Поппи так и не ответила, но это было не важно. Случается так, что совершенно точно знаешь: нужный тебе человек объявится в любом случае, даже не выразив такого намерения.

Подходя к Галерее со стороны Hay's Lane, Алан обернулся и бросил взгляд на The Shard, переливающийся золотыми и голубыми огоньками окон подобно рождественской ёлке из какого-нибудь киберпанка. Острая верхушка мерцала особо бесчувственным зубчатым алмазом.

Тогда-то он и увидел её.

В чёрном плаще, под элегантным классическим зонтом, у противоположного тротуара, где вдоль кирпичной стены тянулось литьё городских фонарей. Она удалялась на юг, и была повёрнута спиной, но сомнений быть не могло.

Элли!..

Ровно в тот момент, когда Алан намерился догнать её, позабыв о дожде, о свидании, о перипетиях с трастом, женщина обернулась, проводила взглядом вывеску торгового центра напротив и заспешила вдаль по переулку.

Алан медленно выдохнул. Обознался.

Телефон царапнул внутренний карман, доставив уведомление от Меррис, которая приняла предложение, но предупредила, что задержится минут на десять.

Да хоть на пятнадцать: главное, придёт.

Сколько раз он это делал? Десятки, должно быть, если не сотни — хотя вряд ли — и постоянно убеждался: чем меньше интересует результат, тем быстрее его достигаешь.

Будь он проклят.

Поппи, к счастью, оказалась не такой, как на письме, и куда больше соответствовала облику героини Трэверс. Очевидно было, что она уже эмпирическим путём дошла до откровения, что образ неприступной фарфоровой куклы не принесёт ей личных свиданий с поклонниками из Тиндера, но пока ещё не сообразила, что при самих личных свиданиях тоже неплохо бы снизить градус стервозности. К счастью — потому что Блэку она нужна была именно такой.

Кремовая блузка и строгая юбка. Туфли, сопоставимые по цене с лаковыми ботинками Алана. Стальной маникюр с покрытием металлик и безукоризненный макияж.

— Торн, полагаю? — осведомилась она, бросив взгляд на его перстень с чёрным ониксом, заявленный в чате как «особая примета». Словно не удовлетворившись этим, встала сбоку, вытянув шею, чтобы как следует разглядеть его профиль.

— Да, Торн, — бесстрастно подтвердил он, — но не обязательно заноза в одном месте…[1] Если только сама не попросишь.

Поппи фыркнула и присела напротив, покончив с осмотром.

— Стало быть, ты юрист? В какой отрасли?

— Корпоративное право. Кабинетные войны, советы директоров — стенка на стенку, крутые виражи при уходе от налогов, сделки в неравных долях и финансовые потоки… Чёрный кофе для меня и аффогато с ванильным мороженым и долькой дыни-медовки для дамы. Не забудьте трубочку — и капните ещё пол-унции амаретто, — добавил он, проникновенно снизив тон и коснувшись запястья официантки. Та какое-то время хлопала глазами (не ожидала, что посетитель приступит к заказу, едва она окажется в поле зрения), затем пришла в себя и записала его пожелания.

— Я привыкла сама заботиться о своих напитках, — надменно произнесла Меррис, когда девушка удалилась.

— Абсолютно верно подмечено, Поппи. Именно так ты и поступаешь изо дня в день — и, пожалуй, тем экзотичнее, когда кто-нибудь делает это за тебя. Хотя бы один раз. Кто-нибудь, кто разбирается в твоих вкусах и предпочтениях.

Его собеседница облокотилась на спинку кресла, сохраняя, тем не менее, напряжённую позу — она сделала это не ради комфорта, а чтобы подчеркнуть вырез блузки. Демонстративно достала карманное зеркальце, улыбнулась своему отражению.

— Почему именно аффогато?

Постановка вопроса не сбила Алана с толку: неявный способ выяснить, как он догадался, что это правильный выбор.

— О, рад, что ты уточнила. Блестяще сформулированный вопрос. Видишь ли, не требуется быть Шерлоком Холмсом, когда дама сама оставляет подсказки. Мы всё-таки работаем в одном здании, помнишь? Я видел тебя за ленчем. И соединил знаки на карте, которые ты так хаотично, но элегантно рассредоточила.

Алан Блэк входил в образ, наслаждаясь звуком собственного голоса. Одна тема исчерпала себя — он поднял следующую. Затронул погоду и дождь, помешавший обоим расположиться на веранде, и досадное отсутствие зонта (типичный британский small talk). Лондонская осень, заявил он, вообще напоминает бюрократическую ошибку: внезапная, незапланированная и трудноустранимая. Сменяемая не менее унылой зимой.

— Ничего не имею против зимы, — возразила Поппи. — Как говорила моя бабушка, стужа это не повод хандрить, а повод надеть перчатки.

— Вы с бабушкой были очень близки?

Поппи нахмурила нос.

— Я бы так не сказала. Близость — это вообще не про неё. Но она меня многому научила. Веришь или нет, на похоронах дедушки эта женщина произнесла такую речь: «С точки зрения статистики, смерть неизбежна. Но старый чёрт сумел продержаться дольше, чем предполагалось — особенно с его питанием и пагубными привычками».

Сказав так, она резко замолчала, как умолк бы на её месте человек, сболтнувший лишку. Амаретто, что ли, на неё так подействовал? Или просто необходимость выговориться? Независимо от причин, с этим можно было иметь дело.

— Стало быть, ты унаследовала от родственников привычку открыто выражать свои мысли? Это ценится куда больше, чем умение красиво лгать — и требует львиной доли храбрости.

— А ты унаследовал привычку беспардонно копаться в людях? — нашлась Меррис.

Алан с вызовом наклонил голову.

— Разумеется. Один из ключевых навыков в моём ремесле. Я завожу на каждого встречного досье и сортирую их по уровню допуска, в лучших традициях спецслужб.

— Да? И что бы ты написал в моём досье?

Он сложил руки в замок и жестом потребовал минутку на размышления.

— Начал бы с описания манеры речи. Ты говоришь так, будто перед тобой сразу несколько собеседников, и с каждым играешь в свою партию. Не давая ни одному шанса выиграть. Я бы написал: осторожна, как ястреб в тумане. Видит всё, но не торопится действовать. Выглядит всегда безукоризненно, в сети скрывается за эмодзи — но не обольщайтесь, у многих из них острые зубы. Любит аффогато, несмотря на диету, и способна продать нефть по тройной цене даже владельцу скважины. Это черновой вариант. Дополнения будут вноситься при дальнейшем контакте с объектом. Степень секретности по новой классификации: Official-sensitive. Гриф может быть повышен при необходимости.

— А как насчёт вашего досье, господин Торн? — поинтересовалась Поппи, перейдя на официальный тон и делая вид, что всё вышесказанное её нисколько не впечатлило.

— О, это другое дело. И другой уровень допуска: Top secret. Доступ может быть предоставлен при определённых обстоятельствах, природу коих вам предстоит раскрыть самой, госпожа Поппи.

Она поморщилась на слове «предстоит» и сочла нужным подчеркнуть, что только она вправе решать, что именно намерена делать и когда. Блэк не оспаривал это право, лишь намекнул, что игра однозначно будет стоить свеч. Но ей решать.

— Ты чересчур самоуверен, Торн.

— Верно подмечено. Именно поэтому я в настоящий момент здесь: бьюсь об заклад, на меньшее ты и не рассчитывала.

Со стороны могло показаться, что оба лавируют вокруг да около, не добиваясь ровным счётом ничего. Сумерки превращали небо за окном в кисель, чашки пустели, музыка звучала глуше и последний клиент потревожил дверной колокольчик, улыбнувшись напоследок бариста.

Блэк прогнозировал, что ещё пара встреч в подобном ключе принесут плоды.

Ещё пара встреч…

Когда вдруг она поднялась из-за столика и, накрыв его ладонь своей, уточнила:

— Ты разве не идёшь со мной?

Pretentious little shack,

Pretentious Jag.

Sounds like we’re just one syllable away from something inappropriate —

Like «shag»… [1]

В лифте, по пути наверх, они стояли рядом. Он смотрел в зеркало (с виду, на себя, — в действительности, изучал кабину в отражении), она — на свои туфли. Ни один не комментировал плавность хода. У таких лифтов один существенный плюс: они не трезвонят на всю округу, оповещая о смене этажей. Просто привозят на высоту назначения.

— Претенциозный домишко, — обронил Алан Блэк, нарочно употребив жаргонное словцо.

— Претенциозная тачка, — парировала она, до этого ни словом не обмолвившись о его «Ягуаре», но тем не менее внимательно оглядев машину со всех сторон и сморщив губы.

— О, да, мы друг друга стоим.

Они рассмеялись. Оба напоказ, не от чистого сердца, оба лишь на короткий миг.

Створки лифта бесшумно разомкнулись, и Алан уловил в их движении неохоту: так отпускают ценного заложника, когда выбора не остаётся.

— Это всё? — спросил Блэк.

— Тебе и этого мало?

Они стояли у окна, которое начиналось вровень с полом и заканчивалось где-то в районе облаков. Стекло было холодное, но не мертвецки, будто в склепе, скорее — отчуждённо, как в автобусе, чей водитель не спрашивает, куда направляются пассажиры.

Тридцать первый этаж. Не так уж высоко, но достаточно, чтобы улицы внизу выглядели чужими. Деревья казались мохнатой неопознанной формой жизни, паразитирующей в городской среде. Машины — ошибками моделирования, сгруженными в час пик.

Сердце Лондона билось ровно: тонкая рвань облаков, рассеянный смог. Внизу — ломаный лес крыш, по касательной орошаемый дождём, и светлячковая азбука Морзе.

— Неплохо, — сказал он, — для временной резиденции или укрытия.

Она усмехнулась.

— Даже не знаю, займут ли это здание целиком. Месяц назад отпраздновала новоселье: тогда небоскрёб казался пустым, как отель в нетуристический сезон. Сейчас мало что изменилось, только добавилось чувство, что всем жильцам сообщили о срочной эвакуации, а в мою дверь запамятовали позвонить.

— Иллюзия. Большую часть квартир, по слухам, выкупили ещё на этапе котлована. С какими целями — мы никогда не узнаем. Лондонские правила. Тут даже зеркала — двусторонние.

Поппи прислонила ладонь к стеклу.

— Думаешь, выдержит, Торн?

— А ты хочешь проверить?

Она пожала плечами.

— Иногда просто хочется, чтобы что-то не выдержало.

Блэк не ответил: ему слишком хорошо было знакомо это чувство. Он позволил ей задержаться на столь светлой ноте чуть подольше, затем решительно взял её за руку, отстранил от окна.

— Немного вина? — спросил он так, будто сам был хозяином в этом доме и пригласил её на вечер.

Поппи кивнула, даже не отпустив шпильку. Заняла позицию наблюдателя на сафари — упуская из виду тот момент, что она давно уже покинула кабину джипа, сошла с маршрута и даже не взяла с собой дротики и ружьё.

Алан подошёл к винной полке, встал напротив, изучая бутылки с сосредоточенностью следователя и чутьём соблазнителя.

— Хм… Brunello di Montalcino, урожай 2007 года. А вы разбираетесь в винах, госпожа Поппи. Позволишь?

Вопрос, конечно же, был риторический — не дожидаясь её позволения, он извлёк бутылку из томной прохлады за стеклом, посмотрел на неё сквозь свет.

— Тосканское вино с характером: терпкое, упрямое. В первый момент кажется жёстким, но если дать ему раскрыться, являет столько тонких оттенков, что каждый последующий глоток даёт больше тайн, чем разгадок. Напоминает тебя.

Он достал бокалы, как-то сразу определив нужную дверцу. Нарзанник тоже долго искать не пришлось.

Налил вина, протянул ей. Та приняла бокал, но пить не стала. Безмолвно любовалась игрой искусственного света в кровавом жидком бархате.

— Ты ведь знаешь, для чего мы здесь, правда?

Блэк знал. Её профиль в Тиндере явственно сигнализировал, что Меррис не ищет долгих знакомств.

— Любой на моём месте ответил бы положительно. Вот только, веришь ли, я здесь не за тем.

Её брови дёрнулись вверх, но были остановлены усилием воли.

— Чепуха, Торн. Благородно с твоей стороны прикрывать истину джентльменством, но совершенно ни к чему.

Она оторвалась наконец от созерцания содержимого бокала и выпила его серией частых глотков, не прерываясь. Затем подошла к Блэку — как женщина, которая знает, чего хочет, и знает, что сегодня вечером её чаяния совпали с неприхотливыми желаниями тысяч мужчин.

Алану в тот момент стало смешно, поскольку он в самом деле явился по другой причине. И по этой в том числе — но непременно на своих условиях, а не только на одну ночь, предоставив ей полное право изгнать его поутру (если не сразу же).

Он небрежно провёл пальцами по щеке женщины, запрокинул её подбородок и, наклонившись, словно для поцелуя, в последний момент изменил траекторию, прошептав на ухо с жаром:

— Обсудим позже. Ночь пока лишь подписывает бумаги на вступление в права, а бутылка возмутительно полна.

— И то, и другое — ненадолго, — возразила она и на сей раз сама наполнила бокалы. — А завтра рано вставать.

— Теоретически — несомненно. Практически — исправимо парой звонков. У тебя разве не так?

— Ну… — Она с той же бесцеремонностью прикончила вторую порцию вина, оставив лишь немного на донышке. — Время от времени я сообщаю в офис о непредвиденной встрече с клиентом вне расписания. Потом говорю, что клиент под санкциями, или у него отсутствуют необходимые сертификаты качества, — так что пардон, с ним лучше не иметь дела.

— Мои сертификаты при мне, — заявил Блэк. — Можешь смело воспользоваться этой отговоркой.

— Только если ты готов выкупить у Terk Oil хотя бы миллион баррелей.

Алан довольно искренне посетовал, что талант Меррис пропадает в комплаенсе, — когда она вполне могла бы возглавить отдел продаж.

— Заискивать перед потенциальными клиентами и ублажать постоянных? Ну уж нет!

Она налила последний бокал и опрокинула опустевший сосуд на глянцевую фисташковую столешницу. Уселась рядом с ним — прямо на стол — и с малым усилием раскрутила бутылку.

— Сыграем, Торн?

Он поднял бровь.

— В бутылочку? Серьёзно? Дорогая, я либо сам выбираю, кого целовать, либо не играю вовсе. И не делю женщин, особенно с недорослями, которым нравится слюнявить всех подряд.

Поппи обвела взглядом гостиную, объединённую с кухней. Медленно, заглянув в каждый уголок. Жестом предложила ему сделать то же самое.

— Ты сейчас где-нибудь видишь других, с кем тебе предстоит кого-то делить?

— Нет. Но это не отменяет мой первый постулат. Предлагаю другую игру: «Что я возьму?». Я называю три вещи, которые заберу у тебя. А ты — три, которые заберёшь у меня. Речь идёт об абстракциях — никаких конкретных предметов. Только чувства, состояния, убеждения, привычки.

Очень жаль, что Поппи Меррис не носила очки, поскольку сейчас было самое время взглянуть поверх них на собеседника, подобно строгой учительнице, собирающейся отчитать ученика, сморозившего глупость у доски.

Она как сумела скопировала этот взгляд, не прибегая к аксессуарам. Но два бокала вина добавили её щекам румянца, а суждениям — мягкости.

— Раз так, пеняй на себя, адвокат. — Она поднялась со столешницы и шагнула к белому замшевому дивану посреди гостиной, на спинку которого ранее опрокинула приталенное пальто и портфель с ноутбуком. Достала компьютер и примостила его на кофейный столик. — Мы с тобой не так близко знакомы, поэтому ограничимся только одной вещью. Три — уже перебор. Так вот, господин Торн, я заберу ваше досье — несмотря на Top secret и желание его защитить. Оно абстрактно, не так ли? Или у тебя дома хранится кожаная папка?

— Возможно. Это ведь тоже является частью досье и, как следствие, — тайна.

Поппи села перед экраном и создала новый файл, озаглавив его «Торн Хитклифф».

— Сюда я скопирую сведения из приложения и проанализирую. Между прочим, не будешь так любезен подсказать, что делает плохое цетановое число в судебных триллерах корпоративного права?

— Прикидывается хорошим, разумеется, — лениво бросил Алан, присаживаясь рядом. «Ты ведь знаешь, как это бывает, — добавил он мысленно. — Лаборанту подсовывают пробы и как бы невзначай просят поставить нужные показатели». — Я консультирую парочку нефтетрейдеров: не буду называть имён ради соблюдения конфиденциальности. И конфликты вокруг топлива с примесями — отдельная больная тема.

— Стало быть, ты выбрал меня неслучайно?

— Естественно. Я давно уже приглядывался к тебе в коктейль-баре The Gherkin. Размышлял над стратегией. А потом наткнулся на твой аккаунт и не упустил свой шанс. Впрочем, к нефти это никакого отношения не имеет: так совпало.

— Совпало, — повторила она, шелестя по клавишам. — Так и запишем.

Алан закинул ногу на ногу, поправил волосы.

— Ты куда скорее создашь своё досье на меня, нежели заберёшь мои наработки. Однако я ещё не назвал то, что возьму у тебя, Поппи. А именно: твою привычку всё контролировать.

Меррис оторвалась от записей. В комнате стало как будто тише. Безмолвие ударялось о стены в зебровую полоску, вязло в ворсистом ковре. Звенело в тройном стеклопакете и наконец сгинуло, спугнутое заворчавшим спросонья стальным холодильником.

Наконец её лицо приняло насмешливое выражение, а губы исторгли фразу, заготовленную в первую секунду и всё это время проходившую модерацию:

— Как ты планируешь это сделать?

— Очень просто, — ответил Блэк. — Я возьму контроль в свои руки.

Рано или поздно ему потребовалось снять рубашку — а как иначе, если женщина с последним бокалом вина так неловко проливает его на манжет, когда их руки невзначай соприкасаются, а сам он поскальзывается на полу («Только не говори, что ты натираешь воском паркет!»).

Красное на чёрном совершенно незаметно — ему ли не знать? Тем более, что этот опыт он приобрёл отнюдь не на дегустациях. Но пятно есть пятно, и лучше застирать его вовремя.

Когда Меррис, посетовав на обстоятельства, удалилась в ванную («Нет-нет, я справлюсь сама, покорнейше благодарю, я не столь неуклюжа»), Алан Блэк извлёк флешку из заднего кармана джинсов и занялся содержимым её ноутбука. Предусмотрительная Поппи заблокировала экран, но это не имело значения. Алан перезагрузил систему с Live USB и скопировал интересовавшую его информацию. Предчувствие его не обмануло: дамочка по-прежнему хранила архивные файлы SGS. Что ж, теперь уже нет. Технически они оставались на месте, но Блэк заменил данные на рандомную мешанину из цифр и графиков. А заодно оставил во входящих подготовленное загодя сообщение. Убедился, что у него имеется в запасе ещё пара минут, и запустил внутренний софт Valebrook Heritage Trust. Загрузил платёжные отправления, проштамповал их по форме, отослал.

Не меняясь в лице, извлёк флешку и только тогда позволил себе минутку триумфального посвистывания. Хозяйка, показавшаяся из ванной, отнесла это на свой счёт.

— Я загрузила рубашку в сушильную машину. Через час будет как новая.

Алан не был в этом уверен, но ничего: фройляйн Шпигель устранит умышленный ущерб, причинённый итальянскому хлопку. Ущерб, заложенный в смету сегодняшнего дня и полностью себя оправдавший.

Через час можно будет с чистой душой отправляться восвояси — распекать Ривза, оценивать ход ремонтных работ. А пока что он обратился к хозяйке, которой явно импонировало его отсутствие рубашки.

— Может, ты наконец проведёшь мне экскурсию по своему пентхаусу?

Пентхаус таковым не являлся, но был близок к нему по наполнению. Террасу с лихвой заменял длинный балкон, ныне пустующий. В квартире имелось три спальни, первую из которых, соотносившуюся с кухней, Поппи переоборудовала в кабинет с личной ванной — и там, и там мрамор выглядел чересчур помпезно и утяжелял дизайн. Вторую спальню, самую дальнюю, она использовала по заведомому назначению (прямые линии, монстера в квадратном вазоне, строгое покрывало), а в третью не стала пускать гостя.

— Почему нет? Держишь кого-то в заложниках?

— Всего лишь свою частную коллекцию, — надменно заявила она, решив, что немного хвастовства не повредит.

— Дама увлекается искусством? Тогда позвольте пригласить её в эту среду на выставку в Tate Modern. О нет, это не та выставка, что вы подумали, миледи. Частное мероприятие от клуба Atelier Row. Слышали о таком?

Разумеется, не слышала. Это был эксклюзивный клуб, оборудованный в закрытом крыле Tate Modern, — с видом на реку, персональной галереей, коктейль-баром у бассейна и собственным винным подвалом. Клуб, где собирались известные модельеры, знатоки искусства, артисты и живописцы — словом, богема. Здесь проводились закрытые аукционы, показы мод, вернисажи.

Блэк попал в список совершенно случайно, благодаря одной своей прелестной знакомой из парфюмерного дома Jo Malone — она давно уже вышла замуж и укатила в Марсель, а он продолжал платить членские взносы и изредка появлялся в клубе, позволяя себе небольшую эскападу от юридических реалий.

Его основным клубом по-прежнему оставался The Bench & Charter на Пэлл-Мэлл. Владельцы пытались вложить в название иронию, но истинная ирония обернулась против них и заключалась в том, что заведение по градусу напыщенности и бюрократизма было не отличить от залов Королевского суда. Некоторые судьи даже появлялись здесь в мантии и парике (шутка, конечно, хотя такой инцидент реально имел место и стал источником скандальных сплетен на долгие годы вперёд).

Членство в The Bench & Charter являлось для многих политиков и юристов вершиной их чаяний: да, здесь нужно было втройне следить за тем, как выглядишь и что говоришь, крайне желательно уметь играть в бридж и крокет, быть интересным и не назойливым собеседником, но лучшей социальной площадки для нетворкинга было не сыскать. Блэк чувствовал себя в этой среде как рыба в воде — если быть точными, как акула в аквариуме с представителями своего вида — ну а в Atelier Row он наведывался за сменой обстановки, новыми впечатлениями и знакомствами.

Поппи Меррис идеально вписалась бы в антураж, и могла бы рассчитывать на приглашение пополнить ряды, если бы Блэк не планировал разрушить её жизнь. Впрочем, ему было не жаль пригласить её на один вечер — чтобы потом ей было в разы горше осознавать, чего именно её лишили.

Пока что она повела бровью и сухо ответила, что в среду у неё другие планы, но она постарается освободить календарь.

— Только мне будет намного проще понять, следует ли это делать вообще, если я получу больше деталей о выставке.

Этого Блэк на обещал. Клубные мероприятия никогда не анонсировались и держались в секрете — зачастую даже имена организаторов и почётных гостей сохранялись в тайне до последнего момента. Но каждое из них стоило того.

— Я не привыкла верить на слово, — предупредила Меррис. — Считай, тебе предоставили испытательный срок.

— Испытательный срок? — Алан наклонил голову, будто собирался боднуть её в живот. — Дорогая, ты в курсе, что я отвечаю за внутреннюю нормативную документацию, регулирующую дисциплинарные процедуры в организациях? Я говорю это к тому, что либо ты вручаешь мне договор, оформленный в соответствии с регламентом, либо никаких испытательных сроков.

Поппи ядовито улыбнулась и вернулась в гостиную, включила новостной канал.

— Именно поэтому я предпочитаю не иметь дел с юристами. Они всё чрезмерно усложняют.

— Если бы это было так, — заметил Алан, присаживаясь рядом, — ты бы пролистала мой профиль.

— Собственно говоря, я как раз размышляю над тем, почему так не поступила.

— Не смогла устоять, — ответил он с выражением лица человека, произнёсшего очевидную истину. — Всё просто.

Сейчас бытует некий современный миф о том, что люди не понимают, за что голосуют… Более того, нам говорят, что те, кто голосовал за выход из ЕС, якобы, не знали, что это означает выход с единого рынка. Серьёзно?..

— Ах, Гизела Стюарт, — вздохнул Блэк, обращая внимание на седоватую в свете софитов, коротко стриженную женщину в очках, кроссовках цвета созревающей хурмы и замысловато уложенном французском шарфике. — Она, поди, думает, что у каждого британского гражданина даже кот закончил по меньшей мере пять классов, притом отнюдь не протирая шерстяные штаны. Да, представь себе, люди — бестолочи, это не спекуляция, а признанный факт. Да, они голосуют не потому, что имеют представление о последствиях, а по миллиону всевозможных причин, не относящихся к здравому смыслу. Так что серьёзно. Абсолютно серьёзно.

— И часто ты так? — уточнила Меррис.

— Что «так»?

— Говоришь с телевизором.

— Он, в отличие от людей, куда лучше умеет слушать.

«Как и Элеонора», — мысленно скривился он. Обсуждать с ней утренние и вечерние новости не сказать, что вошло в привычку или доставляло удовольствие, но сейчас он готов был признать: ему этого не хватало.

Какое-то время они молча смотрели очередную дискуссию по Brexit, пока Алан не обратил внимание, что Поппи куда больше разглядывает его, нежели экран.

— Ты тот ещё тип, знаешь? — не выдержала она.

Он кивнул:

— С этим не поспоришь.

— Нет, серьёзно. Сколько тебе лет?

— В приложении указан возраст. Я не склонен играть цифрами. Издержки профессии.

— Знаешь, ты первый из тех, кого я знаю, кто приходит к женщине, угощает её вином из её же коллекции, расхаживает по дому с голым торсом и даже не делает попыток её соблазнить.

Алан повернулся к ней всем корпусом.

— А если это и есть моя тактика соблазнения? — обронил он, непринуждённо подмигнув. — И, знаешь, на мой взгляд она работает чертовски хорошо.

Поппи набрала воздуха в грудь, намереваясь метко возразить, судя по её колючим глазам, но её прервал писк сушильной машины.

— Предлагаю отложить этот разговор до следующего раза, — сказал Блэк, поднимаясь, но не прерывая зрительного контакта. — Видишь ли, Поппи, я не прикидываюсь джентльменом. И не пытаюсь соответствовать образу. Джентльменами либо рождаются, либо обречены обезьянничать.

Алан неспешно оделся, получив свою рубашку, и уже в дверях добавил:

— Увидимся в среду, дорогая. Разгрузи свой календарь и звони по этому номеру.

Уже в холле он усмехнулся: хороший тактический ход — заказать визитки на вымышленное имя. Вызвал лифт, но не торопился покинуть этаж. Прежде он тщательно изучил коридоры, напольное покрытие, расположение камер наблюдения. Выглянул на пожарную лестницу, не закрывая двери, высунулся в пролёт. Сделал снимки.

«Частная коллекция». Он ставил пятёрку, а то и штуку на то, что Фелиция заняла ту самую «третью спальню». А помимо статуэтки там наверняка хранилось ещё что-нибудь, достойное быть вынесенным.

Позже Алан Блэк проверит свои догадки. Пока что его ожидал северный берег.

Уже за рулём он лениво подумал, не вернуться ли в Falcon Point? Всего-то семь минут езды.

Увы, Ривза нельзя было оставлять одного так надолго.

— Мы в ответе за тех, кого приручили, — пробормотал он, включая передачу. — Или за тех, кого держим в подвале.

Вторник, 18 октября 2016 года

— Ты говорил, что скоро вернёшься, — хныкал Томми. — А они — хрр! — заставили меня месить раствор. А у меня — апчхи! — между прочим бронхиальная астма!

Он хрипел, и чихал, и хватался за горло, и взывал к жалости, догадываясь, впрочем, что не сумеет её получить. Блэк заметил, что физический труд оздоровляет, а работа с сыпучими веществами тестирует иммунитет на прочность. И что завтра Томми будет помогать шпаклевать стены — и пусть только посмеет уклониться или (что будет караться более сурово) испортить рельеф.

Не намеренный больше выслушивать нытьё, Алан удалился, и уже в постели его настигли провоцирующие бессонницу размышления о бестолковости масс, считающих своим священным долгом уточнить, что их астма непременно бронхиальная, а диабет — сахарный. Как будто существует солевой диабет или, допустим, трахеальная астма.

А в три часа ночи его сдёрнул с кровати звонок.

Контесса Ван дер Страпп.

Чёрт возьми, как он мог позабыть, что у них ровно в десять по времени Гонконга был назначен осмотр судна, и что без него эта парочка — Ираида и Эдгар — ни за что не справится.

Блэк умылся, устроился в офисном кресле поудобнее, открыл ноутбук, поправил наспех завязанный галстук — и, пока устанавливалось соединение, пристально проверял себя в камеру на предмет явных признаков, что его только что разбудили.

На экране возникло лицо Эдгара — квадратное, обветренное, с носорожьим подбородком и в белой фуражке с лакированным козырьком.

Алан был на сто процентов уверен, что головной убор являлся затеей контессы — Брук, которого он знал, не уставал повторять, что чем чаще какой-нибудь шкипер щеголяет в фуражке, тем с большей долей вероятности можно утверждать, что под ней — пустое место.

— Синьор Блэк, Эдгар… весьма колоритный джентльмен, — проворковала Ван дер Страпп, сохраняя улыбку, которая вполне могла бы означать и умеренное довольство, и маскируемое желание вызвать санитаров.

— Вы как всегда правы, контесса. Но его колоритность не должна вводить в заблуждение: вы можете смело довериться ему, как профессиональному доктору, и он мигом укажет на возможные неполадки судна.

Эдгар кивнул.

— Неполадки! Я вообще удивлён, что эта посудина до сих пор на плаву. Разрази меня гром, если она не развалится, едва выйдет в море.

Ираида подняла бровь:

— Простите, что именно может развалиться?

— Он шутит, контесса, — вмешался Блэк. — Просто Эдгар предпочитает начинать с плохих новостей, чтобы хорошие на их фоне казались отличными. Эд, на пару слов.

Пара слов вылилась в водопад отборнейшей ругани и портового жаргона — причём каждое слово Алан произносил без экспрессии, сохраняя непроницаемое лицо английского лорда. Он знал, что контесса не поймёт ни одной фразы — а если поймёт, зауважает его ещё больше.

Несмотря на то, что целью его красноречия являлось предостеречь Брука против дальнейших резких замечаний, достигнута она была лишь частично. А едва будущая судовладелица достигла машинного отделения, как программа дала сбой.

— Китаёзы доморощенные, они что, не видят, что здесь шестерня стоит не по оси? Кто это собирал — рукожоп или самурай с похмелья?!

— Он имеет в виду, что судно потребует дополнительной регулировки редуктора, который во время ремонта не был как следует отцентрирован. Стандартная процедура, — перевёл Блэк с «морского».

Дальше понеслось нечто неописуемое в приличном обществе, что Алан, глядя в потолок, расшифровывал как «Плавучесть стабильная, состояние корпуса удовлетворительное, водоизмещение и грузовместимость соответствуют заявленным, детали слегка изношены, но функционируют исправно, механизмы почти не нуждаются в отладке, но навигационная система требует обновления».

— А вообще, — продолжил Эдгар, — если кто-то хочет покинуть гавань на этом тазу, пусть сразу оформляет страховку, которая покроет и кораблекрушение, и нервный срыв.

Это настолько не вязалось с «удовлетворительной плавучестью», что контесса, сверкнув холодными змеиными глазами, набрала воздуха в грудь и, по-видимому, намеревалась что-то возразить, когда «посудину» качнуло на волнах, и в следующее мгновение Алан почувствовал себя на карусели: перед глазами всё завертелось, синь неба зарябила попеременно с морской, ярко выкрашенный гранатовый бок фидера вспорол было синеву, но уплыл куда-то по диагонали за доли секунды до того, как Блэк погрузился в воду. Первое время он наслаждался прелестями подводной съёмки: мутная вода в хлопьях органики, будто воздух в декабрьский снежный денёк, сонм пузырьков, скользящих к поверхности, удирающие врассыпную мальки… Затем программа предупредила о нестабильном соединении, изображение застыло, связь прервалась.

Алан развёл руками и размашисто зааплодировал, качая головой из стороны в сторону, будто ему только что показали самую нелепую постановку года. Набрал номер Брука — абонент, разумеется, недоступен.

Пришлось потратить полночи на то, чтобы вызвонить китайский офис, поднять всех там на уши и получить сводки из порта. Оказалось, что титулованная англичанка (она же итальянка, она же швейцарка, она же голландка) упала за борт, а сопровождавший её мистер бесстрашно ринулся в воду на помощь. Утопил свою белую фуражку, но спас даму. Герой.

Когда пришедшая в себя контесса добралась до телефона и перезвонила, они с Эдгаром Бруком уже стали близкими друзьями. Ираида, воспользовавшись известной поговоркой, острила на тему «armatore bagnato» [1] и настаивала, что после такого боевого крещения просто обязана приобрести судно. Китайцы были с этим солидарны, но несколько приуныли, когда Брук принялся торговаться, а Блэк, как водится, переводить его речь на бюрократический — и оттого более беспощадный язык. Добавляя заодно кое-что от себя.

Сошлись на пяти миллионах двести.

— Заполняйте бумаги, — распорядился Блэк, — и отправляйте их мне, прежде чем что-либо подписывать.

После чего наконец завершил вызов и взглянул на часы. Пять сорок.

Смысла ложиться не было.

Алан работал сегодня на дому: слишком много лиц на его территории, и за всеми глаз да глаз. Бригада шуровала в подвале уже с семи утра, выполняя наиболее бесшумные виды работ, но мало-помалу готовясь присесть соседям на уши с перфоратором. Томми снарядили разводить шпаклёвку, пообещав в качестве оплаты две банки пива, так что трудился он в меру добросовестно.

Телефон разрывался от звонков вдвое обыкновенного: дома Алан не мог положиться на миссис Брейди, которая с восьми до шести выступала в качестве его живого щита и по совместительству офис-менеджера (назвать эту женщину всего лишь «секретаршей» язык не поднялся бы). Контесса прислала документы по купле-продаже — он как раз просматривал их, когда мобильный в очередной раз завёл same old song.

Серьёзно, на рингтоне стояла песня PAIN — так Алан определил, что звонок не деловой. Он принял его ради разнообразия.

— А я всё ждала, когда ты мне позвонишь…

Тьфу, лучше бы не поднимал трубку. Эта фраза явно не входила в список его turn-ons. Странная штука, жизнь: Алану нравилось фантазировать о женщинах, которые только и делали, что ожидали его звонка, слова, взгляда. Но едва таковые объявлялись в действительности, как он тут же терял к ним интерес.

В любом случае, эта женщина была ему нужна. Она, по крайней мере, хоть что-то смыслила в искусстве, и отличала Моне от Мане не только по фамилии и ранним фотографиям, но и могла с точностью определить, не являются ли их полотна поддельными. Блэк планировал показать ей статуэтку Фелиции — чем быстрее, тем лучше.

— Нет, сегодня не выйдет, — отвечала она с явной неохотой, после того как он не захотел разыграть виноватого в том, что они две недели не виделись, и пресёк все попытки назвать его «котиком». Но тут же сдалась и спросила: — Как насчёт завтра? Тот же час, то же место…

Алан Блэк согласился, поскольку это отвечало его завтрашним планам на вечер.

Под «тем же часом» имелось в виду девять-десять. Под «местом» — приватный кабинет в Atelier Row, где они виделись в последний раз третьего октября — её руки сомкнулись у него за спиной, под тканью расстёгнутой наполовину рубашки, его — одна на левом бедре, другая старательно зажимала рот, подчёркнутый вишнёвой помадой. Официально подобное поведение не приветствовалось в частных клубах и могло стать серьёзным основанием для скандала и пересмотра вопроса о членстве — немудрено, что это лишь распаляло.

Он вряд ли бы ей перезвонил — если бы не Фелиция.

— Кстати, ты уже слышал? — уточнила его собеседница напоследок. — Мадам настояла, чтобы в среду, начиная с восьми вечера, члены Atelier Row являлись в клуб исключительно в маске или полумаске.

— Там что, готовится бал-маскарад?

— Не вполне. Перформанс, требующий определённой доли конфиденциальности. Так что предупреди меня, в каком наряде ты будешь.

Она хихикнула. Алан, не усмехаясь ей вслед, заявил, что так потеряется магия момента: куда занятнее будет самим отыскать друг друга в толпе, среди масок.

К десяти часам (как раз когда в ход пошёл перфоратор) он нанёс визит в следственное подразделение SFO с повинной от имени Valebrook. Алан Блэк с лицом побеждённого, но несломленного доставил в бухгалтерию свидетельства давнишней трастовой нечистоты на руку — неактуальные, но достоверные финансовые махинации, датируемые годами, когда сам Блэк ещё не входил в долю. Взносы и переводы со счёта на счёт, цветущие липовым цветом. Сомнительные выплаты не менее сомнительным лицам.

— Немного внутренней отчётности для содействия расследованию, — небрежно обронил он. — Я мог бы послать ассистента, но мне было по пути.

Он даже выделил толику своего времени, чтобы помочь разобраться в бумагах, был вежлив и не юлил. Признавал, что траст согрешил.

Подкинув таким образом ищейкам настоящей грязи, Алан снизил градус их бдительности и позволил им почувствовать себя победителями. Ринуться по давно уже юридически истлевшему следу, не грозящему никакими последствиями.

Это был первый пункт плана.

Едва он покинул здание, объявилась Меррис. Нет, не Меррис, Поппи, которая хотела поговорить с Торном, а Меррис, учредитель Valebrook, которая обращалась к штатному юристу с требованием усилить её полномочия и расширить свою долю в трасте. Поведала ему по секрету, что до неё дошёл слух, будто её намереваются отстранить — и что она этого не потерпит.

— Я посмотрю, что можно сделать, — пообещал Блэк её доверенному лицу и тут же позвонил своему.

— Сэм, я оставил тебе в лотке для бумаг документы с пометкой Valebrook. Будь добр, доставь их сегодня к полудню по адресу…

И победно закусил губу, поставив мысленную галочку напротив второго пункта.

Потом был арбитраж. Пустяковое дело: всего-то оператор портового терминала в Саутгемптоне отправил судно клиента на другой причал, поскольку предварительно забронированный был отдан какому-то VIP. Обязал заплатить за швартовку по двойному тарифу. Доказательств преднамеренности деяния — выше крыши, и Алан все их аккуратно предоставил в максимально доходчивой форме.

По окончании заседания пришло уведомление от контессы, отныне гордой владелицы своего первого фидера. Она приглашала отпраздновать новое приобретение в субботу — когда возвратится в Лондон и утрясёт свои китайские впечатления.

День складывался великолепно. К обеду Алан вернулся домой, где фройляйн Шпигель по собственной инициативе, изъявленной накануне, кормила рабочих супом с фрикадельками и отварной говядиной с картофелем, шпинатом и яблочным хреном. Такая благотворительность была ему не вполне ясна, но по крайней мере бригада работала продуктивнее и с азартом.

— Herr Black, — обратилась к нему экономка, подавая десерт, — мне нужно с вами поговорить.

Он тоже так считал. Рано или поздно этот разговор должен был состояться: почему бы и не сейчас.

— Я посчитала, что на данном этапе будет рациональнее — и, смею надеяться, приемлемо с вашей стороны — если я начну приходить через день, а не ежедневно.

Алан не прерывал её речь. Фройляйн Шпигель отпила воды и продолжила:

— В иные дни я, конечно, буду на связи. Если вы пожелаете, можете оставлять мне списки необходимых дел. Гарантирую прежнюю чистоту и порядок. Добросовестность и пунктуальность.

— Договорились.

Алан наскоро прикинул, что продуктивность такой дамы, как фройляйн Шпигель, нисколько не снизится при сокращении числа рабочих дней. А таунхаус получит передышку и даже обретёт возможность как-то… одомашниться, что ли. Её оклад останется прежним, никаких сомнений, — Блэк не видел смысла снижать оплату. Единственное, он хотел бы знать, чем вызвано такое решение.

Во взгляде экономки появилось что-то от прусских генералов с портретов; выражение её лица говорило о том, что технически, конечно, работодатель имеет право интересоваться такими подробностями, но фактически он должен понимать, что это не его дело.

Тем не менее, она удостоила его ответом:

— Я выхожу замуж.

Пятница, 07 октября 2016 года

Едва ли хоть один уголок надменного, пахнущего дождём и бензиновой гарью Лондона, мог напоминать покинутую Австрию, но Грете удалось отыскать таковой, приложив немало усилий. По-прежнему с большой натяжкой, но всё-таки Хайгейт, северный лондонский пригород, сумел воплотить в себе лучшие черты Шпигелевского Зальцбурга: расположение на холме, узкие, петляющие улочки под уклоном, рядом — огромный лесопарковый массив Хампстед-Хит. Остроконечные крыши, чердачные окошки со ставнями, коттеджи, утопающие в зелени… и вздорный немец в подтяжках, негодующий, что местное пиво не отвечает мюнхенским стандартам. Когда Грета впервые столкнулась с ним на террасе бара с изумрудной вывеской, едва показавшись на свет из подземки, она поняла, что её поиски, кажется, увенчались успехом.

Неделю спустя она уже въезжала в свою новую студию в мансарде тюдоровского дома на Oakeshott Avenue. Тюдор, пусть даже только стилизация, был её личным предпочтением, не имевшим отношения к австрийскому необарокко и альпийскому китчу, который фройляйн Шпигель находила чересчур помпезным.

В квартире царила образцовая чистота и порядок: Грета происходила не из тех сапожников, что станут щеголять босиком.

Она была педагогом — по образованию, но отнюдь не по призванию. Когда-то, ещё в прошлой жизни, преподавала австрийским детишкам английский, затем и вовсе переехала с материка, чтобы преподавать английским — немецкий. При том, что не выносила ни kleine Leute, как она пренебрежительно называла детей, ни сопутствующую учителям необходимость по сто раз повторять незыблемые истины.

Затем устроилась гувернанткой в приличную семью и обнаружила, что помогать по хозяйству ей нравится куда больше, чем возиться с малышнёй — да и с людьми вообще. Вещи имеют тенденцию делать, что велено, без возражений: утюг нагревается, не спрашивая, зачем, пол становится чище без всяких капризов, блюда получаются ровно такими, как задумывались в рецепте. Никаких «я не выучил страдательный залог», никаких страданий.

Тогда Грета Шпигель переквалифицировалась в экономки, что несомненно сказалось на её заработке, но саму её сделало гораздо счастливее.

А с появлением в её жизни четы Блэк даже финансовая проблема перестала быть таковой.

Жизнь фройляйн текла размеренно, прямо, что воды канала, прочно упакованного в гранит. В ней не было места крутым виражам и поездам, мчащимся под откос. И то и другое встречалось, конечно, но либо останавливалось мощной рукой на ходу, либо проходило по касательной, не задевая, не отпечатываясь в памяти.

Она вставала рано — часто ещё до того, как молочник оставлял на пороге бутылку. Ложилась — до начала вечернего выпуска новостей Би-Би-Си. Трудилась частным образом на четыре уважаемые семьи, вечером прибиралась в офисных помещениях, а по субботам проводила генеральную уборку на химкомбинате.

Утро пятницы — пасмурное, блёклое — не обещало никаких сюрпризов, но вздумало играть против неё. Дождь вытанцовывал чечётку на мансардном окне, чья рама рассохлась от времени и тяжкого лондонского житья — а сейчас начала мироточить. Первые капли проникли в квартиру и оросили изголовье кровати.

Отопление вновь отключили; в трубах свистела январская стужа, в комнате — стужа обосновалась. В дальний угол ванны вражьим шпионом прокрадывалась плесень. Ядрёные химические средства фройляйн Шпигель безжалостно её истребляли, но она всегда возвращалась.

Когда небольшая кухонька пропиталась ароматом свежесваренного кофе, за входной дверью звякнуло стекло. Молоко подоспело вовремя: сейчас Грета не отказалась бы разнообразить им свой напиток. Что-то из прошлой жизни: молоко, мёд, кусачий шарф и ладонь матери на покрытом испариной лбу, — лучшие лекарства в промозглую хмарь.

Похоже, к ней подбиралась простуда.

Таких поползновений на свой организм фройляйн Шпигель не терпела, и пресекала их в зародыше. У неё не было времени хворать.

Она поднялась из-за стола, поправила фартук и медленно, с достоинством прошествовала в прихожую — аккурат в тот момент, когда у двери раздались какие-то новые звуки: шуршание, шаги.

Грета выглянула в глазок: тщедушный мужичонка в пальтишке с рваным рукавом шуровал у порога. Вот он выпрямился, сжимая в руках литровую бутылку, и крадучись заспешил прочь.

Какой-то жулик воровал её молоко!

Уже не в первый раз, между прочим. Бывали дни, когда Грета не находила дежурной бутылки у входа: не то сбой доставки, не то кража. Случай бытовой — можно, конечно, обратиться в компанию, но там вряд ли чем-нибудь смогут помочь: это вне их компетенции.

Зато теперь она поймала преступника на горячем.

Не успел воришка сделать двух шагов, как Грета распахнула дверь и что есть силы огрела ею мужичонку.

Тот зашатался, упал, беспомощно раскинув руки. Бутылка достигла кафеля раньше — мужичок приземлился уже в известковую лужу, полную битого стекла.

Фройляйн Шпигель растерялась. Она как-то не рассчитывала на подобный эффект.

Размышляя, что делать, женщина оглядела пострадавшего: смуглый, низкорослый, черноусый — явно приезжий. Индус, что ли? Или малаец… С виду, кажется, европеоид. Может, араб или турок?

Лет сорок — вероятно и больше, но хорошо сохранился. Ботинки на скользкой подошве, на джинсах пятно. Кровь? Нет, кетчуп: уж в пятнах Грета разбиралась.

А сам не подаёт признаков жизни.

Это её беспокоило. Наконец фройляйн собралась с мыслями, вызвала скорую. И, чувствуя себя ответственной за случившееся, поехала следом в больницу.

Мужчина оказался ланкийцем. Назвался Сураджем, сбивчиво рассказал, как приехал в Британию на заработки — два с половиной года трудился разнорабочим, а в позапрошлую ночь стал жертвой ограбления. Лишился всего: документов, денег, банковских карт. И одно цеплялось за другое, и без одного невозможно было восстановить другое. Очутился на мели, вот и рискнул пойти на такой шаг… Впервые в жизни.

Так и вышло, что Грета задержалась в тот день. По пятницам она приходила к Блэкам исключительно утром — таков был уговор.

Фройляйн Шпигель выбрала повременить с объяснениями до воскресенья, тем более что сейчас другой человек нуждался в ней куда больше. Она прониклась историей Сураджа и хотела искупить вину. Взялась помочь ему с восстановлением документов, оплатила кое-какие расходы. Осведомлённая о выдающихся качествах больничного питания, Грета принесла ему домашней еды — как водится, педантично рассортированной по контейнерам и термосам, с записками, продублированными на английском и немецком языках.

Пациент, невзирая на черепно-мозговую травму средней тяжести, стабильно шёл на поправку. Мало-помалу они с Гретой разговорились. Он рассказывал о Шри-Ланке, та, в свою очередь, — о Зальцбурге.

Оба иностранцы, оба вдали от родных краёв, они хорошо понимали друг друга.

И одно цеплялось за другое, и одно в конечном итоге привело к другому.

Вторник, 18 октября 2016 года

— Охрене-еть! Вот это диагональ! Dark Souls III бы просто порвала реальность на таком экране! Семьдесят пять дюймов, не меньше!

— Девяносто, — сухо поправил Блэк.

До этого Томми не приходилось бывать в гостиной Алана, и сейчас он уставился на громадный телевизор, как провинциальный мальчишка, впервые попавший в кинотеатр. Морща лоб в попытках понять: зачем Алану нужен экран, уходящий вдаль?

В итоге он так и спросил, и пожалел о своём любопытстве, едва первое слово сорвалось с губ.

— Или ты смотришь на нём… домашние видео? — добавил он, чтобы придать вопросу крутизны, но с таким скукоженным видом, что добился прямо противоположного.

Блэк удостоил его взглядом, от которого у Томми возникло ощущение, будто ему насыпали снега за шиворот, а затем пороху, и подожгли.

— Ну, разумеется, Ривз, — ответил он, не меняясь в лице. — Первосортные видео из частной коллекции, от самых близких друзей. Как, например, записи с видеокамер, на которых ты как взрослый мальчик ведёшь свою девушку в ресторан…

Это был удар ниже пояса. Китти бросила его в начале лета, и память о ней саднила и не отпускала.

Вообще-то, они даже не были парой. Имей Ривз хоть чуточку опыта и здравомыслия за пределами сетевых лабиринтов, он сразу бы это распознал. Как и то, что благодаря желанию блеснуть перед девчонкой, которая просто-напросто его использовала, он спустил свою карьеру в унитаз.

Всё начиналось прозаически: аккаунт на Фейсбуке, девчуля с аватаркой уровня «марсианский загар и шесть фильтров», парочка лайков и переписка. Классическое «Удиви меня!» и «Я знаю один уютный ресторанчик». Ресторанчиков, как выяснилось, эта зеленоглазая чаровница с накладными ресницами знала не один, и даже не один десяток. И в каждом последующем цены кусачее предыдущих. Оттуда в лексикон Томми перебрались такие словечки, как «ахи-поке», «прошутто крудо», «латте с анчаном», «устрицы Бьенвиля» и многие другие. Они в испуге озирались на брутфорсы, бэкдоры и фишинг, подозревая, что соседство с ними не обещает быть мирным. Но всё же не спешили выветриваться из головы, за что впоследствии Ривз сам себя ненавидел.

А за словами стояли не только блюда (далеко не все из которых Томми довелось попробовать, в отличие от его пассии), но и цифры, обладающие разрушительной способностью и пробивающие в бюджете бреши, как в швейцарском сыре эмменталь, который Ривз тоже неоднократно заказывал. Зарплата в GCHQ была достойная, даже у двадцатидвухлетнего джуна (уверенно метящего в мидлы), но запросы у Китти оказались воистину королевскими.

Отказать ей Ривз даже не подумал бы: как можно? Она была мила и прелестна, восхищалась его умом, звала его настоящим другом и даже давала поцеловать себя в щёчку. А он водил её в красивые места, покупал туфли и бижутерию, и подарил фен Dyson Supersonic «всего» за £349 — она ведь его так хотела, и, когда развернула упаковку, её глаза блестели так трогательно…

Его тоже — когда он изучал банковскую выписку.

Но мужчина для того и создан, чтобы разрешать финансовые проблемы. И Томми нашёл выход — когда незнакомец в даркнете деликатно и ненавязчиво попросил его скинуть сводки о трафике между парой конкретных правительственных IP («Никаких имён или деталей, всего лишь цифры. £4.000 на счёт за эксельку»), он решил, что всё обойдётся. Никто ни о чём не узнает, а он поправит свои дела.

Не сразу, конечно, решил. Неделю его глодали сомнения, а к выходным Китти предложила скатать в Амстердам, погулять по красивым местам (это вообще была её любимая фраза).

— Shut up and take my money! [1] — заявил тогда Томми, мало чем походя на Филиппа Дж. Фрая и даже не обращая внимания на некоторую неуместность цитаты.

А потом было больше. Он оставлял анонимные объявления о продаже данных. Люди отвечали. Люди платили. И Китти летела в очередное «духовное убежище» в Гонолулу подзарядиться Божественной энергией. Одна, потому что «это экзистенциальный трип, который каждый должен пройти наедине с собой, понимаешь? Спасибо, что оплатил, ты такой щедрый!»

Чем это кончилось? Ну да, его увольнением и ордером на арест. В кибербезопасности ведь работают далеко не ослы. На сливе данных в своё время погорел не один ведущий аналитик — а уж прижать новичка, даже гения, мозгов не требуется.

Но Ривз сбежал и замёл все следы. Залёг на дно. И теперь майнил крипту — на «Pot Noodle» [2] с грибами и цыплёнком.

И это был ещё не самый плохой вариант. Потому что если бы Томми к тому моменту продолжал встречаться с Китти, велика вероятность, что этой наивной душе вступило бы в голову принять свою судьбу и смириться с тюремным заключением. Отмотать семь-десять лет — возможно, выйти досрочно за примерное поведение… И свято надеяться, что любимая дождётся его.

Но к счастью (именно к счастью, как настоял Блэк) девчонка нашла себе двадцатипятилетнего мажора на папиной «Ауди ТТ» — более перспективный вариант с достойной родословной и замашками альфа-самца.

И бросила «друга» по СМС.

Классика.

Откуда об этом знал Алан? Ну что же, его неспроста ведь учили в Пятёрке проводить допросы нетривиальными методами. А тут такая оказия: личный контакт в GCHQ со свистом вылетает оттуда и скрывается в трубе. В каком-то смысле Алан Блэк жаждал сам его разыскать не меньше прежних работодателей. Чтобы высказать, как он зол, что его информатор потерял стратегический пост.

Найти Ривза было не так уж просто, но… тот сам облегчил задачу. Написал Блэку в даркнете, что ему нужен адвокат.

Сто раз, должно быть, пожалел о своём решении, но сказанного было не вернуть.

— Мозги тебе нужны, а не адвокат, — заявил тогда Алан и принудил его выложить всё как на духу. После чего торжественно заявил, что маленький Том угробил своё будущее, и что максимум, чего можно добиться — это условного срока (два года) с общественными работами и пожизненным запретом на доступ к секретной информации и определённым должностям. Чуть меньшая задница, чем та, в которой он пребывал отныне — и не факт, что достижимая.

Тогда хомячок Ривз выкинул ещё один финт ушами и попросил исключительно Блэка защищать его в суде.

— Отличный выбор, — оценил тот, — вот только ты упускаешь одну маленькую деталь: я не занимаюсь уголовкой. И не представляю интересы слюнтяев.

В переводе это означало, что Блэк не имел соответствующей аккредитации в области уголовного права, и что их с Томми связывали нечистые прошлые делишки, которые могли всплыть на поверхность в ходе процесса. Переводчик из Ривза был никудышный. Стратег — и подавно. Другим адвокатам, даже рекомендованным Аланом, он не доверял. Предпочёл ныкаться по углам.

Что ж, его дело. Алан Блэк был юристом, а не психиатром, и синдрома спасателя не имел.

Что следовало уже из одного его упоминания Китти.

— Я не могу вернуться в подвал, — сменил тему Ривз. — Там нечем дышать. И пыль оседает на очках, не видно ничего. И…

— Я составил список оборудования, — прервал его Блэк, протянув лист бумаги. — Старая школа, никаких электронных таблиц, уж прости. Подбери мне достойные модели по каждой позиции: надёжная мощная техника без выпендрёжа. Позволяю не смотреть на цены, чтобы тебя не хватил удар. К завтрашнему утру отчитаешься, что следует брать — и крайне желательно, где.

Томми уткнулся носом в бумагу, то и дело поправляя очки.

— Овальный стол с подсветкой? — переспросил он, дойдя до конца. — Удобные стильные кресла, не как из IKEA? Блэк, я подберу тебе компьютер, проектор, установлю лучшую альтернативную операционку и проведу локальную сеть, но…

— Помолчи, Томми. Я знаю, моя секретарша справилась бы с офисным снабжением намного лучше. Но, видишь ли, круг лиц, которым я могу делегировать обустройство персонального кабинета, весьма ограничен. Принимайся за работу.

Ривз беспокойно оглядел круглый кофейный столик из чёрного дерева, на котором возвышался пустой сферический аквариум.

— Мне расположиться здесь?

— Ни в коем случае. Ты идёшь вниз.

«А я — подальше от этого чёртова шума», — мысленно добавил он, спустившись вслед за Томми в прихожую и надевая пальто.

Под ногами взрычал перфоратор, пол задрожал, а с ним и зеркало на стене. Алан спустился в гараж и поспешил отбыть восвояси.

Когда он был пойман в неизменные сети траффика у вокзала Виктория, поступило сообщение от Налы с обещанными фотографиями. Движение теплилось в час по чайной ложке, и Блэк прикинул, что может как раз уделить им время.

Он довольно скоро согласился, что экран смартфона не годился для того, чтобы как следует оценить её работу. Фотографии были первоклассные: гармоничная композиция, естественные модели без позёрства, сбалансированное освещение и фокус на тех деталях, на которых автор пожелал заострить внимание.

Ему пришла в голову идея. Уже минуту спустя, свернув на Lupus street, Алан набрал номер.

— Как насчёт того, чтобы увидеть свои снимки на действительно большом экране, Нала?

На другом конце сгустилось молчание, достаточное для того, чтобы девушка напомнила самой себе, что собеседник предпочитает не тратить время на расшаркивания. После чего она с готовностью ответила:

— Идёт. Полагаю, ты уже выбрал время и место?

— Именно так, — подтвердил Блэк, включив правый поворотник. — Сегодня. Фешенебельное местечко. Но для начала как насчёт того, чтобы немного пострелять?

Стрелковый клуб носил название «Greyhall Range» — и оправдывал его на все сто процентов. Он располагался в складской зоне Бермондзи, у железнодорожных путей. Ничем себя не выдавал: обычный пепельно-кирпичный пакгауз с жестяной табличкой и заколоченными воротами; у бокового входа — электронный замок. Паркинг с камерой и шлагбаумом, с обещанием «бойцовской собаки».

Тир был приватный, правительственный, ориентированный на профессионалов. У офицеров полиции, сотрудников МВД и агентов спецслужб имелась личная бронь. Алан посещал стрельбище в рамках программы при MI5, здесь же сдавал нормативы. Сохранил членскую карту и в последующие годы приезжал сюда, когда чувствовал острую необходимость кого-то прикончить. Отлегало — да и форма таким образом сохранялась.

Сегодня он определённо был в настроении убивать, так что его появление здесь не вызывало вопросов. Вопрос у Алана оставался только один: для чего он пригласил на стрельбище Налу?

Ни пистолет, ни винтовку она раньше в руках не держала, но ни за что бы не упустила случая побывать в самом настоящем тире, так что согласилась на предложение не раздумывая.

Девушка выглядела трогательно и растерянно в тактических наушниках и стрелковых очках. Алан в последний момент сообразил напомнить ей перед выходом надеть линзы — иначе пришлось бы стрелять с двумя парами очков. Осуществимо, но неудобно, особенно для первого раза.

— Попробуй ещё разок, — говорил он, показывая, как правильно целиться: ладонь правой руки плотно лежит на рукояти, левая — поддерживает пистолет. Ноги на ширине плеч, слегка согнуты в коленях.

— Держи спину ровно. Не переживай о точности наводки, сосредоточься на том, чтобы твёрдо держать прицел.

Он стоял позади, не касаясь, но чувствуя, как напряжены её плечи под ветровкой. Девушка сосредоточилась, выдохнула, нажала на спуск — и снова промахнулась.

— Я нервничаю, — честно призналась она, опуская пистолет.

— Из-за меня?

Нала бросила на него быстрый взгляд поверх очков.

— Из-за того, что впервые держу в руках пистолет, вообще-то. Не ожидала, что он такой тяжёлый.

Алан усмехнулся, забрал у неё оружие и, отойдя к безопасной зоне, проверил патроны. Затем без предупреждения встал на её место, выстрелил трижды — и все три раза угодил в десятку. Вернул ей пистолет.

— Видишь? Он не кусается. Просто сжимай его крепче — уверенно, но не судорожно. Чтобы он знал, кто здесь командует.

— Прекрасная педагогика, — пробормотала она. — Сразу видно: испробована на живых мишенях.

— Абсолютно верно. А теперь покажи, как философы разят наповал.

На сей раз Нала почти попала в центр мишени. Он кивнул.

— Вот. Насилие с каждым разом даётся всё легче, не правда ли?

— Ты и на свидания так ходишь, да? Сначала стрельба, потом кофе?

— Именно. Как раз в этой последовательности. Если наоборот, становится скучно.

Он шагнул ближе, поправил её стойку, задержавшись ладонью на талии.

— Локоть не уводи. Ноги согни чуть побольше, вес туловища распределяй равномерно. И задерживай дыхание, пока целишься.

Раздался следующий выстрел. Мишень вздрогнула от ранения в корпус. Нала выдохнула:

— Кажется, мне это начинает нравиться.

— Прекрасно, — кивнул Алан. — Когда ты влюбляешься в стрельбу, остальное приходит само. Сколько патронов осталось?

— …Десять? — предположила она, явно наугад.

— Обоснуй. Сколько было вначале?

— …Пятнадцать?

— Семнадцать. Сколько раз ты стреляла?

— Четыре.

— А я?

— Кажется, три.

— Что получается?

— Семь. Или восемь. Зависит от того…

— Правильно, семь, — прервал он. Так какой верный ответ?

— Десять и есть, — усмехнулась она. — А я что сказала?

— Ты ответила гипотетически. В этом деле не до гипотез. Хорошо философствовать с оружием в руках — но как только доходит до его применения, действует чистый расчёт.

Нала поправила волосы и улыбнулась.

— Ну да, следовало сразу догадаться: это ведь неспроста Glock 17.

— Неспроста, — повторил Алан, — но причина другая. Дело не в том, что в пистолете семнадцать патронов, а в порядковом номере патента, зарегистрированного фирмой в восьмидесятые. Давай не будем отвлекаться: тебя ждут ещё десять выстрелов, после чего я покажу, как работают профи.

На то, чтобы отстрелять оставшиеся патроны, у девушки ушло не менее десяти минут. По минуте на выстрел: этот перфекционизм был Блэку знаком. Он сам начинал так же, и злился, когда командир подгонял их и требовал действовать по команде. Не потому, что не решался нажать на курок — просто хотел, чтобы результат был идеальным.

Валькирия тогда ему говорила, что из него получился бы неплохой снайпер. Это и стало переломным моментом: Алан вспомнил, как точно так же на первых курсах университета тщательно выверял свою домашнюю работу и доклады, в особенности образцы контрактов — вплоть до каждой запятой. Не ради эстетики, а из стремления избежать позора. Ошибки Блэк воспринимал как уязвимость.

Но вовремя усвоил, что миром владели смелые и решительные, а не идеалисты. Хорошо сочетать в себе и то, и другое, конечно, но первое без второго в любом случае далеко пойдёт, а вот второе без первого даже не сдвинется с места.

Когда глоковский магазин опустел, Алан помог девушке разобрать оружие и занял её место на дорожке.

— Смотри, — сказал он и за пятнадцать секунд израсходовал весь боекомплект. — Ну а теперь поглядим результаты.

Едва на транспортёре, словно чехлы в химчистке, подъехали мишени, Нала укрепилась в своём убеждении, что этот человек издевается. Да и в целом сегодня ей довелось узнать его с другой стороны. Ещё когда он встретил её у метро и проводил к тиру (всего пять-семь минут пешком), она заподозрила, что рейд по заброшке был для него детской игрой.

Нала сразу отметила минимализм здешнего интерьера: чёрная и зелёная краска, флуоресцентные лампы, бетонные стены с первоклассной шумоизоляцией. Не казённость, не пафос, не китч, только самое необходимое. В зале ожидания — кофе-автомат, пара столиков, кулер, на стенах армейские фото и несколько сертификатов. Шкафчики с электронными замками, оружейная и дежурный с лицом терминатора: стальные мышцы под униформой, полное отсутствие эмоций и взгляд прирождённого убийцы. Двое мужчин в чёрном сдали ему карабины и удалились строевым шагом, вполголоса переговариваясь о предстоящем уходе сэра Хогана-Хоу [1] с поста и возможных тому предпосылках. Нала чувствовала себя на фоне этих людей слишком невзрачной и слишком заметной одновременно. Казалось, ей вот-вот скажут: «Девочка, тебе здесь не место».

Но никто на неё не косился и не задавал вопросов. А когда она увидела женщину на дальней дорожке — невысокую, полноватую, но сосредоточенно отрабатывающую выстрелы из винтовки в позиции лёжа — ей стало немного спокойнее.

А Блэк — тот держался в этих стенах как дома. И казалось, что не было ни одного уголка на земле, где бы он чувствовал себя иначе.

— Не обольщайся, — возразил он на это замечание, гордо продемонстрировав ей пятнадцать поверженных врагов (восемь — ровно в сердце, три — ближе к печени и паху: прицельное занижение на случай, если противник в бронежилете; два — в лоб, один — точнёхонько в левый глаз и последний — по касательной в плечо: не ошибка, умышленное предупреждающее ранение). — Есть такие места. Нередко они имеют отношение к родственным связям. Но уточнять не стану: мне будет лестно, если мир запомнит меня именно таким: повсюду чужой, но держится увереннее своих. Сделаем перерыв: пришло время для кофе.

Нала не возражала.

Уже за столиком, получив от автомата порцию двойного эспрессо (другим он не торговал), девушка спросила, из какого оружия Алан стрелял.

— «Беретта М9». Культовая модель, используется военными силами США и неоднократно мелькает в блокбастерах. Хочешь попробовать её в деле? Предупреждаю: она ещё тяжелее, и держать её нужно уверенно.

Разговор прервал звонок Томми. Ривз отчитался, что технику он подобрал, а вот с мебелью просто беда.

— Я лично за то, чтобы не забивать голову сиденьями. Стоя ведь ещё лучше вести переговоры. Возьми овальный стол, чёрный, гладкий, как стекло, с проекцией нашей Галактики — ну, знаешь, типа как в Mass Effect…

— Единственный масс-эффект здесь оказываешь ты, — заявил Блэк. — У меня от одного твоего голоса развивается некроз тканей. Ищи стулья.

Томми скуксился, промямлил в трубку:

— Ладно. Только тут такое дело… У нас ведро с краской разлилось… в гараже…

Алан, на чьей памяти краска сама по себе никогда не разливалась, сразу понял, откуда ноги растут у этого недоразумения, и выдержал паузу. Хорошо, что машины на тот момент в гараже не было.

— Ривз, кто просил тебя трогать ведро?

— Это не я… Оно само… Я всего лишь помочь хотел. Извиняюсь. Больше не буду. Ты ведь меня не выгонишь? — заискивающе добавил он и задышал на том конце часто-часто, будто преданная собачонка.

— Пока не намерен. А впрочем, Ривз, — сказал он, внезапно сменив тон, — пошёл вон.

Тишина в трубке резала ухо: Томми даже дышать перестал.

— Н-но я… Блэк… — залепетал он.

— Или вон, или запрись в подвале, и чтобы ни звука оттуда не доносилось до самого утра. Выйдешь, когда я скажу, — наказал Алан и сбросил звонок.

— Стажёр, — пояснил он, разведя руками.

— И часто ты запираешь стажёров в подвале?

— Только по вторникам. В среду они сидят на чердаке. Ну так что, испытаешь «Беретту»?

Девушка согласилась лишь из желания подержать в руках культовый пистолет. Стрелять из него оказалось взаправду сложнее. Наконец она призналась, что ей куда интереснее наблюдать за самим Блэком в деле.

Тот не спорил. Ему это зрелище тоже доставляло эстетическое удовольствие. Зрелище, действие, шум, приглушённый наушниками… Запах машинного масла, расплавленной стали и серы. Горячий металл в руках — как зажжённая сигарета. Нет, лучше: сигареты по капле отнимали его жизнь (если верить врачам и DHSC [2]), а оружие давало возможность самому отнять жизнь у кого-то. Всю. Целиком. Без остатка.

А сейчас, помимо прочего, у него была аудитория. Малая, неискушённая — восхитить её было так просто. Раньше он ходил в клуб один или с кем-нибудь из «своих», кого не впечатлить скоростью или меткостью.

Иногда даже такой безделицы хватает, чтобы поднять себе настроение. Не целенаправленно его создавать, а чувствовать, как улыбка сама проступает на лице, как позабытый рисунок на запотевшем стекле.

И всё-таки самым главным был не вопрос, почему он решил пригласить её в тир, — ответ на него отыскался в этой самой улыбке.

Главный вопрос был таков: отчего он решил позвать эту девушку в гости?..

Поехали к нему без лишних слов.

Путь занял двадцать минут — по зелёной волне светофоров, в кондиционированной тишине «Ягуара». Улицы дробили дождевые капли октября, асфальт тёк чугунной рекой, и в его волнах Нале чудилось продолжение стрельбы: дрожь в руках, сбитый прицел и мишени, которые не желают играть в поддавки.

Наконец она подняла взгляд на белеющие фронтоны, выступающие из сумрака силуэтами разряженных в пух и прах привидений викторианской эпохи.

— Белгравия? А ты непрост.

— Только сейчас поняла?

Он обогнул площадь, демонстрируя панорамные виды, — отчасти ради того, чтобы не выдавать кратчайший путь к дому. Свернул в переулок, затем в полукруглую арку. Просквозил меж дворовыми фасадами и плавно затормозил у изумрудных гаражных ворот.

— Зайдём с парадного входа, как приличные люди, — предложил он. — Машину я припаркую потом.

— Это и есть настоящие белгравские мьюзы?

— Напротив — да. Роскошь не напоказ. Соседи — милейшие люди.

— А что они могут сказать о тебе? — лукаво спросила Нала, следуя за ним к сквозной арке.

— Ну, лично я слышал, как почтенная леди из торцевого дома сплетничала об одном господине с пуленепробиваемым взглядом. Он носит галстук, как монарх — корону, говорила она, и произносит такие сложные фразы на латыни, что, право, я теряюсь в догадках: либо этот тип способен вызвать дьявола, если нужно, либо сам дьявол и есть — под прикрытием.

— И ты уверен, что речь велась о тебе?

— Других таких господ на улице я не встречал. Или ты скажешь, приметы не совпадают? Может, это и не про меня, но, знаешь — si vis pacem, para bellum. Ну или para infernum, [1] коли на то пошло. Сюда, пожалуйста.

Прежде чем открыть дверь, Алан прислушался к вечерней тишине, чтобы определить, не нарушат ли её какие-нибудь неугодные звуки. Рабочие должны были уже уехать, Ривз — тихо сидеть в подвале, но с этими бестолочами никогда не знаешь, чего ожидать.

Переступив порог, Нала первым делом сбросила обувь и зашагала по мраморному полу босиком.

— Брр, холодно.

Алан без слов предложил ей домашние туфли. Подал руку и галантно проводил девушку на верхний этаж, в гостиную.

— Вот и обещанный экран. Впечатляет, не правда ли?

Нала попыталась скрыть изумление и смущение за смешком.

— Впечатляет? Тебе стоит как-нибудь посмотреть на нём болливудскую классику. Наверняка уже на второй минуте начнёшь плясать вместе с героями, поддавшись эффекту присутствия.

— Пожалуй, воздержусь. Лучше полистай свои снимки. Садись.

Он перекинул фото с телефона и оставил ей пульт. Сам удалился заварить чай. Заглянул заодно в гараж и грязно выругался под нос: пол и стены в оскорбительных брызгах разной степени белизны, словно кто-то бросил гранату в бидон с молоком.

Вернись он сегодня один, непременно набил бы Томасу морду.

Убедившись, что пятна на полу высохли, Алан припарковал «Ягуар».

Когда он вернулся наверх, гостья рассматривала фотографию воскресного застолья, угодившую в подборку. Алан сделал её по настоянию тётушек, отослал матери и до сих пор не убрал с телефона. Сам он на снимке отсутствовал, и сейчас возблагодарил за это небеса.

— Ух ты! — восхитилась Нала, указав на достопочтенную леди Кэролайн, — не знала, что ты знаком с мисс Марпл. Это её дом? Очень похож.

— Можно и так сказать, — согласился Алан. — Только эта мисс Марпл не имеет привычки прикидываться безобидной старушкой и почитает Христа чуть более яро, чем заявлено в сценарии. А также она не испытывает тягу к расследованию убийств, но знает свыше десяти способов склонить собеседника к суициду.

— А как насчёт женщины в центре? Напоминает одну французскую актрису… сейчас имя не вспомню…

— Да. Она та ещё «французская актриса», — подтвердил Блэк и сменил фото. — О, я вижу, ты всё-таки засняла мою душу.

В самом деле, на снимке, который Нала сделала у полуночной витрины, в отражении виднелся человек, окружённый голубоватым сиянием и отбрасывающий длинную тень — хотя никаких прямых источников света поблизости не имелось.

— Похоже на то. Вот только ни рогов, ни крыльев не видно.

— Тем лучше. Не терплю банальностей.

Он протянул девушке чашку — зелёный чай с молоком, цветом напоминающий снег в карамельном сиропе. Сам устроился в кресле, закинув ногу на ногу.

Гостья указала на сферу на столике:

— Кто жил в аквариуме?

— Никто.

Алан сказал это мягко, слегка ироничным тоном. Не в качестве отговорки — так оно и было. Элеонора выращивала в аквариуме орхидею: прочитала где-то, что эти капризные цветы любят каменистую почву — даже вовсе не почву, а гальку. И решила, что будет очень красиво, если взять стеклянный горшок, насыпать туда цветных камушков, а на них посадить тропическую красавицу. Увы, прозрачных горшков не нашлось в магазине, зато отыскался аквариум.

Орхидея не продержалась и года в таких условиях. А вот «горшок» сохранился.

Вообще, в гостиной имелось много чего, привнесённого Элеонорой. Справа и слева от телевизора были прибиты полки из того же чёрного дерева, что и столик, и тумба-комод. На полках стояли книги, приобретённые в путешествиях, глиняные вазочки, тощие и пузатые, деревянные фигурки. С самого верха на посетителей взирала огромная аромалампа в форме черепа — не анатомического, всего лишь кракелюрная ваза с тремя отверстиями, но череп угадывался безошибочно. Элли привезла его из Латинской Америки, где они с Аланом побывали в ноябре позапрошлого года. Там как раз отпраздновали День мёртвых, и прилавки ломились от подобных сувениров — нередко их отпускали со скидкой. Большая часть черепов была ярко расписана цветами, крестами, сердечками, паутинками и прочими нелепостями, и Алан сказал, что не потерпит хипповатой цыганщины в своём доме. Но против скромной серенькой лампы не возражал.

— Только не вздумай лить на черепушку какой-нибудь иланг-иланг, жасмин или ландыш, — предупредил он. — Иначе ей не поздоровится.

Сейчас Нала смотрела на аромалампу с выражением лица человека, пытающегося сформулировать вопрос и заодно решить для себя, стоит ли задавать его вообще.

— Рука ноет, — призналась она, не зная, насколько это уместно.

— Да, так бывает. Обычное дело. Это ты ещё не стреляла из дробовика или винтовки — там помимо напряжения мышц идёт отдача в плечо. Если жёстко его зафиксировать или зажаться, можно легко травмироваться.

— Нет уж, спасибо, — рассмеялась она, — мне пока что хватило моей сотни выстрелов.

— Кстати, у тебя хорошо получается. Но ты слишком много раздумываешь. Раздумья порождают сомнения, а те, в свою очередь, — боль в запястьях. Но Декарт бы одобрил.

Алан поднялся и сел рядом с ней на диван — не слишком вплотную, но довольно близко. Протянул ей ладонь как для рукопожатия и, когда она положила сверху свою, принялся аккуратно её массировать.

— Когда ты фотографируешь, — говорил он, листая параллельно снимки, — ты долго не размышляешь. Иначе момент будет упущен.

— Там принцип другой, — возразила Нала, не отнимая руки, но заметно нервничая. — Делаешь много кадров, потом выбираешь из них наилучшие. А стрельба — это как съёмка на плёночный фотоаппарат. Пули приходится экономить.

Алан опустил взгляд на её пальцы — тонкие, с коротко подстриженными ногтями, покрытыми синим лаком. За исключением безымянного: тот был бирюзовым.

— Когда боеприпасы ограничены, тем более опасно тратить их на сомнения.

— Можно посмотреть вон ту лампу? — неожиданно попросила она, указав свободной рукой на верхнюю полку.

Алан молча достал череп. Внутри оказалась оплывшая толстая свеча и флакончик эфирного масла — какая-то смесь для релакса. Он налил в выемку над теменной долей воды и добавил несколько капель масла. Зажёг свечу и погасил свет.

Девушка вдохнула аромат лаванды, ромашки и мяты, откинулась на спинку дивана и, осторожно сняв туфли, поджала ноги.

— Красивая лампа. Напоминает артефакт со съёмок Индианы Джонса — только менее театральный.

— Теночтитлан, пятнадцатый век, — голосом экскурсовода произнёс Алан. — Череп поверженного врага какого-нибудь ацтекского императора с труднопроизносимым именем.

— Монтесумы?

— Э, нет, слишком просто. Это имя чересчур растиражировано Хаггардом.

— Стало быть, это мексиканский сувенир?

Алан не ответил. Он вспомнил вдруг, как два года назад Элли сказала ему, что хотела бы непременно побывать в Мексике в разгар празднования Día de Muertos. А сейчас она находилась в Карибском бассейне.

Кажется, теперь он совершенно точно знал, где её можно будет отыскать в конце октября.

Оставалось лишь выяснить, как. Как покончить с этой историей за каких-то тринадцать дней.

— Твой дом полон секретов, — заметила Нала. — Пустой аквариум, ацтекская лампа, книги с пустыми корешками, фото из личной коллекции мисс Марпл… Монгольский чай. И портрет женщины над телевизором, о котором, скорее всего, лучше тоже не спрашивать.

Блэк поднял взгляд к потолку, где над широким экраном висели три фотографии в рамках: слева его прежний автомобиль, тоже «Ягуар», справа — один из особняков Челси. Посередине — снимок Элеоноры, в красном шарфе, под зонтом. Он был изначально цветным, но Алан сделал его чёрно-белым, оставив цвет лишь у шарфа. Не как отсылку к «Списку Шиндлера», но художественный акцент узнавался.

— Это моя жена, — сказал он буднично, словно назвал любимый сорт арабики. — Одно из её ранних фото. Швейцария, две тысячи пятый год. В этом шарфе её все принимали за француженку и полагали, что её мягкое ‘r без грассирования и неверные ударения — особенность регионального диалекта.

Нала закинула ногу на ногу, свесила обе с дивана.

— Она знает, что у тебя нынче гости?

— Пока ещё нет. Можем доложить — но вряд ли ей будет интересно. Она и сама на этой неделе… в гостях.

Несмотря на то, что последняя фраза звучала довольно двусмысленно, тон, с которым она была произнесена, явно не предполагал намёка на неверность.

Нала едва слышно вздохнула.

— Понятно. Эпикур говорил, что мудрый человек вступает в брак, только если пользы от этого больше, чем вреда. Не могу назвать тебя мудрецом — но и глупцом тоже.

— А Мишель де Монтень писал, что брак — это клетка. Те, кто в ней, хотят выбраться. А те, кто снаружи — забраться внутрь.

— И ты с ним согласен?

— В целом, да. Монтень прав, но это относится не к браку, а к людской природе: прельщает то, о чём знаешь лишь понаслышке. Угнетает — то, что изучил чересчур хорошо. Так что нет ничего удивительного в том, что она решила погостить за рубежом.

— Не скучаешь по ней?

Алан загадочно улыбнулся. Скучает! Какими же мелочными категориями мыслят люди, даже с философским образованием.

— У меня нет недостатка в занятиях, — пространно ответил он. — А ещё к моим услугам спутниковое телевидение.

— Ну, да.

Нала не стала спорить, тем более что он явно шутил.

К телевизору она была не менее равнодушна, чем хозяин этого дома, но его спутниковость сулила определённые перспективы. Девушка вооружилась пультом и принялась листать программы. Новости. Би-Би-Си. Дискавери. Спорт. Телемагазины, один за другим. Заседание парламента в Париже. И вдруг — пятый канал, Италия. Тот самый, ведомства Сильвио Берлускони.

Ezio-o-o Greggio e Michelle Hunzike-e-er! — громогласно возвестил закадровый диктор на разогреве. Зрители в зале яростно зааплодировали. Алан с болью в глазах хлопнул себя ладонью по лбу.

— Я тебя умоляю… Только не Striscia la notizia.

— Почему? — удивилась Нала: ей эти слова ни о чём не говорили.

— Потому что после этой передачи мне совершенно точно снова потребуется стрелять. И на сей раз не в тире.

Она хотела рассмеяться, но передумала, взглянув на её лицо. Переключать канал, впрочем, не стала, заинтригованная.

Алан отпил из чашки, не обращая внимания на нарядных девиц в телевизоре, танцевавших столь зажигательно, будто они знали, что вот-вот начнётся ядерная зима, и это — их финальный номер.

— Какая девушка тебе больше нравится? — спросила гостья. — Блондинка или брюнетка?

Блэк поднял наконец взгляд на экран.

— Ах, Нала, ты предлагаешь мне выбор между двумя формами художественного отвлечения от действительности с современной хореографией. Разница с философской точки зрения отсутствует. Но если ты настаиваешь — предпочитаю брюнетку. Светленькая — симпатичная и стройная, в свадебном платье, что довольно иронично, и напоминает мне нашу первую встречу. А вот у тёмной, в очках, — взгляд женщины, которая знает то, чего не ведают остальные. Это интригует.

Он сделал ещё один глоток чая и повернулся к собеседнице.

— Между прочим, не факт, что я имею в виду девушку из телепрограммы.

Нала смущённо кашлянула и перевела тему.

— В чём вообще смысл шоу? Я думала, это программа новостей, а теперь они устраивают танцы.

— Смысл в том, что даже бюрократия и журналистика могут выглядеть соблазнительно, если приложить фантазию. — Алан кивнул в сторону экрана и подмигнул. — Но на самом деле всё это — ширма. Эстетизированный хаос для публики. Видишь ли, шоу заявлено как сатирическое, но существует лишь для того, чтобы итальянцы не начали подозревать, что уже живут в сатире.

Он допил чай и продолжил:

— И всё же репортажи Striscia гораздо честнее наших парламентских слушаний. У них хотя бы костюмы по размеру. Даже у этого чёрта, — он кивнул в сторону пародийного Бруно Веспы под белым зонтом, втиравшего очередную чепуху депутатам.

Далее последовали шутки про футбол и немного туалетного юмора, связанного с публичными оговорками журналистки Sky Sport — «Paolo Maldini ha un rapporto così intestinale col Milan». [2] С основной темой из Остина Пауэрса на заднем плане и неприличными звуками, разумеется.

Нала пыталась понять, в чём соль, но без субтитров было тяжело.

Когда Алан перевёл шутку, какой-то футболист на экране случайно заехал другому кроссовком в промежность. «Ha preso la palla comunque!» [3] — радостно заключил диктор. Мишель помахала рукой, и Блэк отметил, что у неё симпатичная кожаная юбка.

К счастью, передача закончилась быстро — предвиделся какой-то очередной матч Лиги чемпионов УЕФА между «Ювентусом» и «Лионом».

Напоследок длинноногие девицы в коротеньких шортиках станцевали с Gabibbo под финальные титры, и Нала долго смеялась и спрашивала, что делает в передаче толстячок в костюме помидора.

— А, это маскот-балагур с генуэзским акцентом. Защищает и развлекает обездоленных, обличает несправедливость, критикует чиновников и пляшет в стиле «гигантская отбивная на дискотеке».

— А почему он красный?

— Ну, знаешь, я бы тоже покраснел, если бы вышел на сцену в таком костюме. Кстати, — добавил он спокойно, — если когда-нибудь решишь свести счёты с жизнью, но захочешь, чтобы всё выглядело как несчастный случай, — просто включи эту передачу на полной громкости и запри дверь. Никто ничего не заподозрит. Скажут, передоз сценическим абсурдом.

— Хочешь мятную пастилку?

Алан резко умолк. Девчонка забавно переводила тему.

— Это не мята, — укоризненно прокомментировал он, когда Нала протянула ему упаковку Wint O Green Life Savers, до этого скромно дожидавшуюся своего часа в рюкзачке. — Это грушанка. На вкус как дедова мазь от боли в суставах, или ополаскиватель для рта. Любят же янки всякую дрянь.

— А мне нравится, — возразила она, шурша фантиком. Алан взял одну штучку из вежливости и уточнил, не проголодалась ли его гостья.

— Сегодня моя очередь готовить ужин, — оповестил её Блэк, с хрустом расправившись с неугодной пастилкой и скорбно добавил: — Что я и говорил: аптечная мазь.

По телевизору начался обещанный матч. Игроки вышли на поле и затянули гимн. Нала взглянула на собеседника со всей строгостью школьной учительницы.

— Полагаю ты, Алан, дрянь готовить не будешь?

Тот повернулся — неспешно, но неотвратимо, как приближающийся товарный состав. Неторопливо протянул руку, снял с девушки очки.

— Рискнёшь спросить это ещё раз? Погромче. Добавив интонации желчи. Крайне желательно стоя, нагнувшись и положив руку мне на колено. Но ни к чему не обязываю.

Нала медленно поднялась и сделала, как он сказал. Глядя в глаза ему с дерзостью, которую можно было принять за чистую монету, не ведая о её слабом зрении.

Алан Блэк улыбнулся, дотронулся пальцами до её щеки.

— Раз уж тебе так не терпится знать, я отвечу. Никакой дряни. Поверь мне, это будет ужин, после которого тебя либо соблазнят, либо завербуют.

Она не ответила. Не рассмеялась, не убрала руку, не отошла. Нала осталась стоять, не отводя взгляд.

Алан не в первый раз видел её без очков, ведь сегодня она пришла в линзах. Сняла их сразу после стрельбы и облегчённо достала из рюкзака кожаный футляр.

— Не могу долго ходить с линзами, — пожаловалась она, надевая очки, — после них глаза чешутся.

Но тогда их взгляды почти не пересекались. А сейчас он смотрел ей в глаза и видел… себя, разумеется. В ретроспективе недавних событий.

Вот он создаёт профиль в Тиндере и листает странички с чувством собственного превосходства, граничащим с богоизбранностью. Вот получает от неё лайк и первое сообщение. Улыбается, отвечает, приглашает в кафе. Затем этот долгий субботний день, и она добавляет свежий чили в масалу.

— Осторожно, — говорит она, — перчик кусачий.

Он отмахивается: ему не привыкать. И, естественно, когда меньше всего ожидает, попадается на этом, как мальчишка.

То ли Блэк укусил этот перец, то ли перец укусил его…

Нала поднялась из-за стола, смешала индийский йогуртовый соус с мятой.

— Держи. Добавляй в блюдо, чтобы смягчить вкус. И выпей заодно молока.

Кошка тёрлась о ноги: она бы тоже от молочка не отказалась.

А вот они на холодном больничном полу. Под ними гнилые обломки, вокруг — кромешная тьма с вонью плесени, пыль. И эта девчонка, так близко.

Как сейчас.

Глаза в глаза — ни один не намерен сдаваться. То самое, о чём он писал тогда в сообщении.

Впрочем, это не совсем игра в гляделки. Партия, в которой нет победителей и проигравших. Не поединок — всего лишь расстановка фигур. Немного ромашки и мяты от лампы, сандала и шафрана — от её духов.

А затем её пальцы касаются лба.

Она дотрагивается до его лица, как прикасаются к чужому человеку — или, точнее, чужому, который был когда-то своим. Как мастер, изготовивший великолепную вазу, вручает её покупателю — пальцы сжимают фарфор, они ещё помнят шероховатости и изгибы, но это изделие больше ему не принадлежит.

Нала берётся за смоляную прядь, завивает её вокруг пальца.

Восхищение в её расфокусированном взгляде сливается с сожалением, и если Алану понятно, чем она восхищается, то о чём сожалеет, у него разгадать не выходит.

В бездонных зрачках плещется близорукая беспомощность — и оба одномоментно сближаются, соприкасаются лбами: она по привычке, он из солидарности.

Удар вышел не сильный, не до искр из глаз, и на какое-то время отрезвил обоих.

Как им показалось.

Поскольку мгновение спустя пространство между ними сжалось, словно под давлением, накалилось, наполнилось вкусом (не)мятных пастилок — не тех, которые помнил язык и нёбо, а тех, чья нерастраченная свежесть отражалась на губах другого.

В самом поцелуе не было ничего необычного; Блэк рассматривал его как одно из звеньев цепи, за которым могли последовать или не последовать другие. С этим «или» ему пока ещё предстояло определиться, так что он не торопился переступать черту — не заключал её в объятия, не добавлял французских нот. И не закрывал глаза — впрочем, последнее было его характерной чертой: контроль во всём. Элли, зная об этой его особенности, частенько прикрывала его глаза рукой — ради собственного спокойствия. Но сейчас перед ним была не она, а девушка в возрасте Элеоноры, когда он только взял её в жёны. Их связывала не только эта деталь, но интрига, таившаяся в обеих. Внутренняя сила, чувство юмора, острый ум и язык… который был таковым лишь фигурально: на поверку он оказался мягким и гибким. Её инициатива — он отвечал, но не увлекался. К чему бы это ни привело, всё едино.

Так он себя уверял.

Если бы Алан ставил перед собой цель обольстить эту женщину, он бы ни за что не привёз её сюда. Этот дом, эта спальня (любая из трёх), даже гостиная, — табу. Должны же быть хоть какие-то приличия и уважение к семье.

Тогда зачем он её пригласил? И чего добивался конкретно сейчас?

Пламя свечи колыхнулось, и череп как будто ему подмигнул.

Тогда, собравшись с мыслями, Алан поднялся с дивана, одной рукой обнял Налу и, оторвавшись от её губ, поцеловал в висок.

— Идём на кухню, — мягко позвал он. — Будет невежливо оставлять тебя голодной. И потом, ты мне бросила вызов своей масалой. Теперь я готов его принять.

Уходя, девушка обернулась на погасший экран и едва заметное в сумерках алое пятно над ним. И снова едва слышно вздохнула.

Вообще-то, делиться тигровыми креветками Алан ни с кем не планировал. Закупил их на днях у надёжного поставщика (не в супермаркете же, в самом деле, отовариваться!) и попросил фройляйн Шпигель приготовить маринад, чтобы вечером самому пожарить их на гриле. Распечатать бутылочку Mâcon-Villages и посидеть в тишине, подвергая сегодняшний день ревизии, завтрашний — проектированию.

На одного креветок хватало с лихвой. На двоих уже требовался гарнир.

— План простой, — распоряжался Блэк, повязывая фартук исключительно чтобы покрасоваться. — Будем готовить ризотто с лаймом и кориандром. Кастрюля в левом нижнем ящике, рис наверху, шумовка… чёрт её знает, должна быть где-то здесь.

Нала потянулась к верхней полке за рисом, приподнялась на носки. Алан благодушно перехватил её руку, снял коробку с недосягаемой высоты. Распахнул стеклянные двери, ведущие на террасу, поморщился.

— Дождь идёт. Этого следовало ожидать.

Рис готовился долго и оставлял массу времени на дежурные разговоры. С креветками же, напротив, возиться не пришлось.

Гриль находился под навесом, но косые капли колко хлестали по лицу и шипели, коснувшись раскалённой решётки.

— Знаешь, что это такое? — загадочным голосом спросил Блэк чуть позже, поставив перед гостьей соусницу с кричаще красным содержимым. И сам же ответил на свой вопрос: — Возмездие. Жаркое и пикантное.

Он готов был поклясться, что не вкладывал в слова двойного смысла — так получилось само.

Карамелизированные креветки, покрытые угольной сеточкой от гриля, глядели на них глазами-бусинками и поджимали хвосты.

— Позволь, я почищу, — вызвался Алан.

Всякий раз, как он расправлялся с морепродуктами, в голове разрывались петарды флешбэков. Когда ему было четырнадцать, отец впервые взял его в престижный лондонский ресторан — на светское мероприятие, больше напоминавшее инструктаж. Он долго и подробно объяснял сыну, для чего нужен каждый нож и каждая вилка, чем отличаются бокалы для белого, красного и игристого — и, главное, как по правилам этикета есть устриц и препарировать ракообразных.

— Постарайся сделать так, — наказал он напоследок, — чтобы все эти знания тебе пригодились. Чтобы в следующий раз уже ты мог привести меня в подобное место — и не ударить в грязь лицом, и не разориться.

Младший Блэк постарался. Но вести в ресторан было некого.

Зато он всегда был готов помочь даме со сложными блюдами — если игра того стоила.

Нала подвинулась, и он разоблачил каждую креветку так, будто помогал снимать латы рыцарям, возвратившимся из похода. Сложил опустевшие панцири пирамидой на отдельной тарелке, добавил сверху дольку лимона и, как следует помыв руки, вынул пробку из бутылки бургундского шардоне.

— Мне — совсем немножко, — попросила Нала. Собеседник с пониманием кивнул.

— Как насчёт виноградного сока с тоником? Если сегодня ты не настроена пить и соглашаешься только из вежливости.

— Да. Пожалуй, так будет лучше.

Пузырьки в бокале льнули друг к другу будто икринки и лопались на свету. Лампы горели вполсилы, создавая заговорщический полумрак. Длинный стол, накрытый лишь на двоих, казался недосягаемо огромным и косился на гостью как на малое дитя, заглянувшее в комнату по ошибке.

— Такой большой дом… — произнесла она отстранённо, — и такой холодный…

— Что, прости? Ты мёрзнешь?

Она покачала головой.

— Не в этом дело, Алан. Знаешь, ты и сам напоминаешь мне дом без окон: высокий, представительный, красивый фасад, но внутри — холод и темнота…

— Иными словами, архитектурная угроза с проблемами отопления. Самому объекту хотя бы присвоена первая или вторая категория?

— Вторая со звёздочкой. Крайне важное здание, представляющее особый интерес[1].

Алан отложил вилку, поднялся из-за стола и встал у неё за спиной — не дотрагиваясь, но девушка невольно заёрзала на стуле.

— То есть, меня нельзя трогать без разрешения Министерства культуры? — уточнил он. — Весьма предусмотрительно. А ты, Нала? К какому типу застройки ты бы отнесла себя?

— Очень вкусное ризотто, — ответила та, собирая остатки риса на вилку. — Не уверена, что именно так его готовят в Италии, но несомненно достойный вариант.

— Это твоя попытка уйти от ответа?

— Нет, Алан. Всего лишь попытка собраться с мыслями. Знаешь, я вовсе не здание — скорее, игровая площадка. Ну или скейтпарк. Местечко, где собираются ребята, чтобы пообщаться, немного подурачиться и потрюкачить. В общем, побыть собой.

Блэк наклонился, положил руку ей на локоть.

— Ясно. А ты не боишься, что какой-нибудь чертовски обаятельный незнакомец с темнотой за фасадом вторгнется в твоё пространство и… тоже станет собой?

— Возможно, на это я и рассчитываю, — отвечала она, подавив усмешку, которая угадывалась лишь по тому, как вздрогнули её плечи.

— Ну, хорошо. Тогда смотри, что случается.

Алан взял самую крупную креветку с её тарелки и обмакнул в красный соус.

— Прошу, мадемуазель. Ты знаешь, что делать.

Нала послушно наклонилась к его руке.

— Неужели ты думал, я не попробую твой хвалёный жидкий огонь, или как ты его называешь? — уточнила она перед тем, как откусить кусочек.

Он знал, как это бывает. Знал, как медовое пламя танцует на кончике языка — и угасает, ошеломив иллюзорной недолговечностью.

А затем по всему телу разливается жар. Краснеют щёки и уши, и температура подскакивает на градус. Кружится голова, а внутри разгорается самый настоящий пожар, потушить который под силу, как ни странно, лишь увеличив дозу огня.

Этот соус он тоже раздобыл в Латинской Америке. Его называли Beso del Diablo — помимо капсаициновой бури из трёх сортов чили, копчёной паприки, сока лайма, мёда и чеснока в него добавляли текилу.

Хороший был соус, взрывной. Алан съел тогда буррито с этой адовой смесью, а когда сутки спустя поцеловал Элеонору, та плакала, жаловалась на ожог слизистой и пила охлаждённое молоко. Элли в принципе не переносила острую пищу, но такого эффекта не ожидал ни один из них.

А вот Нала… она отреагировала иначе. Громко выдохнула, обмахнула лицо ладонями на манер веера, потрогала лоб.

— Вот это да! Сильная вещь.

И принялась за вторую креветку. Съела их все за считанные минуты, поднялась, чтобы убирать со стола.

— Оставь. Ты же гостья. И потом, как насчёт десерта?

— Я, может быть, и в гостях, но меня учили хорошим манерам, — возразила та.

Когда они загрузили посудомоечную машину, Нала упомянула, что не против десерта, если в него тоже можно добавить капельку острого чили. Как и ранее Блэк, она вышла на террасу, осмотрелась вокруг. Дождь усилился и лил теперь отвесной стеной.

— Всегда мечтала это сделать, — сказала девушка и, разувшись, шагнула из-под навеса, раскинула руки в стороны.

Она намокла моментально, как если бы угодила под душ. Волнистые волосы распрямились, покрылись глянцем, очки запотели, и она зацепила их за вырез кофты. Алан последовал за ней, прикрыл дверь. Встал у стены и молча наблюдал исподлобья за тем, как эта девчонка шлёпает по лужам босиком и ловит на ладонь кристальные капли.

— Эй! Иди сюда.

Он медленно поднял голову.

— Ты ведь не ожидаешь, что я выйду под дождь в тактических штанах за тысячу фунтов? Даже если они предназначены именно для этого.

— Как раз ожидаю! — рассмеялась она.

Алан повёл бровью и подошёл ближе, взял её за руку.

— Довольно. Возвращайся в тепло. Не хочу изображать твою маму, но простыть под октябрьским дождём ничего не стоит.

Нала не поддалась — наоборот, потянула его за собой, продолжая смеяться.

— Ал, не занудствуй.

— Как ты меня назвала?

Она вздрогнула от его тона, холодного, как этот ливень, протёрла глаза.

— Я… прости, не хотела обидеть. Но ты правда бываешь таким занудой!

— Я не про это. Имя. Зачем ты его сократила?

Девушка запрокинула голову. «Да-да, к слову о занудстве…» — говорили её глаза.

— Слишком фамильярно? Больше не буду… сэр.

— Ну-ну, незачем так официально. Достаточно полного имени.

Людей, которые звали его просто Ал, он мог свободно пересчитать по пальцам одной руки, и желал, чтобы так оно и оставалось.

Нала сделала шаг назад, не пытаясь вызволить руку, но вынуждая следовать за ней.

— А какое оно, это полное имя? Алан что-нибудь пафосное Блэк, сэр зануда и профессор этики, любитель читать нотации, прикрываясь юридическим образованием?

Каждый последующий титул звучал громче, надрывнее предыдущего, но Алан не изменился в лице.

— Ты провоцируешь, — сказал он спокойным голосом. — Выуживаешь эмоции. Тебе в самом деле так важно, чтобы я постоял рядом с тобой под дождём? Изволь.

Он покинул укрытие, шагнул навстречу холодным лобзаниям и ветру, свистящему в ушах. Но перед этим снял с себя водолазку и повесил на ручку двери.

— Не люблю, когда вода стекает за шиворот, — пояснил он. Вновь взял её за руку, развернул, словно в танце, обнял.

— Что теперь, мисс? Будем, как в детстве, ловить языком капли? Или сбрасывать водяные бомбы с балкона?

— Просто побудем немного в моменте. Не в пресловутом отсеке сегодняшнего дня, а за бортом, вне времени.

— Как скажешь.

Оба умолкли. Алан думал о том, что в этом неожиданном, детском, но вместе с тем взрослом порыве было больше жизни, чем в любом из светских вечеров, которые он когда-либо посещал.

Нала подняла лицо к небу; вода стекала по её щекам, будто слёзы, но она улыбалась.

— Вот и всё, — сказала она тихо. — Мечта сбылась.

— Значит, мы можем вернуться?

— Да… думаю, да.

— Тогда вперёд.

И без предупреждения, без слов он подхватил её на руки. Внёс на кухню (затворил стеклянные двери), затем в коридор — и далее вверх по ступеням.

— Алан, куда ты меня несёшь?

— В ванную, разумеется, — невозмутимо ответил тот. — Или ты думаешь, я позволю тебе замёрзнуть в моём доме? После холодного душа самое время принять горячий. Не волнуйся, не вместе, — добавил он, почувствовав, как гостья напряглась. — Если, конечно, у тебя нет на этот счёт другого мнения.

Позднее она сидела на кожаном диване в гостиной, закутавшись в плед, и пила вторую чашку горячего чая с перцем. Поскребла ложечкой по опустевшему фарфоровому стаканчику из-под яблочного суфле — пусто.

— Я не ожидал посетителей, — пояснил Блэк, — иначе попросил бы приготовить двойную порцию.

— Ах, стало быть, ты готовил не сам?

— Я похож на человека, согласного по доброй воле взбивать яблоки с яйцами в блендере? И потом: за что я плачу экономке?

— Иногда ты даже просто на человека не похож, — рассмеялась она. — Только не обижайся. Алан Блэк… Теперь я вспомнила, что напоминает мне твоё имя. Так звали одного персонажа из романа Мика Херрона «Slow Horses».

Алан отвлёкся от молчаливого созерцания экрана, на котором, словно в гигантском аквариуме, плавали океанские рыбки.

— Вот как. Приличный был герой?

— Не вполне. Ему отрубили голову, — пояснила девушка, не вкладывая в эти слова лишней экспрессии, не подчёркивая ни одно из них.

— А. Не стоило спойлерить: я, может, хотел почитать.

— Это не вполне спойлер. Он ведь даже не второстепенный персонаж.

Алан фыркнул. Ему была неприятна мысль, что герой с таким именем — его именем — посмел оказаться «даже не второстепенным». И что его могли цинично обезглавить.

— Ну хоть не кастрировали, — попытался он скрыть за саркастическим клише своё недовольство.

Нала поправила волосы, подсушенные феном, но остававшиеся влажными на затылке.

— Типично мужская позиция. Даже лишиться головы не так критично, как… другой части тела.

— Первое забирает жизнь — и только. Второе отбирает у самой жизни смысл.

— А смысл, разве он лишь в этом? — возразила девушка.

Алан взял в руки пульт, подбросил на ладони, сжал пальцами, не глядя на него.

— И да, и нет. Включи любой канал наугад и послушай, что скажут на этот счёт звёзды кинематографа.

— Ты так уверен, что они будут говорить об этом?

— Абсолютно. Не обязательно напрямую, но в конечном итоге всё будет упираться в основной инстинкт.

Он протянул пульт, и девушка, явно намеренная спорить, нажала на кнопку. Рыбы сменились начальными чёрно-белыми титрами фильма.

— А, Вуди Аллен… Ну что я говорил! Здесь тебе и секс, и амбивалентность взглядов. Дескать с презервативом — не измена, с глушителем — не убийство. И всё это в упаковке неожиданных съёмок, затянутых речей, артхаусных решений с уклоном в психологию и под весёлую музычку.

Нала устроилась поудобнее на диване.

— Ты уже смотрел этот фильм?

— Хм, «Иррациональный человек». Вышел в прошлом году. Нет, не смотрел. А ты?

— Ребята обсуждали его в кампусе, и я добавила кино в список к просмотру, но руки пока не дошли.

Они переглянулись как два человека, намеревающиеся сказать, что вот, время пришло — только не уверенные, что собеседник поддержит идею. Но вот их взгляды встретились — и оба достигли взаимопонимания.

Блэк подсел ближе, Нала прибавила громкость.

Кант говорил, что разум человека терзают сомнения, от которых он не может избавиться, но и не в состоянии разрешить. Хорошо, так о чём мы тогда говорим? Нравственность? Выбор? Хаотичность жизнь? Эстетика? Убийство?

В этот момент каждый по-своему понял, что сделал идеальный выбор. Что этот фильм отвечает их интересам.

Когда Джилл в самом начала дала своё краткое описание Эйба (Он был чертовски интересным. Отличался от других. Был хорошим рассказчиком. И всегда мог облечь суть в слова), Нала не выдержала и рассмеялась в голос:

— Кого-то мне это напоминает!

— Мисс, вы всегда комментируете фильмы вслух прямо во время просмотра? — нахмурился Блэк.

Девушка немного сконфузилась.

— Да. Вообще, да. Мне так привычнее: всегда есть что сказать в моменте. Но если тебе мешает, прости, я не буду.

— Вовсе нет. Продолжай.

Он говорил это не из вежливости. Алан и сам предпочитал оставлять комментарии, не дожидаясь финала. Но ещё больше ему нравилось наблюдать за реакциями окружающих — искренними и не отложенными до того времени, когда они будут уместны, но выветрится запал.

Профессор Лукас на экране начал свою первую лекцию, где продолжил цитировать Канта:

В истинно моральном мире совершенно нет места для лжи. Даже малейшая ложь разрушает столь любимый этим философом категорический императив…

— Ну да, ну да, — пробормотал Блэк. — В таком случае, Кант был бы рад узнать, что звучание его фамилии критически близко к одному из самых табуированных слов в английском языке. Безо всякой лжи.

— Алан, ты сейчас пытаешься неприлично пошутить, да?

— Тс-с, девочка, послушаем, что ещё умное изречёт этот профессор.

Шутить он пытался ещё не раз и не два — саркастически метко прошёлся по всем персонажам. Эйба невзлюбил сразу. На Джилл обратил внимание по касательной — как мужчина, оценивший привлекательную, но не слишком интригующую девчушку.

Нала всё это время стойко молчала. Он спросил, почему: неужели его призыв соблюдать тишину так подействовал?

— Нет, просто сам смотри: приезжает новый преподаватель. На философский, представь себе, факультет. Любопытный, харизматичный… И такой одинокий. Вот я и пытаюсь вообразить, что было бы, если бы ты, Алан, решил преподавать этику в Королевском колледже.

Теперь замолчал уже он.

— Как, даже нечего ответить?

— Расскажу после фильма, — усмехнулся тот. — Боюсь, это слишком надолго.

— А чем тебе так не нравится Эйб?

Надо же, он не высказывал это напрямую, но собеседница как-то сразу уловила неприязнь.

А чем он, собственно, мог нравиться? Человек менял один род деятельности на другой, участвовал в митингах, пробовал различные наркотики — и всё, чтобы ответить на вопрос, какого чёрта он забыл в этой жизни? Я вас умоляю, сказал бы Алан Блэк, какой же он жалкий! А желторотые студентки, подумать только, находят это привлекательным.

И женщины… те, что постарше, открыто предлагают себя — так, что от самого предложения угасает желание. Что помоложе — ждут, когда он сам возьмёт, да вот только брать там пока ещё нечего.

Или Джилл, которая сочетает в себе и то, и другое.

— Мрак, — вздохнул он и попросил не обращать внимания: так, вырвалось наобум.

Но когда в фильме наметился переломный момент, Блэк наконец проявил интерес к сюжету.

— Так-так-так, — потёр он руки, — вот уже начинается типичное алленовское заигрывание с моралью. Не в теории, а на практике. Никуда не уходи, я пойду заварю чай. Чувствую, нам понадобится большой чайник.

Естественно, она не послушалась и поднялась с места помочь.

— У тебя есть каркаде?

— Ах, кому-то не хватает кровавых мазков на холсте? Хорошо, раздобуду твою сушёную розу.

Под красный чай просмотр пошёл веселее. Подготовку Эйба к убийству судьи Алан оценил на четвёрочку по десятибалльной шкале. И то — исключительно за мотивацию.

— Так мало? — удивилась Нала, когда тот исполнил замысел. — С виду всё прошло довольно гладко. Разведка достойная, метод бесшумный и не оставляет следов. Улик против него никаких. И, как он верно заметил, никто не свяжет его с преступлением, поскольку у него напрочь отсутствует мотив.

— О, мисс размышляет как истинный знаток. Но скажу тебе одну вещь: важно не само деяние, а то, что случается после. Стиль жизни, поведение, готовность отразить атаку и отвести подозрение. А у него, к гадалке не ходи, после первого всплеска адреналина всё посыпется к чертям. Либо так, либо Вуди Аллен ни дьявола не смыслит в режиссуре. И потом, никто не бросает опрометчивые фразы об уместной смерти и боге при посторонних, замышляя убийство. И уж тем более не признаётся, что изучал информацию о жертве. Никто. Во всяком случае, я бы не стал, — добавил он со смехом. — Но давай смотреть дальше.

Дальше блэковский прогноз не вполне подтвердился, так что завершающую часть фильма он провёл со скучающим видом и лицом, отражающим усталость от собственной правоты, которую другие предпочли игнорировать. Чтобы хоть чем-то занять руки, он, лишённый возможности закурить, вновь взял девушку за запястье, на боль в котором она повторно не жаловалась, но было явно видно, что та ей досаждала.

Нала положила голову ему на плечо.

— Мрак, — повторил он, когда фильм закончился, на сей раз громче, но без особого чувства. — Что тебе сказать, Нала? Он действительно иррациональный человек. Но отнюдь не из-за мотива преступления. Мотив — единственная рациональная вещь во всём фильме.

— Чем же тебе не угодило всё остальное? И как бы выглядело идеальное убийство с точки зрения Алана Блэка?

— Опасные вопросы ты задаёшь, — предупредил тот, опрокинувшись на диван, вытянув ноги и жестом предложив ей сделать то же самое.

Но, так и быть, он ответит. Ответит, что, как уже упомянул, не стал бы обсуждать лишние детали ни с кем. Профессора химии, если потребовалось бы, он бы сам соблазнил, чтобы получить доступ к лабораторным запасам цианида, а не позволил бы ей лидировать в этой интрижке. Ответит, что действовал бы решительно, а спал бы спокойно — что до, что после деяния. И, кроме того, не вступал бы в интимные отношения с Джилл. Он решил изначально, что они просто друзья. Точка. Переходить за чётко обозначенную грань — недостойно мужчины и подрывает авторитет его слова.

— Вот как?

Нала, которая в тот момент гладила его по волосам, неровно вздохнула. Рука замерла на секунду. Она ни о чём не спрашивала, но невысказанный вопрос повис в воздухе: кто в таком случае они друг для друга? Не профессор и студентка, конечно, но разница в возрасте и жизненном опыта была схожей.

Ей, очевидно, хотелось бы знать, решит ли Алан прочертить грань в их отношениях. Или, напротив, рассчитывает прямо на противоположное.

Алан Блэк рассудил, что есть смысл урегулировать этот вопрос, прежде чем он выйдет из-под контроля. Вот только как?

Он сам-то чего ожидал от их связи?

Алан деликатно оглядел эту милую девушку с головы до ног. С ней было, как минимум, интересно — так, как редко бывало с другими. Они открывали друг для друга новые грани этого мира, обменивались впечатлениями, шутили и находились на одной волне.

Пока что этого было достаточно.

Не потому, что привнесение дополнительных элементов, накала страстей, напряжения, градуса его не прельщало — а потому, что (и это оставалось для Алана самым необъяснимым феноменом) у него было стойкое чувство, что несмотря на то, что ничего ещё не случилось, между ними двумя как будто уже было всё.

И сейчас он лежал на диване и массировал её плечи не как соблазнитель. Не как человек, который на что-то надеется — а как партнёр, который изучил её тело достаточно хорошо и детально, и просто наслаждался моментом близости, куда более интимным и чувственным, чем самый жаркий и разнузданный секс.

Он вспомнил, как ощущал нечто подобное с Элеонорой — тогда, в их первый раз.

Где же это было? Ах, да, в Париже, где проходил очередной симпозиум и куда оба явились исключительно с деловыми целями. Что не помешало им снять на двоих квартирку у знакомого адвоката на Rue de l’Odéon. Добирались до неё пешком через Люксембургский сад. Переступив через порог, она первым делом скинула туфли и произнесла известную максиму о каблуках: наденешь их — роскошная женщина; снимешь — счастливейший человек.

А позже, сняв и всё остальное, она вдруг спросила, бывает ли так, что ты знаешь, заранее знаешь и чувствуешь — не опираясь на логику и расчёт — что перед тобою твой человек.

— Почему ты спрашиваешь? — поинтересовался он, целуя её в висок, хотя, в общем-то, уже знал ответ: именно это она ощущала тогда.

Именно это ощущал и он.

Не только во Франции, но и здесь, прямо сейчас, на этом диване.

Свой человек.

Он мысленно вздрогнул от этой мысли.

Можно взять её, прямо здесь и сейчас — не сугубо в том самом смысле; в глобальном.

А можно и отпустить. Напомнить о женщине в красном шарфе.

Но первое предполагало импульсивность, что в корне претило его натуре — по крайней мере, в этих вопросах.

Второе же захлопывало дверь навсегда.

Тогда он наклонился и точно так же поцеловал её в висок. Рассмеялся — естественно, мягко.

— Ну, мы с тобой, по крайней мере, не Джилл и не Эйб. Как говорится, судьба миловала. Искренне надеюсь, что я не привлекаю тебя вопреки или благодаря тому, что я — потерянная душа. Как тебе, может быть, кажется.

Она поддержала его заразительный смех.

— Не волнуйся. Или я должна сказать — не надейся? Ты не похож на человека, утратившего вкус к жизни. Скорее, на человека, давно обрётшего его в каких-то особых удовольствиях, среди которых иррациональные убийства располагаются, скажем так, в первой десятке. Меня как-то больше беспокоит, что входит в топ-3.

— Тебя это правда беспокоит? — уточнил Блэк, пародируя известный приём психотерапевтов. — Хочешь об этом поговорить?

— Тогда уж взглянуть воочию, — со смехом уточнила она. — Как говорится, лучше один раз увидеть…

— …Чем сто раз выслушать ложь. Справедливо. Тогда мы поступим так: завтра после твоих лекций идём в Tate Modern. Невинное культурное мероприятие: прошвырнёмся по залам как приличные люди, а потом я покажу тебе одно местечко в закрытом крыле. Только действуй в точности как я скажу: это очень эксклюзивное место, и я буду нести за тебя ответственность.

— Очередной тир? — спросила Нала, вспомнив о том, как ранее в середине дня он наставлял её подобным образом (не говоря уж о том, что Алан нарушил протокол, приведя в частный стрелковый клуб посетительницу, не значившуюся в списках — жест, который сошёл ему с рук лишь потому, что он Алан Блэк).

Алан провёл по её щеке волнистую линию.

— Лучше. Приватное заведение. Пристанище лондонской богемы и знатоков искусства. Завтрашний вечер планируется с элементами маскарада, так что приготовь соответствующий костюм в любом стиле на выбор и представься у входа как гостья мадемуазель Фонтен. Я принесу тебе карточку и назову пароль.

— Как всё секретно… — прошептала она, запрокинув голову.

— Именно так.

— Госпожа Фонтен не обидится, что её именем так вероломно воспользовались?

— Не должна. Она сейчас в Марселе, но будет рада посодействовать старому приятелю в том, чтобы провести даму на творческую встречу. Ну так что? Дерзнёшь?

— Я — за спонтанность, — осторожно ответила Нала, — но в данном случае мне требуется время на размышления.

— Разумеется. Мы можем просто сходить в галерею, а уже на месте решить, как провести вечер. Никто ни к чему не принуждает. Как бы то ни было, час уже поздний, а у таких людей, как я, утро начинается очень рано. Если желаешь, я готов подбросить тебя до дома, но, честно говоря, мне было бы удобнее, чтобы ты осталась. Знаешь, гостевая спальня в мансарде, с личной ванной — и никто тебя не потревожит. Хрустящие простыни, тихий вид из окна, кофе и апельсиновый сок поутру. Как в пятизвёздочном отеле.

— Звучит заманчиво. С минуты на минуту жду прайса.

— О, поверь мне, — сказал Блэк, поднимаясь с дивана, — цены за ночь заоблачные. Это ведь Белгравия. Но сегодня действует специальное предложение: всего лишь немного доверия к незнакомцу с сомнительными хобби, попадающему с двадцати пяти метров в глаз из «Беретты». Дорого? Есть более бюджетный вариант: подвал. Но там, как ты знаешь, сейчас прозябает стажёр.

Он говорил, напустив на себя серьёзный вид, а сам протянул руку. Нала приняла её, встала. Молча последовала за ним.

По лицу было видно, что она хотела отпустить ещё какую-нибудь шутку, но устала за день.

— Отдыхай. Я передам экономке, чтобы погладила твои вещи. Обращайся к ней поутру, если что-то понадобится. Или заходи ко мне в кабинет: второй этаж, левая арка.

Блэк прикрыл дверь, бесшумно спустился по лестнице. И, укладываясь в постель, не мог не думать о том, как всё сложилось бы, предложи он сегодня разделить её с ним. Пробовал сфокусироваться на технических недостатках: осквернение супружеского ложа, (малый, но всё же) риск, что проницательная фройляйн Шпигель проболтается Элли, необходимость контрацепции… И злился, что ни одна из отговорок не умаляла привлекательности этих фантазий.

Усилием воли он заставил себя сконцентрироваться на завтрашнем вечере: там ведь складывался любопытный альянс. Блэк умудрился назначить встречу в Atelier Row аж трём дамам: виконтессе, с которой он славно развлёкся в тех же стенах в начале месяца, женщине, которую намеревался уничтожить, и этой самой девчонке… которая никак не шла из головы…

Конец третьей части

Среда, 19 октября 2016 года

Если бы Алан Блэк отмечал чёрным маркером в календаре каждый день, который свернул не туда, он бы обвёл девятнадцатое октября двумя кружками.

Он проснулся раньше всех в доме и, не тратя время на кофе, принялся за работу. Увлёкся ею настолько, что лишь посторонние звуки, доносящиеся снизу, через этаж, отвлекли его от бумаг.

В кухне спорили — громогласно, ожесточённо.

— Это неправда! — кипятился Ривз. — Можешь передать своим Ницше и Макиавелли, что они все лгут! А Платон, знаешь ли, тоже предполагал, что мы живём в иллюзии — в пещере теней! За нами следят. Особенно за Белгравией — мы ж в трёх кварталах от Букингемского дворца! Так откуда мне знать, что тебя не прислали они?

От этого последнего «они» веяло таким флёром всемирного заговора, что если бы Блэк успел позавтракать, его бы несомненно стошнило.

Он быстро, но не теряя достоинства, спустился и грозно застыл в дверном проёме.

— Ривз, какого дьявола?!

Тот скуксился, замолк на полуслове.

— Я, кажется, ясно распорядился… — но Томми прервал его и замямлил что-то про «пить захотелось» и «не намерен был никого потревожить».

— У тебя есть своя раковина, — напомнил Блэк.

Нала откусила кусочек французского тоста и обескураженно призналась, что не ожидала, что шутка про стажёра в подвале вовсе таковой не являлась.

— Да какой он стажёр, — махнул рукой Алан. — Техперсонал с параноидальными наклонностями. Ошивается тут пока не прогонят. Томми, возьми пиво из холодильника и проваливай.

— Зачем же так грубо? — возразила Нала. — Пусть останется. Мы ещё не закончили разговор о свободе воли.

— В этом доме свобода воли только у меня, — самодовольно заявил Блэк, надеясь покончить с малолюбопытной ему темой.

Из столовой показалась фройляйн Шпигель в своём неизменном переднике. Она парой взмахов протёрла столешницу и поставила перед собравшимися блюдо со свежими тостами, графин с апельсиновым соком, кофейник и сахарницу. Молча — но её взгляд свидетельствовал о том, что она категорически не согласна с хозяином. Чиркнула походя открывашкой, и бутылка, которую Томми до этого выудил из холодильника и безуспешно охаживал, издала «чпок», вызывающий у всякого, знакомого с этим звуком, трепетное предвкушение.

Которому не суждено было оправдаться.

Алан выхватил Marston's из пухленьких ручек и водрузил на дальний конец столешницы.

— Это не было приглашением вкусить, — заявил он, явно довольный архаичным выбором слова. — Это было распоряжение на вынос.

Томми смотрел на него с выражением, достойным поминальной службы.

— Но… ты же сказал…

— Я дал тебе пиво, — хладнокровно подтвердил Блэк. — А не разрешение наслаждаться им.

— То есть… — Томми запнулся, потеряв нить, — я… могу иметь пиво, но не пить его?

— Именно. Вопрос обладания не тождествен вопросу употребления. Это, к слову, базовая логика римского права. Ты ведь хотел философии?

Нала, не отрываясь от тоста, фыркнула:

— Какой же ты злодей!

Фройляйн Шпигель окинула троицу взглядом знатока, не намеренного, впрочем, делиться своими наблюдениями.

Хозяин выделывается перед девчонкой. Мальчик испытывает необходимость в утренней дозе алкоголя. Сама девочка чувствует себя неуютно в непривычной обстановке, но старается держаться непринуждённо.

Упаси Господь чтобы фройляйн Шпигель произнесла хоть что-то из этого — тем более в таких вульгарных выражениях. Нет, эта женщина ведала цену субординации.

Она сняла с плиты кастрюльку с варёными яйцами, подала их на трёх фарфоровых блюдцах с углублением по центру и бодрой поступью покинула кухню.

Разговор не клеился. Блэка это устраивало: он сам не давал его клеить.

После завтрака Нала, явно озадаченная, поспешила на занятия. Вежливо отказалась от предложения её подвезти и простроила маршрут до кампуса.

— Встречаемся в четыре у входа в Турбинный зал? — уточнил Блэк.

Девушка с готовностью кивнула.

— Хорошо. Только, Алан, не обижай свой технический персонал. Хорошо?

«Лучше некуда», — фыркнул он про себя.

В кухне звякнуло: Томми уронил ложку.

На этом утренние злоключения не кончились. Едва за Налой закрылась дверь, подоспела бригада, которая тут же приступила к установке лестницы.

А ещё через пару минут у парадного входа нарисовался кэб.

На пороге возникла тётя Мэйв в клетчатом строгом пальто и берете с приколотой брошью. Она крепко держала за руку Джейми, чьи худенькие ножки в отутюженных брючках стояли слишком уж прямо, будто по указке.

— Алан, — кивнула Мэйв, когда тот нехотя открыл дверь, — как хорошо, что мы тебя застали. («Как скверно», — подумал тот.) У меня сегодня в девять назначен приём к офтальмологу, — она горделиво поправила очки с толстыми стёклами, — так вот, не мог бы ты… («Не мог бы», — заранее приготовился он к ответу.) присмотреть в это время за Джейми? Можешь взять его с собой в офис, или в суд — он ничем не помешает. Я буду так тебе благодарна!

— Мэйв, неужели мальчишка так сильно боится окулистов, что не может подождать в приёмном покое?

Алан изо всех сил сдерживался, чтобы не вложить в эту фразу сарказма сверх меры. Тётя вздохнула, поджала тонкие губы без намёка на помаду и подбоченилась.

— Если ты помнишь, Алан, когда ты был в его возрасте, отец брал тебя в контору. Тебя воспитывали всесторонне развитым джентльменом. Видит бог, — она привычно перекрестилась на католический манер, — я сделала всё в моих силах, чтобы дать Розетте лучшее образование и привить манеры, и не моя вина, что она выскочила за этого, — Мэйв понизила голос, — актёришку. Но почему мальчик должен страдать? Окажи хоть ты на него положительное влияние. Пусть Джейми сходит с тобой на работу, узнает цену труду. Не болтаться же ему в приёмной со стариками и их болячками.

«Будь я пиратом, болтались бы вы оба на рее», — некстати подумал Алан, сам не зная, что породило у него эту ассоциацию. Посторонился, освобождая проход.

— Прошу… («катитесь к черту», — безмолвно довершило подсознание.)

— Нет-нет, что ты, я ведь всего на минутку. И так уже опаздываю, — засуетилась тётя и подтолкнула мальчика в спину.

Джейми, отделавшись от бабушкиных цепких пальцев, шагнул внутрь. Мэйв выдохнула с облегчением и даже тоненько улыбнулась — как жаба.

— Спасибо, дорогой, — сказала она таким тоном, будто он только что подписал разрешение на пересадку печени. — Я знала, что ты меня не подведёшь. Джейми, слушайся дядю. Он строгий, но справедливый.

Алан поднял бровь. «Это уже не комплимент, а диагноз», — мысленно ухмыльнулся он.

— Технически я — двоюродный дядя, — уточнил он с присущей ему дотошностью, едва за тётей захлопнулась дверь.

— Можно я буду снимать видео? — осведомился мальчик. — Мы с Лукасом ведём видеоблог.

— Вот Лукас пусть и снимает, — отрезал Алан, проводив племянника в кухню. — Сегодня — закрытый репортаж. Без видеоряда. Ты завтракал?

Джейми неуверенно покачал головой — то ли да, то ли нет. Наверняка его уже напичкали какими-нибудь хлебцами или овсянкой, и он был бы не прочь перекусить чем-то более достойным, но стеснялся, да и не знал, возможно ли это.

— Фройляйн Шпигель, покормите этого шкета, — распорядился Алан, увидев, что экономка ещё не уходила.

Сам он поднялся в спальню и переоделся. Бросил взгляд на календарь в гардеробной, напротив туалетного столика Элеоноры.

Да, если бы он отмечал неудачные дни — ох, как он бы обвёл этот кружком. Дважды.

Алан Блэк не питал тёплых чувств к детям. Он хоть и не называл их kleine Leute, как его экономка, но лишь потому, что предпочитал вовсе не заводить о них речь.

В естественной среде обитания — в школах, гостиных знакомых, на детских площадках и в зоопарках (увы, не по ту сторону клетки) — они ещё где-то как-то были приемлемы, особенно если вели себя тихо, не липли ко взрослым и были обучены хорошим манерам.

Но в непосредственной близи — увольте.

В гараже Джейми сразу сообщил ябедным голоском, что разлилась краска, и щепетильно обошёл подсохшие сливочные лужицы. Открыл дверцу автомобиля и завертел головой в поисках детского кресла или хотя бы бустера для ремня.

— Ах, ты хочешь ремня… — опасно произнёс Блэк и подкинул мальчишку на заднее сиденье внедорожника. — Можешь хоть не пристёгиваться вовсе. Но если испачкаешь сиденье, ремень тебе обеспечен.

Всю дорогу тот вёл себя относительно смирно, уткнувшись в телефон, но когда добрались до Ebury Square Gardens, шкет робко спросил, нельзя ли остановиться у входа в сквер:

— Тут это… редкий покемон водится.

«Сам ты редкий покемон», — хотел ответить Блэк, но вслух лишь обнадёжил мальца: мол, сейчас покажет ему таких покемонов, что тот их надолго запомнит.

И безучастно припарковался у следующего здания, где располагалось белгравское отделение полиции.

Алан взял мальчика за плечо и уверенно вошёл в вестибюль. Обстановка здесь была офисной, шумной, назойливой: гул флуоресцентных ламп, хрюканье принтера, лязганье ключей и кофемат, выплюнувший порцию американо.

В среду в участке было немноголюдно — обошлось без очередей. Дежурный сержант за стойкой даже не поднял головы.

— Имя?

— Алан Блэк. Отмечаюсь по условиям залога.

Сержант лениво взглянул в базу, затем — с сожалением — на знак, запрещающий курить. Наконец вынул папку из выдвижного ящика, раскрыл.

— Подпишите.

Он протянул хилый бланк и ручку с погрызенным колпачком.

Джейми стоял, уставившись в пол — на мутные следы чьих-то кроссовок и слепок розовой жвачки, напоминающий фрагмент мозга. Алан подписал бумагу и уже собирался прочь, как дальняя дверь отворилась и в приёмный зал вывели взлохмаченного детину с колючим взглядом и трясущимися руками. В зале ощутимо запахло крепким пойлом, (зло)употреблённым кем-то в количестве, вызывающем невольное восхищение.

Детина вразвалочку прошествовал мимо мальчишки, задержался, нахмурился, сделал шаг назад и заглянул в экран его гаджета.

— Пацан, ты не в курсе, где водится бульбазавр? — осведомился он хриплым басом.

— Прямо по соседству с алкозавром, — холодно проинформировал Блэк и поспешил покинуть отделение.

Миссис Брейди заверила босса, что с удовольствием присмотрит за мальчиком, хотя удовольствие в её глазах не читалось.

У неё у самой когда-то был сын — шести, что ли лет? — был, до тех пор, пока не был.

Блэк не вникал в подробности: ему хватало того, что миссис Брейди была достаточно замужем, чтобы Элеонора к ней не ревновала, и достаточно порознь жила с мужем, чтобы не отягощать рабочую обстановку декретами и больничными по уходу за ребёнком.

Удивительно, как семейные неурядицы формируют порой из человека незаменимого специалиста.

Сбыв шкета, Блэк приступил к работе.

Контейнер с медицинским оборудованием прибыл в Шанхай с двенадцатидневным опозданием и отключённой холодильной установкой, что привело к порче груза. Импортёр ярился и требовал компенсацию.

Параллельно клиент из Абу-Даби интересовался, каковы шансы выиграть дело в первом слушании.

Подготовленный стажёром меморандум никуда не годился. Алан потребовал его переделать и вернулся к китайскому исковому заявлению. В голове начал складываться остов аргументации — пальцы забили чечётку по клавишам…

На почту опрокинулось письмо от китайского производителя роботов-пылесосов. Алан заказал один в сентябре на Амазоне, просто чтобы поразвлечься и решить для себя, нужна ли ему эта игрушка вообще.

Фройляйн Шпигель отнеслась к затее с прохладцей. Пылесос был шумным, мог с лёгкостью заблудиться в трёх углах и под креслом, но в остальном работал исправно и эффективно — даже отыскал редкую французскую помаду Элли, которую та потеряла год назад. По такому случаю Алан, чувствуя себя необычайно щедрым, оставил на сайте положительный отзыв.

Теперь настал черёд фирмы проявить свою щедрость — она выражалась в «абсолютно безвозмездном» подарке: наборе фильтров и щёточек.

«Чёрт с вами, — подумал Блэк три дня назад, — шлите».

Но не тут-то было.

Компания запросила в ответ на свою доброту оценить их продукт в пять звёзд и добавить развёрнутый хвалебный комментарий.

Похоже, кое-кто до сих пор не усвоил значение слова «подарок». И Алан был как раз в настроении преподать им урок.

Перейдя от одних китайцев к другим, он наспех изложил, что подобная практика являлась не только нарушением терминологии (подарок — вещь, безвозмездно предоставленная в полное владение другого лица), но и политики Amazon в отношении публикации отзывов. Также она противоречила положениям Закона о защите прав потребителей — в частности, пунктам, касающимся недобросовестного влияния на поведение потребителя и коммерческой практики, вводящей в заблуждение (Reg. 5–6). Напоследок он напомнил о директиве 2005/29/EC, запрещающей скрытое спонсирование отзывов, и предупредил, что намерен изложить всё это в запрошенном комментарии на сайте, поставив ему, в лучшем случае, две звезды. Можно было, конечно, этого избежать и вернуться к теме дарения — скажем, он, Алан Блэк, был бы не против получить в дар ещё один пылесос…

Письмо улетело в Шэньчжэнь, а вместе с ним параллельно другое — в Шанхай.

Звонил клиент, уточнял, не примет ли суд его сторону, если тот предоставит справку о семейном положении (он был гордым отцом пятерых крепышей). Увы, морское право мало занимали сухопутные детёныши.

Грохот из приёмной напомнил Алану о собственном «детёныше», порученном секретарше.

Выйдя из кабинета, он застал любопытную картину: миссис Брейди сидела в кресле для посетителей, закинув ногу на ногу, как героиня нуарного романа, и вопиюще позировала, а мелкий шкет, прилизав волосы (по сути, смочив их водой), с серьёзным видом брал у неё интервью.

— …это лучше всего было бы уточнить у мистера Блэка, — завершила она какую-то донельзя витиеватую фразу, обрывки которой Алан слышал вполуха пока приближался к двери. — А вот и он. Мистер Блэк, не будете ли вы столь любезны…

— Не буду, — перебил он и осведомился об источнике шума. Стойко проигнорировал просьбу не изволить беспокоиться и выяснил наконец, что сорванец сел на копировальный аппарат. После того, как распечатал на нём сто семьдесят четыре экземпляра своей домашней работы по природоведению или какой-то подобной приблуде (что там нынче ведут в школе у сопляков?) — с корявыми записульками, иллюстрациями в виде анорексичных белочек и контурными картами.

Принтер в углу туберкулёзно откашлялся и выстрелил сто семьдесят пятым листом в пустое пространство перед собой. Лист, качаясь в воздухе подобно маятнику, осел у ног Блэка.

— Значит, так, — проворковал тот звеняще ласковым голосом, — я вижу, малыш, тебе понравилось работать с документами. И записывать интервью для блога (на этих словах миссис Брейди опомнилась и направилась к своему рабочему месту). Весьма похвально. Даю тебе ответственное задание: подготовить договор фрахтования судна без экипажа на имя… ну, пусть будет Эш Кетчум (Алан скривился, произнеся это редкое богохульство; лицо Джейми, напротив, просветлело). Миссис Брейди, будьте добры выдать Джеймсу Стивенсону чистый лист бумаги и бланк договора.

Он показал, как следует от руки переписывать с бланка условия договора, какой делать отступ в параграфах и куда вносить личные данные. Наплёл что-то про важность ручной записи в противовес печати и установил телефон Джейми, где продолжалась запись видео, на верхнюю полку стеллажа, куда даже низенькая и приземистая миссис Брейди едва дотягивалась с табуретки.

— Ракурс в самый раз для видеоблога, — прокомментировал Блэк свои действия. Напоследок он потребовал пронумеровать каждый экземпляр домашней работы, исторгнутый принтером, и присвоить ему уникальный артикул по классификации… впрочем, миссис Брейди подскажет, какой именно («Любой, — уточнил он ей на всякий случай. — Лишь бы шкет был хоть чем-то занят и не чинил разрушения».)

Возвращаясь в свой кабинет, Алан в который раз возблагодарил небо, что у него нет детей.

Работа не спорилась. День выдался какой-то нересурсный. Томми этот сбил с толку, полиция, ещё и малой. А напоследок — китайцы со своими подачками. Всё вместе это совсем не проблема, а мелкая липкая шелупонь, после которой подольше не хочется выходить из душа. Серьёзные неприятности будоражили кровь, взывали к дремавшим первобытным инстинктам, а такое… Тьфу!

Короче, Алан решил почитать какую-нибудь книжку. Что там ему Нала говорила про обезглавленного тёзку? Самое время узнать.

Шкет через полчаса расхныкался и рассопливился наудачу, но действо требуемого эффекта не возымело, и он стойко продолжил переписывать контракт. Добрался уже до страхования и ремонта, когда наконец усердие выкипело, и он принялся рисовать на полях всяких монстров и танки, палящие по распятию. Ему показалось, что секретарша взглянула на рисунок, тогда он поспешно прикрыл лист локотком и замазал распятие, превратив его в крестообразный валун.

Миссис Брейди хотела было предложить мальчику во что-нибудь поиграть, когда её босс вылетел из кабинета шальным астероидом.

— Я — в вышку, — коротко объявил он и, не сдержавшись, добавил: — Мартышки!

— Мартышки, сэр, — с готовностью истинной леди подтвердила миссис Брейди.

Уже у двери он наконец притормозил и поманил к себе шкета, как опытный кинолог — непослушного пса.

— Ты — со мной. Прокатимся в суд.

Чёртовы стажёры. Это ж надо было такое нашлёпать! Перепутать процент распределения прибыли между сторонами — и весь фрахт полетел морскому котику под хвост. Партнёр с радостью приготовился заграбастать свалившиеся на него щедроты, а клиент вопил в трубку, что… впрочем, не суть важно, что именно: долго ему вопить не пришлось. Блэк не выносил воплей и умел их глушить.

Всё это он объяснял по пути Джейми, особо не стесняясь в выражениях — профессиональных, не сквернословиях. Едва ли мальчик полностью его понимал, но Алана это не заботило. Он таким образом раздумывал, как разрешить назревший конфликт.

Заехал параллельно к нотариусу, заверил поправки к договору, миновав довольно длинную очередь. Ребёнок, отметил он, пригодился здесь довольно кстати: Алан поручил мальчику изобразить дурное самочувствие, и тот, хоть и не слишком умело, зато старательно согнулся в три погибели, ныл и жаловался на боль в животе. Ну правильно, школа отца-«актёришки».

В суде Джейми с любопытством взирал на странно одетых господ и вопросов не задавал, хотя полный их перечень и без того высвечивался на вытянутом лице. Его дядя, как будто, знал каждого здесь: с кем-то здоровался за руку, кому-то по-деловому кивал и обменивался парой фраз. Опускал взгляд на племянника и всегда на вопросы о нём отвечал как-то по-разному: то смена подрастает, то одумался, да, а как ты хотела (это сказано было длинноногой мисс, благоухавшей фиалками), то сослали, мол, в назидание… Уважали здесь дядьку. Вот отец брал его на съёмочную площадку, так там то же столпотворение было, но ему все либо кричали: «Когда вернёшь обезьянку?», либо просили в долг, либо гнали: «Уйди, не мешай!» Джейми спросил потом, что за обезьянка, из лаборатории или зверинца — он смотрел на днях передачу, там показывали шимпанзе в научном центре… Отец отмахнулся, сказал, это глупый вопрос.

Сейчас под шумок, уличив подходящий момент, он задал тот же вопрос Алану.

Тот, не оборачиваясь, ответил:

— Пятисотфунтовая купюра. Так же, как двадцать пять фунтов — пони [1]. Кому задолжал?

Тот начал отнекиваться.

— Вот и правильно. — Алан, до того не соизволивший ни разу замедлить шаг, резко остановился посреди коридора, встал на одно колено, будто рыцарь перед владыкой, и, проникновенно глядя мальчишке в глаза, произнёс тем самым не терпящим возражений тоном: — Никогда никому не давай в долг. Пусть сами выкарабкиваются. И никогда ни у кого денег в долг не бери. Будь сильнее обстоятельств. А теперь посчитай, сколько пони в одной обезьянке.

И пока Джейми морщил лоб, Алан припустил в следующий зал за углом, где, будто фокусник из шляпы, доставал документы из кейса, один за другим, и чем толще становилась пачка, тем яростнее седобровый дедуля хватался за сердце и носовой платочек.

— Шестьдесят процентов, — триумфально бормотал Алан Блэк себе под нос полчаса спустя, покинув зал. — Нулевой налоговый вычет им, а не шестьдесят, мать их, проц… а, ты ещё здесь! — Он чуть не споткнулся о Джейми. — Ну, чёрт с тобой, пошли мороженого треснем!

— Бабушка говорит, что слово на «ч» очень плохое, — назидательно молвил племянник.

— А я говорю, что такие зануды, как ты, остаются в итоге без мороженого. Спасибо можешь бабушке передать.

— Двадцать пять, — буркнул тот, когда Алан взял себе кофейный рожок у мороженщика на углу.

— Ну, здравствуйте, — фыркнул Блэк, сразу смекнув, что мальчишка выдал наконец решение арифметической задачки. — А пять откуда? На откат, что ли? Еврейская логика. Ты давай посчитай получше, — велел он, откусив от вафли с таким хрустом, что у мальчика потекли слюнки.

Тот посчитал и сконфузился:

— Двадцать…

От рожка к тому времени остались рожки да ножки.

— Ну наконец-то! Чудище, ты как считал?

Выяснилось, что балбес послушно складывал двадцать пять плюс двадцать пять плюс двадцать пять и так далее. Пришлось срочно учить его умножать на десять (а потом, смотри, ещё на два — делов-то!). Джейми сопел, и внимательно слушал, и в конце концов Блэк премировал шкета мороженым на его вкус (сливочное с «Нутеллой», что за безвкусица!). Думал, где отобедать, но тут позвонила Мэйв (хвала господу!) и объявила, что освободилась.

Вот и славно. Оставалось лишь отвезти мелкого на вокзал — и пусть катятся себе в Слау.

В Турбинном зале Tate Modern обосновалась какая-то предметно-ориентированная инсталляция: по залу плавали надувные серебряные рыбы, на широком экране сменялись морские и пустынные пейзажи. Посетители без зазрения совести разлеглись прямо на полу и созерцали уходящий вдаль потолок.

— Последуем их примеру? — предложила Нала, почти без вопросительных интонаций.

Алан с гордостью запрокинул подбородок.

— Ты всерьёз полагаешь, я из тех, кто следует примеру?

Но она уже опустилась на светлый полированный кафель, напоминающий ледяную поверхность катка, и потянула его за собой. Алан не поддавался, затем поскользнулся и с достоинством сделал вид, что передумал, едва не рухнув прямо на неё.

«Пальто придётся отдать в химчистку…» — пронеслось в голове.

Пол слегка отдавал горькой хлоркой; полумрак, призванный погрузить в медитацию или дать глубже прочувствовать авторский замысел, раздражал: на свете, что ль, экономили? Сопящие рядом зрители раздражали вдвойне.

Он хотел было встать, но девушка потянулась и как-то легко, ненавязчиво пригладила его волосы.

Алан взглянул на неё и остался на месте.

— Знаешь, что бы сейчас подошло под настроение? — спросил он и тут же ответил: — Твой гимн.

— Это можно устроить.

Нала вынула из рюкзака телефон и беспроводные наушники, один протянула ему.

И вот она — та самая песня, вызывающая у Блэка одновременно испанский стыд за примитивные напевы и первобытную тягу к ним же.

В полутёмном атриуме, полном живых теней, мелодия воспринималась глубже, масштабнее — взывала к разрозненным чувствам принадлежности и отчуждённости. Отчуждённости от царившего вовне шепотливого мрака, от силуэтов, сверкавших экранами смартфонов и шмыгавших носом. Общности — с самим собой, собранным по крупицам в противовес этому миру: со своим телом и мыслями, с вереницей вынашиваемых планов, с амбивалентной личной стратегией. А ещё — как ни странно — с этой девчонкой по правую руку: голова на его плече, дужка очков мерцает в неровном свете, жемчужина наушника шипит будто майский жук. Пальцы находят его ладонь, чертят узор — он зеркально его повторяет. Отстукивает азбуку Морзе вслед за гитарным боем — не потому, что имеет такую привычку, просто угадывает, что это уместно. И пытается вспомнить перевод с португальского — но затем соглашается, что смысл, в сущности, не важен. Важна атмосфера. То самое Anywhen. [1]

— Хочешь послушать ещё одну песню? — спрашивает Нала.

У неё дескать есть в запасе инструментал прямо под инсталляцию.

Он отказался: довольно с него экзистенциальной лирики. Неспешно поднялся и заявил, что пойдёт на третий уровень изучать картины Джорджии О'Кифф, благо не каждый день встретишь их в Лондоне.

Выставка Алану понравилась — не столько самими работами, сколько возможностью прогуляться, посмотреть красочные картинки, размышляя при этом совсем о других вещах.

Изредка он снисходительно делился впечатлениями. Полотна с изображением растений разглядывал, лукаво наклонив голову, но не стал вслух подмечать явный сексуальный подтекст в бархатных складках крупноформатных розовых лепестков, будучи уверенным, что не один зритель до него уже прошёлся по этой теме. Техасские черепа напомнили ему факты из собственной биографии, которые никогда не имели место — признавай Алан реинкарнацию, наверняка бы решил, что в прошлой жизни он скакал с бандой гангстеров по прериям Дикого Запада.

Он даже несколько расстроился, когда Нала уточнила, что художница рисовала не в Техасе, а в Нью-Мексико, и отпустил какую-то шутку про Уолтера Уайта, чтобы это скрыть.

Урбанистические пейзажи понравились ему контрастом и геометрией. Настолько, что Алан всерьёз подумал заказать в кабинет репродукцию «Городской ночи».

Забегая вперёд — именно так он и поступил.

— А вот и флагман выставки — знаменитое полотно Jimson Weed, White Flower No. 1, — объявил Блэк, пародируя экскурсовода, — прямиком из Арканзасского музея искусства, который приобрёл его за сорок четыре с половиной миллиона долларов на аукционе. Скажи, Нала, какие мысли и чувства вызывает у тебя простенький белый цветочек, провисевший несколько лет в столовой Белого дома?

Он так настойчиво подчёркивал слово «белый», что девушка не сдержалась и честно (но не без капли кокетства) ответила:

— Белую зависть.

Ей бы тоже хотелось, чтобы её портреты и фото когда-нибудь удостоились собственной выставки. Сам цветок, между прочим, ей нравился, но сорок с лишним миллионов за обычный дурман казались чрезмерными.

— Искусство и есть дурман, — пояснил Алан с видом эксперта. — А ещё это — бизнес. Всё просто.

— Как у Вуди Аллена с его двойным дном в морали? — Нала задорно ему подмигнула. — Кстати, когда ты так говоришь с профессиональной ленцой, ты напоминаешь Эйба. Поставь тебе кафедру — и можешь читать лекцию по этике.

Алан закатил глаза, поднял брови.

— Ох уж этот твой «Иррациональный человек». Честно, лучше бы мы посмотрели «Матч-пойнт» того же Вуди Аллена. Там, конечно, тоже полный состав фееричных простофиль, но хотя бы действие происходит в Лондоне. А передёргивать без конца Достоевского — как ему не надоело? Русская классика, на мой взгляд, переоценена. Для современников она была вершиной мастерства, но в двадцать первом веке всё, сказанное на шестистах страницах, можно уместить в пределах брошюры, не потеряв при этом ни основную идею, ни красочность изложения.

Нала нахмурилась.

— Ты так считаешь?

— У меня нет привычки высказывать чьи-то ещё суждения.

Она поспешила перевести тему, чтобы не спорить:

— А как тогда насчёт фильма, где две подружки едут в Испанию?

— Ты имеешь в виду «Вики Кристина Барселона»? Можно, конечно, глянуть разок, но это как выпить двойной магнум из Прованса — вино лёгкое, но никак не кончается, а на часах уже полночь. Картинка приятная, особенно сцены с Йоханссон и Круз. Но там слишком много экспериментов, никуда не ведущих. «А давай попробуем это?» — просто чтоб было, без определённой цели. «Давай выясним, кто мы такие?» — без желания сделать из этого выводы. Все друг друга хотят, но не знают, зачем. Если спросить меня, герои этого фильма иррациональнее Эйба. А я не любитель плыть по течению. И уж подавно наблюдать за тем, как это делают другие.

— Да? А мне кажется, ты только этим и занят.

В самом деле, за всё время, что они провели в галерее, Алан почти не смотрел на картины или на спутницу — он был занят пристальным изучением посетителей, их реакций на полотна, их мимики и разговоров. Так же он вёл себя в NOW, и в обсерватории — и время от времени интерпретировал свои наблюдения.

— Ты словно шпион на задании, — улыбнулась девушка. — Всё отмечаешь.

— Не вполне. Шпион делал бы это так, чтобы никто не догадался. А мне нет нужды скрываться.

Они поднялись в кафе на верхнем этаже, вышли с картонными стаканчиками на террасу. Октябрьская Темза была хороша — особенно это признал бы любитель гримдарка. Антрацитовое небо и такая же лента живого асфальта, волнисто-рябистая. Было трудно поверить, что в этом жидком асфальте помимо утопленников-велосипедов и шин могли водиться тюлени.

— Следующая неделя отведена у нас для самостоятельной учёбы, — поделилась Нала [2]. — Я подумываю устроить небольшое путешествие, но пока не определилась с направлением. Ты бы что предложил?

— Зависит от финансовых возможностей и впечатлений, которые желаешь получить. Или думаешь, я назову Испанию? Или… — Блэк доверительно наклонился к ней, облокотившись на перила, — ты предлагаешь составить компанию?

— Составить компанию? Это было бы слишком неожиданно. Предпочитаю вносить предложения заранее, чтобы оставалось время всё взвесить. Но если желаешь присоединиться — буду рада.

Алан задумался. Поездка куда бы то ни было в ближайшее время в его планы не входила — если она не включала в себя трансатлантический перелёт и погоню за женщиной, которая изначально не имела права его покидать. Он отпил кофе и дипломатично донёс до сведения собеседницы, что вынужден отказаться.

— Ах как официально.

— Профессия обязывает. Теперь уж если я занижу долю канцелярской речи — кто мне поверит? И потом, что есть светская беседа, обсуждение планов на вечер, философский диспут, критика кинематографа и даже соблазнение без щепотки бюрократии?

— Так вы, сэр, пытаетесь меня соблазнить?

«Я не пытаюсь. А хотел бы — давно бы преуспел», — подумал Блэк, а вслух ответил:

— Вот в чём основная проблема многих. Люди слышат последнюю фразу и считают её самой важной. В зале суда этот приём зарекомендовал себя ещё со времён Древнего Рима.

Нала пожала плечами.

— Сочту это отступление за отрицательный ответ.

Она вздрогнула на холодном ветру и поскорее допила кофе, пока тот не остыл. Достала вчерашние (не)мятные пастилки, положила одну из них в рот. Блэк от конфет отказался.

— Так вот, к слову о планах на вечер. Я всё-таки рискну и посещу вашу тайную вечеринку.

Алан молча извлёк из внутреннего кармана пальто обещанную карточку.

— Пароль «Verdigris» — сказал он, наклонившись к Нале и поправив прядь волос над её ухом. — Ну, знаешь…

— …Патина на бронзе, — произнесли оба одновременно.

— А кому его называть? — уточнила Нала.

— Возможно, никому. Возможно, кому-то. Сама увидишь. Пойдём, я покажу тебе, как пройти…

— …В Тайную комнату, — перебила она.

Блэк недовольно поморщился, но подтвердил.

— Да. Если хочешь, в Тайную комнату.

У коридора, ведущего в помещения клуба, им пришлось распрощаться — чтобы вернуться сюда чуть позже. Обоим требовалось переодеться и завершить другие дела.

Как и назойливой виконтессе (которая, между прочим, весь день слала фривольные сообщения), он сказал Нале, что будет спортивнее разыскать друг друга в костюмах. В образе. В толпе.

— Но если возникнут проблемы — звони.

«Как бы у меня с жонглированием проблем не возникло», — думал он, удаляясь. Чёрт его знает, что там за мероприятие намечалось в Atelier Row.

Хорошо, что ему не требовалось возвращаться в Белгравию.

Что у него имелась квартира буквально в соседнем здании — и какой-никакой гардероб.

Правда, не деловой, не парадный, а всё больше светский. И никаких полумасок, естественно.

Блэк грешным делом подумал спуститься в сувенирный магазинчик на первом этаже и спросить, нет ли у них масок — но сам же посмеялся над этой идеей. Потом его осенило.

Мысль, конечно, не гениальная, но простая и действенная: легче всего скрыться за обликом, которого от тебя никто не ожидает.

А потому — никаких костюмов. Только строгие чёрные джинсы, кашемировый джемпер, под ним — белая рубашка с французскими манжетами. И солнцезащитные очки. Как раз у него в гардеробе обнаружились Persol 649. А рядом с ними…

Блэк усмехнулся. Затем подумал: «Да брось!» — но всё-таки вынул из шкафа чёрно-белую арафатку. Простенькую, без бахромы — он приобрёл её семь лет назад в Саудовской Аравии, перед спецоперацией. Арафатка с историей: коротенькой, но очень насыщенной — и с обугленным краешком диаметром в девять миллиметров.

Чем не маска?

Он всё ещё усмехался, а руки уже обматывали нижнюю часть лица и завязывали узел.

Напоследок Блэк уложил волосы и надел очки. Взглянул на себя в зеркало — Фредерик Бегбедер, намеренно принявший ислам, да и только!

Для поддержания образа Алан решил говорить исключительно на французском.

Поппи Меррис он встретил у входа, как и было оговорено. Сегодня он более чем когда-либо был склонен назвать её Мэри Поппинс: дамочка явилась в синем пальто, круглой фетровой шляпке и с классическим длинным зонтом. Светлые волосы завиты локонами, на лице — кокетливая полумаска с чёрными маками.

— Икона стиля, — восхитился Блэк.

Его собеседница фыркнула.

— Могу я быть уверена, что на тебе нет взрывного устройства, Торн?

— Ну что ты, сегодня я даже не взял с собой пистолет. Но это не значит, что я безоружен. Покурим, Поппи?

— Я бросаю! — обронила та с какой-то надменной, показушной гордостью.

— Тогда тем более покурим.

Как Блэк и ожидал, трижды ей предлагать не пришлось. Взяла сигарету, позволила поднести огоньку, затянулась, как страстный поклонник рептилий, который провёл с любимой гадюкой в разлуке уже целый месяц и опасался: вспомнит ли тварь его? Не укусит?

Тварь одарила никотиновым поцелуем — отравленным, долгожданным. Поппи блаженно выдохнула и склонила голову на плечо.

— Вот так, — подытожил Алан. — Намного лучше, правда?

Та долго не отвечала, смакуя каждую затяжку.

— Ну и денёк сегодня выдался!

«И не говори…» — думал Блэк, пока она скупо делилась тем, как начальник-самодур всю планёрку распекал менеджеров, упустивших выгодного клиента.

«Вы должны были его дожать! — свирепствовал он. — Дожать!»

Поменять ценовую политику — нет, для этого Terk Oil слишком алчны.

— Ладно, — прервал он поток сухого плача в жилетку, потушив окурок и подтянув арафатку, — зайдём внутрь.

По комнате стелется густой белый дым. Он с удушающей нежностью обволакивает чёрные вельветовые шторы и замшевые кресла, ластится к ногам гостей в элегантных вечерних платьях и смокингах, поедает краски и сглаживает острые углы, отчего внутреннее убранство напоминает сцену из довоенного кинофильма в стиле нуар. Приглушённый бело-лунный свет, ненавязчивая живая музыка, шампанское в бокалах-флюте, зализанные волосы, строгие полумаски — не ради карнавала, ровно за тем, чтобы скрыть лицо.

Посреди овального зала на импровизированных лаковых подмостках возвышается винтажный Fiat 850T, чей цвет напоминает Алану маникюр госпожи Меррис. Фургон с затенёнными стёклами и аутентичной красной полосой наискосок над задним бампером — единственным «кричащим» аккордом в пастельной гамме антуража.

Перед автомобилем на низком стеклянном столе лежит обнажённая женщина. Её лицо безмятежно, на библейских отчётливых выпуклостях и меж бёдрами рассыпаны чёрные лепестки роз.

На соседнем столе, напоминающем барную стойку, разложены всевозможные предметы, среди которых ножницы, эластичные верёвки, малярные краски и кисти, скальпель, велосипедный звонок, павлинье перо, бельевые прищепки, миска сухого корма, бокал вина, вазочки с всевозможными лакомствами, из которых, по-видимому, изготавливают начинку для драже Берти Боттс… В общей совокупности предметов больше пятидесяти. Зрители изучают их, но всё больше деликатно поглядывают на изгибы недвижного «экспоната»: мужчины оценивают достоинства, женщины косятся на недостатки.

Но рано или поздно их взгляд останавливается на лице, знакомом многим по газетным статьям, телеэфирам, афишам: загорелый овал, гладкие угольно-чёрные волосы, уложенные на прямой пробор, брови лёгкой дугой, крупный нос с горбинкой и припухлые губы. Классический балканский типаж.

Марина Абрамович собственной персоной. Сегодня — почётная гостья Atelier Row и первый живой экспонат лондонского трибьюта её скандально известному перформансу «Ритм ноль».

Женщина с острыми ногтями, замысловатой французской причёской, схваченной шпильками, и чёрными туфлями на высоком каблуке, словно отлитыми из затвердевшей нефти, поднимается на сцену. Ей не требуется микрофон: тишина в зале бархатная, акустика превосходная, внимание и без того отныне принадлежит ей.

Организаторам вечера нет нужды представлять гостью и даже инсталляцию — их слава говорит сама за себя. Единственное, на чём Мадам акцентирует вступительную речь, — на изменившихся правилах.

«Пятнадцать минут вы вольны делать с Телом всё, что заблагорассудится. Но потом Телом становитесь вы».

Иными словами, всякий присутствующий, прикоснувшийся к экспонату, обязан будет в порядке случайной очереди занять его место. Полная нагота не требуется, даже если приветствуется — достаточно разоблачиться до белья. Вместо шестичасового перформанса с участием одного человека инсталляция займёт три-пять часов, в зависимости от активности публики. Каждый экспонат будет находиться на витрине ровно пятнадцать минут, в течение которых зрители могут делать с ним всё что угодно: трогать, разглядывать, пользоваться предметами на столе. Доставлять ему удовольствие — или напротив. Имея при этом в виду: рано или поздно на этой витрине окажутся они сами.

Алан Блэк, задержавшийся у окна, улыбается одними губами. Его гиацинтовые глаза зорко исследуют каждого присутствующего; рука сжимает подбородок, другая — свободно ложится на край дубовой рамы. Вечер принимает неожиданный оттенок, и с одной стороны ему любопытно, сумеет ли он распознать среди публики Налу (при условии, что она вообще пришла), с другой — он пытается вообразить, какое впечатление инсталляция произведёт на его дам. Всех трёх.

Что касается его собственных впечатлений, он намерен принять их, одно за другим, по мере того, как будут разворачиваться события.

Зрители разделились в первые же минуты.

Одни отошли к столику с закусками, манерно обязав бармена налить себе по бокалу, и вздыхали, что нынешний перформанс обмельчал. То ли дело Неаполь семидесятых, когда можно было принести в галерею заряженный пистолет, застрелить человека «токмо из любви к искусству», и не спросят с тебя ни имён, ни фамилий. А сейчас — полиция, камеры, лицензии на хранение оружия. Даже простая мысль о применении огнестрела могла повлечь уголовную ответственность. Увы и ах.

Другие рассредоточились по помещению, заняв позицию наблюдателей. Либо делали вид, что происходящее их не касается, либо напротив предвкушали насыщенное зрелище.

Некоторые далеко не отходили. Один из них хвастался на весь зал, что лично побывал на перформансе Абрамович в Нью-Йорке — «Да-да, том самом, с ледяным крестом, где она вырезает на животе пентаграмму». Он наклонился поближе, чтобы разглядеть, остались ли у женщины шрамы. Затем, когда время пошло, обмакнул в алую краску ближайшую кисть и, бесстрашно приблизившись к Марине, нарисовал вокруг пупка пятиконечную звезду.

— В память о вашем выдающемся таланте, — галантно прошептал на ухо.

Вслед за ним подошли и другие. Вечер только начался, алкоголь ещё не подействовал в полной мере, а перед ними была как-никак всемирно известная личность, отчего публика, хоть и не робкого десятка, тушевалась.

Некто угостил женщину виноградом, другой попросил автограф, и ему пришлось напомнить правила перформанса. Двое встали по обеим сторонам стола, переглянулись, приподняли его вместе с экспонатом, развернули на сто восемьдесят градусов и отпустили. На большее им фантазии не хватило.

На исходе десятой минуты её пощекотали пером, сдули с груди лепестки (старательно сделав вид, что случайно), связали ей ноги жгутом.

К рисователю пентаграмм неслышно приблизилась мадемуазель в чёрном и отозвала его к задним дверцам фургона, где был оборудован гардероб.

Сам фургон уже стал объектом пересудов и всевозможных гипотез. Кто-то увидел в нём отсылку к Италии прошлого века и, как следствие, оригинальному «Ритму ноль»; другие рассматривали его как символ: «Машина — это такое же тело, и дизайнеры лепят его всякий раз по-новому». Господин в чёрно-белых штиблетах язвительно предположил, что жена одного из владельцев клуба потребовала выкинуть эту рухлядь из гаража, вот он и приволок её сюда, чтобы люди гадали, что это значит. Пожилая синьора с явно выраженными итальянскими корнями (уж ей не удалось бы скрыться ни за одной маской в мире) пригладила кружевные складки домино и томно заметила, что молодёжь ничего не понимает: искусство — это открытая рана, которая обрела собственный голос.

Молодёжь действительно не поняла столь тонкую мысль.

Толпа поприветствовала новый экспонат в сатиновых трусах, и те, кто видел, как он рисовал на животе у Марины, уже держали кисти наизготове.

На исходе пятнадцати минут на его теле не осталось ни сантиметра незакрашенной кожи: где не хватило красок, использовали мякоть фруктов.

А Блэк к тому времени отыскал наконец свою студентку-философёнка. Неспешно приблизился к ней, любуясь нарядом девушки. Что он принял за длинное вечернее платье оказалось кофейным сари с золотой каймой: знай он раньше, распознал бы её безошибочно. Она собрала длинные тёмные пряди в жгуты и уложила в виде улитки. Маску надевать не стала — прикрыла лицо дупаттой. Стояла у столика с закусками и бойко обсуждала происходящее с представительным мужчиной лет пятидесяти.

— Свобода одного человека, — расслышал Блэк, — заканчивается там, где начинается свобода другого, если верить русским мыслителям. Но по-настоящему начинаешь понимать смысл этой фразы лишь когда каждое твоё действие обретает серьёзный шанс обернуться против тебя.

— А я вам говорю, это всего лишь вопрос времени, — отвечал её собеседник. — Весь эксперимент насмарку! Марина позировала шесть часов. Шесть! А здесь что можно успеть за пятнадцать минут?

— Сказала бы я, что, — обронила случайная гостья в зелёном бархате и прошествовала мимо, мрачно улыбаясь. Очевидно, лелея в душе горькие воспоминания о скоротечности некоторых услад.

Алан присоединился к говорящим и, верный образу, спросил на французском:

— Не желаете поучаствовать в инсталляции? Испытать таким образом веяние свободы и времени воедино.

Мужчина пригладил седеющие виски.

— Покорнейше благодарю, я уже вышел из возраста анархистов. Но, надо признать, сегодняшний вечер стоит того, чтобы отразить его на холсте. С вашего позволения.

Он поднял бокал выдохшегося шампанского и удалился.

— Это и есть сари? — уточнил Алан вполголоса.

Нала повернулась к нему, узнав ленивый и вкрадчивый тон, выдававший его с лихвой.

— Oui. Подарок бабушки. Вдвоём выбирали. В Лондоне не так уж много мест, где можно появиться в подобном наряде, так что благодарю за приглашение, Але́н.

Блэк усмехнулся:

— Прошу тебя, не коверкай имена на французский манер. Дурная школьная привычка.

— Может, ты объяснишь мне, для чего мы вообще говорим по-французски?

— Конспирация. Дама желает вина?

— У дамы сухой закон. Личный выбор.

— Который мне импонирует. Прошу.

Он протянул ей руку и подвёл девушку к столу с предметами для перформанса.

— Тогда выбирайте ваш инструмент, творец.

Нала поглядела на него в недоумении.

— Зная тебя, я могу предположить, что ты нарываешься на арт-скандал.

— Искусство почти никогда не обходится без скандала. Ты угадала: пришло время добавить красок на холст.

Прежде чем подойти к экспонату, Алан обернулся и оглядел зал. Поппи стояла в компании двух мужчин, пытавшихся увлечь её живым разговором, но слабо преуспевающих в задуманном. Обоих не составило никакого труда опознать. Слева — Лео Гревилл, наследник текстильной империи, финансист с лицом ангела и мозгом спекулянта. Только он мог нацепить такой выпендрёжный салатовый костюм и ломаную золотую цепочку. И потом: хоть бы вынул гербовую серьгу из правого уха. Справа — Рафаэль Дюмон, кудрявый француз с британскими корнями, историк и реконструктор. Человек, который знал, кто с кем возлежал при дворе Людовика XV, и мог это доказать. Чем он, судя по всему, сейчас и занимался, непрестанно поправляя белоснежную манишку и одёргивая края жаккардового пиджака, расшитого золотой нитью.

Блэк усмехнулся и невольно бросил взгляд на часы: его гостья угодила в занятную компанию. Согласно его подсчётам, должно было пройти не больше пяти минут, прежде чем собеседники сделают белокурой незнакомке нескромное предложение, включающее l’amour à trois. Он им уже не завидовал.

— Как успехи? — спросил Алан, обойдя стол.

Девушка нервно скомкала край дупатты.

— Не бойся. В этом ведь самое ядро философии. Выбери, что бы ты сотворила с мужчиной, если бы он не мог тебе отказать или возразить. А потом сделай это.

— Не вижу, чтобы ты торопился действовать, — возразила Нала.

— Так и есть. Я не тороплюсь. Ожидаю достойную модель.

Акцент на последних словах заставил её вздрогнуть.

— Уж не надеешься ли ты сделать что-то со мной, если я окажусь на витрине?

— А ты догадлива. Да, это входит в мои планы, не скрою. И видишь ли, Нала… — его рука опустилась на её оголённое плечо, — у меня, как ты помнишь, сохранилось одно неизрасходованное действие, которое я вправе потребовать от тебя. Так что-либо ты возьмёшь что-то сама со стола, либо я выберу за тебя.

— Какой же ты маньяк, — рассмеялась она и потрепала его по волосам. — Жаль, ты не учишься в нашей группе. Был бы душой любой вечеринки.

Ох уж этот философёнок. Придирчиво обошёл весь стол: что-то потрогал, что-то стойко проигнорировал, а кое-что чуть не понюхал.

Взял нож и перо, и Алан было подумал, что шоу предстоит знатное, как Нала быстренько очинила перо как умела и обмакнула в чёрную краску (увы, чернил не завезли). Подошла к третьему экспонату по счёту — молодому мужчине с не слишком внушительной грудной клеткой в медных завитках — и написала на левом предплечье (Блэк специально приблизился и прочёл):

L’homme est condamné à etre libre… [1]

Ах ты, чаровница. Цитирует Сартра! Между прочим, пропустила циркумфлекс в слове «être». Нет, поставила: вспомнила напоследок.

Затем обошла экспонат и добавила на другой руке:

…la liberté nous condamne à agir. [2]

И заткнула перо за резинку белья.

А вот такого он у ни у одного экзистенциалиста не припоминал. Может, просто невнимательно читал? Да и лекций не посещал.

Но и это ещё не всё. Остатками чёрной краски Нала накрасила ногти ему на ногах и нарисовала на щеке сердце. Другие тоже не отставали, творили что-то своё, но Алан уж не вникал.

— Это всё? — полюбопытствовал он, стараясь, чтобы было не слишком заметно, как он обращается к ней.

Нала капнула кисточкой на зелёный инжир, размазала каплю, так что тот стал похож на классический лиловый, и преподнесла его экспонату.

— На сегодня довольно, — подытожила она. — Не все в настроении скандалить.

В ожидании своей очереди Нала допытывалась, в какое такое место она угодила.

— Частный лондонский клуб, девочка. Не бывала в таких?

Она зажмурилась, щёки расплылись в непроизвольной улыбке: каков нахал! Сам-то как думает?

У соседней колонны как будто лопнул воздушный шар. Которых, к слову, никто не надувал.

Близстоящие обернулись на звук.

Рафаэль потирал раскрасневшуюся щёку, а белокурая дама в гневе удалялась от него. Лео ковырял длинным ногтем стенку бокала и глумливо булькал нечто неразборчивое.

Поппи поравнялась с Блэком и принялась горячо изливать своё возмущение. Для руководителя отдела комплаенса у неё оказался удивительно низкий порог чувствительности.

— Ну что вы, мадемуазель. Тот француз — милейшей души человек. Мухи не обидит. Говорят, он даже не выводит глистов из сострадания к живым существам. — Шарма образу Дюмона эта ремарка не прибавила. — Лучше пойдёмте немного оживим вечер. Выплеснем раздражение в творческой форме. Джаан, — обратился он к Нале, вспомнив сленг этнических меньшинств (точнее, давно уже большинств) Слау, — мы с дамой ненадолго отлучимся. Нервы, знаете ли. А лучшее лекарство — арт-терапия.

— Торн, ты что, проглотил Эйфелеву башню? — прошипела Меррис, ведомая под руку к предметному столу. Французский она кое-как воспринимала на слух, но говорить на нём отказывалась наотрез.

— Тс-с, это называется сценический образ. Понимаю, арабский подошёл бы здесь лучше, хабибти, но мне недоступна покуда роскошь свободного владения им. За вами выбор оружия, мадемуазель.

— Здесь вам не дуэль, мсье Торн.

Тот неопределённо пожал плечами.

— А это видно будет.

Поппи вооружилась верёвкой и довольно резко схватила запястья у четвёртого по счёту мужчины, сидевшего на краю стола, ссутулив плечи — так, будто он во что бы то ни стало желал съёжиться в крохотную точку и исчезнуть. При его габаритах желание близкое к неосуществимому.

А ещё у него были трусы с Суперменом. Которых он довольно скоро лишился — в том числе стараниями Меррис. Она же была инициатором того, чтобы соорудить из них повязку на глаза.

«А дамочка-то у нас любит пожёстче», — с интересом отметил Алан, когда второй верёвкой она отхлестала экспонат, прежде чем связать ему заодно ноги. То ли, в самом деле, гнев вымещала, то ли всегда такой была. Эта деталь его даже где-то как-то завела — но отвлекаться не пристало.

Наконец Поппи, умело обездвижив экспонат, вплоть до пальцев, стянутых жгутами, устроилась сверху и принялась массировать его могучие телеса — с нажимом, до синяков, впиваясь в кожу своими стальными ногтями. Алан не знал этого мужика, и гадал, что же тот сейчас думает и испытывает. Будь он, Блэк, на его месте, даме бы это с рук не сошло. Впрочем, Поппи и так не сойдёт, хоть и по другой причине.

Эта мысль завела его ещё больше. Самоконтроль дал трещину. Тогда он отыскал ассистентку Мадам и хорошо поставленным сладким, но не терпящим возражений голосом убедил следующей пригласить в фургон белокурую фурию, явно переходящую границы дозволенного.

Нет, с Поппи он ничего не сделает. Пока. Для того, что задумал Блэк с этой женщиной, требовались иные декорации и полное отсутствие свидетелей. Ну и план для начала неплохо бы набросать.

Первые пункты уже начали проясняться — но Алан отложил их до лучших времён (допустим, когда он останется один) и вместо этого вернулся к Нале, прислонившейся к колонне неподалёку и глядевшей на шоу во все глаза.

— Ты это называешь арт-терапией?

— Не я, — пояснил Блэк. — Она. Рисковая женщина. Первый раз здесь — но, думаю, ей это нравится.

Пятнадцать минут истекли. Женщину от экспоната оттаскивали втроём — она кое-как преодолела состояние аффекта, приосанилась, позволила увести себя к фиату — шагала причём походкой от бедра. Огляделась в поисках Алана — тот отсалютовал ей драконьим фруктом, взятым со столика наугад.

Откусил, чуть не выплюнул: любит же Элеонора всякую дрянь! Но из рачительности доел.

— Так вот, — продолжил он прерванный разговор, — это уютный клуб по интересам. Никакого строгого устава, никакого занудства. Всё дозволено. Почти. Кроме фото и видеосъёмки, курения в общих залах и банальности.

— Ну, в последнем тебя не упрекнёшь.

Он возвратил девушке эту ремарку и рассказал немного о клубе, открытом ещё в начале двухтысячных, о его основательнице и бессменном президенте (presidentessa, как она просит себя называть), которую именуют Мадам — да, Нала, ты не ошиблась, как в лучших заведениях для взрослых, именно в этом кроется юмор. Но, вообще, публика тут довольно приличная — чуть развязная, да, это так, но не вульгарная. Нет, обычно вход без масок, просто вечер сегодня особенный. В понедельник, вон, будет аукцион, и все те же лица придут в открытую, примутся вырывать друг у друга лоты, устроят кошачьи бои.

«Кошачьи». Он хмыкнул на этом слове, подумав, не присоединиться ли к ним. К тому моменту у него уже будет на руках подходящая кошечка. Если ускорится.

— Ладно, джаан, пойду взгляну, как там наша великолепная наездница и не надеется ли кто-нибудь сам её оседлать.

Он выпил первый подвернувшийся бокал шампанского, отломил кусочек тёмного шоколада и направился к сцене.

— Алан, — окликнула его девушка, — почему ты зовёшь меня джаан?

Тот оглядел её с головы до ног.

— В таком наряде очень непросто звать тебя как-то иначе.

Он приблизился к Меррис, полулежавшей на холодном стекле — сложнее всего ей давалось сохранять неподвижность. Она нервно сучила ногами, ресницы дрожали, саму её по-тихому лихорадило.

Блэк невольно залюбовался белизной её кожи, кружевом дорогого белья и перспективами того, что под ним укрывалось. Идеальное стройное тело с родинкой у пупка, будто пирсинг. Приятная форма груди, ширина бёдер. Неплохо — и предстоит изучить в своё время.

— Поппи, ты принимала что-нибудь из рук того господина в салатовом? — полюбопытствовал он, прильнув к её уху. Это было сделать не так-то просто: женщину обступила толпа зрителей, которые явно что-то задумали.

Та явственно кивнула в очередном тихом припадке. Разговаривать ей не полагалось и было, к тому же, затруднительно. Вдобавок кто-то из наблюдателей вздумал пощекотать ей ступню. Другой приблизился с ножницами и с улыбкой Суини Тодда, и, прежде чем Алан успел отреагировать, щёлкнул лезвием. На пол осыпалось платиновое сено, как-то разом утратившее живость и блеск. Суини Тодд заработал руками с пристрастием, и вскоре белокурые локоны усеяли всё пространство вокруг.

Стрижка вышла кривой и рваной, как у пережившей блокаду. Парикмахер взял себе прядку на память и отступил.

На сцену поднялся господин Супермен. Алан встретил его хладнокровным взглядом, ради которого даже слегка приспустил очки.

— Не лютствуй, приятель, она не в себе. Гревилл чем-то её накачал — ну, ты знаешь его, он без подарков из дому нос не кажет. Санта грёбаный Клаус.

Супермен лютствовать и не намеревался — его куда больше беспокоило, как объяснить жене ссадины и синяки, в чём он простодушно признался. Затем без усилий опрокинул женщину на живот и связал ей руки и ноги как в дханурасане (память услужливо подкинула Алану этот термин). Сам же встал напротив неё и проникновенно смотрел ей в глаза, скрытые за полумаской. Алан тоже взглянул в них и уловил, как ему показалось, оттенки гнева и наслаждения. Занятно, очень занятно…

— Развлекайся, — обронил он тогда Супермену и, отыскав глазами Лео, поравнялся с ним.

— Ас-саляму алейкум, милейший. Не найдётся ли у вас чего-нибудь для старого друга? В память о добрых временах на вечеринке Васильчикова?

Лео вытаращил глаза:

— Алан, ты, что ли?

Правильно, кому как не ему из всего сборища удалось бы произнести без запинок такую фамилию. Да ещё с правильным ударением, хоть и на французском.

— Ну, я. Чем ты там белокурую диву потчевал, не поделишься?

Лео покопошился в карманах, протянул фантик. Блэк прыснул: под словом «поделишься» он-то имел в виду информацию. Но подаяние принял.

— А с Рафаэлем она что не поделила?

— Ой, ты же знаешь его: изысканность маркиза, манеры конюха. Как всегда ляпнул — пригласил на ужин при свечах, где основным блюдом будет он сам.

— А на второе ты, что ли?

— Не исключено, — отвечал тот, хотя обоих давно уже исключили. — Слушай, а что это за индианочка, не в курсе? — Лео прилизал волосы и уставился сальным взглядом на Налу, которая говорила с пожилой дамой.

— Она со мной. Отвлекать её не советую.

— Ну и пожалуйста.

Вечер набирал обороты. Гости поднимали бокалы, алкоголь развязывал руки и языки. Оркестр и тот зазвучал поживее, и нуар подрасцветился, стал не таким скорбным. Блэк обсудил пару личных дел с Гревиллом и уж собирался вернуться к своей индианке, как её позвали на сцену.

Отлично. Самое время.

Из всех экспонатов Нала оказалась самым одетым: ну правильно, под сари не носят бюстгальтер, только чоли и нижнюю юбку — паваду. Алана как-то резко заинтересовало, вышла ли девушка в юбке, поскольку ей удалось убедить организаторов, что приличная женщина в Индии не разоблачается на публике больше положенного, или оттого, что под ней не имелось белья. Размышляя над тем, как бы выпытать это половчее, он приблизился к сцене.

Индианка в дупатте вызвала ажиотаж, но вот трогать её никто не решался. Таков уж культурный код: восточной женщиной принято любоваться, но горе к ней прикасаться без позволения. Даже на инсталляции.

Оттого он стал первым. Положил руку ей на ступню — очень удобно, ладонь как раз по размеру — переплёл пальцы руки с пальцами ноги и приподнял ту ногу, перехватив юбку, чтобы не задиралась, но в последний момент успев скользнуть боковым взглядом по стройным ногам и лиловой полоске ткани — ага, значит, бельё имелось, да ещё не в тон костюму. Нонконформизм, но отнюдь не нигилизм.

Он мягко провёл большим пальцем от пятки до середины стопы волнистую линию — медленно, с выверенным нажимом. Задержался в чувствительной точке, которая наверняка отмечена особым цветом на схеме, посвящённой восточному массажу стоп, и начертил рядом вензель, причудливо напоминающий собственные инициалы. Не краской, не жидкостью, не чем-либо оставляющим след — и почувствовал, как нога слегка дрогнула, а девушка запрокинула голову, явно не от щекотки.

Он помнил, как сделал так впервые Элеоноре — тогда же, в Париже, когда она сняла свои туфли. Участливо поинтересовался, не слишком ли каблуки, напряжённый день и прогулка по парку истерзали её утомлённые ножки — и не мог бы он как-нибудь с этим помочь.

Мог бы. И помог. Сам не ожидал, что ей настолько понравится, что вечер как-то слишком уж быстро перейдёт в реактивную фазу, и город любви в который раз оправдает свою репутацию.

Но речь не об этом. Ещё до того, как всё завертелось, он прикоснулся к её ступне сквозь колготки — и оставил такой же невидимый след. Ты — моя, говорил этот след, и дальнейшее не имеет значения. В любом случае отныне ты принадлежишь мне. Тебе об этом знать не обязательно, но я в курсе.

Уже потом она взяла его фамилию и подтвердила это официально — тоже в своём фирменном стиле. Не с гордостью, не с покорностью — с вызовом. Будто желала сказать всему миру, что она знает, с кем связалась, но выбрала это вопреки. Только это было не важно, поскольку не в день регистрации брака, не при смене фамилии в документах, а именно тем ноябрьским вечером он заявил свои права на неё.

Сам он это изобрёл или подсмотрел у кого-то? Блэк не исключал возможность творческой обработки чьей-либо философской мысли — сам жест, однако, считал исключительно личной идеей. Пользовался им только пару раз в жизни: впервые — с девчонкой, с которой едва познакомился на втором курсе (память о ней лучше вовсе не воскрешать). Повторно, вот, с Элли. А теперь ещё и с этой студенткой в подъюбнике цвета августовской ржи.

Затем он присел рядом с ней и, ухмыляясь, предложил ей кусочек того шоколада, который отломил ранее. А потом, не меняясь в лице, перец чили — он тоже был на столе, но никто им пока не воспользовался. Из добросердия, что ли…

Она не поморщилась, стойко его прожевала — с кожурой, с семенами.

Подошла Меррис с косыми глазами, вертела в руках карандаш как человек, которому срочно требуется покурить. Она-то свои пятнадцать минут позора уже вынесла и теперь намеревалась поразвлечься с экспонатами. Тоже, что ли, кого-нибудь обкорнать. Скажем, эту, в дупатте.

— Не рекомендую, — остановил её Алан. — Слишком банально. Лучше отойдём с тобой, поговорим.

Прежде чем сойти со сцены, он наклонился к Нале и тихо сказал:

— Расскажешь мне потом о свободе, которая осуждает на действие. — Усадил девушку по-турецки и вручил ей бордовую чайную розу. — Держи её крепко и никому не отдавай. Потом принесёшь мне обратно.

— Тебе знакома эта девушка, Торн? — уточнила Поппи, нервно подтанцовывая и затягиваясь его сигаретой.

— Разумеется. Маскарад маскарадом, но постоянные члены клуба узнают друг друга в любом костюме. Это дочь уважаемого в Индии человека, так что будь с ней поосторожнее и скажи-ка мне лучше, как ты себя чувствуешь?

Чувствовала себя Меррис неважно, что и говорить. Должно было быть хорошо, да вышло как-то уж плохо. «Подвижная нервная система», — некстати всплыли слова из какого-то учебника, что ли. Но Алан не увлекался раздачей диагнозов без диплома. Он потихоньку осведомился, нет ли у кого-нибудь успокоительного, и велел заварить даме чай. Отвёл её в приватную ложу, усадил на кожаный диван.

— Не волнуйся, — говорил он, — мы скоро поедем домой. Припарковалась на Парк-Стрит? Очень хорошо. Я поведу. Какое за руль? Нет, Поппи, тебя сейчас только к рулю подпускать!

Она несла какую-то чушь невпопад. Вскакивала, лезла целоваться, затем спорила, перечисляла кодовые номера образцов проб и наименования топлива. Требовала вернуться на выставку, прикасалась к колким остаткам волос и грозила кулаком либо всхлипывала.

Впрочем, был и положительный момент. Благодаря вмешательству Лео, Блэк изучил содержимое сумочки Меррис, сделал слепок ключа и сфотографировал документы, пока она изучала вид из окна и рассказывала, как побывала лет пять назад во дворце какого-то арабского шейха, где их угостили гашишем и она чувствовала себя так же паршиво и разбила нос телохранителю, который якобы пытался к ней приставать. Алан представил эту картину: Поппи ещё повезло, что мужик, по всей видимости, не подумал защищаться, не то бы от неё мокрого места не осталось. Повидал он тех телохранителей.

А потом заглянула ассистентка Мадам и попросила Блэка пройти на сцену.

— Что, — ехидно поинтересовался он, — достойные экспонаты закончились?

Но уклоняться не стал.

Фиатик пропах нотами всевозможных парфюмов и потов (разной степени выветренности), к которым примешивался мазутно-пластмассовый душок старых автомобилей. Алан поспешно разделся, не желая задерживаться в спёртом воздухе гордости итальянского автопрома. Теперь он был похож на исламского Бегбедера, готового воплотить в жизнь все свои постельные басни.

Поднялся на постамент. Раскинул руки, как рок-звезда, намеренная сигануть в толпу, чтобы быть подхваченной лесом преданных рук. И взглянул на публику с вызовом: мол, кто дерзнёт приблизиться к нему?

В начале вечера никто бы и не дерзнул, но теперь толпа разогрелась. На сцену хлынули дамы, и Алан в какой-то момент подумал, что к такому жизнь его не готовила. Он не менялся в лице, но чувствовал, как его несокрушимая башня контроля, его личный форт взывает к временной капитуляции.

Что ж, он сам на это согласился. Он сам принял правила — значит, по-прежнему в игре. Только бы эта пышнотелая леди не прижималась к нему, а то уж больно это похоже на…

Ему восемь. За окном валит снег, что нетипично для Слау, а потому ребятня высыпала во двор и резвится напропалую. Лепит какое-то жалкое, грязное подобие снежков, которые тают в руках и марают перчатки.

Он не может выйти из дома. Алан наказан.

За что?

За то, что посмел сочинить стихи и выдать их за книжные.

Мать говорила, он возомнил себя лучше признанных поэтов? Это гордыня. Гордыня — смертный грех, Алан.

Он не желал учить чужие стихи и потому придумал свои? Это лень. Лень — смертный грех, Алан.

А ещё после того злосчастного выступления у доски он проводил домой какую-то девочку. Нёс ей портфель, затем вернулся вприпрыжку домой и декламировал что-то на шведском. Märk hur vår skugga, ради всего святого! Мамочка не поленились, мамочка опросила всех в округе и выяснила, что это одно из посланий Фредмана — стих Карла Микаэля Бельмана. А там же — ужас какой! — пьянство и смерть. Пьянство — хоть не смертный, но грех, Алан.

А похоть, Алан, уже грех вполне смертный.

Вот не стоило ему спрашивать, что такое эта их похоть. Думал, обычное слово — последним быть, что ли, греховно?[1] Так он и сам это знал. Отец всегда утверждал, есть либо первое место, либо никакое. Да и какой-то маркиз, помнится, говорил королеве Виктории: There is no second.

— Ах, ты не знаешь, что это такое? — вопрошает она, нависая в дверях.

Лет десять назад, говорили, она была стройной и гибкой, и даже умела садиться на шпагат. Сейчас в это трудно поверить — зато куда легче признать, что эта женщина сама кого хочешь на шпагат тот усадит. Крупная, как мастодонт, в своём поталевом платье, где золотых складок больше, чем у морской губки.

— Ах, ты не знаешь, — она повторяет, подходит всё ближе и, когда отступать уже некуда, отвешивает ему пощёчину.

Алан не прячется, не закрывает руками лицо. Он не плачет, не злится, он знает: она не в себе. Очень большая, очень несчастная женщина, и явно не он причина её несчастья. Эта девочка так говорила. Она рассказала, что пишет стихи про пиратов, показала чертёж корабля. Не рисунок, не карту — чертёж. Вид спереди, сверху и сбоку. Он чертежей таких не встречал. И девчонок.

Вторая щека принимает удар, вспыхивает вслед за первой. Он сказал бы: «Может быть, ты объяснишь?» — но не стоит. Не то чтобы он не найдёт слов — их не отыщет она. Точнее, найдёт, да все какие-то не по существу, не по теме, обильно-излишние, громкие.

— Ты был моей единственной надеждой, Алан, — говорит она. — Такой благовоспитанный мальчик. Такой скромный. Почтительный. А, оказывается, ты лжёшь своей матери (где это он ей солгал?), срываешь уроки (он ничего не срывал: никто даже не понял, чьи это были стихи, всё раскрылось позднее) и гуляешь по улицам с этой дрянью!

Дрянью была не она. Так звалась её мать — и прочими разными словами, где из самых лестных звучали «ведьма» и «обольстительница». Весь Слау, говорили, перебывал у неё — с какой именно целью, Алан не знал и не уточнял. Какие-то взрослые глупости. А мать, вот, нависла, зовёт её падшей женщиной. Ну и что с того? Алан, вон, тоже, третьего дня с забора упал. Случается с каждым.

— Ты знаешь, что это значит?! — тревожно шипит она проколотым шлангом.

— Да, — говорит он спокойно, с непробиваемым лицом. — Она упала.

— А ты понимаешь?! Ты понимаешь, как она пала?! И ты, с её дочерью…

Дальше Алан не вслушивался. Когда говорят таким мистическим шёпотом, слова разобрать невозможно. Смысл извлечь из них — и подавно. Она больше не дралась, и то хорошо. Нет, она вздумала душить. Не руками. Навалилась на него грудью — мягкой и необъятной. Не то обнимала, не то подминала. Дёргала за волосы, сорвала рубашку.

— Где, — говорит, — ты касался её? Где, — говорит, — она касалась тебя?

Он показал. За руку держал её, да. За локоть, когда помогал залезть на плетень. А ещё поцеловал на прощание в щёку — это галантно, так папа делал всегда. Но матери знать не обязательно. Она и без того нервная.

Она требует мыть руку с мылом. Со скипидаром, если придётся. Сама ведёт его в ванную, раздевает до белья, набирает в таз воду, окунает туда целиком…

Кто-то из зрителей плеснул из бокала в лицо, и он с превеликим трудом удержался, чтобы не свернуть ему шею. Хорошо, очки с арафаткой приняли удар на себя.

Пожалуйста, пусть делают что хотят, на что хватит их примитивных мозгов. Он будет смотреть сквозь них. И ни скажет ни слова. Он обратится на эти пятнадцать минут чёрным зеркалом, отражающим всю убогость их помыслов и фантазий.

А потом он встанет. Снимет очки. И горе тому, кто не успеет отвести взгляд.

Маленький Алан стоит на коленях. Молится по приказу — нет, всё больше твердит слова вслух, на латыни. Когда он вникает в их смысл, получается околёсица. Лучше не думать, лучше просто твердить. Для этого, вроде как, они и написаны — чтобы твердить без конца, а потом поздний вечер, чашка тёплого молока и постель.

Сегодня он, правда, останется без молока. Тоже мне, страшная кара. Быстрее ляжет в кровать, закроет глаза, и все они исчезнут до завтра.

На подиуме он глаз не смыкал. Под очками бы никто не заметил — но так и он бы не видел, что с ним собирается делать разгорячённая толпа.

Подкрался Гревилл, приставил лезвие к горлу и захихикал. Гад. Вспомнил, как у того же Васильчикова Блэк стращал его, когда тот, накурившись, хвастался связями в MI5. Казалось бы, чего проще: ухватить за запястье и вывернуть, наклониться вперёд и сбросить его со спины. Лео высокий, что жердь, но слабенький, да и ножа, кроме кухонного, ни разу в руке не держал. Но приходится стоять истуканом по таймеру.

Только бы этот осёл не задумал при всех приставать. Блэку, допустим, и дела нет, что Гревилл, скажем так… гибок в вопросах любви, да и запал на него, поговаривали — но вот лично он сам не намерен миловаться с парнями.

К счастью, нож у Лео отняли. На всякий случай. Никто не хотел потом отвечать за последствия.

Кто-то копошился у ног, намазал их клейкой массой с неопределённым составом, собираясь, похоже, провести незапланированную эпиляцию. «Интересно, — подумал Блэк, — это действительно больно или женщины всё выдумывают?» Вскоре узнал и согласился с Элеонорой: уж лучше один раз пройти полноценный курс лазерной эпиляции. Чёрт с ней, не зря потратила деньги. Интересно, что она скажет, когда он заявится к ней с облысевшими икрами? Уф-ф-ф, дьявол побрал бы эту пытку. Почему её до сих пор не внесли в официальный список методов дознания Пятёрки? А, может, и внесли, он сто лет как с ними больше не связан. Надо у Лео спросить, чтобы зря не брехал.

Ему скормили какую-то гадость. Расчесали волосы (ой, молодцы, будто бы он без них не справился). Поцарапали колено. Налепили переводную картинку в области печени. А одна женщина в коротком и пышном платье в горошек à la привет из пятидесятых, проведя двумя пальцами по его огнестрельному шраму на плече, подтянулась на носочках и проворковала в ухо:

— Алан, когда ты закончишь искушать публику, загляни в нашу приватную ложу…

Он едва заметно вздрогнул от беззвучного смеха. Вот, оказывается, где всё это время была его виконтесса. Ну да, в наряде пинап-гёрл он ни за что бы её не признал.

Заглянет. Заглянет, когда от него все отлипнут. Он незаметно подул ей на щёку, всколыхнул прядь у виска — так эта дрянь не сдержалась и поцеловала его у всех на виду. И ещё, и ещё — и как будто намерилась повалить его прямо на этот стол, устроиться сверху и…

Толпа расступилась, женщину споро отодвинули в сторону. Алан поднял бровь в удивлении — мимика под очками всё равно не видна.

Перед ним стояла сама Марина Абрамович. Ангельски красивая, дьявольски харизматичная — и не скажешь, что женщине без малого семьдесят лет. Смотрела ему прямо в глаза и улыбалась без тени улыбки — в его же фирменном стиле. Она взяла его руки в свои, и стояла так где-то минуту, и никто, никто их не трогал. Наконец Абрамович моргнула, отвела взгляд и прошептала что-то Мадам, которая угодливо кивнула, качнув фазаньим пером на пёстрой полумаске.

Любопытно было, конечно, что обсуждали эти дамы, — ну так он разузнает в подходящее время.

Самое главное, взгляд этой женщины вернул ему контроль над собой — своим телом, своими эмоциями. Воспоминаниями. Уже за одно это он был ей благодарен. Теперь не он был экспонатом, а его окружение. Они — живые музейные диковинки — водили вокруг него хоровод, дотрагивались, совершали манипуляции. И всё лишь потому, что он сам это разрешил. С шестнадцати лет и отныне с ним происходит лишь то, чему он сам позволил случиться.

Никак иначе.

А потом время вышло, и он сошёл с подиума, как Господь с небес — с гордо поднятой головой и заготовленным Словом для всех.

И Слово было…

Да не было Слова. Не пригодилось. Мадам объявила перерыв, танцы и автограф-сессию. Алан даже выстроился в очередь за автографом — не для себя, говорил он, для Элли. Она любила такие эффектные штуки.

Марина с радостью подписала его визитную карточку и заметила, что у него характерная балканская внешность. Поинтересовалась наличием родственников в Восточной Европе, на что он ответил неопределённо — дескать, есть у отца албанские корни, но конкретика ему неведома. Обменялся любезностями, выдохнул, заспешил к ложам. И только сейчас заметил, что Нала куда-то запропастилась.

Убедившись, что его никто не видит, проверил сообщения на телефоне — девушка извинялась, что ушла, не прощаясь, но завтра ей нужно было рано вставать.

«А мне как будто нет», — промелькнула первая мысль. Но тем и лучше, что Нала прекрасно выгуливала себя сама. Сейчас ему предстояло выгулять остальных двух.

С первой было попроще. Уж на ней-то совершенно явственно не оказалось белья, и гадать о причинах не приходилось.

— Поторопимся, — шепнул он на ухо, — мне тут нужно доставить одну по адресу. Комплаенс, серьёзное дело.

И, пока виконтесса устраивалась поудобнее, путаясь в пышной юбочке и подтягивая чулки, открыл снимок Фелиции.

— Что скажешь?

— Другие ракурсы есть?

Какие ещё другие ракурсы? Пусть довольствуется тем, что имеется.

Она нехотя приблизила фото — куда больше будучи в настроении довольствоваться чем-то другим.

— Герои Марвел, твёрдый фарфор. Лимитированная серия конца прошлого года к перезапуску комикса The Amazing Spider-Man. Статуэтка уникальная: единственный персонаж в зооморфном обличии.

«Спасибо, что хоть не красно-синий паук…» — пронеслось в голове под убаюкивающий ритм.

— Я же просил ускориться, — напомнил он и взял наконец инициативу в свои руки — а то ж до утра не управятся. — Продолжай оценку.

— Визуально статуэтка выглядит целой, без… дефектов и сколов, без… м-м-м… следов реставрации. Высокий уровень детализации… че…че…черты лица… — ах! — прорисованы чётко, глазу-урь без потёков и пузырей, качественная, хорошая — о, вот так хорошо! Фото клейма производителя точно нет? Нет? О, нет, нет, сделай, как раньше… пожалуйста… Сочетание красок редкое, глазурь сохраняет блеск — да! блеск! — даже при скудном освещении… На отдельных деталях — платиновое покрытие, на ошейнике — позолота… да, именно здесь, Алан, сожми покрепче, да, да… Единственный экземпляр — мой единственный!.. Пользуется спросом у коллекционеров. Но ведь у владельца… есть привычка удерживать… ценное… в надёжных руках… Как сейчас, как сейчас, как сейчас…

Дальше пошло что-то совсем неразборчивое, и Блэк поспешил вырвать телефон у неё из рук, пока тот сам не выскользнул и не разбился об пол. А потом и вовсе зажать ей ладонью рот, чтобы их ненароком не услышали. В Atelier Row, конечно, многое позволялось, в сравнении с другими английскими клубами, но за такое пренебрежение правилами Мадам по голове не погладила бы. Хотя, Алан Блэк был уверен, что она в курсе. Эта женщина знала обо всём, что касалось её владений. Главное здесь было не безукоризненно следовать правилам, а не попадаться на нарушениях.

Да, подтвердила она, статуэтка вполне могла стоить пять миллионов, и даже больше — высокое качество, эксклюзивность и уникальность. Но точно можно будет сказать лишь при осмотре вживую, при естественном освещении.

Вживую она предпочитала смотреть на него — на то, как он застёгивает молнию на джинсах и поправляет ремень. Как развязывает свою арафатку, расправляет края и плетёт новый узел — отказавшись от помощи.

— Хорошо, что ты её не снимал, — заметила она. — Я сначала обиделась, а потом вдруг представила, как меня взяли в заложницы, отвели к командиру и…

Её девичьи фантазии Алана мало интересовали. Осмотр пришлось завершить, пообещав, что уже на следующей неделе статуэтка появится перед ней во плоти. И не только она.

А Поппи в соседнем кабинете взяла и уснула. Вот уж успокоили её лакеи Мадам так успокоили. Блэк ненавязчиво растолкал даму, проводил к автомобилю.

Беленькая «Ауди А3». Что и говорить, девочки совсем не разбираются в колёсах.

В салоне она пришла в чувство, принюхалась.

— Помятым не выглядишь, — констатировала, — но почему у тебя ореол сбежавшего из борделя?

— Сама же видела, как прошёл вечер, — пожал он плечами. — Ты, кстати, отлично вписалась. Уверен, Мадам будет спрашивать о тебе и с радостью оформит членство. Если захочешь.

До чего приятная ложь!

— Благодарю за доставку, джентльмен, — сказала она на парковке. — Как домой добираться планируешь?

— Никак. Останусь на ночь.

Она, вроде как, возражала, бормотала про «наглость — второе счастье» — Алан не вслушивался. Отгрузил её в лифт, довёл до двери, по-хозяйски устроился на диване и велел тащить одеяло.

— Здесь, что ли, спать будешь?

— А ты рассчитывала на что-то другое? Как я уже говорил, галантность — врождённая черта. Спокойной ночи.

И отключился ещё до того, как ему наконец выдали плед.

Четверг, 20 октября 2016 года

Ближе к утру он аккуратненько прошвырнулся по квартире. В принципе, всё, что его интересовало, он скачал ещё в прошлый раз с ноутбука. Касательно Marlin Seatrade даже особых улик не имелось — подмены проб, приписки, да и, в общем-то, всё. Но кто знает, в любой момент могло обнаружиться что-нибудь интересное.

В кабинете нашлись документы, подтверждающие, что и в Terk Oil Поппи играла не слишком честно — но это их личные разборки. Алан на всякий случай собрал компромат, который можно было выгодно сторговать директору — или конкурентам. Сущая мелочь, видал он игроков и покрупнее (у тех, понятное дело, и система защиты данных лучше налажена) — но это не повод разбрасываться полезной информацией.

Прогулялся ещё разок по корневым папкам, убедился, что всё, что хотел, он добыл. Оставалась Фелиция.

Блэк попробовал наудачу проникнуть в ту третью спальню — заперто, разумеется. Кодовый замок. Потёртостей и царапин на цифрах не наблюдалось, и Алан не стал подбирать ПИН наугад. Сделал фото замка и контактов, напоследок подёргал ручку — чтобы уж наверняка.

Не следовало, должно быть. Аккурат в этот момент в коридор вышла хозяйка в бежевом пеньюарчике.

— В темноте все кошки серые, а двери — одинаковые, — невинно оправдался Блэк и направился в сторону ванной.

Должного впечатления это не произвело. Поппи сложила руки на груди, вздёрнула нос.

— Я буду признательна, Торн, если ты сподобишься лучше контролировать, куда ты пытаешься войти в моём доме. Да, ещё и в том самом смысле.

Он замер на полпути. Медленно, очень медленно повернул голову: губы сжаты, глаза прищурены, как у кота, которому только что заявили, что диван теперь «не для него».

— Ты… правда только что сказала мне это?

Наконец он изменил траекторию и подошёл ближе — лениво, угрожающе неторопливо.

— Во-первых, я всегда контролирую, куда вхожу. Даже когда мне случается заблудиться. Во-вторых, если уж ты говоришь «в том смысле» — значит, ты об этом думаешь. В-третьих… — он опустил голос на полтона и коснулся её щеки, — скажи это ещё раз. Шёпотом. На ухо. И расстегнув свой кружевной пеньюар. Чтобы проверить, как далеко ты готова зайти с твоей охраной частной территории.

Алан умолк. Улыбнулся кончиком рта, глядя, как пульсирует жилка на её бледной шее — там, где кончался слой тонального крема, нанесённого уже с самого утра, и начиналась истинная она.

— Ну… или покажи мне на плане квартиры, куда именно я не должен входить. Можем даже обсудить это за чертёжным столом. Или прямо на нём.

Её янтарные глаза загорелись отражением аварийных огней в городской луже.

— Вы только посмотрите! Господин Торн сегодня в игривом настроении. Видимо, встал с той ноги.

— Именно так. И играть он намерен по своим правилам. Зря жадничаешь, Поппи. Я ведь пригласил тебя на закрытое мероприятие в эксклюзивном клубе, а ты не желаешь показать мне частную коллекцию. Которые, если чувство прекрасного мне не изменяет, составляют, в том числе, с этой целью.

Меррис горделиво подбоченилась.

— Твоё закрытое мероприятие добавило мне артхаусных кошмаров в стиле «Eyes Wide Shut», которые снились всю ночь. А также лишило последних волос.

— Ну, если твои экспонаты производят такой же эффект, тогда мы будем квиты.

— В том-то и дело, что нет. Когда-нибудь я проведу свой вернисаж, и ты сможешь полюбоваться. А теперь, если тебя не затруднит, озвучь мне свои так называемые правила игры.

— Охотно. — Алан небрежно прислонился к стене, сжал кулак и принялся последовательно разгибать пальцы, один за другим: — Во-первых, я всегда лидирую и задаю ритм. Ты можешь взять на себя ведущую роль только с моего позволения — и ненадолго. Во-вторых, тайна всегда ценнее откровенности. Я буду говорить тебе достаточно, чтобы зацепить, но далеко не всё. В-третьих, удерживать куда интереснее, чем завоёвывать. Начало — это только разминка, всё самое интересное происходит потом. И последнее… Я прекращаю игру, когда захочу. Не раньше. Не позже. Исключительно по собственному желанию. Я ведь говорил, что заберу твою склонность к контролю. Вчера прошёл первый этап. Подготовительный. Сегодня — закрепление результата.

— Удачи! — фыркнула та и прошествовала мимо, намеренная посетить ванную. Блэк удержал её за локоть.

— Я не шучу. Как насчёт дружеских ставок? Пятьсот фунтов на то, что к концу этой недели ты полностью утратишь контроль.

— Штука на то, что не утрачу, — парировала она и скрылась за дверью.

Штука. Резонно. Пойдёт.

Ему нравилось, как она упиралась. Не потому, что преодолевать сопротивление в целом увлекательно (разве что отчасти), а потому что тем больше заслуживала неизбежное и подтверждала, что он принял верное решение.

— А в целом как тебе вчерашний сабантуйчик? — полюбопытствовал Блэк за завтраком, который сам же наспех сготовил, чтобы не скучать в отсутствие хозяйки, которая провела в ванной битых полчаса.

Поппи блуждала взглядом по сервировке стола с видом человека, желающего придраться — да не к чему.

— Если честно, было познавательно увидеть вживую Марину Абрамович. Благодарю тебя за вечер. Ты ведь этого ждёшь? Благодарности?

— Честно говоря, впечатлений. Но уже неплохо для начала.

— Ах, впечатлений… — Поппи взяла чайную ложечку и принялась наносить варёному яйцу меткие точечные удары. — Впечатление у меня одно: ни один воспитанный человек не приглашает даму на мероприятие, чтобы бросить на произвол судьбы.

— Согласен. Но смотри, Поппи: меня учили, что не отходить от спутницы на протяжении всего вечера — моветон. Куда резоннее предоставлять ей свободное пространство. А если ты скучала в моё отсутствие, так и признайся. В этом нет ничего постыдного.

Эта мысль, было видно, её оскорбила — чего Алан и добивался.

— Ну, знаешь ли, другие мне уж точно заскучать не дали. Тебе знакомы эти гамадрилы?

Она определённо имела в виду Гревилла и Дюмона. Алан утвердительно кивнул и принялся рассказывать — неторопливо, как раз управился к концу завтрака.

Конечно же он знал обоих. Лео — спорый малый, умевший по фото отличить натуральный шёлк от синтетики. Одно время он был помолвлен с дочкой московского олигарха. Ныне встречался с её бывшим телохранителем. Рафаэль же и вовсе очарователен — до тех пор, пока не начнёт в подробностях спекулировать, как Наполеон Бонапарт занимался любовью. А оба они — взрывная смесь, воплощение эпатажа и кринжа. И вообще, вполне вероятно, Меррис пропустила лучшее шоу в своей жизни, так резко покинув их компанию.

Поппи вздёрнула нос и выразила уверенность в том, что эти двое прекрасно справились бы и без неё со своими игрищами. Завела руки за спину, намереваясь привычным движением разделить роскошные светлые волосы на две половины, и на долю секунды застыла в ошеломлении, за которым последовало озарение.

— Чёрт, Торн, поторопимся. Мне ещё нужно заглянуть к парикмахеру, поправить это безобра…

Алан прервал её на полуслове.

— Нет, Поппи. Сегодня ты явишься в офис как есть.

— Ты что, сумасшедший? Или шутишь?

— Ни то, ни другое, — голос его был твёрд, слова ещё твёрже. — Я говорю, как всё будет. Мы спустимся в лифт. Я со своей арафаткой. Ты — с этой нелепой стрижкой. Остановим его между этажами. И ты сделаешь, что я скажу.

Поппи надменно повела бровью.

— Хотелось бы мне услышать заранее, Торн, что ты скажешь. Прежде чем я окажусь в одном лифте с потенциальным маньяком.

— Ничего непростительного. В остальном ты должна мне довериться.

— Мне не нравится эта игра.

— А это и не игра, — возразил тот. — И потом, если тебе не нравится, почему ты так часто дышишь? Почему твоё сердце бьётся в среднем быстрее, чем до того, как я это сказал? Тем не менее, ты права, Поппи. Нам следует поторопиться.

В лифте Алан остановил её руку, потянувшуюся к панели.

— Нет, Поппи. Ничего не трогай. Ты встанешь вот здесь, — он лёгким движением подвинул её к задней стенке кабины, спиной к себе, лицом к зеркалу, — и будешь смотреть прямо перед собой, пока я говорю. Не на себя. На меня.

— Зачем? — Она попыталась изобразить усмешку, но голос дрогнул.

— Не спрашивай. Не говори. — Блэк нажал кнопку, не отводя взгляд. — Просто смотри и делай, что тебе велят.

Двери сомкнулись, кабина тронулась.

— Задержи дыхание.

— Что, прости?

— Я же сказал, — отчеканил Алан и повторил с дополнительным нажимом: — Не дыши. Набери в грудь воздуха и замри. Я скажу, когда можно дышать.

Меррис всплеснула руками.

— Как бы не так!

Она хотела повернуться, но Алан воспрепятствовал этому, обездвижив её захватом. Свободной рукой он нажал аварийную кнопку. Лифт дёрнулся, замер где-то возле двадцатого этажа.

— И что это будет? — дерзко спросила она. — Угроза? Нападение?

— Вовсе нет. — Он держал её крепко, но не причинял дискомфорт. — Просто, видишь ли… тебе, как я понимаю, нужно срочно на работу. И единственный способ попасть туда вовремя — как можно скорее начать сотрудничать. Я могу простоять так ещё очень долго. Вплоть до того, как вызовут аварийную службу и спустят кабину. Но в офис ты уже точно не успеешь.

— Зачем тебе это нужно?

— Вопрос неверный. Это нужно тебе. Больше я ничего пояснять не намерен. Либо ты сейчас же задерживаешь дыхание, либо… — он выразительно воздел глаза к потолку.

«Жёстко играешь, Блэк, — поморщился он. — На грани. Решит, что ты чокнутый, будет вопить, как девчонка, полицию вызовет… Хлопот не оберёшься. Над ограблением надо думать, а не дуру эту ломать».

Поппи сердито засопела, а потом сделала глубокий вдох. Поначалу она стояла неподвижно, затем принялась нервно подрагивать, пихать его локтем и делать большие глаза, намекая, что самое время прекратить этот цирк. Блэк терпеливо отсчитал шестьдесят пять секунд, затем милостиво произнёс:

— Довольно.

Она шумно выдохнула.

— Что тепе…

— Ни слова. Иначе придётся начать сначала. Теперь спой свой гимн. Из Тиндера, — пояснил он, уловив недоумение собеседницы.

— Да пошёл ты…

— Сначала, — вздохнул Блэк и стиснул её крепче — не до боли, но ощутимо. — Задержи дыхание. На этот раз будет дольше.

— Это что, детская игра какая-то?!

Алан цокнул языком.

— Я ведь уже говорил: это не игра. Будь повнимательнее к деталям. А теперь приступим.

На сей раз он досчитал до семидесяти. Когда Меррис выдохнула, она едва слышно всхлипнула.

— Хорошая девочка. Пой. Всего один куплет или припев.

«Вообще-то должно сработать», — согласился он сам с собой. Уже один тот факт, что в Тиндере она выбрала песню The Electric Swing Circus — Empires свидетельствовал в пользу того.

И Меррис действительно запела. Чуть фальшиво, кривляясь (что полностью вписывалось в концепцию самой песни), но запела:

Oh papà, tell me what you saw

Tan-tan-tara, can you hear the call?

Oh papà, I can see it in your eye

Tan-tan-tara, ba-bap-da-da…

Это последнее «ба-бап-да-да» удалось ей сочнее всего. Алан с трудом удержался от смеха. А девчонка раззадорилась и продолжала:

Oh, now they know that a hundred years ago

That they would build an empire stro-o-ong…

Give it time, and these imaginary lines will fade away.

What’s the point in building…

What’s the point in building…

What’s the point in building empty empires, now?

Oh papà…

— Достаточно.

И то верно: Поппи увлеклась и начала пританцовывать, тереться ягодицами о джинсы — не нарочно (хотя, кто её знает?), просто Алан слишком уж близко стоял.

— Достаточно, — повторил он на всякий случай, даже если его прекрасно услышали с первого раза. — Умница. Голос хороший. Если поработать над движениями, можно выступать на сцене. А теперь сделай вот что…

Он понизил голос до шёпота, так, что приходилось прислушиваться.

— Ты что, идиот, Торн?

— Тс-с. Ещё один вопрос и начнём всё заново. Я не шучу. Приступай.

Поппи яростно фыркнула и осторожно приблизилась к кнопке вызова диспетчера. Нажала её и дожидалась ответа.

— На тридцать первом этаже задымление, — произнесла она тревожным голосом. — Я чувствую запах гари. Или палёной проводки. Кажется, от соседей. Будьте добры, сделайте что-нибудь.

— Очень хорошо, — прокомментировал Алан, когда она отключилась, и запустил лифт. — Теперь едем вниз, садимся в машину и отправляемся в офис. Сама же знаешь, нам по пути. Так я буду уверен, что ты не сбежишь куда-нибудь в парикмахерскую.

— Вот этого я не…

— Я не позволял отвечать. Никаких разговоров, пока мы не покинем кабину. Иначе…

Поппи натужно вздохнула, выражая таким образом невербальное: «Да-да, иначе придётся начать всё сначала. Как ты достал, Торн!»

На парковке она предупредила, что отгонит машину, и попросила её подождать. Но вместо этого газанула и демонстративно уехала в гордом одиночестве.

Алан Блэк аплодировал. Такого успеха он не предполагал. Меррис вляпалась в его игру по уши.

Вечером он напишет ей, если сама не откликнется, — а пока что изучит парковку, благо никто не мешает, и понаблюдает, как скоро отреагируют на ложную тревогу.

К семи тридцати Алан был уже дома. Пятна в гараже наконец-то замазали, в подвале уложили новую плитку и покрасили стены. Сегодня обещали привезти новую лестницу. Металлическую, винтовую, с современным дизайном.

Наконец-то он принял душ и переоделся. Побрился как следует и параллельно обнаружил досадное: иссяк одеколон. Не фирма, какой-то мудрёный хендмейд на базе ветивера и бергамота.

Одно время Элли увлекалась домашней парфюмерией и создала этот аромат своими руками. Аж в количестве полулитра, в пяти стеклянных флакончиках. Стабильно дарила ему их раз в год, под Рождество — зная, что муж не любит сюрпризов, приуроченных к этому празднику (какая-то мутная семейная история).

В этом году флакон закончился слишком уж быстро, и Алан начал подозревать в краже Томми.

Как бы то ни было, он остался теперь без парфюма.

Самым прямолинейным выходом из ситуации стало бы заказать какой-нибудь уважаемый бренд, но Блэк не желал менять аромат. Он решил поискать новый флакон и с этой целью впервые за долгое, долгое время посетил зелёную комнату. Подобно разведчику в джунглях пробрался меж традесканциями в кашпо и розмарином в вазонах к шкафчику со стеклянными дверцами, уставленному петуниями, и позволил себе надуть щёки: он предвидел, что поиски могли затянуться.

В шкафчике обнаружилась подборка романов Рэймонда Чандлера, учебные пособия по итальянскому языку и масса исписанных тетрадей (от «io ho, tu hai…» до «Nel mezzo del cammin di nostra vita / mi ritrovai per una selva oscura…»)[1]. Нашёлся и сам томик «Божественной комедии», и криво свёрстанная глянцевая брошюра по уходу за мотоциклом для прекрасных дам (какой-то самиздат). Справочник по растениям, разумеется, книжка по йоге, с цветными иллюстрациями (красотки в белом выглядели тем соблазнительнее, чем замысловатее были стянуты в узел), ажурный портсигар, который можно было принять за карманное зеркальце, само зеркальце, походившее на косметичку, и косметичку, напоминавшую пенал. А также пенал — уж он-то был похож сам на себя и хранил помимо карандашей и ручек стопку разноцветных стикеров, на которых Элеонора частенько оставляла записки для фройляйн Шпигель и для самого Алана (последние зачастую с двойным подтекстом). На самом верхнем листочке было впопыхах выведено: «Я вышла (зачёркнуто)… ухожу (зачёркнуто дважды)… Прощай! (перечёркнуто хаотично и неоднократно)». Это вызвало у Алана ехидную усмешку: «Так сложно было решиться, да, Элли?»

Он потянулся к толстому конверту в дальнем углу полки. На месте адресата значилось: «Элеанор Блэк, аудиозаписи», что спровоцировало новую усмешку.

Элеанор, как же. Если жена чем-то и гордилась, так это своим оригинальным именем: не типичное британское Eleanor, а именно Eleonora. Каждый второй клерк зато самозабвенно путал написание.

Внутри оказались CD-диски, пронумерованные маркером. «Начало движения», «Повороты», «Числительные», «Оповещения»… Что за чёрт?!

Алан отложил конверт, не намеренный шнырять вверх-вниз по этажам. Сначала он найдёт то, за чем пришёл, потом уже прослушает эти «числительные».

А вот файлы, обнаруженные в соседнем ящике, заставили его чертыхнуться уже всерьёз.

Буклеты из клиник пластической хирургии. Советы женщинам, решившимся на увеличение груди. Перечень анализов при подготовке к маммопластике.

Он и не ведал, что Элли замышляла это всерьёз. Года два назад она (вроде бы между прочим) спросила за завтраком, как он считает, стоит ли ей добавить объёму, чтобы выглядеть лучше. Алан тогда отшутился, а заодно уточнил, что за блажь и как его измеряют, этот самый объём.

— Как по классам судов, что ли? Хэндисайз, хэндимакс, панамакс…

У неё, он сказал, вполне достойный хэндимакс: ровно то, что умещается в ладони. А если она задумала кейпсайз, то пусть предоставит грузовую декларацию и готовится к тщательному таможенному досмотру.

Но вообще, добавил он, большая грудь — сплошные неудобства: мужчины не воспринимают всерьёз, женщины завидуют и ставят палки в колёса, интеллект подвергается сомнению, да и в ближнем бою это ненадёжный союзник…

Короче, ему не нравится.

Таким образом он выразил личное мнение, не углубляясь в подлинные причины своих предпочтений. А истина крылась в том, что всякий бюст крупнее второго размера напоминал ему материнские объятия — душные, навязчивые, пахнущие духами «Soir de Paris» и загоняющие в чувство вины.

Он не хотел, чтобы эротика пересекалась с детством. Особенно с таким.

Блэк полагал, что тема себя исчерпала — вплоть до текущего момента.

Расценки на проведение операции за границей и вовсе его взбесили. Если окажется, что Элеонора уехала в том числе за этим, добром это не кончится.

Первой мыслью стало потребовать выяснить, не обращалась ли жена в частные заграничные клиники. Алан достал телефон, пролистнул адресную книгу, затем резко передумал. Это их с Элли личное дело.

И, поскольку сделать здесь можно было постыдно мало — разве что гадать, стиснув зубы, — он выбрал не думать о неприятностях и вернулся к поискам.

В третьем отделении отыскались какие-то баночки, скляночки, флакончики, мензурки, а также сумка-органайзер для эфирных масел. В нос ударил запах валерианы (крышечка оказалась неплотно закрыта) и иланг-иланга (его вообще никакая крышка не способна приглушить). На нижней полке — журнал, сродни лабораторному, полный убористых записей и сокращений: «10 мл. баз.: 2 к. кедр. 2 к. кор. 3 к. апельс.» — и прочее в том же духе.

Одеколона не было нигде. Имелись ёмкости из-под него, все до единой порожние.

Закончился, собака. Абсолютно и бесповоротно.

Да пошло оно всё к дьяволу, решил Блэк — и, окинув критическим взглядом инвентарь, намерился воссоздать формулу.

Взял в руки журнал, полистал. Уже на третьей странице появился искомый состав, если верить заглавию «Al's special blend 🖤». Куда сложнее оказалось разобрать, как именно выглядит финальный рецепт: судя по строчкам, сменявшим друг друга, вычёркиваемым ингредиентам и вписываемым поверх них, формула шлифовалась по меньшей мере раз десять. Пропорции, те вовсе множились и плясали на глазах, пока не выстроились две страницы спустя во что-то условно конкретное:

6 к. берг.

3 к. лим.

4 к. лав.

6 к. гер.

10 к. ветив.

5 к. бенз.

2 к. пач.

Берг. и ветив., понятное дело, бергамот и ветивер — они естественным образом преобладают в парфюме. А вот как быть с остальными? Лим. — это лимон? Или лайм? А лав.? Это ведь явно не про любовь с плохой орфографией.

Помянув недобрым словом курсы при MI5, Алан принялся расшифровывать состав и пришёл к выводу, что лим. это, всё-таки, лиметта. Пач. в конце оказался не патчем, а пачули, бенз. не имел отношения к бензину (всего лишь бензоин или бензойная смола), а лав. и гер. — лаванда и герань.

— Герань? — процедил он сквозь зубы. — Лаванда?! Совсем с ума посходили.

И, не стряхивая раздражение, полез в интернет — с тем, чтобы обнаружить, что герань издревле считалась одним из ключевых ароматов мужской парфюмерии, чем-то вроде аналога женской розы, да и лаванда, если грамотно сочетать её с другими нотами, придавала композиции свежий травянистый акцент. Пришлось положиться на это знание и понадеяться, что это и есть финальная формула, а не эксперименты с дамскими духами. Не хватало ещё намешать себе одеколон, заставляющий всё окружение усомниться в его ориентации.

В том же интернете подобрались и советы по изготовлению спиртового парфюма в домашних условиях. Кое-что было дополнено тетрадью Элли. Ректификованный спирт хранился в подсобке, рядом с техническим — и дистиллированной водой. Подходящая тара, а также мерный шприц, воронка и стеклянные палочки для перемешивания он взял из шкафчика. И резиновые перчатки, и даже лабораторные очки и маску — всё это он надел скорее для того, чтобы попугать Ривза, облачившись заодно в тёмно-зелёный халат, сохранившийся с древних времён после посещения одной очень секретной лаборатории.

И спустился в подвал.

— Вперёд и с песней, — скомандовал Алан, пнув Томми из-за компьютера.

Тот в недоумении воззрился на очки и халат.

— Что? Будешь помогать мне священнодействовать. Помой как следует руки.

Алан и один бы справился — тем более, существовал немалый шанс, что неуклюжий ассистент перебьёт все склянки. Возможно, он отчасти на это надеялся — хоть будет, за что вздуть нерадивую рабочую силу. Но по большей части он желал поторопиться и выехать наконец в офис — а заодно обсудить за работой насущные дела.

— Эксплойт сдох, — пробормотал Томми, ненавязчиво выведенный на этот разговор. — Теперь уж с концами.

Он не хотел в этом признаваться. Вредоносному ПО давно уже настала крышка — а ведь это было единственное, что позволяло ютиться у Блэка и иметь какую-никакую бесплатную крышу над головой. Ривз намеревался юлить и тянуть время, если Блэк будет спрашивать, но под его пытливым взглядом просто не сумел солгать.

Алан поставил перед собой шеренгу ароматических масел и сосредоточенно заливал в колбу ветивер.

— Проклятая смола, — ворчал он, — какие, к чёрту, полсотни капель на сто миллилитров? Эта дрянь капает раз в час.

Перевернул флакон, погрел его в ладонях, подышал. Решил, что перчатки мало способствуют теплообмену, и снял их.

— Томми, добавь бензоина. Ровно двадцать пять капель. А заодно скажи, как ты относишься к керамике?

К керамике Томми не относился никак. Преимущественно бил её, не нарочно, за что был шлёпан мамой и бабушкой. От одной мысли об этом у него затряслись руки — что было весьма некстати, поскольку сейчас он имел дело с не менее хрупким стеклом.

— П-положительно, — промямлил он.

— Рад это слышать. Видишь ли, на этой неделе тебе предстоит раздобыть для меня кое-что очень дорогое и керамическое. Помнишь ту чёрную киску?

— Фелицию Харди? — Ривз сбился со счёта и, кажется, отмерил две лишние капли. Он нервно сглотнул и постарался об этом не думать.

— Угу. Так вот, в один из этих дней тебе предстоит навестить её и галантно — повторяю, галантно — проводить в её новый дом. Ко мне.

Разогрев непослушное масло, Алан продолжил отмерять нужную дозу. Он вёл подсчёт, но думал совсем о другом.

Так не хотелось привлекать этого балбеса, но всё-таки ему нужен был партнёр. Кто-нибудь, кто взломает кодовый замок и аккуратненько вынесет статуэтку. Одному было слишком рискованно. С замком, допустим, Томми ему бы помог, а как быть с хозяйкой? Явиться в квартиру в её отсутствие? Лишняя морока с сигнализацией — Блэк проверил, такую не приручить. Разве что Ривз сумеет, но тогда потребуется его личное присутствие. Что эдак, что так.

С ключами тоже не задалось. Знакомый мастер на все руки этими самыми мастерскими руками только развёл: магнитки в фешенебельных небоскрёбах надёжные, на божьем слове дубликат не сделаешь. От двери в квартиру он, конечно, выточит ключик, от обычного не отличишь — а вот с брелоком от основной двери и на парковку — увы…

Как ни крути, выходило, что сподручнее выносить фарфор, когда Поппи дома. И желательно, чтобы на него, Блэка, никто не подумал. Даже ещё лучше: пусть у него будет в этот момент неоспоримое алиби.

Вот тут уж без партнёра никуда. А Томми кстати подвернулся. Так себе партнёр, что и говори, зато дешёвая рабочая сила, и полностью контролируемая.

Полностью контролируемая сила уронила мензурку — которая не разбилась лишь чьими-то молитвами, опрокинувшись на ковёр.

— Ой…

— Растяпа! — выругался Блэк и забрал у него бензоин. Сам он покончил наконец с нижними нотами и принялся за герань. Что там сказано, лить всё воедино? Или поэтапно? Элеонора, если захочет, так всё запутает, что ни один дешифратор концов не найдёт.

— Так вот, — говорил он, отмеряя капли (решил добавлять всё в одну колбу), — предварительный план таков: я оставляю тебе ключ, ты в строго обозначенное время тихо и неприметно — тихо, я повторяю, и неприметно, — заходишь в здание, поднимаешься на тридцать первый этаж, проникаешь в квартиру, забираешь статуэтку и уходишь. Всё. Проще некуда.

Томми скосил глаза к переносице. Ничего себе, проще некуда! Это Блэк, может быть, заходит к каждому, как к себе домой — ему легко говорить. А если его обнаружат? Если что-нибудь спросят? А если хозяйка…

— Хозяйку я беру на себя, — продолжал Алан. — Она будет дома, имей в виду. Постарайся не шуметь и не крушить мебель. Давай сюда спирт и смотри не разлей. Но за дамочку не беспокойся, я займу её чем-нибудь важным и нужным. Схему квартиры я тебе набросаю, когда мы покончим с этим… Куда столько льёшь, дурья башка! Не видишь, что ли, чуть не хватанул через край. Это одеколон, а не слесарский коктейль! Оставь место для гидролата… тащи его сюда, кстати.

Блэк перемешал полученную смесь стеклянной палочкой, недоверчиво посмотрел на свет, понюхал. Воняло цитрусовым сеном и водочной вечеринкой. Если из этой затеи выйдет хоть что-нибудь путное, он будет первым, кто удивится.

Томми подал лавандовую воду и отступил на шаг. Подумал и сделал ещё шаг. Алан встряхнул колбу и потребовал флакон и воронку. Аккуратно залил жидкость в коричневое стекло и закупорил.

— Не знаю, что это за месиво, — пробубнил он, — но пусть созревает.

И отнёс флакон в тёмный шкаф.

Когда он закрыл дверцу, вспомнил о таинственных «аудиозаписях» и поволок диски в кабинет. Поставил проигрываться первый попавшийся.

«Что, без меня не справишься, Алан?» — поинтересовался динамик голосом Элеоноры.

«Едешь в суд или к любовнице?» — уточнил он, не оставив ни секунды на размышления.

«Ты зачем отключил внешнее питание, мой рисковый адвокат?»

— Да что за ерунда?! — воскликнул он наконец.

В «Числительных» были, в самом деле, числительные, записанные голосом жены. От одного до десяти, затем двадцать, сорок, шестьдесят, сто, сто двадцать… Пятьсот, и шестьсот, и «возьми чуть левее, красавчик». А потом и правее.

Он, кажется, начал догадываться.

«Развернись, Ал, не упрямься».

Ну точно. Реплики навигатора в исполнении Элли. Занятно она это придумала — должно быть, хотела подарить к Рождеству или так, без конкретного повода. Для новой машины.

Алан вызвал Томми к себе и уточнил, сможет ли тот перепрошить навигатор. Уж что-что, а с этим ботан должен был справиться.

— На «Ягуар»? — уточнил он с паникой в голосе. — Технически, да, но там это… мозги нужно вынуть… А они вшиты где-нибудь за центральной консолью. Я… ну… не знаю…

— Мозги я сам тебе выну, — пообещал Блэк. Прозвучало зловеще двусмысленно.

Обещание он, тем не менее, выполнил: разобрал панель, выкрутил дисплей и осторожно отвинтил мультимедиа-блок. Передал его Ривзу как музейную реликвию.

Как раз в это время привезли лестницу. На первый взгляд — убойная чугунина. Блэку понравилось.

— Ну, бывайте, — отсалютовал он бригаде, нахлобучил заглушки на разодранный блок и уехал в контору.

Китайцы-пылесосоводы прислали письмо, извинялись и ругались одновременно. Говорили, что нет, никак милостивому сэру не могут отгрузить второй пылесос, но фильтры, так и быть, вышлют и просят не гневиться. А заодно отправят скидочный купон. Были вежливы и корректны, но в каждой строчке так и сквозило «ушлая бледнолицая сволочь». Ничего. Пусть побегают.

Приходили стажёры. У него здесь что, детский сад, а не офис? Нагрузил каждого работой и вытолкал взашей.

Прибыли новые материалы из Абу-Даби. Наконец договорились рассматривать дело в Королевском суде — но клиент требовал настоящего адвоката. Причём не самого, с точки зрения Алана, компетентного. Он уже работал с этим выскочкой — в галстуке больше пафоса, чем во взгляде английской королевы, а самому приходится растолковывать детали аж по три раза. Увы, некоторые клиенты свято верят в классическую схему solicitor + barrister, и переубедить их непросто. [1]

Впрочем, ему-то что? Меньше судебной мороки.

Слушание назначили на восьмое ноября.

В Шанхае тоже назначили слушание, и тоже на ноябрь. Этим делом пришлось заняться лично: клиент и без того настрадался со своим порченым грузом, чтобы сбрасывать его на малолетних балбесов.

Но вообще день выдался спокойный, побольше бы таких дней. Нашлось время и самому подобрать мебеля фешенебельные в подвал (с техникой Ривз, конечно, помог, но в дизайне не сёк абсолютно) и книжечку шпионскую дочитать. Тех самых коней Мика Херрона. Можно было обойтись аудиокнигой, но у них имеется досадная особенность: чтобы вычленить главное, приходится слушать от корки до корки. В то время как бумажную версию достаточно прочесть наискосок, слёту выделив ключевые абзацы и пропустив второстепенные. Скорость чтения — такое понятие не пустой звук, в отличие от скорости прослушивания, и каждый стоящий юрист это подтвердит.

Алан Блэк одолел роман за два дня. Мог бы и за один, ещё вчера, но не стал торопиться. Уж больно книга оказалась хорошей. Настолько, что захотелось поделиться впечатлениями.

«Я прочитал…» — написал он в сообщении и тут же стер: как будто отчитывается перед студенткой! Начал сызнова:

> Алан:

>> Роман «Slow Horses» достойный. Слог на уровне: автор явно проштудировал полный словарь, не ограничиваясь разговорником. А Блэк… что ж, похоже, он был достаточно умён, чтобы возглавить ультраправую группку идиотов, но достаточно туп, чтобы поверить, что выйдет оттуда живым.

Его смерть предсказуема, как листопад в октябре. Переоценил себя, недооценил фанатиков. И да, обезглавлен. Символично.

Я, конечно, так просто головы не теряю.

Впрочем, в каком-то смысле мы с ним похожи: оба носим маски. Но у меня, в отличие от него, есть стратегия для любой партии.

Плох тот агент, что не просчитывает собственную гибель. Но мне нравится его фамилия 😏

И потом:

«Он был полноват, среднего роста, средней внешности, да и характером тоже довольно средний».

Ничего общего со мной, как ты понимаешь 😉 <<

Блэк откинулся в кресле, улыбнулся своим воспоминаниям. Подумать только, поколение девяностых не так уж безнадёжно. Девчонка подсказала ему отличного автора.

Он заказал два других тома и составил из первого список цитат — для светской беседы, для отсылок и для себя, из того, что привлекло внимание.

Да уж, не каждый день встретишь книгу, в которой MI5 так цинично нагибает сама себя. Ещё и не без помощи слабаков из Слау-башни. Инсценировать похищение пакистанского мальчишки, чтобы героически спасти его на камеру — и грандиозно провалить этот план по всем статьям! Но пытаться до последнего держать лицо и гнуть пальцы. Да, именно такой Алан Блэк и знал Пятёрку. Именно такой её ненавидел.

А Херрон — это больше, чем сатира; для Алана его творчество стало апогеем литературного отмщения. За отца. За себя. За Англию.

Особый отклик у него вызвали так называемые «лондонские правила» — фраза, слышанная им неоднократно в конторах и кабинетах, в судебных чертогах. Но всегда оставалось за кадром, откуда растут ноги у этого выражения. Вроде как, никто толком не в курсе, но каждый старательно делает вид, что знает больше других. А Мик Херрон провёл великолепную аналогию: «Московские правила требовали держать ухо востро, а лондонские — держать задницу прикрытой. Московские правила писались на улицах, лондонские сочинялись в тиши Вестминстерских коридоров и вкратце гласили следующее: за каждый косяк кто-то расплачивается. Приложи все усилия, чтобы это был не ты».

Когда Алан впервые прочёл эту фразу, он скептически хмыкнул: неужели для кого-то это стало озарением? А потом удовлетворённо отметил, что хоть кто-то открыто признал, что некоторые правила рождаются не из стремления к общему благу, а чтобы не оступиться первому. Весьма в духе его окружения.

Также его заинтриговало, как автор обошёлся с картинной красоткой Сид Бейкер — а именно, достаточно оперативно и бесстрашно вывел её из повествования, оставив на больничной койке с огнестрельным ранением в голову. Как правило, в триллерах и детективах вся история держится на смазливом личике, играющем роль приманки для читателя. Здесь же Херрон переписал правила.

Блэк закусил губу, размышляя об этом: он и сам не был склонен придерживаться канонов.

В этой позе его и застало ответное сообщение:

> Нала:

>> Можешь не хвастаться, главный герой триллеров. Твой профиль в Тиндере уже сделал это за тебя. Кстати, как продвигаются поиски матчей? <<

А чёрт их знает, подумал Блэк. С тех пор, как он выудил Меррис, в приложение он больше не заходил. Видимо, надо бы прошвырнуться — для соответствия образу.

И вообще, почему она спрашивает? Неужели скрывает ревность за любопытством?

Его эта мысль воодушевила, как и сообщение, прискакавшее вдогонку:

> Нала:

>> Рада, что тебе понравилась книга. Также благодарю за прекрасный вечер. Необычный, да… Но хотя бы раз в жизни стоило побывать гостьей мадемуазель Фонтен и выгулять новое сари.

P.S. Один господин оставил мне золотое кольцо, пока я выступала на подиуме. Я не очень сильна в этикете богемы: подскажи, пожалуйста, как мне следует поступить? Я ведь его даже не знаю. <<

Слово за слово, он договорился заехать к ней вечером, взглянуть на кольцо. Так-то с дарителя взятки гладки, но мало ли.

И по привычке убеждал себя, что это простой визит вежливости — а не желание увидеть Налу.

По крайней мере, в выборе литературы девчонка была неплоха. Тут она могла бы дать фору даже Элеоноре со своим заунывным нуаром — с которым, помимо прочего, приходилось мириться.

Одно время Алан даже пробовал вникать в этот жанр. Или стиль? Он до сих пор не мог точно сказать, что это вообще такое — форма письма, построение сюжета, мироощущение? Что-то, где вечно капает дождь, а кто-то строит козни и пафосно страдает. Как в Лондоне, короче, только в дыму и при скудном освещении. И непременно с револьвером в ящике стола.

Нуар потянул за собой воспоминание…

Элли сидела в кресле на лестничном пролёте — в том самом леопардовом кресле, о котором Алан нелестно отозвался при покупке дома (и правда: только полный недоумок мог поставить мебель в проходе) — на что жена возразила и попросила оставить его как есть, и даже подобрала к нему какой-то угловатый торшер, напоминавший костяшки домино, по которым проехался грузовик… Так вот, она сидела, закинув ногу на ногу, а он стоял у окна и читал ей вслух «Долгое прощание» — как водится, не оставляя ни параграфа без собственной едкой ремарки.

Наконец он дошёл до культовых слов, повсеместно цитируемых:

Алкоголь, как любовь: первый поцелуй, как магия, второй — сугубо интимный, третий становится рутиной, после чего вы просто срываете с девушки одежду.

— Не знаю насчёт алкоголя, — заметил Алан, никогда не находивший в нём особого очарования, — и уж тем более насчёт любви. И то, и другое относится к зависимостям. Но про женщин это правда. Можно даже без магии.

— Как бы не так, — возразила она тогда, запрокинув голову. — Если для девушки это станет такой же рутиной, она просто не позволит себя раздеть. Есть занятия и получше.

— Ну, хорошо. Как должна звучать эта цитата в исполнении Элеоноры Блэк?

Элли поиграла туфелькой, прежде чем скинуть её на паркет со стуком судейского молотка.

— Первый поцелуй — магия в моменте. Второй — момент оценки. Третий… может и не случиться, если второй ясно показал, что продолжение не имеет смысла.

— Логично, — признал он. — Знаешь, если ты всё ещё хочешь женщину после третьего поцелуя, никакая это не рутина. Если нет — никакая одежда уже не снимается.

Элли чётко понимала, что нуар — это всего лишь перформанс, который даже малая капля здравомыслия разъест подобно кислоте. Чего Алан не мог взять в толк, так это почему тогда при ясной голове её снова и снова тянуло к этим романам? К запутанным делам и роковым красоткам, в которых из рокового были только неутешительные диагнозы. Ну и к прочему «Она вошла, и её ноги были настолько длинны, что в комнату они вошли за неё». Когда он в последний раз выдал такую абсурдную пародию на нуар, Элли запустила в него покетбуком (который он ловко поймал и оставил на шкафу, на самой вершине, куда ей не удалось бы дотянуться без стула).

Возможно, она и себя считала роковой героиней — той, которая знает, что всё кончится плохо, но продолжает играть. Которая хоть и умеет трезво мыслить — но это же её снедает.

А вот Нала такой не была. Не тяготела к року, предпочитая философские споры и юмор.

И красный перец.

Алан Блэк ничего не планировал. В таких вещах он позволял себе действовать по наитию — избегая резких движений. Тем не менее, перед тем как отправиться на южный берег, он заглянул домой, сменил костюм на джинсы и футболку, забросил в сумку смену белья и свежую рубашку. И предупредил Томми, что, скорее всего, ночевать будет снова не дома.

Кольцо оказалось из цельного золота — не слишком дорогое, но и не бижутерия.

— Ну что сказать? Finders keepers, — просуммировал Блэк. — Кому-то ты в душу запала. Похвально. А тебе самой как, понравился перформанс? — непринуждённо поинтересовался он, нарочно не акцентируя внимание на её исчезновении.

Вместо ответа Нала вынесла ему чайную розу.

— Вот. Ты просил сохранить.

Он так и фыркнул мысленно: то ли девчонка поддержала шутку, то ли в самом деле серьёзно отнеслась к его поручению. Принял цветок, не выразив никаких эмоций, поставил в ближайшую пустующую вазу. Теперь фыркнула Нала — в отличие от него, вполне явственно.

— Для человека, который с такой серьёзностью потребовал оставить розу ему, ты проявляешь к ней чересчур малый интерес.

— Главная здесь не роза, — нехотя пояснил он, — а сам факт. Сядь, как тогда.

Чтобы подкрепить распоряжение действием, Алан освободил кофейный столик и убедился, что тот сможет выдержать вес её тела. Девушка колебалась, но всё же расположилась на столе по-турецки. «Что теперь?» — вопрошали её глаза.

— Надеюсь, мне не придётся опять держать эту розу? Она, между прочим, шипастая. Или ты тоже намерен подарить мне кольцо?

Алан не отвечал. Он обошёл вокруг столика, внимательно, но не навязчиво изучая экспонат.

— Вчера тебя никто не обижал? — спросил он ровным голосом, таящим, тем не менее, какую-то невыраженную угрозу.

— Ты бы знал наверняка, если бы не покидал зал.

Нала тоже говорила достаточно ровно, но Блэк уловил нотки обиды.

— Даме требовалась помощь. Так сказать, экстренный детокс. А у тебя какое оправдание?

— Ранние лекции, — пожала та плечами. — Завтра последний день перед учебной неделей. Самый интенсив.

— Ну, хорошо, мисс заучка. А в целом как вы провели время?

— Нестандартно, но с пользой. Алан, мне долго ещё так сидеть на столе?

Он наклонился, положил руку ей на колено, заглянул в глаза.

— Пока не закончится инсталляция. Это ведь ты пригласила меня сюда, и сегодня ты — мой личный экспонат. Из частной, так сказать, коллекции. Не шевелись, — добавил Блэк, когда Нала недоверчиво хихикнула и сделала попытку потянуться. Его тон не был приказным, но отчего-то даже не возникало желания не подчиниться.

Алан отошёл от неё, прошествовав победным шагом в сторону кухни.

— Ну, рассказывай, как ты готовишь эти манговые коктейли. Нет-нет-нет, не крути головой. Просто называй последовательность.

Она называла. Он делал. Блендер визжал, как электрогитара в death metal. Но результат вышел отменный.

Алан поднёс к её губам соломинку. Девушка отпила, рассмеялась.

— А что потом? Ты приготовишь мне ужин и допишешь за меня эссе по нигилистам?

— Нигилизм лучше не поощрять. Но потом видно будет. Пока что я навёрстываю упущенное вчера.

Нала опустила глаза.

— Это неправильно.

— Почему?

— Потому что неравноценно. Вот я сижу неподвижно, а ты разгуливаешь по дому.

— В этом смысл инсталляции. Ты на витрине. Я — зритель. Освещение… — Блэк покосился на хипповатую бутылочную лампу с разноцветными стёклами… — артхаусное. Экспонат руками не трогают. А впрочем…

Он поднялся с дивана, в глазах промелькнуло намерение.

— Другие прикасаются из любопытства, из праздности. Я — чтобы оставить след. Прикосновения всех прочих случайны и мимолётны, мои же врезаются в память.

— Похоже, кто-то вошёл в образ, — улыбнулась она.

Алан не стал это комментировать. Он медленно, медленно двигался по окружности, пока не очутился у неё за спиной — тогда, выдержав паузу, он одной рукой снял с девушки очки, а другой распустил волосы. Провёл пальцами вдоль лопатки, почувствовал, как та напряглась.

Затем он прижал ладонь к её шее — сбоку, так, что большой палец касался мочки уха. Слегка сжал пальцы, подержал их, ощущая, как под мизинцем пульсирует сонная артерия. И так же неожиданно убрал руку, отступив на шаг — не резко, но бегло.

— Принеси альбом, — попросила она, почти не меняясь в лице, если верить отражению в зеркальце на стеллаже.

Алан не стронулся с места.

— С какой целью?

— Если уж мне придётся сидеть неподвижно, я призываю тебя делать то же. Заодно тебя нарисую.

«Неожиданно», — признал он и направился на поиски альбома.

Она по-прежнему сидела на столе, не меняя позы, но вот в чём парадокс: под взглядом её близоруких глаз Алан сам чувствовал себя экспонатом.

— Садись, — говорила она. — Нет, не так, ногу на ногу. Откинься на спинку, поза непринуждённая. Взгляд немного в сторону. Поверни голову. Ещё больше, я ведь рисую три четверти. Нет, так уже профиль. Поправь футболку. Слишком однотонная, здесь бы рисунок. Слушай, Алан, верни мне очки наконец!

Он вернул, заставив её предварительно поторговаться. Возвратив взгляду резкость и чёткость, Нала велела надеть куртку.

— Пусть будет больше деталей, — пояснила она. — Воротник, пуговицы… Так, а теперь замри.

И принялась рисовать. Неспешно, зато не нуждаясь в ластике. Каждый штрих ложился на лист как финальный, не требуя исправлений.

Приходили усатые — ластились к ногам, клянчили вкусности и мяукали. Убедившись, что оба сумасшедших двуногих полностью их игнорируют, отступили. Кошка, прежде чем ретироваться, вскочила на стол и демонстративно прошлась перед носом у Налы, угодив ей хвостом прямо в ноздрю. Та чихнула и шикнула на животное, и кошка совсем разобиделась. Позвала своих спутников — и была такова.

— Готово, — сказала наконец девушка и развернула лист.

Алан поднялся и с удовольствием потянул мышцы. Улыбнулся, снял кожанку и, повесив её на крючок в прихожей, принял альбом будто распечатку положительного вердикта.

— А тебе, — сказал он, — я вставать пока не велел.

И принялся изучать портрет.

— Прости за моё неэкспертное мнение, — начал он тихо, — но мне кажется, я здесь похож на какого-то турецкого поп-музыканта. То ли стиль у тебя такой, то ли зеркало нагло мне лжёт.

— Это стиль, — подтвердила Нала. — Друзья называют это этнической арт-деформацией, но я, честно говоря, не вижу принципиальной разницы. Не знаю, как так получается.

Он кивнул, принялся сыпать заумными комментариями про длину штрихов, игру света и тени — по глазам было видно, что не всерьёз. Наконец отложил рисунок.

— Возможно, тебе всё равно, — заметила Нала, — но мне нужно отлучиться.

— Далеко?

Она указала взглядом в сторону двери с ночной вазой.

— Ладно, — великодушно согласился гость, — но потом возвращайся на витрину.

— Тебе не кажется, что шутка несколько затянулась?

Алан немного подумал.

— Казалось бы. Если бы это была шутка. Видишь ли, у нас тут больше односторонняя оферта. Когда ты села на стол, ты автоматически приняла её условия. А, значит, пока куратор выставки, — он многозначительно указал на себя, — не распорядится убирать экспонаты, они обязаны оставаться на местах. Вот почему так важно читать мелкий шрифт, прежде чем оставляешь подпись.

Нала открыла рот — видимо, для того, чтобы сказать, что ничего не подписывала, — но затем передумала и ушла в ванную.

«И правильно, что не сказала, — подумал Блэк, — уж слишком банальная реплика».

Возвратившись, она указала на настенные часы, приготовившиеся бить восемь.

— Время закрытия музеев, даже работающих допоздна. Хватит с меня, экспонат голоден, а ещё нужно ужин готовить.

— Ужин я беру на себя.

Нала скривила губы, затем её, кажется, осенило.

— Да, мастер-шеф. Тогда позвольте вам ассистировать. Я к вашим услугам.

Блэк позволил. На что только не пойдут другие лишь бы не скучать, подумалось ему. Но её умение подстраиваться и поддерживать игру было достойно похвалы.

Пришлось всё-таки сгонять в ближайший супермаркет за продуктами.

— Ризотто, значит, не соответствует итальянским стандартам, — фыркал Блэк, разглядывая витрину с тридцатью сортами пасты. — Вы только послушайте. Тогда я приготовлю тебе такую аутентичную cacio e pepe, что даже Алессандро Боргезе не сумеет придраться. Если, конечно, у тебя нет претензий к овечьему сыру. И к спагетти вместо тонарелли, — добавил он упавшим голосом, осмотрев все полки предельно внимательно и не обнаружив искомого.

Претензий у Налы ни к тому, ни к другому не было — разве что к его деланно обиженному тону. Девушка встала напротив и, когда Алан обернулся, сделала сердитое лицо. Какое-то время они смотрели друг на друга, как кот смотрит на кошку — оба принюхиваются, едва заметно топорщат усы, а кончики хвостов синхронно подрагивают.

— Что, паста тоже не пойдёт? — спросил наконец Блэк, не понимая, что на неё нашло. — Senti, io non lo so… Mangiate voi quello che volete e non mi scassate la minch… [1]

Пришлось прерваться на неприличном слове, поскольку его собеседница рассмеялась, как ребёнок.

— Ты такой милый, когда говоришь на других языках, — призналась она. — Вчера весь вечер на французском болтал, теперь, вот, на итальянском, да? А на латыни сможешь повторить? Чтобы твоя соседка не обвиняла тебя голословно.

Алан сложил руки на груди.

— Хм, я попробую. Audi, ego nescio… Comedite quod vultis et… в общем, дальше будет непечатно.

— Да? На итальянском тебя это не смутило.

«С итальянской обсценной лексикой я, по крайней мере, знаком», — подумал Блэк. Древнеримской он, в принципе, тоже владел в той или иной мере, но эти знания набили ему оскомину ещё в университете. Была у студентов юрфака и медицинского местная фишка грязно и пафосно ругаться на латыни и ржать над каждым словом — и Алану эти забавы довольно скоро приелись.

Но вообще, призналась Нала, она кроме «ауди» всё равно ничего не поняла — да и насчёт последнего подозревала, что это не имеет отношения к автомобилям.

— Ну или «audi» это же, вроде как, «слушай»? Audi, vide, tace, si vis vivere in pace…

У Алана загорелись глаза. Не понимает она, как же. А сама шпарит как по писаному. Припомнила не самое, между прочим, известное выражение: «Слушай, смотри, молчи, если желаешь жить в мире».

— Да нет, я его знаю по песне Ингви Мальмстина, — пояснила та, — она как раз с этих слов начинается.

И прямо так спела:

Ab antiquo,

Ab inte-e-e-egro,

Audi, vide,

Tace si vis vivere in pace… [2]

Это напомнило Блэку утренний эпизод в лифте, и он многозначительно ухмыльнулся, но решил остановиться на сей музыкальной ноте — а то до ужина дело не дойдёт.

— Ладно, пойдём поищем, нет ли здесь пекорино. В противном случае придётся готовить что-то другое. Сыр в блюде я менять не намерен.

Пекорино, как ни удивительно, нашёлся — стоил он, разумеется, столько, что проще было бы за ним самим отправиться пешком в Италию, но это уж условности, которые Алана не волновали. Он добавил к покупкам чёрный перец и соль (рецепт пасты элементарный, даже Ривз справился бы). Ну и немножко овощей для салата.

В машине Нала косилась на мёртвую панель бортового компьютера.

— Вот, кстати: разве ты никогда не слушаешь музыку за рулём?

Водитель до странности сузил зрачки: он, что, похож на человека, который катается с музыкой?

— Я отправил навигатор на перепрошивку, — небрежно бросил он. — Не трогай дисплей, он без начинки. Не хочу, чтобы провалился к чертям.

Готовка на лофтовой кухне расслабляла и сбрасывала пятнадцать лет жизни. Вспоминались студенческие годы и вдобавок грело душу осознание, что кухонные ритуалы давно уже не являлись для Блэка рутиной. Что он мог в охотку поозорничать и поколдовать над кастрюлями, но совсем не обязан был делать это каждый день.

Оттого и готовилось, в целом, и лучше, и легче, и веселее.

— Интересное сочетание вкусов, — похвалила Нала, — и солёное, и острое, и при этом всего две приправы. Хотя, этот твой овечий сыр сам сойдёт за приправу.

— С ароматом носков, ага, — подтвердил Блэк. Впрочем, ему что? Он захватил зубную щётку. — Я могу ещё наколдовать баклажаны на гриле. Или стейк — но это уж не по твоей части.

Нала положила себе ещё немного салата с помидором и руколой и уточнила, почему никто не добавил в него сыр.

— Не знаю, как-то не принято. Во всяком случае, у тех итальянцев, которых я знаю. Предпочитают смешивать в тарелках, отдельно. Ну его от греха подальше своевольничать с итальянской кухней — особенно в присутствии уроженцев этой страны. Потом такого наслушаешься… Они, конечно, неплохие ребята, но уж больно на еде помешаны. Будто кроме еды больше и нет ничего стоящего. Ты была в Италии?

— Всего пару дней в Риме. Мы с девчонками отправлялись оттуда в средиземноморский круиз. Иногда было непросто объясниться с местными без знания языка. Довольно самобытный край. И я вот думаю, — сказала она, отложив вилку, — если Италия захочет вслед за Британией выйти из Евросоюза, как это назовут? Не Brexit, а…

— Usc-ITA [3], — не задумываясь ответил Блэк и пояснил игру слов.

Поговорили ещё немного о путешествиях, о культурных особенностях и местной прикладной философии, о психологии и менталитете. На последнем Нала уверенно поддержала тему как человек, выросший на стыке двух культур — а её тётя, добавила она, вовсе практикующий психотерапевт.

— Кстати, на днях она рассказала про один интересный психологический тест…

«Ну вот тебя уже и тестируют, Блэк», — ухмыльнулся её собеседник, прекрасно знавший, к чему забрасывают такие удочки в беседе. Впрочем, почему бы и нет. Испокон веков проще всего изучать тех, кто изучает тебя — по той простой причине, что они мнят себя у штурвала.

— Ладно, — улыбнулся Алан, не дожидаясь, пока Нала предложит сама пройти этот тест, — давай уберём со стола, и я попробую ответить на твои каверзные вопросы. После ужина самое время взбодриться.

— Возьми лист бумаги, — говорит она, — а ещё карандаш или ручку. Лучше ручку.

Он и сам знает, что лучше. Карандаш — для неуверенных, не способных с первого раза донести мысль так, чтобы не пришлось ничего вымарывать. А во внутреннем кармане у него всегда припасён верный Montblanc.

Следовать её указаниям забавно, особенно потому, что это вызывает у девчонки иллюзию значимости. Она даже не знает, в чьих руках сосредоточен контроль — сейчас и всегда.

— Пиши, — говорит она, когда Алан кладёт пустой лист на стол и садится рядом. — Я никогда не смогу…

— А дальше? — требует он, выводя строчку. Пусть диктует живее. Алан не школьник.

— А дальше ты пишешь сам. Семь пунктов. Семь вещей, которые ты никогда не сможешь сделать.

— Это шутка такая?

Он смеётся, но ему не смешно. Что она себе вообразила? Что он так и признается, что никогда не сумеет… а что, собственно говоря, не сумеет? Об этом Блэк прежде как-то не задумывался. Он мог всё — по крайней мере, всё, что задумал. А о другом старался не помышлять.

Возможно, возможно…

Первым ему приходит в голову, что он никогда бы не смог ослабить контроль. Сейчас он притворяется, что делает именно это, а, по сути, верховодит из тени.

Он заносит ручку над первой строкой — но меняет решение.

Алан Блэк пока что в своём уме, чтобы признаваться в подобном.

Он может отказаться от теста. Сказать, что не будет писать. Он уверен, что именно так поступают другие — отшучиваются, переводят тему, возмущаются, «внезапно» вспоминают о неотложных делах… Но это — путь слабаков. Покидать поле боя, даже не попытавшись перехитрить оппонента.

Терапевт тоже пичкал его подобными тестами. Ни один из них он не проходил честно. Конечно, ложь — это тоже своего рода самораскрытие, но если ты в этом хорош, то самораскрытие на твоих условиях.

— Мне нужно подумать, — говорит он по-деловому. — Завари пока чай, если хочешь. Чтобы не ждать, не скучать.

Нала прячет усмешку в ладошку, но поднимается из-за стола.

— Конечно-конечно.

Подумать. Самое лучшее будет сейчас спрогнозировать, что ответил бы адекватный, среднестатистический человек. Такой приглаженный списочек из пяти-шести позиций, разбавленный парочкой личных, не самых вызывающих. Для достоверности. Чтобы никто не смел упрекнуть, что в ответах нет его голоса.

Чего никогда бы не смог обычный тестируемый? Убить человека? Ха! Алан не только смог бы, но и уже убивал. Ничего выдающегося — так, между прочим. И потом… если человек пишет, что не сможет убить, не значит ли это, что он уже задумывается об убийстве, и только закон, собственный страх, желание выглядеть лучше, чем есть, или что-то ещё его ограничивает?

Словом, не самое адекватное заявление.

А что тогда? Стать президентом?

Он видит здесь жажду амбиций и отвергает такой вариант.

Как насчёт полёта в космос? Типичная детская мечта.

Алан вспоминает, как в десять лет одноклассник спрашивал у него, не желает ли тот полететь в космос. Алан скривился и ответил тогда, что не имеет никакого намерения пахать в армии за чужие идеи, подвергать организм перегрузкам, выслуживаться перед начальством, чьи погоны одни других круче, заискивать перед военными и учёными — и всё это ради того, чтобы прогуляться на несколько десятков тысяч километров вверх.

Надо признать, его мнение не изменилось. Но утверждение выглядит безобидно: он решает записать его третьим по счёту.

Вторым будет что-то семейное, взывающее к тёплым отношениям. Не очаг и трое детишек, конечно, — ему попросту не поверят, — но что-нибудь наподобие.

Четвёртое, пятое… он там посмотрит. Что-нибудь с юмором, что-нибудь общее и даже кокетливое, вроде «никогда не смогу выразить словами, какая ты разносторонняя личность».

А вот первое… С чего начинают такие послания?

Алан вздыхает. Сжимает ручку покрепче — так, что корпус впивается в кость. А затем пишет:

Я никогда не смогу вернуться в церковь.

Алан, чёрт возьми, что ты несёшь?!

Он закрывает глаза. На внутренней стороне века — прохладный полумрак, пылинки в прожекторе солнечного луча цвета взбалмошной фуксии, проникшего сквозь витраж, в ушах — гортанные звуки органа и шёпот:

Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae. Amen.

Чаще эта молитва звучала на английском, конечно, но мать и родственницы молились всегда на латыни. Вот их чёрные скорбные спины, шали на поникших плечах будто пуховая скатерть на полукруглом гробу. Пятки, локти и ягодицы упираются в лакированную твердь скамьи. Алан от скуки пинает генуфлекторий и старается дышать реже, чтобы ладан не так сильно бил в нос.

Ему двенадцать, и у него есть занятия поважнее.

— Встаньте, — говорит священник, — помолимся.

Все поднимаются, слышны змеиные шорохи платья. Он тоже порывается встать…

Алан вскакивает из-за стола, отгоняя видение, но за ним настигает другое, в иной временной промежуток — они выходят из церкви вслед за гробом отца: безутешная мать, святоликие тётки и, конечно же, Кэролайн — с таким видом, будто вся церемония — её рук творение.

Он отстаёт, не желая нырнуть под завесу дождя, пусть даже зонт уже наготове. Оборачивается и плюёт на порог.

«И больше, — говорит он себе, — ноги моей здесь не будет».

Он сдержал обещание вопреки материнским истерикам, родственному вмешательству и ненавязчивым беседам священника. Возражал мягко, грубо, ультимативно — а год спустя отбыл наконец в Саутгемптон, и конфликт, хоть и не исчерпал себя, но с расстоянием поутих.

Так какого, спрашивается, дьявола он выносит это сейчас, да ещё во главу списка?

Видимо, такова она, правда.

Пятнадцать минут спустя Нала меняет лист в его руках на чашку Earl Grey. Пробегает глазами по всем позициям.

Вернуться в церковь… завести собаку… полететь в космос… жить без распорядка дня… выразить словами, какая ты разносторонняя личность (на этом месте она закусила губу, но её выдал лёгкий румянец)… сыграть в шахматы с признанным гроссмейстером… явиться в зал суда в пижаме.

— А последнее-то как сюда затесалось? — смеётся она.

— По аналогии с беседами в курилке. Один адвокат как-то раз поделился, что это его навязчивый сон: он приближается к кафедре, обращается с речью к суду, и тут замечает, что одет в пижамный комплект. Ну уж нет, не приведи такое.

— А это точно его сон, не твой? — уточняет она.

— Точно. Мои сны более рациональны.

— Надеюсь, когда-нибудь ты расскажешь о них. А сейчас — вторая часть теста. Зачеркни в каждой фразе «никогда не» и прочитай вслух, что получится.

— Я смогу вернуться в церковь, — буднично произносит он, цепенея внутри.

«Ни за что!» — вопит внутренний голос.

— Я смогу завести собаку.

«Вот ещё!»

— Я смогу полететь в космос.

«А также на Альфу Центавра, ага!»

— Я смогу жить без распорядка дня.

«Да, но зачем?»

— Я смогу выразить словами, какая ты разносторонняя личность. Остановимся, пожалуй, на этом, — вносит он предложение. — Ты, Нала, философ, фотограф, а в чём-то ещё и фактограф. Хотя чаще ты наделяешь факты значениями, интерпретируешь их, пользуясь не только острым умом, но и гибким воображением. Ты зришь в корень и во всём ищешь несостыковки. Если ты ещё и стрелять хорошо научишься, то станешь откровенно опасной. Знаешь, а твой тест работает. Я в самом деле сумел выразить мысли словами.

— Тест ещё не окончен, — с улыбкой отвечает она. — Переверни лист. А теперь напиши: «Я очень хочу…»

— Что, ещё семь раз? — восклицает он, видя, что та замолчала.

— Да, ещё.

Это уже не смешно. Опять придётся выдумывать. Больше всего он хотел бы, чтобы эта тягомотина закончилась.

— А потом что придётся писать? — уточняет Алан заранее. — Я столько раз делал семь разных вещей, что меня от них нынче воротит?

— Ты пока что пиши.

— Есть, мэм. Выпей чаю, пока не остыл.

Так, чего там хотят эти обыкновенные люди? Зарабатывать больше? Нежиться на островах? Чтоб Британия не выходила из Евросоюза? Или, может, послать всё к чертям?

Я очень хочу ещё раз съездить в Мексику, пишет он.

Звучит, вроде, невинно. Мало ли, для чего он туда собрался. Может, ещё за одной вазой. Или одеколоном.

Я очень хочу, чтобы люди вокруг не были такими идиотами.

Нет, ну а правда. Кто осудит его за то, что желает миру добра?

Я очень хочу, чтобы скорее провели этот проклятый референдум.

Слово «проклятый» он в последний момент заменяет на «благословенный».

Я очень хочу… чего же ещё? Здесь тоже пофлиртовать для приличия или не стоит? Что-нибудь вроде «поцеловать тебя» было бы куда уместнее, будь ему лет шестнадцать.

Ладно. Побудет немного мальчишкой.

Я очень хочу почаще видеть твою искреннюю улыбку.

Я очень хочу затвердить все законы.

Я очень хочу быть уверенным в своих коллегах и подчинённых.

Я очень хочу допить свой Earl Grey, — завершает он список и тут же именно так поступает, довольный, что хоть одно желание судьба позволила осуществить прямо сейчас.

Он даже гордится собой, уверенный, что справился великолепно. Вручает ей список, словно медаль.

— Занимательно, — говорит Нала. — Ни одна позиция не совпадает с предыдущим перечнем.

— И что это значит? — мягко уточняет он, добавив голосу даже не бархатных, кашемировых нот.

— Как правило, что кто-то не был полностью чистосердечен. Знаешь, опрашиваемые часто склонны желать того, чего уверены, что не смогут достичь.

Блэк возражает: мол, это же глупо. Нет смысла гнаться за пустыми мечтами. У него, например, все пункты осуществимы — особенно седьмой и четвёртый, ведь правда?

Нала тепло улыбается: правда.

А пятый… ну что ж, пятый пункт — это шутка. Так что всего можно достичь.

Кроме второго. Второе — утопия.

И всё-таки несовпадение — это маркер. В остальном же всё, вроде бы, ровно. Чувство юмора, подстройка под экзаменатора, чувство собственной значимости на самом виду — явно не без нарциссизма (но ты не думай, я не разбрасываюсь диагнозами).

Про веру она деликатно спрашивать не стала, утверждая, что первый пункт — установка на задание. Да и второй тоже. Вот третий-четвёртый — куда серьёзнее.

Алан и сам это знал: не зря же он прогнозировал, что на каком месте.

— Давно ты, юрист, отдыхал? — уточнила она. — Может, пора немного развеяться? Съездить куда-нибудь, хоть и не в космос. Да хоть в ту же Мексику.

В Мексику он бы ох как съездил. Или куда там занесло его женщину. Ненавязчиво согласился, что пора, что об этом подумает.

— А ещё вот что интересно: ты утверждаешь, что не смог бы жить без распорядка — а сам в то время желаешь затвердить все законы. Так серьёзно относишься к своей работе? Любишь держать руку на пульсе?

Алан развёл руки в стороны, ладонями вверх — мол, вот он весь на виду.

— Раскусила. Ну а ты, Нала? Что бы ты написала в этом своём тесте?

— Ой, да обычные глупости. — Она поправила волосы, заложила их за уши, затем передумала, оставила их как были. — Что никогда не освою все асаны из йоги. Что никогда не смогу выучить каннада — я и хинди-то еле владею. Что никогда не спою так красиво, как Кэндис Найт — ну, знаешь, мне немножко нравится Ренессанс. Что никогда не смогу стать удобной для кого-то другого… даже если человек мне нравится.

— А вот это уже интригует. — Алан навострил уши, повернулся и взял её за руку. — Я бы сказал, не становись. В этом, как раз, заключён смысл — не бесконечно подстраиваться, а найти кого-то, кому не потребуется шлифованная версия тебя. Да ты и сама это знаешь. Ну а как у тебя со второй частью? Чего бы ты хотела больше всего?

Она ненадолго притихла. Раздумывала, стоит ли говорить.

— Знаешь, ты сейчас спросил это таким голосом… как колдун из сказки. Или джинн. Дескать, загадай три желания — будут исполнены. Только по-своему, да ещё и придётся расплачиваться.

Алан деланно вздохнул и отпустил её руку.

— Ты уже второй раз в разговоре со мной намекаешь, что я потребую какой-нибудь платы. Это оттого, что я юрист? Или не доверяешь мне?

— Всего понемногу.

— Разумно. Я тоже юристам не доверяю. Да и сам себе… не всегда. Ну и, конечно, ты помнишь, что у меня сохранилось неизрасходованное действие по отношению к тебе. Нет, сейчас я им не воспользуюсь, время ещё не пришло. Просто, как ты выразилась, держу руку на пульсе. Но ты называй свои желания — посмотрим, что можно сделать.

— Я тоже хочу поехать в Мексику, — рассмеялась она. — Но можно и в Бангалор, к родным.

— О, ну это уже плагиат.

— А ещё я хочу определиться, что ли, с профессией. Вот ты уверен, что я планирую преподавать — если бы всё было так просто! С другой стороны, можно примкнуть к гуманитарной миссии в Африке или в той же Индии. Это увлекательно и пойдёт на пользу. Понимаешь, Алан, если уж мы хотим, чтобы в мире стало меньше идиотов, начинать следует с себя.

Это Блэк не стал комментировать. Гуманитарные миссии — к такому обсуждению он точно не был готов. Во всяком случае, честно и прилюдно. В его картине мира бедствующие слои населения твёрдо относились к категории «проще застрелить, чем прокормить» — и кроме как ради бизнеса и поддержания имиджа он не видел смысла с ними возиться. Но пусть наивная девочка полагает, что ей подвластно что-то изменить.

— Да и язык неплохо бы выучить… — продолжала она, — и вокал подтянуть. Но больше всего хотелось бы, конечно, найти своего человека. Вот у нас есть отличные ребята в компании — юморные, начитанные, местами даже галантные. С ними весело, с ними легко, — а не то.

— А. — Блэк подтянулся, вышел из-за стола, отступил к окну. Покурить бы сейчас, сто чертей! А, впрочем, он так и сделает. Прошёл мимо Налы прямиком к лестнице, занёс ногу над первой ступенью.

— Я на балкон. Вернусь, скажу одну вещь.

Девушка решительно поднялась, последовала за ним.

— Я с тобой.

— Ты же знаешь, зачем я туда иду.

— Знаю. И не одобряю. Но не хочу прерывать разговор.

— Так вот, — говорил Алан Блэк, вытряхнув из пачки и подпалив идеально прямую белую сигарету, напоминавшую в лондонских сумерках лазерную указку с ароматом табака, — ты, значит, для этого зарегистрировалась на свалке знакомств, где удельная ценность избранников тает с каждым последующим свайпом? Занятный выбор. Я, видишь ли, слишком часто становился свидетелем того, как подходящего партнёра искали по анкетным данным: рост, цвет волос, умение правильно улыбаться и отличать столовую вилку от десертной и рыбной — а потом появлялся кто-нибудь, пролетающий по всем статьям, и всё катилось к чертям. Я ведь не только законы читаю или контракты — но и людей. И, да, они тем менее рациональны, чем больше пытаются таковыми казаться. Ну а ты по каким параметрам подбираешь своего человека?

Нала отвернулась — чуть демонстративнее, чем желала. Не от его слов, от дыма.

— Ну, хорошо, — рассмеялся Алан, сделав затяжку, — будем считать это за демонстрацию: явно не по таким! И всё же?

— Да я обхожусь без параметров, — призналась та. — Всякий человек интересен, если с ним есть, о чём поговорить. Вот ты, например — гордый, самолюбивый, а не такой уж ранимый. Достойно отвечаешь на критику и держишь удар. С тобой можно отлично провести время хоть в тире, хоть на прогулке, хоть в обсерватории. И даже, наверное, в цирке.

— Вот тут сомневаюсь, — мягко перебил её Алан. — Особенность у меня такая. Я в цирке не смеюсь.

— Ой, да ты везде ведёшь себя так, будто ты — организатор мероприятия. Или основной спонсор. Это уже само по себе забавно.

— А главное, действенно.

Он затянулся, выдохнул кусачий дым, стараясь повернуться так, чтобы тот не летел в её сторону.

— Ты никогда не думал бросить? — поинтересовалась Нала, уклоняясь от табачной завесы.

— Своё манерное превосходство, ты имеешь в виду? О, нет, надо же кому-то держать контроль, иначе — хаос. А что касается этого, — Алан непринуждённо щёлкнул пальцами по кончику сигареты, отчего на придомовую шершавую плитку сорвалась стружка пепла, — я, можно сказать, и не начинал, чтобы бросать. Так, невинный ритуал для воссоединения с самим собой, если чувствую отхождение от намеченной схемы. Ты никогда не пробовала?

— Пробовала, — призналась Нала, подошла на шаг ближе, поискала его взгляд наугад — тогда он повернулся и внимательно посмотрел на девушку. — Знаешь, что оказалось самым лучшим в курении?

— У меня есть парочка предположений, но я, пожалуй, выслушаю твою версию.

Вместо ответа девушка набрала воздуха в грудь — жадно, шумно, напоказ. Кокетливо закатила глаза, как делают куртизанки, и затаила дыхание. А несколько секунд спустя с наслаждением выдохнула, и на лице проступила счастливая ясная улыбка.

— Вот так. Отличная дыхательная гимнастика, здорово расслабляет и успокаивает. И сигарета для этого совсем не нужна.

— Ну это кому как, — возразил тот, наклонив голову. — Должно же хоть что-то напоминать о горечи жизни. Хотя, признаю, жизнь сама прекрасно с этим справляется.

Нала положила руку на круглые металлические перила, опрокинула голову сверху, прижалась ухом к ямочке у локтя.

— Алан, во сколько ты начал курить?

Тот чуть поразмыслил, повертел двумя пальцами сигарету, взглянул на неё, будто впервые осознал, что держит что-то в руках.

— В шестнадцать. Со всеми, но не как все. Мне требовалось нечто вроде тихой гавани — личного пространства, не для любопытных глаз. Которых, надо сказать, со смертью отца лишь прибавилось.

— Это произошло в тот же год?

— Ну да…

Алан какое-то время с содроганием ждал соболезнований и умиротворённо выдохнул, убедившись, что их не последует.

— Ты знаешь, — произнесла наконец Нала, запрокинув голову, с виду пытаясь отыскать в облаках звёзды, — если бы кого-нибудь из моих близких не стало, я бы тоже вполне могла компенсировать горечь утраты подобным образом. Прости, если прозвучало как по учебнику, есть у меня такая особенность… Выражаюсь академическим языком, когда не должна.

— Для преподавателя навык весьма полезный, — извинил тот. — Отец и сам был курящим, они с матерью по этому поводу не раз препирались. Тоже, умно! Он на пятнадцать лет старше неё — уж, наверное, право имеет. Имел. Твоя тётя, небось, сказала бы: «Ага, мальчик решил таким образом заместить собой фигуру отца, встать на его место, а заодно спровоцировать мать на продолжение затяжного конфликта». И ещё налицо какой-нибудь эдипов комплекс и прочие диагнозы, вплоть до аргументированного объяснения, почему меня якобы должна заводить французская эротика… Ах, да, моя мама преподаёт французский. В школе. До сих пор. А вот француженки меня действительно привлекают. Ну, не все, конечно. Симпатичные. И когда ты говоришь на французском.

Девушка мягко рассмеялась.

— Ты лучше не представляй себе, что сказала бы моя тётя. Она человек своеобразный, и не привыкла рассуждать штампами.

Да он и сам уже себя мысленно ругал: чего разоткровенничался? Скомканно докурил, потушил бычок, осведомился, куда его выбросить. И уже в гостиной-кухне-столовой сказал:

— Мама, кстати, до сих пор не знает об этом моём… ритуале. Ну или, может, ей кто-нибудь сообщил — но с глазу на глаз мы ни разу ещё это не обсуждали. А насчёт своего человека сама смотри: сейчас тебе весело с ребятами, это тоже чего-то да стоит… Ну хорошо, подскажу: своего ты найдёшь не там, где веселье, а там, где, бывает, приходится нелегко. Но вдвоём вы справитесь. И сами не заметите, как останетесь вместе.

Девушка встала посреди зала, подняла взгляд на навесную платформу, с которой они только что спустились.

— У тебя так и случилось?

— Нет, Нала. — Он даже не стал прибегать к жестам для усиления отрицания, безукоризненно выразив его голосом. — Я привык с трудностями справляться в одиночку. И не ищу партнёра. Максимум соучастника. — Он усмехнулся.

— Тогда зачем тебе Тиндер?

Нала не стала высказывать напрямую, но в тоне, во взгляде читалось: «Решил завести интрижку, пока жена не вернулась? Это можно понять. Но тогда почему я? И почему то, что сейчас между нами происходит, на интрижку не смахивает?»

А, может, он слишком много вычитал лишнего — того, что и написано не было.

— Я ведь уже говорил, мне требуется подставить одну даму. Не из прихоти, за дело. Ты решила, что это шутка?

Она хмыкнула:

— А разве нет?

— Ну… стажёр оказался не шуткой. Он, кстати, помогает мне с моим планом. Не вполне по своей воле, но всё же.

Алан косо улыбнулся и прикусил наконец язык. А ещё критиковал Эйба, болтавшего налево и направо о возмездии и желанных смертях. Не так уж много и ему самому хватило, чтобы изменить собственной рациональности, — всего-то немного масалы, шафрана, грибковой пыли заброшки и аромата грушанки на мягких, чуть припухлых губах…

Вот тогда-то ему и стало действительно не по себе. Аж до холодка в диафрагме. Внешне он это, конечно, не выдал — ему ведь не впервой, когда внутри буря, а снаружи — идеальный фасад на случай прокурорской проверки.

— Выпьем чаю, — спросил, — и в постель?

И тут же небрежно поправился, что имел в виду сон, а прозвучало двусмысленно.

И если в любой другой ситуации он нарочно спровоцировал бы эту двусмысленность, то сейчас она вырвалась непроизвольно. Алан же в тот момент размышлял, что за последние дни выпил куда больше чая, чем за весь этот год.

А ночью он видел сон.

Уже само по себе невидаль: сны он видел и раньше, конечно — но редко, крайне редко запоминал.

Он едет с матерью в автомобиле и препирается — та лезет с типичными нравоучениями; машина преодолевает резкие повороты, двигаясь в гору, и конструкция у неё необычная: оба сидят по диагонали — она, вроде как, на месте водителя, он — на заднем пассажирском, но оба притом лицом к лицу. Как в лимузине.

Что-то не так, что-то чертовски не так, и он не может понять, что именно…

Наконец сквозь язвительные нотки, хрустальным каскадом падающие на уши и разбивающие реальность вдребезги (до чего же у маменьки голосок музыкальный — как у типичной актрисы театра!), липко подкрадывается осознание…

— Мама, — прерывает её Блэк, — кто ведёт машину?

— Ты, конечно же, Алан, — говорит она так, будто он спросил что-то слишком уж общеизвестное, сродни холодный ли снег и кто нынче премьер.

— Но ведь руль у тебя…

И тут он догадывается. Он сидит по ходу движения — сзади. А она — спиной к лобовому стеклу — спереди. Она не видит, куда они едут, — и при том держит руль.

Утверждая притом, что водитель он сам. С фантомным рулём, с несуществующими педалями, которые он даже сквозь иллюзию до основания оттоптал.

Нет, в таком вывернутом наизнанку сне Алан более не желал оставаться. Сделал волевой вдох, резко принял вертикальное положение, огляделся по сторонам, пытаясь понять, где находится, что шумит в темноте и какой нерадивый лукавый переставил всю мебель в спальне.

Проклятая Нала со своими мозгоправными тестами. После них впору алгоритм поведения перепрошивать, — и как следует толком не выспишься.

А вот и она сама. Лежит, как ни в чём не бывало — в своём домашнем платье с капюшоном и помпонами на шнурках, без очков, с распущенными волосами. Сама разложила диван (не без помощи Блэка, конечно), сама прилегла посмотреть на сон грядущий фильм, сама же здесь и уснула.

Воздух был сух и прохладен. Холодильник осуждающе ворчал. Телевизор — тот глух и нем, Алан сам его выключил. Он никогда не понимал и оттого презирал тех, кто способен заснуть лишь под мерцание голубого экрана.

В зале витал стойкий запах пастилок Wint O Green Life Savers и Рождества, наступившего до срока. Даже на языке сохранялся их привкус — вообще-то, повинна в этом была на сей раз зубная паста, которой Алан воспользовался перед сном, но ассоциации она вызывала совершенно другие.

Нет, ничего не было. И снова, как будто, по ощущениям было всё.

Была октябрьская сырость за окном, была ранняя ночь и поздняя передача по ТВ — что-то из мира животных, из Би-Би-Си, где бессменный ведущий, сэр Дэвид Аттенборо, в очередной раз воодушевлённо вещал — о коралловом рифе, что ли? — или о какой-то другой не менее грандиозной детали ландшафта, которую «видно из космоса» (его излюбленная фраза!). А Нала добавила, что, по мнению кого-то из альтернативных философов, бог и есть космос, и оттуда ему видны разве что все земные грехи.

— На фоне кораллового рифа (рифа ли?), — добавил Алан. — Красиво.

А потом они не столько смотрели передачу, сколько изучали друг друга — боковым зрением, ненавязчиво, но достаточно пристально. Оба, вполне вероятно, снедаемые одними и теми же вопросами: что сейчас происходит? Как долго продлится? И чем завершится?

Алан понимал, что всё это в большей мере зависит от него — в силу возраста, опыта, харизмы и привычки лидировать.

Симпатичная девушка, думал он. С чувством юмора, с интеллектом, с внутренним стержнем. Пока ещё в поисках себя, но уже на верном пути. И если где-то и свернула немного не туда… то, видимо, в тот момент, когда выбрала его профиль в приложении. Так, что ли, выходило?..

Он пытался умозрительно приспособить Налу к чему-нибудь конкретному — как бухгалтеру жизненно важно внести каждую трату в определённую графу расходов. Алан всегда приспосабливал своё окружение, и на всякого нового человека смотрел как на ресурс.

Полезность знакомства он сходу определял по шкале от одного до десяти, как безнадёжный пикапер — женскую привлекательность (даже если тому ничего не светило ни с «двоечкой», ни уж тем более с «восьмёркой»). При этом откровенно проигрышные варианты Алану не попадались. В его руках человек мог стать ресурсом, даже не ведая своей величины.

Но Нала…

Она ни к чему не приспосабливалась. Ни к стерильно изысканной вылизанной Белгравии, не требовавшей Фотошопа и фильтров, ни к дубовым панелям клуба на Пэлл-Мэлл, ни к его новенькому «Ягуару» с кожаным салоном, запахом мёда акации (если уж она так настаивала — Алан и сам его уловил), табуном лошадей в триста голов и элегантной feline на руле (он так и любил говорить: feline[1], произнося это слово на полтакта медленнее и на полтона отчётливее).

И в то же самое время она вписывалась повсюду, не нуждаясь в избыточных наставлениях и рекомендациях. Чувствуя себя органично не только в его обстановке, но и приглашая в свою.

Да. Она вписывалась и нет. А именно, вписывалась, и делала это на своих условиях — как всегда делал он.

Она могла бы стать огоньком в его жизни. Ворваться в тот самый «дом без окон», коим его окрестила, — гореть ярко и осветить каждый угол. Каждую трещину на стене, паутину на чердаке. Но неминуемо сгорела бы там без следа.

И в тот самый момент, как он это понял, девушка непринуждённо положила руку поверх его. Пальцы скользнули в открытую ладонь, и это невинное прикосновение ошпарило его крутым кипятком. Тем хуже, что, не намеренный выдать своё состояние, он остался неподвижен.

Так, что ли, выглядит эта их хвалёная совесть, баснями о которой закармливали его в детстве?

Могли бы и поберечь слова. Совесть у Алана, между прочим, имелась — но чем больше в угоду какой-то непостижимой воспитательной работе ему пеняли на её отсутствие, тем больше естественным образом она истончалась, выцветала и выгорала. Его считали бессовестным — что и стараться доказывать обратное? Люди любят — о, нет, они обожают, когда жизнь подтверждает их правоту. Алану Блэку не жалко немножко им угодить. Пусть думают, что они всех умнее.

А совесть — та, всё-таки, приходила в неподходящий момент, устраивалась в ногах, ластилась лисой и читала нотации будто сладкие сказки — да все с несчастливым концом. Сейчас, вот, она прикорнула в ладони, куда больше привыкшей сжимать дорогую авторучку, папку с ценными документами, руль машины премиум-класса или рукоять пистолета. Она скромно царапала синими ноготками и взывала к чему-то глубинному, погребённому за налётом цинизма и напускного отвращения ко всему человечеству. Она побуждала смеяться, и плакать, и целовать, целовать…

Это следовало прекратить немедленно. С должным тактом и филигранно, но окончательно.

Да вот только не хотелось. И потом, не так уж это и скверно. Могло выйти что-нибудь путное. Вон, у родителей тоже была крутая разница в возрасте.

Мда. Не самый лучший пример.

«Смешно, конечно, загадывать так всерьёз и надолго», — вскопошилась бы часть подсознания, — а нет, смешного тут ничего. Есть женщины, с которыми время проводишь краткосрочно и жарко, и повторений не ждёшь. А есть, извините, те, с кем слушаешь Нитина Соуни — и не возникает желания выключить.

«Вожаки стаи каждые две минуты находят или ставят свои метки, — безэмоционально поведал диктор с экрана. — Упорно поддерживая линию фронта, они сохраняют свою территорию в безопасности».

Вереница волков бежала по голубому снегу, оставляя рытвины следов. Алан отвлёкся на передачу, усмехнулся: ну и жизнь у вожака! Бегать по лесу и мочиться каждые две минуты. Не позавидуешь.

А потом поймал себя на мысли, что делает, по сути, то же самое — просто более элегантными методами.

И своя волчица у него уже есть. Ну, решила взять ненадолго тайм-аут. Бывает.

Есть и другая, молоденькая, и, в общем-то, тоже его. Свою метку он ей оставил. Метка — это ведь не про секс (как бы ни мнилось дуболобому большинству), а про власть. Есть второе — будет и первое. Это уж вопрос времени.

Будет, решил он, но не сейчас. Для начала бы расквитаться с этим Valebrook, мать его, Heritage Trust. Не то чтобы одно другому мешало, просто есть у всего своя очерёдность. Сначала дела — потом, извольте, награда. Something to look forward to.

А пока — отвечал на прикосновения, брал инициативу, причём так, чтобы выходило пристойно, но не приведи господь робко. Целовал в меру пылко, в меру благоразумно. Не стесняясь и не скрывая своего возбуждения (чтоб уж никто не подумал, что он немощный или бедовый ментально) — но и ясно давая понять, что воспользоваться им не намерен. Потому что так правильно.

Словом, границы на ночь он очертил. Оставалось следить, чтобы никто их не переступал. Даже если хотелось бы.

Алан Блэк взглянул на часы при зеленце шального светодиода: 03:19. Поехать домой, что ли, выспаться по-человечески? Погонять поутру лопоухого Томми, чтоб знал, кому кланяться…

Девушка повернулась во сне, потянулась. Опрокинула руку поперёк его торса. Уютно так, непривычно.

«Ладно, чёрт с ним», — подумал Блэк и бухнулся на подушку, обратно.

Конец четвёртой части

[1] Feline — представитель семейства кошачьих.

Пятница, 21 октября 2016 года

Новое утро нового дня задалось не как у людей.

Или, во всяком случае, не как у Алана.

Он поднялся и освежился, воспользовался сменным комплектом одежды, открыл календарь — когда Нала подошла к нему с робким вопросом в глазах.

— Мне очень жаль… — пробормотала она.

Хвалёная вышколенная жалость британцев. Он попросил перейти сразу к делу.

Выяснилось, что кошка (не иначе как привлечённая россказнями про волков) тоже ночью решила пометить свою территорию — и избрала мишенью ботинки гостя. Постаралась на славу, душок стоял знатный. А Блэк-то грешил на старый водопровод.

— Занятно… — мирно промурлыкал он, стараясь не слишком морщиться и не горевать о судьбе ботинок за полтысячи фунтов. — Кое-кто явно хочет, чтобы мой день начался не с кофе, а с преднамеренного убийства.

Алан опустился на корточки и ласково подозвал разрушительницу. Не как те чумные бабы, что упрямо кис-кискают, то ли не желая признать, то ли тупо не понимая, что животному начхать на их слюнявое цоканье, — а по-своему, вкрадчиво, тоном, внушающим доверие.

— А теперь иди-ка сюда, киска, — произнёс он, схватив разомлевшую кошку за шкирку и подняв её на уровень глаз. — Очень, очень скверно, милая. Воспитанные питомцы так себя не ведут.

Кошка смотрела на него ошалелыми глазами, пока он отчитывал её, как уважаемого взрослого человека, поступившего недостойно. Напоследок Алан отнёс её в ванную и брызнул водой, отчего возмущённая животина вырвалась и убежала.

— Ну хоть мордой тыкать не стал, — откомментировала Нала и ещё раз извинилась за неприятность.

— Мордой — это унизительно и непродуктивно. У нас в деле фигурирует умышленная порча имущества. Ущерб нанесён поправимый, но ощутимый. Приговор — лёгкое обрызгивание водой. Исполнение немедленное, обжалованию не подлежит.

В этот раз она не смеялась и вообще слушала гостя как-то рассеянно, мыслями явно пребывая где-то ещё. Пожала плечами, отправилась варить кофе.

Алан мягко её отстранил. Кофе, сказал он, это по его части — нет, не потому что он пытается быть галантным, хотя и поэтому тоже. Просто в таких делах он предпочитает строгий подход.

— Это всего лишь кофе, — возразила девушка. — Что может пойти не так?

— Ну, да. Это всего лишь пролив, сказал капитан, и мы пройдём его без карты течений и лоцмана. Кофе — это тоже ритуал, и ошибок здесь быть не должно.

Нала подняла руки в шутливом жесте капитуляции и отошла от тумбы.

— По утрам ты бываешь таким занудой… Но раз так, посмотрю, что можно сделать с обувью.

— Не суетись. Домработница разберётся. У меня запасная пара в машине.

— Предусмотрительно.

— Ещё бы, — подтвердил тот, колдуя над туркой, — всего должно быть с запасом. Колесо, ботинки, рубашка… Пачка Regal Blue… Как лишние факты по делу или лишние метры под килем: лишними не бывают.

«Ну и глупость сморозил, — фыркнул он про себя. — Как следует не выспался, должно быть».

— Спишем это на классическую манию контроля, — предложила Нала.

— Вот как? Так мы доберёмся до развёрнутого медицинского заключения. Не думаешь получить второе высшее в психологии?

Нала улыбнулась, подала ему чайную ложечку.

— Остановлюсь пока на философии. Но заключение могу написать. В шутку, конечно, но искреннее.

— Искренность всегда приветствуется. Хоть и не всегда поощряется. Я в деле, мадемуазель. Жду ваш отчёт — можно без печати, но подпись обязательна.

— Постараюсь уложиться к концу дня. Осторожнее с дальней конфоркой, — добавила она, отрегулировав температуру у плиты, — ручка слегка разболтана. Может произвольно отключиться.

— Не переживай, я всегда осторожен с огнём.

Девушка как-то горько усмехнулась. Открыла пёстрый холодильник в поисках чего-нибудь на завтрак. Ведь хлопьями её гость не удовольствуется, разве не так?

Одна мысль об этом заставила его скривить губы: эту детскую гадость он не ел даже в школе. А, впрочем, пробовал один раз — в гостях у той рыжей девчонки, читавшей вслух послания Фредмана.

— Слишком сладкие, — сказал он тогда, с той же самой кривой ухмылкой.

— А ты залей их не молоком, а кофейным йогуртом.

Он так и сделал. Положение это не спасло, но сам йогурт ему понравился. Кажется, тогда он и полюбил кофе.

— У тебя есть подружка? — спрашивала она, смешно дрыгая ногами на колченогом барном стуле, напоминавшем новорождённого жеребёнка.

— Нет. И друзей нет. Предпочитаю союзников.

Тогда это звучало гордо. Создавало ореол неприступного самодостаточного героя. А правда была в том, что любой, с кем Алан сближался, попадал под прицел его матери. Та начинала расспрашивать всё об этих детях, допытывалась сама, и аргументированно объясняла, почему каждый — неподходящая компания для её сына. Проще было сохранять дистанцию, чем выслушивать потом басни о дурном влиянии.

Но рыжая-то другое имела в виду. Он сразу не понял, потом вспоминал и смеялся. Прыткая! Это в восемь-то лет.

Иногда думал, как сложилось бы, если б она тогда не исчезла…

Кофе, хоть и не без приключений, сварился, а Нала приготовила им сэндвичи с тунцом — единственное, что хоть как-то восполняло недостаток мяса в её доме. Разговор этим утром не клеился вновь — но на сей раз уже не по вине Блэка. Напротив, теперь он пытался его вытягивать и расследовал помаленьку, что не так. По всем признакам выходило, что философёнок обижен на вчерашнее. Или не то что обижен — слегка огорчён, раздосадован. Забавно-то как! Прямо смена гендерных ролей, если верить общественной молве. Сам-то Алан не знал, с ним такое ни разу не приключалось, чтобы надеяться на фейерверк, а в итоге всего подержать полчаса бенгальский огонёк. Да и наличие женщины в шарфе едва ли добавляло ей радости. Он понимал. И даже, как будто, сочувствовал — на стороне, вслух они ведь ни слова на этот счёт не сказали.

Сначала траст, напомнил он себе резко. Залпом опрокинул остатки кофе, поднялся.

— Ладно, пришло время спасать мир и безответственных судовладельцев. Вечером наберу. А пока неси камеру, Нала. Засними, как респектабельный юрист, зарабатывающий в среднем восемьсот фунтов в час, расхаживает по Камберуэллу в семь утра босиком. В семь шестнадцать, — уточнил он, одёрнув запястье и мельком опустив взгляд.

Едва проехав первый перекрёсток, он привычно потянулся к панели компьютера, чтобы сделать звонок — потом вспомнил про навигатор и выругался.

Телефон в это время сам скромненько затрезвонил в кармане. Пришлось по старинке ответить как есть.

Звонила мать. Легка на помине. Алан хоть и не увлекался эзотерикой, но давно уже для себя отметил, что если ему снится мама, то как пить дать в этот же день она даст о себе знать.

Приглашала в субботу в церковь — дескать, она написала ко дню рождения стихи, и теперь собиралась петь их под музыку. «Настоящий псалом!» Для такой религиозной женщины, каковой пыталась казаться, Лерисса позволяла себе чересчур много богохульств.

Затем уточняла, хорошо ли он питается. Бабушкина классика. В такие моменты Алан жалел, что у него в семье не завелось в своё время какого-нибудь слабоумного сиблинга (причём в самом что ни на есть медицинском смысле) — уж тогда мать сполна могла бы удовлетворить свою жажду задавать банальные вопросы и втолковывать по сто раз очевидные истины. Скомкал разговор, прикрывшись работой, и вызвонил Меррис.

— Эй, покажи хоть свою новую стрижку, беглянка!

Она отвечала ворчливо, но не без удовольствия. Такие дамочки любят, когда есть на кого ворчать. Сегодня она была занята — а, может, просто набивала себе цену. Завтра тоже. А вот в воскресенье…

— Ну так и быть, приезжай, — сухо согласилась она. — Только не вздумай заходить со мной в один лифт.

— Тогда оставь консьержу магнитку, золотко. Сам приеду, сам припаркуюсь, сам буду чертовски галантен — тебе понравится.

Сдавленное фырканье в трубке знаменовало её сомнение. Но согласилась.

Воскресенье, воскресенье… Отличный день и для пари, и для следующего пункта по списку.

Новая лестница приятно порадовала: вмонтирована на совесть, будто стояла здесь ещё до постройки дома. Тяжёлая, мощная.

Подвал тоже преобразился, стал как будто больше размерами. Белые стены, зеркально глянцевый чёрный пол и потолок. У дальней стены Ривз ковырялся в розетках и дёргался так, будто его непрерывно шибало током. На самом деле, он всего лишь слушал какое-то японское техно.

— Навигатор обновил?! — гаркнул Блэк ему в ухо, подкравшись и аккуратно выдернув наушник — как затычку из ванны, даже со схожим хлюпом.

От неожиданности Томми подскочил на добрый метр в высоту, даром что из положения лёжа.

— Босс, — пропищал он, — у меня слабое сердце… Но, в общем, да — отрапортовал он, видя, что босса такие подробности трогают мало. — Пришлось повозиться с конвертацией, но всё на месте, файл к файлу. Там по некоторым позициям…

— Я не спрашивал детали, — оборвал его Блэк. — Очень хорошо. Снаряжение мне заказал?

— Да. Полный фарш!

— Показал бы я тебе полный фарш… — протянул Блэк. — А теперь скажи-ка мне, у тебя уже есть планы на воскресенье?

Томми помотал головой, состроив скорбную мину и сморщив подбородок, который стал походить на вяленый инжир.

Алан сграбастал его плечо, потряс, как пилот Формулы-1 бутылку шампанского.

— Ответ неверный, Ривз. Воскресный денёк прекрасен для семейных чаепитий, — промурлыкал он (попомнив недобрым словом прошлую неделю), — долгих прогулок после утренней службы, чуть скомканных романтических вечеров — ведь завтра рано вставать — и, конечно же, покушений на предметы искусства из частных коллекций. Ближе к делу: послезавтра нам с тобой предстоит совершить проникновение со взломом. Угадай, кому уготовано более чувственное?

— Явно не мне, — нервно хихикнул Томми. — Я на такое не подписывался.

— А вот и нет, мой юный падаван — или как там у вас, нердов, это звучит. Экспозиция такова: пока я и мисс Меррис предаёмся запретным материям в спальне номер один, также известной как будуар хозяйки, ты, Томас, проникаешь через главную дверь — коридор — гостиную в спальню номер три, также известную как хранилище чудищ модерна. Каждый из нас, по сути, осуществляет кражу со взломом без взлома, поскольку у обоих есть ключ. Мой — при мне. Твой — завезу тебе позже. Но что касается хранилища, здесь ты сам за себя. Справишься с этим красавцем?

Блэк протянул ему телефон с фотографией кодового замка. Томми даже не глядя облегчённо фыркнул.

— Спрашиваешь! Я уж думал, там контроль по отпечатку пальца или радужке глаз. А это — детсад.

— Замечательно. Как раз по тебе игрушка.

Томми обиженно насупился.

— Да ты мог бы и сам его взломать.

— Предпочитаю женщин, — парировал Блэк. — В отличие от замков, они взламываются с удовольствием.

Пятница выдалась напряжённой. Так часто бывает: клиенты, партнёры, стажёры гоняют балду всю неделю, а к концу вдруг подрываются выполнить всё и сразу. Вдобавок назначили экстренные внеплановые слушания. Книжки в офисе было уже не почитать, хотя обе доставили без проволочек. Приходилось мотаться по пробкам: контора — другая — суд — Сити — Гринвич, где одно чёртово место для парковки пришлось искать минут двадцать.

Но сегодня это было особенно в кайф.

Не хорошо. Не приятно. А именно в кайф.

А всё оттого, что едва Алан Блэк, вооружившись отвёрткой, прикрутил мультимедиа блок, залатал панель, сел за руль и повернул ключ в замке зажигания, его feline ожила. И ласково, с кошачьей ехидцей поведала:

Связь со спутниками установлена. Осталось наладить связь с реальностью.

— А, дорогуша, предлагаешь спуститься с небес на землю? — уточнил Блэк, забивая адрес в Челси (не потому, что не знал, как туда проехать, а чтобы испытать навигатор).

Маршрут построен. Только, Ал, тебе действительно туда нужно? Точно не справишься без меня?

Губы сложились в одну из самых тёплых улыбок.

Весь день Элеонора вела его по знакомым дорогам, предупреждала о камерах и скоростных ограничениях, о дорожных работах и пробках. Ласково, с юмором, в выражениях, ставших крылатыми для них двоих. Чёрт пойми эту женщину, думал Алан. Небось ещё с августа готовила сюрприз, а теперь взяла и ускользнула. Впервые ему стало жаль, что удалил то голосовое.

А главное, Ал, не болтай за рулём по телефону. Даже если я тебе звоню.

— Как бы не так, — возразил он и набрал своего детектива — который, похоже, мышей не ловил.

Нет, мышей он ловил, и успешно. Подтвердил догадку заказчика и сообщил, что его жена купила билет в Мехико на следующую неделю и забронировала отель. Переслал данные.

«Ну, я не я, — пообещал себе Алан Блэк, — если не смогу вылететь в Америку в последних числах октября».

И вновь отправился в Сити, чтобы лично заглянуть в The Gherkin и оставить небольшую, но значимую посылочку.

А вот Нале он так и не позвонил. Не забыл, просто замотался по делам — в Bench & Charter ещё как на заказ ожидали премьера. Грех было не воспользоваться случаем и не остаться на ужин. С самим премьер-министром так и не удалось вступить в диалог, не считая пары дежурных фраз, но зато с одним толстячком из его свиты продуктивно обсудили рост конкуренции среди судоходных компаний ввиду избыточного предложения на рынке.

Уже ближе к ночи он написал ей, что позвонит завтра.

Суббота, 22 октября 2016 года

Ираида размешивала мёд и молоко, царапая ложечкой по фарфору с таким аристократически шкрябающим звуком, что даже скулы сводило с изяществом.

— Знаете, синьор Блэк, когда мужчина опаздывает на чай, я предполагаю одно из трёх: он был с женщиной, с оружием… или с тайным агентом. В вашем случае, боюсь, вы воспользуетесь всеми тремя оправданиями.

Алан поднял взгляд от чашки, расписанной синими розами: Гжель, русский фарфор. Нынче контесса, что называется, зрила в корень. Как ей всегда это удавалось? Можно списать львиную долю женской интуиции на осведомителей, но Алану казалась странной мысль, что дама в летах завела моду следить за ним.

— О ком из трёх вы желали бы услышать в первую очередь, контесса?

— О том, кого подскажет ваше благоразумие.

Вызов. Благоразумие подсказывало элегантно укрыть детали — но если уж эта матрона имела обыкновение выпытывать секреты своими методами, не было смысла юлить.

— Начнём, пожалуй, с оружия, чтобы обо мне не думали превратно. Не отрицаю, я умею обращаться с радикальными средствами защиты и нападения, но я, в первую очередь, юрист. Наше оружие — гибкий ум, внимание и контроль.

— И язык без костей, — добавила Ираида, пробуя чай. Только она могла произнести избитую фразу так, что сниженная речь становилась достоинством, а не упущением. — Так кто же на сей раз оказался в центре вашего внимания, синьор Блэк?

Тот задумался, скользнул взглядом по белоснежной скатерти в пионовых кластерах в стратегических уголках: не то минимализм, не то локальные излишества, перекраивавшие гармонию на свой лад.

Им накрыли на двоих рядом с оранжереей, где госпожа Ван дер Страпп выращивала свои не менее пышные пионы — слоёные, складчатые, напоминавшие… в общем, то, что и должны напоминать мужчине. Уж не за это ли контесса их тайно любила?

Скоро должны были объявиться и другие гости, а вечер расцветиться огнями и перерасти в аристократическое торжество, празднование нового начинания. Но Блэк (даже припозднившись) появился заблаговременно — чтобы лично ознакомиться с документами, поставить несколько подписей и, разумеется, переговорить с новой судовладелицей с глазу на глаз.

Вот только говорить она порывалась на угодные ей темы.

Что же. Алану не жалко.

Денёк у него выдался суетной, как и положено субботе после взмыленной пятницы, когда ни черта не успеваешь, и к тому же не по своей вине. Замотался в Канэри-Уорф, где один из брокеров слишком уж лихо пытался впарить схему, согласно которой груз внезапно «теряется» при переходе через Ла-Манш. Алан слушал, вежливо улыбался, но мысленно заносил фамилию в чёрный список.

Потом — полиция, вслед за ней — SFO. «Let's see how Serious is your Fraud» [1], — бормотал Блэк по привычке, проходя в массивные стеклянные двери под дорическими колоннами в три этажа и краем глаза отмечая, что трепыхание канадских флагов на ветру весьма соответствует октябрьскому настроению. [2]

Сторонние аудиторы к этому дню уже вовсю разобрали траст по косточкам накладных, по жилам связей, по кровяным тельцам бухгалтерских отчётностей. И, как Алан не без удовольствия убедился, свели ключевые зацепки в нужную точку. Он подбросил им ещё документов, будто в паровозную топку, и скромненько удалился.

Сделал всё что мог? На сегодняшний момент да.

Тогда он достал телефон, намеренный связаться с Налой.

Но не успел.

Его опередил звонок с незнакомого номера — зарубежного, что придавало остроты.

Женский голос на другом конце звучал вельветово резко, словно бензопила, кромсающая плюшевые игрушки. Шведский акцент добавлял ему исключительно смертоубийственных нот.

— А, валькирия. — Губы расплылись в улыбке, рука невольно поправила ворот рубашки. — Как всегда, само очарование. Чем обязан?

Его любезное расшаркивание было прервано холодной бранью как минимум на четырёх языках. Напоследок собеседница вбросила адрес и отключилась.

Что уж тут скажешь? Когда на связь выходит союзница и агент Must [3], приходится ехать по адресу, не задавая вопросов. Вот только чего она так разругалась?

Подумаешь, Алан слегка поцапался с SFO, а ей именно сейчас приспичило обратиться к этим ребятам, чтобы раскрутить схему с русскими игроками, прикрывшимися британским фасадом и закупающими оборудование для «океанографических исследований в Балтийском регионе». Подумаешь, при упоминании океанографии она сделала паузу и насвистела как умела Yellow submarine. [4] Подумаешь, стокгольмское начальство крайне недовольно и уже проводит кабинетные зачистки в целях повышения эффективности работы спецслужб — а Блэк единственный, кто мог бы позволить ускорить расследование. И подумаешь, в конце концов, что она связывалась с Элеонорой, а та плакала и божилась, что глаза б её не видели больше этого Блэка ни за что, никогда.

— С Элли я сам разберусь, — кое-как вставил Блэк, — а остальное давай сюда.

Теперь он, заглянув на всякий случай домой и переодевшись попроще, ехал по неизвестному адресу в лондонскую глушь и препирался с навигатором.

Ал, снижай скорость. Здесь тебе не Формула-1.

— И без тебя знаю.

Через сто метров камера. Улыбнись!

— Как-нибудь в следующий раз, девочка.

Въезжаем в туннель. Постарайся не заблудиться в темноте своих решений.

Это он даже комментировать не стал, только оскалился.

По курсу пробка. Придётся немножко задержаться. Только не ворчи.

— Вот ещё.

Заприметив обещанный затор впереди, он свернул в боковой переулок с односторонним движением. Прямо под кирпич, разумеется. На возмущение механической Элли ответил, что пусть она лучше валькирии жалуется. Тоже мне, нашла заступницу!

— Вы мне обе с две тыщи седьмого осточертели!

Осталось всего триста метров, Ал, — заявил навигатор двадцать минут спустя. — Будь добр, не соверши глупость на этом последнем участке.

К тому моменту, как она договорила, Блэк сократил обозначенное расстояние вполовину и рыскливо вертел головой в поисках места для парковки. В этой части города он бывал редко.

Кое-как воткнулся последним прямо перед знаком «Остановка запрещена», напоминавшим в свете последних событий норвежский флаг набекрень. Сверился с адресом в голове, в навигаторе.

Вышел на улицу, отгородившись зонтом от моросящего непогодья, прошёл метров двести, свернул в квадратную арку с кошачьим душком.

Кафе. Кафе, чёрт его побери!

Но что поделать, зашёл. Стряхнул с чёрной кожанки хаотичные капли, опустил зонт в чугунную подставку, раскрашенную во все цвета радуги. Кое-кто из завсегдатаев не поступал бы столь опрометчиво: опрокинутое в это литьё имущество вмиг становились общественным достоянием. Но блэковский зонт перенял от хозяина бесценный навык не даваться в руки кому попало и создавать вокруг себя зону харизматичного отчуждения. Он притягивал взоры классической чернотой парусины и игрой света на резьбе рукояти, но не вызывал никакого желания прикасаться к нему. Словно признанный музейный экспонат, трогать который — кощунство.

Осмотрелся. Будто в полиции и в Риджентс-Парке [5] объявили день открытых дверей для агентов под прикрытием: вся кофейня полна сотрудников без униформы. Что ни фигура, то въедливый взгляд и напряжённые плечи. А у парочки — тактические ремни под одеждой.

Как это понимать, а?

«Блэк тоже сегодня в штатском», — усмехнулся он. Причём настолько в штатском, что вместо обычного чёрного кофе заказал пошлый латте и не удержался от того, чтобы подмигнуть бариста.

Зря он, должно быть, так поступил: вдохновлённая девчушка нацедила ванильной пенки и ловко изобразила на охровой глади сердечко. Слишком ровное и красивое, чтобы бездушно смазывать живопись ложечкой. Слишком слащавое, чтобы добавить солидности облику. Теперь он сам себе казался смешным. А впрочем… прикрытие идеальное.

Хотел опрокинуться, как обычно, в дальнем углу, но некто с не менее параноидальными наклонностями (если судить по тремору рук и глазам навыкате) уже его опередил. Остальные столики по периметру тоже, как назло, заняли. Пришлось сесть спиной к залу и наблюдать за посетителями в ребристом отражении сахарницы из нержавейки.

И тут появилась она — хвост метёлкой и белой метелью, нордический взгляд. Безошибочно узнала его со спины по небрежной спутанности волос и привычке их поправлять лёгким жестом. Не мешкая, не утруждая себя заказом, села напротив.

— Что у тебя за лицо, Блэк? Устроился ночным таксистом или просто стареешь под давлением собственной харизмы?

Он повёл бровью, не поднимая головы, и медленно, бесшумно отпил из чашки.

— А ты, значит, явилась аж из самой Швеции раздавать диагнозы без лицензии?

— Нет, всего лишь заглянула полюбопытствовать, как выглядит юрист, в очередной раз совративший справедливость и живущий теперь с алиментами в виде подписки о невыезде.

Алан чуть улыбнулся. Уголком рта, где, как он чувствовал, остался молочный след.

— Вот как? Что ж, не скрою: грешен. Но, согласись, я сделал это со вкусом.

Она, сжав губы, кивнула:

— Да, и влачишь теперь груз последствий, как эту кожанку на плечах. Дорога, чтобы выкинуть. Скомпрометирована, чтобы продать.

— Давно ты в наших краях? — перебил Блэк.

— Недавно и проездом. Спонтанно, можно сказать. Послушай, Ал, у меня мало времени. Тебя очень серьёзно прижали за нехорошее поведение?

— Эти парни только называются серьёзными, — фыркнул тот, бросив косой взгляд на сахарницу. — Скажи, что это за местечко и почему у меня ощущение, будто Пятёрка проводит турслёт?

Фрея проигнорировала вопрос, раздув ноздри в ожидании ответа.

— Ну, хорошо, я почти вышел сухим из воды. На следующей неделе должен реабилитироваться, если всё пойдёт по плану. Но ты… знаешь, ты появилась в самое подходящее время! Теперь я не только отряхну перья, но и взлечу. Подброшу им крупную рыбку! Если ты правда уверена, что кто-то подглядывает за большими дядями на большой глубине. Впрочем, вуайеризм или нет, у русских всегда окажется рыльце в пушку — уж это-то я усвоил. Рассказывай, что там у тебя.

— Всё на флешке.

— Хм, а ты не могла привезти её напрямую на Cocksucker street? Сэкономила бы мне время, и не пришлось бы добираться в эту глушь.

— Нет, не могла. Данная информация на настоящий момент непрезентабельна.

Алан сузил глаза, понизил голос.

— Обожаю, когда ты переходишь на канцелярит.

В этот момент зазвонил телефон: надо же, Нала. Сама решила набрать.

— Я приму, — и в трубку: — День добрый! Рад тебя слышать, как раз собирался звонить (добавил мысленно: если бы не валькирия). Я, правда, чёрт знает, где и чёрт знает, когда освобожусь. Но подъезжай, если хочешь — тут, вроде, недалеко от метро (кажется, Элли что-то такое вещала по бортовому компьютеру: дескать, станция в паре кварталов, почему бы тебе не спуститься в подземку и не отбросить понты).

Вопросительно взглянул на Фрею, прочитал название станции по губам, вслед за ним — непечатное слово. Его произносить не стал. Пообещал, что дождётся, и дал отбой.

Вопрос, кто такая, проигнорировал… бы, если не знал бы наверняка, что Фрея Линдгрен, его давнишняя знакомая и действующий агент шведской разведки, найдёт это крайне подозрительным.

— Стажёр. Занимается оформлением первого настоящего контракта. Нервничает, аж по выходным звонит. Знала бы ты, как они мне надоели!

(— Ты со всеми стажёрами спишь?

— Нет. Только с красивыми.)

Алан сам не знал, что заставило его проиграть в уме этот мысленный диалог. Как-то само зазвучало, да ещё абсолютно не к месту. Валькирия таких вопросов не задавала, она была выше сплетен и пересуд.

— Понятно. Когда сможешь просмотреть материал?

— К понедельнику, уже к открытию офиса будет готово. Сейчас на выходных мало что можно решить, да ты и сама это понимаешь. Либо мы смотрим прямо сейчас — если есть, на чём.

— Есть.

Фрея достала ноутбук, жестом велела подвинуться.

— И всё же, что это за притон? — попробовал разузнать Блэк ещё раз, вдохнув аромат её кожи и дезодоранта — духами Фрея не пользовалась.

Валькирия обернулась, наморщила лоб. В её серых глазах промелькнуло что-то слишком уж нечитаемое.

— Ты сам-то как думаешь? Ал, ты название видел?

Он покопался в памяти, мельком взглянул на витрину.

— Friends of Dorothy. И? Я что тебе, Волшебник страны Оз, всех друзей Дороти по именам знать?

— Наивный маленький Алан. Это же гей-кафе. [6]

— А. Ну правильно, вам, шведам, виднее.

Теперь ему стало как-то очень неловко. Масляные глаза, наблюдавшие за его линией плеч — это не плохо замаскированная слежка, а особый интерес. Форма одежды как у нерадивых агентов, изо всех сил пытающихся влиться в толпу — особый код. Десерты словно из каталога «Дети детей цветов». А ещё это сердечко на латте… чтоб его…

И он однозначно не хотел знать, что именно принял за тактические ремни под одеждой.

Алан взял ложечку и в тот же миг взбаламутил пенку, затем вовсе допил кофе до дна. Фрея спокойно наблюдала за этими милыми попытками скрыть смущение — но явно смаковала каждую секунду его дискомфорта.

А ещё он пригласил сюда Налу… Вот это будет номер.

Впрочем, решил для себя Алан, нет ничего удивительного в том, что он неверно считал сигналы. Как ни крути, что копы, что агенты Пятёрки — те ещё пи…

Его размышления прервал рисунок на экране: что-то жёлтое, фрейдистски вытянутое, да ещё и в разрезе. И с пропеллером на остром конце.

— Это и есть твоя Yellow submarine?

— Нет. Русский атомный подводный беспилотник, введён в эксплуатацию в этом году. Наши игроки закупают для них оборудование через литовскую контору и британскую фирму-прокладку: ну, стандартная схема — вот, смотри. — Фрея пролистала регистрационные документы, ордера, накладные. — Оборудование официально отправляется в Литву для «морских исследований». Кое-что даже используется по назначению. Остальное перегоняется в Калининград; что там с ним делают, можешь домыслить сам. Это нас не волнует, им займутся другие подразделения. Конкретно наша цель — вскрыть нелегальную цепочку поставок через Британию. Чисто деньги и фирмы.

— Понял. — Алан уже развернул к себе ноутбук и принялся набирать удобоваримый сопроводительный текст. — Как там называется эта беспилотина?

— Клавесин-2Р-ПМ. Официально — опытный образец аппарата, реально — сам понимаешь.

Блэк продолжал печатать, изредка задавая наводящие вопросы. Доказательная база? Ага, вижу. Нет, это не аргумент, переформулируем.

Час и три чашки кофе спустя он удовлетворённо цокнул языком и выдернул флешку, как взломщик — отмычку из покорённого замка.

— В понедельник как только, так сразу, — бросил он скороговоркой, копируя манеру валькирии, когда та волновалась. — Можешь торопиться дальше. Я пойду разузнаю, где там заблудился мой стажёр. Глаз да глаз!

Вышли покурить. Пару минут синхронно дымили, не прерывая молчания, затем Фрея откланялась.

— Будем на связи, валькирия. В следующий раз хоть предупреждай, где планируешь пересечься…

Развивать мысль не стал, предпочёл очередную затяжку. Минуту спустя сменил бычок в руке на мобильный, скоординировал Налу, как добраться сюда. Ей как раз оставалась одна остановка.

А что, пускай полюбуется на приятелей девочки Дороти. Кофе здесь готовят отменный. И бариста — милашка.

— Так вот что ты имел в виду под «чёрт знает, где»! — воскликнула Нала; ситуация явно её забавляла. — Таким я тебя ещё не знала. С другой стороны, это кое-что объяснило бы…

— Нет, не объяснило бы, — возразил Блэк, поспешно и резко, догадавшись, к чему она клонит. — Понимаешь, для прикрытия лучше места не сыскать. В моей работе это крайне важно.

— Я для тебя тоже прикрытие?

— Только если захочешь прикрыть мой субботний сплин и напомнить, что в жизни есть радужные моменты. И я не имею в виду сейчас «ту самую» радугу.

Они сидели уже за другим столиком, угловым, рядом с окном. Алан по-прежнему спиной к залу: всё-таки сахарницы давали хороший обзор. Да и на улице потихоньку темнело, так что можно было ловить отражения за стеклом.

Он рассказывал что-то там про работу, про нерадивого контрабандиста из Канэри-Уорф, потом расспрашивал её, как дела, как учёба. Как последний день перед «учебной неделей», в которую, как заведено, никто толком не учится.

Хорошо… хорошо… хорошо…

Нет, подробностями она тоже делилась. Потом обсуждали литературу, кинематограф. Заказали ещё по чашечке латте, и Алан засомневался, что после такого количества кофеина сумеет сегодня заснуть.

А, может, уже засыпал? На часах 15:17, голос девушки приятно убаюкивал, и сейчас бы не вот эти октябрьские сумерки периферийного Лондона, а Париж, окно с видом на Люксембургский сад, где зеленеют седоствольные платаны, а в фонтанах плещутся голуби и оголтелые туристы. Париж, и съёмная квартира, и маленький неуютный диванчик, становящийся вдруг и большим, и уютным, если вдвоём приложить немного фантазии…

И вдруг:

— Можно я тебя сфотографирую?

Нет, должно быть, не вдруг — она ведь уже битых шесть-семь минут рассказывала про свежекупленный фотоаппарат. Алан ещё размышлял над едким, но вежливым отказом, а Нала уже распаковывала новенькую зеркалку, прилаживала объектив для портретной съёмки. Отказ мог и подождать; он позволил себе банальность, бросил:

— Зачем?

— Хочу запечатлеть тебя таким: не в своём образе, но весьма органичным. Под прикрытием, как ты сказал. В этой куртке, с сердечком на латте. Будто бы настоящим. Таким, которому не всё равно. В которого можно влюбиться.

Подобная постановка аргумента вызвала у него отклик. Алан хотел бы и сам взглянуть на себя со стороны в этом образе.

— Только если оставишь мне снимок.

— Без проблем. — Она сделала несколько кадров, пояснила: — Пристрелочные. Я их потом удалю. Чуть подними подбородок. И смотри на меня.

Щёлкнула ещё раз, оторвалась от объектива. Продемонстрировала результат на экране.

Блэк нашёл его неожиданным.

Кадр получился эффектный. Молодой мужчина в кожаной куртке, за чашкой кофе. Смотрит прямо в камеру с лёгкой полуулыбкой — типичной блэковской, если кто спросит. Выразительные черты лица, слегка взъерошенные волосы, лёгкая щетина, добавляющая облику отнюдь не неряшливости, а шарма. Но главное — эти глаза. Алан не был уверен, что смотрел так хоть на кого-нибудь в жизни. Почти тепло. Почти искренне. Почти безо лжи. Открыто и… с нежностью?

В то же самое время он явно играл. Поставил чашку перед собой на передний план — чтобы та угодила в кадр нарочно. Чтобы видно было, что персонаж не просто наслаждается кофе, а демонстрирует это. Он харизматичен и говорит своим видом ровно то, что зритель хочет прочесть.

Разумеется, он ни за что не сказал это вслух. Просто молча кивнул и добавил, что будет ждать фото.

Она тоже взглянула.

— Да, не вполне настоящий. Зато красиво. Настоящего тебя сложно любить — куда проще очароваться наносным образом, ведь ты его с этой целью и создавал, в том числе. Но я надеюсь, у твоей жены это получается.

— Получается… — протянул тот, пытаясь повтором уловить мысль, как сачком. — Ты, вот, надеешься, а я именно этого опасаюсь. Говоришь так, будто знаешь меня настоящего — не слишком ли смелое утверждение?

— Не знаю, — возразила она. — Лишь предполагаю, что типаж мне знаком. Мне, правда, казалось, что такие, как ты, более настойчивы и беспардонны. Выпрыгивают из куртки при малейшей возможности. Но ты меня приятно разуверил.

Судя по горькой пропитке каждого слова, не так уж приятно.

Блэк не стал отвечать на шпильку. Не стал защищаться, не стал нападать. И поправлять (она ведь хотела сказать, из штанов — не из куртки, не так ли?).

Даже если он был на грани того, чтобы наброситься на неё через стол и доказать, что его пресловутая кожанка снимается достаточно быстро, он не сдвинулся с места и даже взглядом не выдал своего намерения. Он ведь чуял, что именно этого она добивалась — и одно это уже вызывало удовлетворение вперемежку с триумфом.

Так вот, Ираида размешивала мёд, молоко, свои мысли, свои ожидания — и то, что буквально сейчас услышала от своего юриста.

Не всё, разумеется, не досконально: обсуждать детали засекреченного расследования он не был уполномочен.

— Впрочем, оружие тоже присутствовало, контесса. В буквальном, в буквальном смысле.

Они ездили в тир, и стреляли, и потеряли счёт времени. Стрельба хороша, когда нужно сказать что-нибудь громко, почти оглушительно — но не словами. Если бы только Элли это понимала…

Впрочем, она понимала, просто методы предпочитала другие: скажем, рёв «Хонды» наперегонки с ветром в полях, где пуганые овечки жмутся к земле и текут кудрявой рекой. Или мотогонки по спортивному каналу. Но чаще она избирала тишину, что Блэка вполне устраивало.

А потом… Вот это самое «потом» Алан желал бы оставить себе — хотя именно оно стало виновником его опоздания.

Ираида не возражала, она знала цену границам. Улыбнулась, как кобра перед броском, позвонила в серебряный колокольчик, вытянув длинную шею, выступавшую над декольте подобно вые мраморной статуи, не обезображенной возрастом и невзгодами. Велела нести бумаги и уточнила насчёт шампанского.

— При гостях, — возразил Блэк. — Радостью лучше всего делиться с друзьями, в компании. Вот, кстати, первые из них, — позволил он заметить себе, когда вышколенный мажордом объявил о прибытии пожилой пары из Уимблдона. Затем быстро, но въедливо пробежался глазами по строчкам, перелистнул документы и расписался в нужных местах.

Вслед за парой явилась ещё одна, затем дама в мехах, наконец — Эдгар Брук. В криво сидящем костюме, с порезом от бритвы, напомаженными волосами и с очень уж хвойным одеколоном (впрочем, Блэк, который в последнее время пользовался дорогими брендовыми пробниками в ожидании мацерации парфюма, решил не судить строго). Алан отвёл его в сторону и расспросил, как прошёл вояж в Азию — ведь им до сей поры так и не удалось переговорить с глазу на глаз.

— Да ничё, будет посудина шкандыбать. Китаёзы, конечно, псы шелудивые — закрутили редуктор через твою-то мать, но чё уж там, сколько надо протянет.

— А что скажешь насчёт Ираиды?

— У-у… — Он взвыл морским волком. — Вот это — женщина! Ни черта в нашем деле не смыслит, а не даст себя обмануть. Уважаю.

— О тебе она тоже высокого мнения.

Эдгар косо повёл плечом, улыбнулся, растянув свежую царапину на щеке, отчего та вновь закровоточила, зашарил в карманах в поисках носового платка. Алан Блэк опасался, что ему придётся весь вечер опекать этого гостя, но Ираида сама взяла над ним шефство, позволив юристу плыть по течению торжества — улыбаться и отвечать на вопросы, мыслями пребывая на другой глубине.

Они ездили в тир — ради этого он даже купил Нале линзы в оптике по пути. Стреляли из автоматического пистолета, на сей раз Glock 18. Расход боекомплекта при непрерывном огне удручал, но стрелять было весело. Да и девушка чувствовала себя увереннее с каждой попыткой.

— Не люблю я восемнадцатый, — растягивая слова, признался Алан, — с ним стреляешь как пьяный джазмен: куда угодно, только не в цель. Но в руке лежит хорошо, и в обслуживании неприхотлив.

Нала заметила, что он всего лишь пытается оправдать посредственные результаты.

— Ах, посредственные? Где моя Beretta 93R?!

Что ни говори, с итальянским пистолетом он управлялся куда лучше.

А потом оба выскочили под осенний дождь, наперебой хвастаясь числом поражённых мишеней, удалью, меткостью, и тем, что даже терминатор, принимая на хранение инвентарь, ей улыбнулся.

— Вот как? Произвела на него впечатление? Знаешь, я не удивлён.

Они шли под одним зонтом на парковку, Нала куталась в лёгенький плащ цвета горной лаванды. А чуть дальше, под мостом Бермондзи у «Ягуара» спустило колесо.

— Прямо как в твоём триллере! — рассмеялась она. — Хорошо, что ты в суд не торопишься.

— Сейчас главное, чтобы зонт не порвался, — согласился Блэк, распаковывая запаску.

Вообще, под железнодорожным настилом обитало достаточно много шиномонтажек и мастерских, но эти двое оказались равноудалены от них ото всех. Алан подозревал, что какой-нибудь «доброжелатель» в очередной раз проткнул шину, только это было не важно. Сейчас его больше занимал ремонт, не возмездие.

Пока Нала держала зонт и подавала инструменты, он менял колесо. Дождь усилился, надвинулся косым фронтом — так, что даже зонт не спасал. Руки пропахли чёрной резиной и WD-40, на скуле вытянулась полоска грязи, ещё одна — у подбородка. Куртку он сбросил сразу, и футболка теперь отсырела; пот смешался с дождём, с ветивером из чужой парфюмерной композиции, с капелькой машинного масла; он замечал на себе взгляд своей спутницы, и опыт подсказывал, что ей нравится это зрелище, эта смесь ароматов; его наблюдение вызывало лёгкую эйфорию, уверенность, что день удался.

А потом мимо проехал какой-то лихач и обрызгал Налу из лужи.

Блэк выругался, помог ей снять плащ, усадил девчонку в салон и включил печку.

— Не волнуйся, о химчистке я позабочусь. Затяну болты, снимаюсь с домкрата и едем. Номерной знак я, кстати, запомнил — пробью по базе и посмотрю, как научить щегла уважению.

— Да ладно тебе… — но он подмигнул и скрылся из виду.

В Камберуэлле пришлось парковаться за пару кварталов — ближе мест не нашлось. И без разницы, что она попросила довезти до порога, а дальше она уж сама (ты ведь куда-то спешишь, ты говорил?). Нет уж, он не уверен, что девушка, которая рвётся танцевать под дождём, доберётся до дома без приключений и своевременно переоденется.

— Танцевать? — Нала чуть возмущена: разве ж она танцевала? Всего-то разок постояла под ливнем — босиком, в одном платьице. Ой, раз он сам напросился…

Зонт — прочь, рука на плече, другая — на талии. Веди, кавалер.

Вальс или танго? Пусть будет второе. Непрофессионально, конечно, но если она расслабится и будет повторять движения, а он поведёт медленно и аккуратно, шалость удастся.

Надо сказать, у неё неплохо получится. Гибкая и податливая, даже не зная шагов, она чётко последует невербальным указаниям, наставничеству взглядов, прикосновений — и просто магии момента.

Они ворвутся в убежище Налы, нарушив запреты — в обуви, с драмой и без масалы. Обрызгают кошку, наследят на полу. С виду — два человека, потерявшие благоразумие, на деле — хотя бы у одного рассудок не дремлет. «В душ!» — говорит он, ведёт по маршруту, и оба разоблачаются — ровно до той границы, когда взору явится слишком уж много того, что предопределит дальнейший путь неравновесной системы. Так лучше застыть в этой самой волнительной точке бифуркации, когда открыты любые дороги, когда возможно решительно всё.

Постулаты термодинамики всегда приходят некстати и помнятся не дословно: гуманитарное образование здесь даёт слабину.

«В понедельник», — говорит он себе.

«Ты первая, — обращается к ней. — Я подожду».

Ставит чайник под шум воды в душе, на раскисающих улицах, затирает следы на полу — как разведчик. Холод крадётся по очертаниям тела — беззащитного, неприкрытого. Он как раз того сорта, что пронизывает до костей, но сейчас ему это не вполне удаётся. Человек, попавшийся на крючок, хоть и не чересчур толстокож, но как будто покрыт тонким слоем брони, и холод не в состоянии найти-пробить брешь.

За окном слышен рёв самолёта, в чайнике бурлит кипяток. Отопление — курам на смех, и Блэк думает с ним разобраться. Изучить контракт, посмотреть, как можно снизить цену. Оформить через брокера корпоративный тариф — ведь здесь как-никак целое здание, не квартира в классическом понимании. Ещё и некогда склад.

За этими мыслями его настигает очередь сполоснуть с себя холод и флёр автосервиса. Сцепив пальцы в замке за спиной, Алан минует девушку в полотенце — словно граф, обходящий владения. Руки прочь от искушения прикоснуться к махровому краю, раскрыть, будто обёрточную бумагу на ценном подарке, чтобы узнать, что внутри.

В понедельник — и струи дождя с потолка впервые за сегодняшний день обжигают.

В понедельник — но для этого надо сперва пережить воскресенье. И всё сделать по плану. А если потом SFO будет медлить… Да плевать! В понедельник — и точка.

А потом он лежал на оскорбительно бюджетном дерматине, слушая дробную капель по стеклу и согревая в ладонях её миниатюрные ступни.

— Может, останешься? — предложила она.

— Да нет, нужно ехать. Клиентка — респектабельная женщина, и это её первый крупный проект в этой области. Люди просто не поймут, если я не появлюсь.

— А вернёшься потом?

Голос не был заискивающим, молящим, подчёркнуто деловым. В нём слышались и надежда, и любопытство, и приглашение, и флирт — всё в гармоничных пропорциях. И хотелось ответить: «Вернусь», и он так и ответил. Подумал немного, добавил: «Но в понедельник».

Она улыбнулась, будто приняв к сведению и подивившись его самоуверенности. Приподнялась на локте, обернулась к нему.

— В понедельник меня уже может здесь не быть.

— Может, — согласился тот, памятуя о её планах отправиться в путешествие. — Тогда сообщи заранее: реорганизуемся.

Она кивнула, добавила что-то привычное и философское — не то: «Нам никогда не принадлежит то время, которое ещё должно прийти; лишь настоящее — наше», не то: «Мы никогда не живём, а только надеемся жить». Но будь то Монтень или Паскаль, слетая с её губ, всё принимало оттенки Ричария.

А потом, когда он полушутя коснулся губами её согревшейся пятки, Нала добавила, что он мог бы и не дожидаться послезавтра, а заглянуть уже сегодня. Так, вскользь, по касательной — но с чувством.

Эта фраза застала его за бокалом шампанского — третьим, что ли, по счёту. Контесса, та меру знала: un piccolo brindisi e basta [1]. Эстафету подхватили другие, им было мало, а шампанское закупали с запасом.

Тогда он подумал: а, может, и правда? Водрузил опустевшую креманку на поднос, сделал пару шагов по направлению к двери…

— Синьор Блэк, вы ведь так и не рассказали нам очередную юридическую новеллу. Милости просим!

Знали, что любит Блэк, когда у него испрашивают милостей. Когда приглашают блеснуть перед толпой. Когда смотрят на него в восхищении, когда волнуется море фальшивых улыбок и истинных бриллиантов. Тогда он готов окунуться в него — и не выныривать на поверхность аж до полуночи.

Тогда часы бьют двенадцать, мажордом бьёт часы (в них завод, говорят, чуть сбоит, и понимают они лишь язык грубой силы), гости спохватываются и разбегаются. Он целует руку контессе, намекает, что скоро вернётся с одним любопытным предметом искусства — никак не эпохи почтеннейшей Ираиды, да и не к стилю, но зато весьма ценным и перспективным.

— А как быть с другим предметом искусства, синьор?

Она имеет в виду незнакомку, с которой Блэк стрелял в тире и оттого непростительно задержался.

— Что ж, это искусство — вечно. И для него придёт своё время.

— Ах, молодость. Это, конечно же, не моё дело, но позвольте заметить вам: если речь идёт, в самом деле, о высшем искусстве, не упустите его, синьор Блэк. Только взвесьте всё хорошенько и сделайте правильный выбор. Я всегда рада вашей компании, но для меня несколько огорчительно, что вы ни разу не посетили мой скромный салон в сопровождении дамы. Надеюсь, в будущем вы устраните данное упущение — с которой из спутниц, решать уже вам.

Змеюка, что уж тут скажешь. И обо всём в курсе.

Он кланяется, улыбается леди в мехах и джентльмену с моноклем.

Ночные огни стучатся в стёкла лакированного кэба, светофоры подмигивают, будто районные наркодилеры и сутенёры, Алан едет домой.

Возвращаться в сей поздний час — моветон. Даже если туда, где тебя ждут, вернуться никогда не поздно.

Воскресенье, 23 октября 2016 года

С утра пораньше прибыл Ривзов «полный фарш», и Томми, посвистывая как мальчишка, подключал оборудование, устанавливал ПО (не какой-то там Windows, конечно же, но с условием, чтобы босс тоже мог в нём разобраться) и потихоньку расправлялся с бутылочными слониками. Третьего Алан выхватил у него из рук, брезгливо понюхал и со словами: «Довольно» наклонил над раковиной, наблюдая страдание и боль на лице.

— Ладно, щажу, — и вернул Ривзу пиво. — Как закончишь, пробей мне вот этот автомобильный номерок и занеси досье. Я пока что отъеду.

— Куда?

Не его ума дело. В шиномонтаж, в Crockett & Jones, за новой обувкой — и себе, и машинке. Затем за ключами и за getaway vehicle [1]. Ну, Алану нравилось так говорить. Не по подземке же Томми потащит статуэтку за пять миллионов — и уж тем более не в блэковском внедорожнике.

Алан позвонил Поппи, предупредил, что вечером появится на автомобиле поскромнее: дескать, «Ягуару» меняют резину (что вовсе не ложь). Та морозилась по традиции, затем разморозилась, насмешливо сопела в трубку, просила завезти годный тортик. Блэк не стал уточнять, имеет ли «годнота» отношение к сроку годности, или за ней кроется что-то более сакральное.

Попросил владельца знакомой кондитерской испечь что-нибудь мягкое, рыхлое, с миндалём и с изъяном. Чтобы сохранить ауру домашней кулинарии от не слишком искусного, но старательного обывателя.

Дома обменял у Ривза ключ от квартиры на запрошенные сведения.

Ничего выдающегося: Дин что-то там — вик, менеджер среднего звена на синем Ford Focus RS. Живёт с подругой в Ротерхайте, обедает с недругами на Суррей-Докс, красуется почём зря. Черный пояс по каратэ… купленный вместе с кимоно в китайском универмаге (Ривз даже чек откопал). Американский бульдог. Детей нет. В анамнезе мелкое превышение скорости, эпизодическое хамство кассирам, раз — оскорбление должностного лица при исполнении (извинился). Фото с камер — парковка в неположенном месте, разговоры по телефону во время вождения, распитие энергетиков (не нарушение, но никто не мешает подретушировать этикетку). Всё такое разрозненное, но меткое, если собрать в один сноп и отправить, куда следует: в полицию, страховую, работодателю. Кто любит понты и невнимателен к окружению, того настигает не шальная пуля, а собственная самоуверенность.

А бонусом Томми откопал фотографии этого кадра в полной выгулочной амуниции своего бульдожки на форуме фриков со странными фетишами.

— Я думаю, — мягко произнёс Блэк, — его подружке пойдёт на пользу эта информация. Знаешь, я за прозрачность и честность в отношениях.

Ривз не стал это комментировать, но снимки отослал. Как и другие, с сопроводительным текстом от Алана.

Чем дело кончится, Блэку было неинтересно. Пусть он так и не узнает, что Дину поднимут тарифы на страховку, что ему придёт пачка штрафов, понизят оклад, а с подружкой придётся долго, изобретательно объясняться. Ему это знать и не требовалось. Свою часть дела он выполнил.

Он повернулся ещё раз перед зеркалом. Знал, что выглядит прилично, и не хотел в этом вновь убедиться, только полюбоваться. Чёрные хлопчатобумажные брюки, белая рубашка с коротким рукавом, новые лаковые ботинки — ничего лишнего. Готов покорять горизонт.

Томми, не в пример ему, выглядел так, словно его провернули в стиральной машине, плеснув вместо воды бензину, и теперь держали прямо перед зажжённой свечой. Он трясся, и мямлил, и путал слова — и Алан позволил ему принять пинту в качестве анестезии.

— Сущая ерунда, — говорил Блэк. — Добираешься до Слона плюс-минус к полуночи, поднимаешься на этаж, проникаешь в квартиру, в хранилище, берёшь статуэтку, уходишь. Автомобиль на подземной парковке, ключ в бардачке. Куда проще?

Он повторял это уже в третий раз, с такой холодной яростью, что Ривз понял задним умом, что четвёртого раза не будет. Печально кивнул, преисполненный трагизма бытия, но пообещал быть на высоте.

— На высоте или нет, просто будь.

На высоте надлежало быть Алану. Или на том, что там Меррис почитает за высоту. Играть нетипичную роль, но довольно занятную.

Это, конечно, не контесса Ван дер Страпп с её аристофидером, в чьей компании требуется держать марку — но всё же он подготовился на совесть.

Поднялся в лифте — в одной руке красный мак (не без труда раздобытый в теплице), в другой — коробка с миндальным тортом. Неудивительно, что он не смог себя защитить, когда Меррис, распахнув дверь, потянула его внутрь за галстук.

Так и знал, что надо было прийти без него, по-простому.

С другой стороны, подобный приём подтвердил, что Алан на верном пути. Чуть меньше, когда она шлёпнула его по лицу. Ещё меньше — когда прошипела, что в лифте есть камера, и что она в любой момент может раздобыть запись и отослать её в правоохранительные органы. И что он, Торн, поплатится.

— Уже на шаг впереди, — торжественно объявил тот и, вручив ей наконец мак, достал флешку из внутреннего кармана. — Вот, держи свою запись для коллекции фильмов, будоражащих кровь и фантазию.

Пояснил, что подкупил лифтёра после её судорожной эскапады — и чтобы Поппи имела в виду: персоналу нельзя доверять. Легенда, конечно: запись добыл Томми, для личной коллекции Блэка (а заодно чтобы изучить здание перед вторжением) — но качество оказалось столь превосходным, что Алан захотел поделиться.

Флешку она не взяла, тогда Алан сам понёс торт на кухню, а по пути вставил её в ноутбук, довольно кстати оставленный на диване.

— Не бойся, — обронил в ответ на возмущение хозяйки, — она не заразна. Если не считать навязчивых мыслей, вызываемых просмотром её содержания.

Что поделать: пришлось взглянуть на контент. Вся палитра эмоций отразилась на миловидном лице сквозь слой пудры и тонального крема. Разрозненные, противоречивые, они складывались в гримасу отторжения, призванного служить фасадом для затаённого влечения. Алан меж тем напомнил, что ещё со времён Древнего Рима к зрелищам полагается хлеб.

Был и хлеб, и жареный цыплёнок на ужин — с чесноком, розмарином и перцем. Были зловеще чёрные маринованные грецкие орехи и голубой сыр. Было французское полусухое, на которое хозяйка чересчур налегала, и джаз без слов, и пятно на салфетке, напоминавшее свиной пятачок. Был разговор, никуда не ведущий, и язык жестов, приведший уже куда следует.

— Ну, — сказала она после ужина, — чем займёмся?

— Будем перемывать кости клиентам с начальством. Здесь, или где-либо ещё на твой выбор.

Выходить из дома сегодня Поппи была не намерена, а вот выбор темы поддержала обеими руками и долго рассказывала о топливных перипетиях, о партии керосина, который так и не удалось закупить по выгодной цене, поскольку Terk Oil иссушил все счета, вложившись в российские нефтепродукты: партнёры прочили снижение экспортных пошлин, а по факту они так и остались, как были, что сказалось на ценах. О растяпе-бухгалтере, допустившем ошибку в отчётности — он предупредил по электронной почте, но письма у них никто не читает, и вообще… А комплаенс, а что комплаенс? Он-то тут не у дел, но обязан пинать и за то, что поверили русским, и за несоблюдение zero email. Не потому, что это его ключевая сфера деятельности, а потому, что шеф так сказал. Он-то держит её отдел за такую цепную полицию нравов, которую, чуть что не так, можно вздуть — а она уже будет кошмарить нижестоящие звенья. А ещё, знаешь, арабы…

Алан знал. Что не знал, то делал вид, что знал. Изредка вклинивался с сочувствующим лицом и уместной цитатой рангом чуть выше мудростей Инстаграма. Рассказал пару баек от нефтетрейдеров, чьи дела вёл — в общих чертах, изменив имена и локации.

— Словом, все беды от денег, — подытожила Меррис. После четвёртого бокала это звучало уместно, обычно именно такие реплики проскальзывают на данной стадии: уже не «Давайте ещё по чуть-чуть», но и пока что не «Ты меня уважаешь?»

Значит, дошла до кондиции. Значит, довольно вина.

— Почти, — согласился Алан. — Знаешь, как говорят? Где деньги, там секс. Где секс — там проблемы. А где проблемы… там — я. Люблю, когда всё по порядку.

Ей совсем не обязательно было знать, что это всего лишь дополненная цитата из второго романа Мика Херрона, который Алан почитывал перед свиданием. Да и откуда бы Меррис догадалась?

— Вот как? — Она насмешливо сложила губы сердечком: точь-в-точь Сальма Хайек. — Тогда позволь спросить, Торн: ты появляешься, чтобы решить эти проблемы или чтобы их усугубить?

— Зависит от того, с какой стороны посмотреть. Что для одного решение, для другого — усугубление. А ещё бывает так, — добавил он, снизив голос и добавив опасных ноток, — что я и сам — проблема. И тогда берегись!

Она рассмеялась. Хотела, по-видимому, возразить, затем что-то припомнила и согласилась.

— Да уж, с тобой вечно какие-то проблемы. Ты странный.

— Именно поэтому я до сих пор здесь. Тебя это интригует и привлекает. Обыденное ты метёшь прочь из жизни метлой. А я… возвращаюсь.

— Понять бы, зачем!

Она поднялась, покрутилась на каблуках — не шатко, устойчиво. Значит, почти не пьяна. Хорошо.

Алан встал вслед за ней, показал пару па — как это должно выглядеть, если уж кто-то завёл невербальную речь о танцах. Приблизился, провёл даму по комнате в выбранном ритме — это было не так уж и просто с её сопротивлением, всё равно что управлять автомобилем, не сняв с ручника.

Ручник предстояло нащупать.

— Стрижка тебе идёт, кстати. Каре на ножке: дерзкое и непокорное, под стать гордой Поппи.

Та расцвела чуть не маковым цветом, но и виду не подала.

— Наконец-то заметил. Я уж и не ждала.

— Нет, ждала. А заметил я сразу. Просто каждому жесту и фразе — своё идеальное время.

Блэк аккуратно протянул руку, провёл по её волосам, превосходно уложенным и зафиксированным лаком, но на ощупь совсем неживым. Меррис положила ему руки на плечи, поднялась на носках, дотянулась до губ. Он оставался неподвижен. Была особая сладость в том, чтобы не отвечать на поцелуй, особенно когда женщина пробовала ещё, полагая, что это шутка.

Наконец Поппи оторвалась от него с недовольным лицом, и нахмурилась ещё больше, увидев насмешку в глазах.

— Значит, решила убрать все толкования, а? Сразу к делу, без сносок и отступлений. Что скажешь, согласно закону это ещё домогательство или уже насилие? Как на это смотрит HR?

— В моей организации я отвечаю за комплаенс, — строго ответила Поппи. — Поэтому у меня есть определённые преимущества.

— А. Так и запишем: злоупотребление служебным положением. Профсоюз будет уведомлён.

Меррис воздела глаза к потолку и схватилась за голову.

— А может просто потрахаемся? — предложила она. — Без всей этой корпоративной чепухи.

Алан поморщился. Не от выбора глагола, хотя и признавал, что подобные словечки обитали куда чаще вне его юрисдикции. Скорее, от этого самого «просто». «Просто» для него никогда ничего не бывало.

— Да, — сказал он наконец, — такой вариант не исключён. Можно и просто. По-быстрому. Ни к чему не обязывающе. Ноги на плечи, руки на бёдра. Но скажи мне сама, разве ты именно этого хочешь? Чтобы было всё просто? Зашёл — и вышел? Чтобы я не смотрел на тебя так, будто знаю лучше тебя самой, как тебе нравится? Чтобы не делал в точности так, что реальность двоится в глазах? Чтобы воздух не дрожал и не раскалялся от напряжения? Чтобы… — он подбросил ещё несколько литературных штампов, снабдив каждый по случаю уникальным звучанием, и не без удовольствия наблюдал за тем, как меняется её дыхание. Отступил на полшага, будто предоставляя ей выбор, и наконец уточнил: — Ну так что?

Их прервал джазовый рингтон смартфона. Поппи ничего не сказала, хотя в уголке губ явственно читалось: «Кого чёрт надоумил трезвонить в такой час?!» — но вызов приняла, отпрянула к окну.

— Смит? Это могло подождать до завтра?

В трубке сбивчиво забубнили. Бубнили долго и настойчиво, трижды сбиваясь с ритма, дважды — по её настоянию — начиная сначала.

— И что теперь? Скажи, мы к этому не причастны.

Бубнёж сорвался в истерику.

Блэк не стал дожидаться, чем кончится этот спектакль. Подошёл сзади, положил ей руку на талию — твёрдо и властно. Другой рукой взял телефон, нажал на отбой, включил беззвучный режим и швырнул гаджет за спину. Тот с глухим стуком ударился об пол, приземлившись, по всей видимости, на ковёр.

— Это был важный звонок, между прочим, — заметила Поппи, порываясь ускользнуть из объятий.

— Чепуха. Сейчас я покажу тебе, что действительно важно.

Или не прямо сейчас, но покажет. Алан мельком взглянул на часы, затем на синеву зарождавшейся над городом ночи. На смог-туман-облака — что-то серое и неравномерное. В Лондоне звёзд, как правило, не видать — даже с тридцать первого этажа небоскрёба. Особенно в октябре.

Но сегодня, так уж и быть, Алан Блэк позволит ей их увидеть.

Прежде чем обмакнуть её в бездну.

Спальня хозяйки, немного за полночь. Свет здесь особый, ласкающий, бархатный; не свет — норковое манто в золотцу, касающееся щёк, струящееся по плечам.

— До конца, — говорит она насмешливо, наполняя бокалы.

До конца — это не про алкоголь, тем более, что пьют они тоник с лимоном. Для живости кожи, для блеска в глазах, для… чего там Торн ей наплёл, усердно сохраняя серьёзное выражение лица?

До конца — это как далеко она замыслила пойти.

Мужчина чуть раньше сказал: хорошо, он ответит на её запрос — но сделает это по-своему. Что-то может её отпугнуть, что-то вызвать вопросы. Пусть не переживает, от неё потребуется лишь капля доверия — он не станет им злоупотреблять. Обещает.

Сажает её на кровать, стаканы — прочь, на угловой столик, где оба шипят нерастраченными пузырьками. Сам подходит вплотную, но не касается. Словно даже касание — роскошь, которую надо заслужить.

— Когда ты приглашаешь иди до конца, ты знаешь, что я не ограничусь словами. «До конца» — это не эффектная фраза. Это дверь, которая за мной закрывается.

Он не повышает голос, но каждое слово будто прижимает к стене.

— Ты согласна лишиться контроля? Почувствовать, что не управляешь больше ни голосом, ни телом, ни собой? Согласна, чтобы тебя читали будто запретную книгу, без позволения, без запроса, в открытую? Не под полой?

Воцаряется пауза. Чрезмерно подвижная, чтобы просто повиснуть, чересчур напряжённая, чтобы не желать с ней расквитаться.

Поппи задирает нос и кивает, состроив насмешливую гримасу.

— Тогда не борись. Не подыгрывай. Прими это как данность. Как принимают яд, зная, что он не убьёт — а изменит. Потому что когда я заберу контроль, Поппи, ты не скажешь ни слова без моего позволения. Ты будешь только смотреть и дышать. Всё остальное сделаю я.

Он не спрашивает разрешения, потому что она уже сказала достаточно. Не объясняет, что собирается делать, ведь она уже отказалась от контроля.

Он отступает на шаг. Но глаз с неё не спускает.

— Тогда помни, — говорит он мягко, — ты сама сняла предохранитель и протянула оружие мне. И теперь я — не на твоей стороне. Я — твоё начало. Твой конец. И твой порядок. И то, что приходит после.

Он щелкает пальцами, и послушный «умный» светильник зажигает сапфировые лампы. Комната погружается в океанскую синеву, тонет в леденящей лазури.

— После меня ты не сможешь смотреть на людей, как раньше. Они будут казаться тебе мягкими. Пластиковыми. Совсем не опасными. И ты будешь скучать по мне даже когда меня возненавидишь.

Поппи смеётся.

— Что, прости?

Алану и самому смешно. Ей — оттого, что не понимает смысла сказанного, ему — оттого, что прекрасно знает, что именно он имеет в виду.

Вместо ответа он достаёт из нагрудного кармана рубашки чёрную ручку Montblanc. Открывает колпачок подобно ампуле с цианидом.

— Платье с широким разрезом на спине — то, что нужно. Рад, что ты его надела сегодня. Вот где я оставлю свой знак: прямо на твоей коже.

Какой ещё знак? Да чёрт его знает, не важно. Он импровизирует и наслаждается тем, как ему удаётся держать лицо. Разворачивает её, неподатливую, будто зацементированную; острый стержень касается лопатки, движется неспешно, щекотно, оставляя орнаменты — будто расписывает алтарь.

— Тебя нельзя трогать, пока ты не подписана, — говорит он хрипло, церемониально. Добавляет будничным тоном: — Сквозняк. Сейчас хлопнет дверь, не пугайся.

Дверь хлопает, отчего Поппи становится ещё больше не по себе.

— Что ты там написал?

— То, без чего наше соглашение недействительно. Но теперь, когда ты дала согласие, а я его завизировал, это уже не просто уговор. Это договор.

Ручка возвращается в карман, рубашка медленно расстёгивается, пуговица за пуговицей. Поппи намеревается помочь — он останавливает её жестом.

И снова подходит. На сей раз иначе.

Не как мужчина. Как демонтажник, скрупулёзно измеряющий, откуда начать снос. Чтобы обрушить всё нужное — и ничего лишнего.

— Одежда. Сними её сама, — приказывает он; в голосе нет доминирования. Есть оценка, как будто он смотрит не на тело, а в душу. В свет, во тьму, в лабиринт внутри этой женщины, помыслы и желания.

Когда она остаётся в чём мать родила, в своей первозданной красе, он изучает её так пристально, что женщина теряет счёт времени. Но мужчина не просто смотрит — он выстраивает план.

Рука тянется не к её обнажённому телу, а к небольшой вытянутой шкатулке, которую он принёс с собой. Внутри оказывается нож. Не боевой, не кухонный. Не медицинский скальпель и не театральный реквизит — а тонкий резец, как у скульптора. Он берёт его, словно кисть.

— Мне нужна капля крови. Не ради боли. Чтобы поставить печать — в том месте, где боль и желание совпадают.

Женщина явственно бледнеет и сглатывает как можно незаметнее, но не пытается его остановить.

Он приближается медленно. С тем особым выражением лица, от которого воздух в комнате становится осязаемо неподъёмным, а тишина — гробовой.

— Только один раз, — говорит он. — Я обещаю.

Поппи не отступает. Просто смотрит в ответ. В глазах отражается работа мысли: «Окрикнуть его? Вызвать полицию? Сказать, что шутка зашла слишком далеко — прежде чем станет поздно?»

— Ты не доверяешь мне. Но дала слово. Планируешь его не сдержать?

Тогда она выдыхает — с обречённым раздражением.

Он опускается на колени.

Его ладонь ложится на внутреннюю поверхность её бедра.

Выше. Ещё выше.

Настолько близко к центру, что он чувствует, как она вновь затаила дыхание: из страха, или потому что не может поверить в буквальность происходящего.

Надрез крошечный — боль едва ощутима, не страшнее муравьиного укуса. От неё бросает одновременно в холод и в жар.

Кровь медленно проступает — алый мазок. Он смотрит на него словно через микроскоп.

— Вот так, — говорит он и поднимается с колен.

Ни следа торопливости. Ни грамма вульгарности. Только что он касался не её тела, а средоточия её естества.

Мужчина обходит её и встаёт за спиной — близко, но не прикасаясь, лишь напоминая, что может. Она готова к этому: лопатки напрягаются, жилка на шее вибрирует в бешеном темпе. Он — ждёт.

— Скажи мне, — произносит он низким голосом, с хрипотцой не забывшего откашляться юнца, а страстного и уверенного в себе человека, — где ты хочешь, чтобы я начал ломать? Хочешь, я сломаю тебя через удовольствие? Или через твой страх, желание всё держать под контролем? Чтобы ты знала, как выглядит полное подчинение.

Тогда Поппи надменно фыркает, но напряжение тела выдаёт, что она по-прежнему в смятении.

— Выбирай сам, — отвечает она, запрокинув голову. — Если уж ты сегодня лидируешь, посмотрим, хватит ли тебе смелости сделать достойный выбор.

Алан Блэк не моргает, не держит паузу.

— Хорошо, — говорит он. Безразлично, как хирург, которому всё равно, что удалять, лишь бы чисто. — Я выбираю и то, и другое. Сначала — удовольствие. Но не твоё.

За стеной раздаётся неожиданный грохот, и он использует этот звук как сигнал. Ставит подножку — и женщина опрокидывается на колени.

— Ты это слышал? — уточняет она, озираясь. Мужчина фиксирует её шею ладонью, чтобы та не оборачивалась.

— Да, слышал. В этом доме пропасть людей. Молчи. Нам сейчас не до них.

Он берёт её как зеркало, на чьей гладкой и лживой поверхности отражается его власть. Делает не то, что приятно, а то, от чего она начинает просить — не ласки, а дозировки. В определённом смысле, пощады. Потому что он не жалеет.

Мужчина прислушивается к её просьбам, но далеко не сразу.

— Громче, — требует он. — Тебя едва слышно.

Где-то по соседству бьют посуду, судя по шуму и звону. Она не замечает. Она просит громче. Почти умоляет.

— В рифму. На итальянском.

Она хочет спросить, почему — а именно, какого дьявола?! — но не находит слов.

Рифм тоже.

— Затрудняешься? Тогда повторяй.

Le notti son lunghe per chi soffre d'insonnia,

Ma deliziose per chi le condivide…

Он требует повторять слово в слово и следить за произношением. Если собьётся — начнёт сначала. Слегка ослабляет пальцы, сомкнувшиеся на горле, чтобы ей было легче говорить.

…Fra lenzuola che odorano di sudor e colonia,

Abbandonandosi ai piaceri proibiti.

Пальцы перемещаются с шеи на грудь, стискивают её немилосердно, но терпимо.

Perciò tu dovresti alzare la voce —

Il mondo ascolta solo quello che grida…

— Громче, кому говорю! Почему я слышу себя больше, чем тебя?

…Soddisfando la bestia con gemiti dolci

Esprimendo la fama per passioni della vita.

Теперь он опускает руку ей на бедро, ягодицу, сопровождая последнюю строчку шлепком.

— Хорошая девочка.

Возня за стенкой, кажется, прекратилась. Если она вообще была. В моменте «здесь и сейчас» всё как-то уж слишком причудливо переплелось.

Наконец он действует так, как ей нужно, и как ей нравится. Он методичен, тактичен, ритмичен. И измеряет всё — вплоть до её дыхания.

Когда она срывается, когда хочет ещё — он не даёт. Напротив, он отступает. Молча. Вне её поля зрения — так, чтобы она не видела, каков будет следующий шаг. В грозовом облаке тишины ощутимы две вещи: её желание и его контроль.

И вот тут начинается второй акт.

Подчинение.

— Встань, — говорит он. — Сядь на кровать. Повернись. Смотри мне в глаза. — Встаёт напротив, кладёт её руку себе на бедро, свою ладонь — ей на затылок и продолжает: — Делай, что следует. И не отводи взгляд.

Она подчиняется. Не потому, что он сильнее неё. Не потому, что имеет высшее право ею распоряжаться. А потому что он тоже прекрасно это осознаёт и всё равно позволяет себе действовать по своему усмотрению.

Она знает: в других обстоятельствах он мог бы сломать, мог бы унизить, мог бы заставить бояться. Но даже тогда он бы выбрал другое. Подчинение через страсть и зависимость — тонкую, как шёлковая удавка на горле.

И в тот самый момент, когда Поппи решает: всё, он дошёл до края, он отстраняет её. Ждёт, пока она восстановит дыхание. Смотрит сквозь неё — долго, мучительно. Без слов, без движения.

А затем сам завершает начатое — всего лишь парой резких движений, каждое из которых даже отдалённо не напоминает жалкие потуги ручного труда.

— Я хотел бы сказать, что это было ради тебя, — произносит он наконец, не меняясь в лице, отстранив её руки, потянувшиеся стереть жаркие белые капли с губ и с груди, — но это было ради меня.

Только это ещё не конец — всего лишь начало третьего акта.

Он кладёт её на кровать — бережно, словно раненую. Сам вытирает лицо батистовым платком: касается не просто кожи, а того, что под ней. Тканью, пальцами, губами, телом. Делает это так, будто её резали, пытали, мучали, и теперь он — тот, кто залечит.

Он не спешит, но и не затягивает действие. Вписывается в её ритм, но делает его своим. И когда их дыхание совпадает, и всё внутри пульсирует в ответ, он наклоняется к её уху и произносит:

— Ты хотела просто потрахаться? Нет, Поппи. Я не просто трахнул тебя — я переписал твою версию себя. И ты это знаешь.

Тогда она наконец расслабляется, обмякает всем телом и произносит далёким, не своим голосом:

— Торн, ты дикий псих.

Понедельник, 24 октября 2016 года

Утром Поппи всё же спросила, что за дурацкие стихи ей пришлось читать ночью, и пожурила себя, что из тысячи вопросов, вертевшихся на языке, первым оказался именно этот.

Блэк изогнул бровь.

— Дурацкие? Прости, конечно, это не Петрарка и уж подавно не Данте Алигьери — но я не потерплю, чтобы мои экспромты называли дурацкими.

— Перевода, я так понимаю, не будет? — уточнила она, заваривая утренний кофе — осунувшаяся, бледная, в его рубашке, облегавшей её будто бы за ночь отощавшее тело как саван. Такая же спесивая, как и всегда, такая же деревянная кукла — но сквозь белый хлопок отчётливо проступали чернильные вензели на лопатке.

Он прокрался на кухню, как кот — босиком, на мягких лапах, пригладив рукой шевелюру. Сел на край табурета, заговорил отстранённо:

-

Ночи длинны для тех, кто мучим бессонницей,

И восхитительны для тех, кто их разделяет —

На простынях, пропитанных потом, парфюмом,

Увлечённые запретными наслаждениями.

-

Так что тебе должно возвысить голос —

Мир внимает лишь тем, кто кричит,

Услаждая зверя сладкими стонами,

Выражая жажду низменных страстей.

-

Поппи долго не отвечала, и вообще делала вид, что не слышала. Лишь когда она подала гостю чашку, наклонилась и заглянула ему в лицо.

— Что я и говорю: дурацкие стихи. А почему на итальянском-то? Ещё бы сказал, на латыни!

— И сказал бы, — ответил он как человек, желающий скрыть, что обижен на оскорбление. — Но латынь больше подходит для церковных и судебных чертогов. В более интимных обстоятельствах надлежит пользоваться смягчённой версией.

Поппи устало откинулась на спинку стула, выражая своим видом, что это было самое «смягчённое» за вчерашнюю ночь. Выглядела она так, будто её затянуло под киль сухогруза, выплюнуло в кильватер, высушило на солнце и вышвырнуло на эту кухню, дав милостиво прикрыться рубашкой. Но глаза её поблёскивали клиническим восторгом, а руки дрожали не только от пережитого, но и от предвкушения грядущего.

«Пусть предвкушает, — ухмыльнулся Блэк. — Я ведь только начал шоу».

Он откланялся, едва чашка опустела. Оделся споро, как в армии. Рубашку оставил на память и у двери обронил:

— Будем на связи.

Свой профиль в Тиндере он уже снёс загодя.

Третий пункт выполнен.

Обычно после такого он чувствовал… если не близость к пьедесталу, то как минимум — покорённую высоту.

Сейчас этого не было. Хотя, казалось бы, всегда приятно указать очередной несгибаемой дамочке её место. Да и молодцу тоже. Пол здесь, по сути, роли не играл, просто добавлял немного клубнички в рецепт humble pie.

Тем не менее всё тело свело какой-то нетипичной судорогой. В лифт он входил не на своих ногах, кнопки жал не своими руками. Не своими глазами вглядывался не в своё отражение в зеркале.

«Эй, — позвал он, — приди в себя. Не так уж плохо прошло. Сегодня её ждут хорошие новости. А меня, уже совсем скоро, — бодрящий душ и Фелиция Харди».

Впрочем, последнее было ещё не подтверждено. Томми до сих пор не выходил на связь. Блэку это не нравилось.

Воскресенье, 23 октября 2016 года. Поздний вечер

Blasted rain! [1]

Томми выглянул за окно и поплотнее запахнулся в штормовку на молнии и липучках, натянул капюшон аж до подбородка.

Думал, чем чёрт не шутит, вновь юркнуть в свой (блэковский, вообще-то) уютный угольный подвал, который за прошедшие дни ему удалось худо-бедно обжить, и не высовывать нос, пока небо не прояснится.

Ривз терпеть не мог дождь и признавал, что с такими антипатиями было чересчур неосмотрительно родиться англичанином. Но куда больше он опасался последствий провала задания.

Алан с ним шутки шутить не станет.

Нужные автобусы уже почти не ходили, в метро он не сунется: там пропасть камер, и не исключено, что его «срисовали» с них в прошлый визит в «Корнишон». Такси ему было не по карману. А посему — выстрел в серое небо гарпуном зонта, нырок под пёстрый купол с издевательской рожей Микки Мауса (между прочим, урвал этот зонт на толкучке всего за 75 пенсов. И плевать, что продавец-китаец напутствовал: «Мистер, если зонт стоит меньше фунта, вы берёте его напрокат у ветра. Первый же порыв — и он летит в Чайна-таун») — и припустил вниз по улице, старательно обходя лужи.

Blasted rain!

А ведь прогноз обещал тихую хмарь и плюс восемь. Влажность высокую, но без осадков. А не это недоразуме-е…

У Белгрейвской площади он поскользнулся на размытом собачьем привете, испачкал кроссовок, но хоть не упал. Зачиркал подошвой о мокрый газон, словно намереваясь добыть огонь. Ни искры не высек, ни стёр толком дерьмо. Плюнул и заспешил по Chapel Street к садам Букингемского дворца.

«Только в Лондоне такое бывает, — мрачно думал он, — чтобы уважаемый гражданин вляпался в экскременты буквально под носом у королевы».

Путь до Слоника был недалёким — и пускай гугл-карты сулили прогулку на час: они вечно считают время для хромоногих старух с ревматизмом и сетками, полными молока с двойной скидкой.

Он прошёл мимо королевских конюшен, пересёк улицу, добрёл до парка Сент-Джеймс. Дождь усилился и барабанил по нейлоновому Микки нещадно. А на часах, между прочим, 23:50 — куда только время уходит?

Мимо Биг-Бена, по Вестминстерскому мосту, не спуская глаз с чёртова колеса по левую руку.

На середине моста сбылось китайское пророчество: ветер выбил из пятерни рукоять, и диснеевского мыша унесло в Темзу.

Томми протёр запотевшие очки и скорбно огляделся по сторонам. Он мог бы сказать очень многое. Мог, к примеру, заметить, как свежо в октябре, как это несомненно способствует аппетиту и распаляет иммунитет. Как прекрасен вечерний Лондон; как живописен вид с моста на Вестминстерское аббатство, величаво-готическое, подсвеченное фонарной киноварью. Как рельефны кучевые облака, как ветер с привкусом выхлопных газов и речной тины музыкально завывает в ушах, а капли бьются об асфальт россыпью янтаря…

Но вместо этого вырвалось лишь:

— Blasted rain!

До Слона он доковылял к половине первого ночи — насквозь промокший и жалкий. Штормовка тоже была китайской, и заявленная непромокаемость не сумела противостоять реальным погодным условиям.

Дождался, пока кто-то выйдет на улицу, и прошмыгнул мимо, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, спустился на подземную парковку, где притаился обещанный Блэком «Nissan Micra». Скомкал куртку, бросил в багажник и переоделся в жилет со светоотражателями — единственную одежду, обнаруженную в автомобиле.

Всё бы отдал за пару сухих носков.

Мокрые он, тем не менее, снял, швырнул вслед за курткой, а вместо кроссовок нацепил мягкие чёрные мокасины на босу ногу — лёгкие и бесшумные. Проверил рюкзак: тоже подмочен, как его репутация, но ноутбук не пострадал. И пусть Блэк не спрашивает, зачем он пёр его сюда — никогда не знаешь, что пригодится.

Напоследок натянул перчатки из того же сберегательного пакета в багажнике, что и мокасины. Футляр брать не стал — статуэтку он упакует позже. Пронесёт как-нибудь под жилетом.

Экипировавшись, он заспешил к выходу с паркинга, думая лишь об одном: лифт или лестница.

Лифт, понятное дело, быстрее. Намного быстрее. Чрезмерно быстрее.

И в этом проблема.

Воображение Ривза давно уже будоражило упоминание в ролике на Ютубе хвалёного скоростного лифта One The Elephant, который всего за сорок секунд доставляет пассажиров на тридцать седьмой этаж.

Томми доверял скоростному интернету. Пинг ниже двадцати, аплоад выше ста, и всё это по украденному у соседской бабушки Wi-Fi через бетонную стену — ныне общепризнанное лондонское чудо, обеспечивающее бесперебойный фарминг крипты в экстремальных условиях (скажем, через NFT-игры с мультиаккаунтами, включённым VPN и в четыре потока).

Скоростным лифтам он доверял куда меньше, особенно если приходилось перепоручать им свою тушку — и тем более ноутбук. Да и этаж ему нужен был всего-то тридцатый.

Или нет, тридцать первый?

Он порылся в заметках. Не хватало ещё ошибиться квартирой.

Томми долго колебался и решил всё же воспользоваться лестницей. Бесстрашно распахнул пожарную дверь.

Ступеньки показались ему какими-то слишком пьяными — или он сам себе слишком трезвым. Наспех вспомнил, что в этих стеклянных новостроях нет ни одной адекватной линии на фасаде, отчего и внутри дизайн пляшет. Сглотнул и припустил вверх по лестнице.

Уже на пятом этаже он начал жалеть о своей затее. К седьмому — выбиваться из сил.

А на двенадцатом позвонил Блэк, осведомиться об успехах. По его подсчётам Ривз уже должен был сейчас проводить кошечку в её новые апартаменты и откупорить первый Marston's.

Услышав, что тот ловит ртом воздух на площадке тринадцатого этажа, он еле удержался от того, чтобы самому спуститься и придушить этого дилетанта.

— Ривз, не тупи, — сказал он. — Воспользуйся лифтом. Чтоб через десять минут в этом здании стало одной кошкой меньше.

И сбросил звонок, предварительно спустив воду в унитазе — для шумовой завесы.

На пятнадцатом этаже Томми понял, что если поднимется ещё хоть на ступеньку, сдохнет от тахикардии. А если поедет на лифте — от остановки сердца. В принципе, разница невелика, просто во втором случае придётся приложить меньше усилий.

Рассудив так, он потянул ручку двери — но не тут-то было. Это на лестницу можно беспрепятственно выйти, как предусмотрено регламентом, а вот обратно зайти — только избранным. С ключом-картой для электронного замка.

Чтобы не шастали по этажам все подряд.

«И они ещё спрашивают, — мысленно бормотал Томми, так как на внятную устную речь не оставалось воздуха, да и слушать её было некому, — ещё спрашивают, для чего я ношу с собой ноутбук…»

Он вздохнул, присел на корточки, достал из рюкзака ноут и расстегнул внутренний карман с отмычками, проводами и тем самым велосипедным набором.

Понадобилось три минуты, чтобы снять переднюю панель считывателя. Ещё столько же — чтобы подобрать нужный кабель и подсоединить к управляющему разъёму. Две — чтобы обойти локальный протокол и послать «открывающий» сигнал.

Дверь щёлкнула с тихим, уступчивым звуком.

А прямо за ней оказался здоровенный темнокожий детина со шваброй. Он флегматично мыл пол, но всё же не преминул оглядеть новоявленного с ног до головы.

— О-о-отладка оборудования… — пролепетал Томми, сматывая провода.

Детина кивнул, посторонился. Неприветливо зыркнул, когда Ривз протопал в своих мокасинах по чистому.

Лифт долго не являлся по его душу, и Томми, который за это время кое-как поднакопил сил, начал жалеть, что покинул лестничный марш.

Но вот дверцы распахнулись, внутри его встретили чистота, зеркала, приглушённый свет и… сэр Джонатан, как он тут же представился, прежде чем затянуть «God save the Queen».

— Подпевай! — велел он развязно, поведя в воздухе широченной ручищей, как дирижёр.

Во всяком случае, навязанная необходимость исполнять гимн уберегла Ривза от страха перед вознесением. Точнее… спуском.

Вот чёрт.

Сэр Джонатан ехал на крышу четырёхэтажного павильона проведать свой садик. Сэр Джонатан был сегодня в приподнятом настроении. Сэр Джонатан наконец-то развёлся с женой, а его любимый «Челси» разгромил «Манчестер Юнайтед».

Конечно, сэр Джонатан был в стельку пьян. И имел для того веские основания. Он не был намерен останавливаться на достигнутом и в приказном порядке обязал дорогого гостя к нему присоединиться.

А вот терраса оказалась закрыта. Как ни ломился сэр Джонатан в двери, как ни размахивал карточкой, всё было тщетно.

— Я вызову консьержа, — заявил он. — Это безобразие. Они хоть знают, кто я такой?!

— Да, вы — сэр Джонатан, — с уверенностью ответил Томми и пообещал персонально отправиться за консьержем. Расторопно шагнул в лифт и поднялся на свой тридцать первый этаж почти без паники.

Унёс ноги.

Наконец-то. Поплутав по путанице коридоров, обнаружил искомую дверь. Нащупал ключ в заднем кармане, вошёл.

В гостиной тихо играла какая-то рыхлая джазуха. За стенкой слышались голоса. Томми прокрался мимо кухни под хром с зелёной столешницей, обогнул кладовую, свернул в коридор. Толкнул левую дверь — туалет.

Который ему бы сейчас пригодился.

Отогнав эту мысль, он приоткрыл дверь прямо по курсу.

Этого вовсе делать не следовало. Но от пережитых потрясений у него в голове всё смешалось, и он сам не разобрал, как вломился в хозяйскую спальню. Чтобы увидеть то, что никогда ни за что не пожелал бы увидеть.

— Тебя нельзя трогать, — сказал Блэк, — пока ты не подписана. — И добавил: — Сквозняк. Сейчас хлопнет дверь, не пугайся.

Но только Том Ривз знал, что последнюю фразу Алан адресовал ему, обернувшись через плечо и смерив его таким взглядом, что тот поспешил поскорее убраться, обеспечив заявленный хлопок.

Оставалась последняя дверь. Правая.

Во всех смыслах.

Мокасины пружинили, — а, может, просто поджилки тряслись. Ладони вспотели и соскользнули с ручки. Лишь при очередной попытке проникнуть в комнату он обнаружил кодовый замок. Потянулся второй раз за день к ноутбуку, даже не думая о том, что по замку мог бы сразу опознать нужную дверь, не ломясь в соседние.

Во всяком случае, хакинг был его стихией и успокаивал нервы. Система подобрала код, и пальцы Томаса дрожали уже не так сильно, когда он его набирал.

Оказавшись внутри, он перевёл дух и нащупал выключатель.

Освещение было слабым, щадящим заключённую в этих стенах редкость и старину. Одиннадцать квадратных метров, убористо заставленных музейными стеллажами под орех, вызвали у Томми одобрительное «умгм». В витринах была, по большей части, английская фарфоровая посуда в духе эдвардианского буржуа. Haddon Hall, Royal Albert, Royal Crown Derby, — Ривз скользнул по ярлыкам незаинтересованным взглядом.

В следующем шкафу оказались статуэтки — тоже что-то не ниже Royal: дамочки в чепчиках, девочки в платьицах, пастушки с глазами блудниц. Котики…

Последние особенно взволновали Томми: как среди всех этих усатых морд и хвостов отыскать нужную? Он попытался вспомнить, как кошка выглядела на фото. Чёрная, однозначно — что уже отсекало львиную долю кандидатов. Зеленоглазая. В маске. Сидит.

Эти сведения сократили число потенциальных совпадений до нуля, и Томми продолжил блуждать между витринами. Довольно скоро убедившись, что на полках Фелиции нет.

«Ну и что я скажу Блэку?» — подумал он было, когда его взгляд упал на картину в толстенном багете с голопопыми деревянными ангелочками по углам. Единственную во всём помещении.

Что, как правило, означало, что за ней скрывается сейф — уж это Ривз усвоил из шпионских сериалов.

В следующую секунду он уже стоял у картины, широко разведя руки, будто хвастался богатым уловом прошлых выходных. Обхватил багет с обеих сторон, потянул на себя.

Картина не поддавалась.

Он потянул сильнее и запыхтел от натуги.

Затем сменил тактику и принялся юлозить по стене, словно вздумал её протереть.

Рама соскользнула с крючков, но оказалась неожиданно тяжёлой — так что Ривз ухнул вместе с ней на пол, отбив себе копчик, уронив раму на ногу и подняв шум. Пять секунд он тяжело сопел, не в силах сдвинуться с места, придавленный живописью, затем попытался пошевелить конечностями наугад. Кое-как поднялся на колени, взглянул на голую стену — никакого сейфа там не было и в помине.

Где же тогда эта проклятая кошка?!

Томми опустил голову, хотел протереть лицо, но обратил внимание на транспортировочный кофр в углу, рядом с окном. Подполз к нему на четвереньках, дёрнул крышку — заперто. Дёрнул сильнее, задел плечом стеллаж.

Сверху посыпался фарфор — на пол, на нижние полки, прямо на него. Парень прикрыл голову от обстрела. Схватил на лету фигурку и тут же выронил её в попытках поймать остальные.

— Твою мать! — воскликнул Ривз, ошалевший от звона и хруста черепков под ногами. Зажал руками рот, но было поздно. После такого кавардака его просто обязаны были в скором времени обнаружить.

И — что хуже (о, намного хуже) всего — в этот самый момент он почувствовал, что ему больше не нужно в уборную…

— Чёрт бы побрал тебя, Алан Блэк, — простонал он и, подхватив кофр, изо всех сил заковылял к двери.

Томми не мог знать наверняка, что хранилось в контейнере, но ему было плевать. Больше он здесь ни минуты не задержится.

Пнув от злости пастушечьи останки у порога, Ривз выглянул в коридор и, убедившись, что горизонт пуст, покинул квартиру. Толкая перед собой кофр, прихрамывая, добрался до лифта, спустился на подземную парковку.

— Вот ты где, мальчик! Форменный скандал! Я попросил подать автомобиль к главному входу — а мне заявляют, что услуги парковщика доступны лишь в дневное время суток. «Вызвать вам кэб?» — они спрашивают. Ха! Дался мне их кэб, когда у меня свой «Роллс-Ройс». Ну-ка скажи, ты умеешь водить?

Томми кивнул, прежде чем подумать, чем ему это грозит.

— Превосходно. Едем в The Ritz, мой мальчик. В бар The Rivoli. Ты там когда-нибудь бывал?

Сэр Джонатан опустил на плечо Томми тяжёлую руку с пухлыми пальчиками и повёл его к своему автомобилю.

В этот момент Ривз понял, что ночь только начинается…

Понедельник, 24 октября 2016 года

Алан Блэк рвал и метал. Рвал копии документов, отправляя их в шредер, как узников в газовую камеру, метал молнии даже сквозь стёкла солнцезащитных очков.

Хорошо, он догадался заглянуть на парковку One The Elephant — ведь за грудничком Ривзом всё приходится проверять дважды.

Машина стояла на месте. Багажник был пуст, не считая грязных ботинок и куртки, и пары вонючих носков, которые тут же полетели в ближайшую мусорную корзину в двух кварталах от небоскрёба. Телефон молчал партизаном Второй мировой. И дома, понятное дело, Томми не оказалось.

Алан грешным делом подумал, уж не скончался ли этот дегенерат прямо в хоромах Меррис. Следовало проверить комнату самому, прежде чем уходить. Хоть как-нибудь, хоть как угодно.

Он спустился в свой новый подвал, оборудованный, как сказал Томми, по всем правилам комнаты для планирования ограблений из GTA. Прошёлся вдоль шкафов, провёл пальцем линию по чёрной гладкой столешнице и замер. Не успел завести себе базу, как первое же ограбление провалилось по вине его тупого сообщника. Хорошенькое начало!

И, главное, с ходу не установить, что произошло. Оставалось ждать развития событий.

Блэк терпеть не мог ждать, когда непонятно было, что конкретно, в свою очередь, ожидает его. Он закончил уничтожать бумаги и приступил к самоуничтожению — нацедил двойного виски, затянулся сигарой, первой попавшейся. Набрал ещё разок номер. Глухо.

С одной стороны, он мог, конечно, дать клич, чтобы отследили сим-карту, — с другой, неизвестно ещё, на руку ли ему ассоциировать себя с Ривзом. Зависело от того, во что он вляпался.

В кабинет заглянула фройляйн Шпигель, вопросительно посмотрела на босса. Тот милостиво позволил приступить к уборке.

— Фройляйн планирует камерное торжество? — осведомился он, просто чтобы переключить внимание.

— Однозначно, Herr Black, — отвечала она, не отвлекаясь от работы. — Не выношу шумных компаний.

Шумные компании для этой женщины — любые, включающие в себя кого-то ещё помимо неё.

— Весьма благоразумно с вашей стороны. Как вас прикажете величать после церемонии?

Та задумалась, аж прервала уборку. Затем выдала без запинки, как австрийский пулемёт:

— Фрау Викрамасингхе.

«Вот так дела!» — подумал Блэк, не уверенный, следует ли расспрашивать дальше.

Тем не менее, он постепенно узнал, что свадьба планируется где-то меж Рождеством и Новым годом, что они на недельку на две уедут в Шри-Ланку и что начиная со следующего года фройляйн планирует перейти на новый график.

С виду надёжный план — должно быть, оттого, что не включал в себя Ривза.

Не желая больше об этом думать, Алан отставил стакан и, повязав галстук, отправился в SFO.

Бар The Rivoli располагался в сыскавшем всемирную славу пятизвёздочном отеле The Ritz и являлся одним из самых фешенебельных и эксклюзивных местечек Лондона. Томасу Ривзу впервые выпал шанс побывать в столь культовом заведении.

Шанс, который, увы, не имел отношения к действительности: по воскресеньям бар был закрыт.

Сэр Джонотан пробовал колотить в дверь, затем долго препирался с ресепшионисткой, довёл девчушку до слёз. Наконец появился метрдотель и отвёл разбушевавшегося гостя в другой круглосуточный бар — не вполне круглосуточный, разумеется, но готовый стать таковым, если клиент платит щедро. А сэр Джонатан был из таких клиентов.

Он потребовал виски, джина, текилы. Затем вспомнил «Остров сокровищ» и запросил рома. После помянул Флеминга с его «водка мартини», и Ривз забеспокоился, что литературные познания сэра Джонатана заведут их в непроходимые дебри. Он и так уже не вязал лыка, когда титулованный гуляка предложил выпить егермейстеру на брудершафт.

О, если бы Томми решил покончить с собой и выбрать для этого самый мучительный способ, он без раздумий принял бы смерть от бутылки егермейстера натощак. Этот ликёр вобрал в себя наихудшее, что только знал Ривз: привкус аптечного яда, крысиной мочи, настоянной на полыни, и его несчастливого детства с расквашенным носом. Увы, Томми был вынужден осушить рюмку до дна, пока сэр Джонатан не выпускал его из медвежьих объятий.

После чего страдальца обильно стошнило. Организм, испытав облегчение от единовременного избавления от такого количества отравы, мигом расслабился и отключился.

Очнулся Ривз уже поздно утром — по ощущениям, лет десять спустя и не в лучшей форме. На широченной кровати напротив камина, в барочной комнате, заставившей Томми пересмотреть свои впечатления: теперь ему казалось, что он переместился во времени не вперёд, а назад, лет эдак на сто пятьдесят или двести. И угодил в дом какого-нибудь барона или на худой конец графа (в титулах он не разбирался).

На пуфике перед кроватью лежал аккуратно сложенный светоотражающий жилет, рядом стояли чёрный кофр и рюкзак.

Томми мучительно оглядел обстановку и откинулся на подушку, не намеренный размыкать веки аж до самого второго пришествия. Но прежде чем он провалился в живительный сон, над ухом поскреблась мысль, что его, вообще-то, ждёт Алан Блэк — где-то там, в далёкой Белгравии, на другом конце галактики. И он будет очень недоволен, если Ривз не поторопится.

Томми рывком соскочил с королевского ложа, пошатнулся, ухватился обеими руками за высокий матрас. Стойко преодолевая головную боль и невзирая на десять вкусов ссанины во рту, взялся за поиски одежды, которая, выстиранная и выглаженная, не хранящая более следов его недавних конфузов, обнаружилась в шкафу в прихожей, а комната оказалась гостиничным номером The Ritz. Меньше всего Томми хотелось думать, под каким именем его здесь зарегистрировали. Документов у него при себе не имелось, они давно уже были все уничтожены. А ещё, он слышал, в этих выпендрёжных отелях камеры на каждом шагу.

Томми оделся, кое-как умылся, прополоскал горло и выглянул в окно: пасмурно, живописно, третий этаж. Пришлось покинуть номер через дверь и не встречаться взглядом с персоналом.

К счастью, отсюда до таунхауса было пешком минут двадцать.

Бегом — не больше пятнадцати.

Уже на подступах Ривз догадался, что мог бы и позвонить. Тем более, что Алана дома не оказалось. Он схватился было за телефон, да так и замер: ведь он сам не знал, что находилось в кофре. Для начала было бы кстати выяснить эту деталь.

Крышка за ночь не стала ничуть сговорчивее: ни одна велосипедная отмычка не подошла. Здесь бы лом по уму, но тот был заперт в гараже. Томми вертел чёрный ящик во всех направлениях, поднимал на попа, опрокидывал пыльным брюхом вверх, легонько тряс, пытаясь определить, что внутри. Наконец сдался, начал вызванивать Блэка.

Тот прибыл молниеносно. Уже не такой взвинченный, поскольку день складывался на редкость удачно. Следователи не были чересчур разговорчивыми, но уже через час после того, как Алан передал им флешку валькирии, позвонили и сообщили ему по секрету, что тот поделился чрезвычайно важной информацией, позволявшей прижать целый ряд фирм, которые до сего дня оставались костью в горле британской системы. Это сулило отделу целый ряд повышений. Да и, кстати, выяснилось, что один из доверенных управляющих Valebrook Heritage Trust оказался в то же самое время учредителем и использовал траст для своих махинаций. Провёл за последние годы несколько подозрительных платежей между собственными счетами. Делал сомнительные отчисления несуществующим бенефициарам. И, к тому же, злоупотреблял наркотиками: буквально сегодня на его рабочем месте были обнаружены запрещённые вещества, так что к этому человеку теперь дело образовалось не только у SFO, но и у полиции. Имя, конечно же, не прозвучало — но этого и не требовалось.

Как прикинул Блэк, оставались считанные дни до снятия ареста с трастового фонда и обвинений — с причастных лиц.

Это само по себе было настолько хорошей новостью, что даже если план с кошкой провалился, уж чёрт бы с ним, сказал он себе.

У порога его встретил Ривз в мокром жёлтом жилете (с погодкой и в понедельник не повезло), сидевший на чёрном ящике. Завидев босса, он вскочил на ноги с резвостью макаронины, брошенной оземь.

— Ну, рассказывай, — вздохнул тот, распахнув дверь.

— Да вот…

Томми понуро указал на кофр, и оба занесли его внутрь.

— Это и есть наша киска?

Томми пожал плечами и съёжился, глядя, как брови начальства ползут к переносице.

— Ривз, мы тут что с тобой, в русскую викторину играем? Я должен угадать, что в чёрном ящике?

— Ну, для начала его хорошо бы открыть, — предложил Томми, слегка осмелев: пропадать, так с музыкой.

— Он до сих пор заперт, что ли? Где ты его раздобыл?

— Где-где, в той самой комнате, — буркнул Ривз, следуя за Блэком, транспортировавшим ящик в гараж.

— И не удосужился заглянуть, что внутри?

— А как я туда загляну? Заперто ведь.

Ну да, логично.

Алан замедлил шаг, обернулся.

— А тогда для чего ты приволок его сюда? Ещё и пешком. Или где ты там провозился аж до полудня… Почему оставил машину? Мамочка не рассказала тебе, что на них можно ездить, а не только складировать в багажнике дурнопахнущие носки?

Томми не знал, что ответить.

— Я… это…

— Оно и видно, что «это»! — проворчал Блэк, удаляясь.

В гараже Алан срезал навесной замок, а заодно петли, и сорвал крышку. Ривз тревожно сглотнул и скрестил пальцы.

Блэк запустил руку в недра сундука, как пират, откопавший сокровища. Пальцы нащупали полированный гладкий холод, ухватили и потянули… Томми зажмурился, затем приоткрыл один глаз и успел заметить, как босс извлёк из ящика чёрную кошку. От неожиданности и облегчения он захлопал в ладоши.

— Так. Это уже хорошо, — оценил Блэк. — Не так уж ты бесполезен в поле. Как говорится, собственность — девять десятых закона. — Он ухмыльнулся, поднёс улов к свету, водрузил на верстак. — А эта статуэтка нынче определённо находится в моей собственности.

Блэк отошёл на два шага назад, пригляделся к трофею и вновь приблизился — резко, как тигр, заметивший в джунглях противника.

— Томми, это что такое?

— К-к-кошка, — отвечал Ривз, стуча зубами от холода и кутаясь в полы насквозь промокшего жилета. В гараже, всё-таки, было не жарко.

— Вижу, что «к-к-кошка». А теперь объясни мне, почему у этой так называемой кошки присутствуют, хм… детали женской анатомии — притом одни из самых выразительных?

Алан небрежно ткнул промеж лапок статуэтки, и Томми почувствовал, что ему срочно нужно сменить очки. Эти явно вышли из строя и показывали какую-то чепуху. Он снял их, с глупым видом повертел в руках и машинально протёр. Попытался посмотреть через них с другой стороны, дужками от него, но увиденное и не думало исчезать.

Прямо под белоснежным воротничком, между гладкими чёрными лапами отчётливо выступали две округлые выпуклости.

У проклятой фарфоровой кошки оказалась женская грудь!

Не какая-то там — человеческая; размер как минимум второй с половиной.

А в ложбинке — серебряный кулон, походящий на застёжку комбинезона.

Алан Блэк в это время листал снимки на телефоне. Увеличил изображение: на фотографии такого безобразия не было.

Он какое-то время переводил взгляд с экрана на статуэтку и обратно, затем вполголоса выругался.

— Если окажется, что эти сиськи не стоят пяти миллионов, Ривз, ты труп. А ну говори, это была единственная кошка в хранилище?

— Д-д-нет… — пролепетал тот.

— Что?

— Ну, там были другие, но мелкие и совсем не чёрные.

— Я спрашиваю, были ли там такие же статуэтки, как эта? Или это — единственный экземпляр?

— Н-ну, д-д-д…

— Что, прости?

— Это единственный экземпляр, — отчеканил Ривз голосом андроида, встав по струнке и вытянув руки по швам.

Славный малый. Даже ребёнку не составило бы труда определить, что он лжёт.

«А ведь ему столько же лет, сколько и Нале, — напомнил себе Блэк. — Вот только с ней не возникает ощущения, что я угодил в дошкольную группу».

Он промолчал. Всё равно ничего путного от парня не добиться. Прогнал его с глаз долой, договорился о встрече с виконтессой, да и контессой тоже. Раз уж взялся за звонки вежливости.

А потом позвонил самой Нале, где его настиг автоответчик. Блэк не придал этому значения: мало ли, девчонка вне зоны доступа или действительно куда-то уехала. Объявится.

Алан снял статуэтку с верстака и отнёс её в новую Тайную комнату, где спрятал в металлический шкаф. «С почином», — улыбнулся он. Пусть даже комнатой не пришлось воспользоваться для планирования ограбления, зато она пополнилась первым трофеем.

После работы Алан отвёз трофей в клуб. Виконтесса, как и он, не ожидала, что статуэтка окажется с сюрпризом — точнее, именно с таким сюрпризом. Сам сюрприз, как она пояснила, был заявлен производителем и организаторами аукциона. Надеялась выяснить в среду по фотографии, в чём он заключается, но не сумела. Теперь понятно, отчего: ретушь.

Она долго охаживала Фелицию на манер кота-ловеласа, изучила такие места, куда даже после тридцати лет брака не всякий отважится заглянуть, записала детали в блокнот, чем насторожила собеседника.

— Не бойся. Я никому их не покажу. Это нужно для объективной оценки, чтобы ничего не забыть.

— Ничего, говоришь?

Он подошёл сзади, ухватил её пониже спины — до румянца на щеках, до блаженной улыбки. Она облизнула пересохшие губы, заторопилась с оценкой — согласно которой неожиданная анатомия была чуть ли не основным ценообразующим фактором. Сама статуэтка, конечно, высшего качества, без изъянов, даже усы оказались из глины («Очень хрупкие, между прочим, поосторожнее с ними» — на что Алан Блэк показал, что он знает, как быть осторожным).

Затем они вместе поехали к Ираиде хвалиться приобретением. Та пригласила своего эксперта, сказала, что есть у неё на примете один господин американско-голландского происхождения, который мог бы быть заинтересован в покупке. А что до груди, так изящные формы и кошку красят.

— А всё же это не та дама, о которой вы мне говорили, — заметила она Блэку в приватной беседе.

Конечно, не та.

Той он пытался ещё раз звонить — по-прежнему автоответчик.

Но это полбеды. А вот что она и весь следующий день к телефону не подходила, Алана уже насторожило. У него, видите ли, дело сдвинулось с мёртвой точки, и даже стажёры в кои-то веки чему-то сносному научились и перестали лажать (хотя бы на время), а Нала не объявлялась.

Во вторник зато объявилась валькирия. Сама она уже находилась где-то под Клайпедой, раскручивала следующее звено цепочки. Была рада услышать, что Блэк с поручением справился, да не от всего сердца. Напомнила про Элеонору.

— Возьми и сама съезди к ней, — раздражённо предложил Блэк, мысленно добавив: и выносите друг другу мозг как-нибудь без меня.

Отключился, сосредоточился на работе. Через час позвонила двоюродная сестра, вернувшаяся на днях из Ниццы. Спрашивала, почему Джейми всё время рисует обезьян и лошадок, и покемонов в чёрных костюмах, мантиях и париках.

Она, дескать, всех уже опросила, Алан один оставался. Тот, насколько честно сумел, ответил, что тоже не в курсе.

— Возрастное. Должно пройти.

«В отличие от моей личной неприязни ко всем вышеобозначенным покемонам».

…or anyone like you

К среде выяснилось, что Поппи с лёгкой руки заложила ещё двоих соучредителей — тех, кого знала лично. Это было и плохо, и хорошо. Хорошо тем, что их головы полетели вслед за её, плохо — тем, что Блэк сам их не знал и как следствие не знал, кого знают они. Он не контролировал обстановку и рисковал. Сам вляпался в ситуацию, где рука руку моет — и обе становятся грязными.

Хорошо хоть доверительный акт продолжал действовать — а с ним и пункт о взаимной анонимности учредителей, даже бывших. И что на управляющего их трастовой матрёшкой, как и прежде, в деле неразглашения можно было положиться. Он же сам и сказал: трое выбыли, трое остались. Даже двое, по сути: Алан, кто-то ещё и его заместитель, записанный как учредитель.

Если так пойдёт и дальше, жить можно.

Вот только куда, чёрт возьми, унесло Налу? Нет, Блэку не жалко, он может и подождать, просто, как бы, он просил его предупредить.

А, может, она в беде или что-нибудь изменилось? Нет, он не волновался, функцию мандража по пустякам природа в него как-то не заложила. Просто Алан Блэк не любил повисшие спаниэлевыми ушами вопросы.

Да и ответы на них не любил — если те оказывались не по нутру.

Когда Алан вернулся домой поздно вечером, он обнаружил в прихожей письмо. Рукописное, в конверте — хотя до рождественского открыточного спама оставалось ещё два месяца.

Без обратного адреса, только с именем Налы на хинди.

Хотелось открыть конверт моментально, но Алан, не поощрявший в себе импульсивность, заставил себя добраться до кухни и приготовить чай. Не потому, что хотел пить — всего лишь воспользовался чуть более сложносоставным ритуалом, чем курение, чтобы успокоить нервы. Он терпеть не мог, когда нервничал, особенно без повода.

Уже первые строки послания вызвали массу вопросов:

Hello, my love,

It's getting cold on this island…

В каком таком смысле, my love? До подобного обмена любезностями они ещё не доходили.

Алан не сразу обратил внимание на выравнивание по правому краю. Потом хлопнул себя по лбу: это же цитата! Вот только зачем? Почему?

Прости, что не уложилась в срок, но пришлось десять раз переписывать твоё псевдомедицинское заключение.

После которого… я тоже пришла к определённому заключению.

Алан Блэк, ты интересный, разносторонний человек — адвокат, режиссёр, сценарист, стрелок из «Беретты», поджариватель креветок, рациональный иррационалист. Мне безумно понравилось проводить с тобой время и познавать новое. Для меня это были одни из самых взбалмошных и между тем органичных отношений.

Вот только…

Они никогда не были отношениями.

И вряд ли когда-нибудь ими станут.

Мы с тобой это прекрасно понимаем.

Дело даже не в возрасте, не в семейном или социальном статусе, не в сходстве или различии точек зрения, характеров, темпераментов, — всё это преодолевается при желании и взаимном доверии.

А ни того, ни другого, как раз, и нет.

В общем, Алан, я уезжаю — а когда вернусь в Лондон, полагаю, мы оба сойдёмся во мнении, что это был прекрасный октябрь, и лучше его таковым сохранить в памяти — без продолжения. Мне нелегко это говорить и, признаюсь, совершенно не хочется, но сделать это необходимо.

Лучше всего было бы, конечно, поговорить лично или хотя бы по телефону, но я не уверена, что смогу… сохранить сбалансированное эмоциональное состояние во время беседы (прости, опять выражаюсь по-научному). Поэтому пишу. От руки: так честнее, в рукописях больше души.

So long, goodbye,

Have a good life, my dear…

Nala Richariya.

На этом месте он оглушительно фыркнул и подавился бы чаем, если бы не успел заблаговременно его допить.

— Прекрасно… — пробормотал он под нос, и повторил ещё раз: — Прекрасно, дери вас всех чёрт.

Одна уехала, а за ней и вторая — притом неизвестно, куда. А SFO хоть и развинтили схему в нужном направлении, но как Блэк намекнул им, что сегодня истекли двадцать дней, и неплохо бы снять обвинения, сделали морду кирпичом, и скалились гаденько так, по-лисьи.

А ещё Алан к своему неудовольствию и вместе с тем удовольствию отметил, что девчонка налепила бунтарских пробелов между тире. Решила сыграть по своим правилам. Чертовски возмутительно, чертовски похвально.

Само письмо можно было не открывать вовсе. Удалить, как то голосовое Элеоноры. Ну или выбросить.

Ладно, посмотрим, что за «псевдомедицинский отчёт» она состряпала.

Отчёт помещался на обороте портрета, который Нала нарисовала в четверг и подписала, добавив в уголке мелким шрифтом, что сохранила себе скан рисунка.

Пациент Б. не демонстрирует откровенных расстройств, но фиксируется на юридических, навигационных и философских метафорах, заменяя эмоциональную вовлечённость контролем и сардоническим юмором. Эмпатия латентна, возбуждение выражается в риторике. Функционален, внешне стабилен, изредка подвержен лёгкой форме дисфории, особенно по утрам, но опасен лишь когда раздражён по-настоящему.

Склонен к интеллектуальному доминированию. Подыграть ему проще, чем исцелить.

Блэк поднял взгляд от бумаги, развернул её и опять начал вглядываться в рисунок. Человек с листа явно над ним издевался упомянутыми в письме «сходствами и различиями», словно (турецкий, чёрт его побери!) доппельгангер — вот только кто из них тёмный, кто светлый, предстояло ещё разобраться.

Он мысленно проговаривал пункты заключения, плюясь над каждым из них и нехотя признавая филигранную точность формулировок. Просмотрел ещё раз письмо — и только сейчас обнаружил сноску. Да не просто, а со ссылкой на видео из Ютуба. Написанной от руки. Вот это дотошность.

Ссылка тоже заставила Блэка порядком поплеваться, прежде чем он ввёл её в браузер. А уж когда она привела его к какому-то блюзовому музыкальному клипу, Алан вовсе позволил себе крепкое словцо.

Koop — Island Blues. Серьёзно?

По крайней мере, это объяснило цитату в начале письма.

«И в этом вся Нала», — признал Блэк, досмотрев клип до конца. Как всегда дерзкая, провоцирующая, но если копнуть, обнаружится глубокая философия, крик души, даже надлом…

Алан не признавал видеоклипов, особенно тех, где содержание не совпадает с текстом. Он усматривал в них умышленное покушение на расщепление сознания — трюк, который на протяжении тысячелетий находился в юрисдикции Церкви. И который ввиду ослабления влияния религии на массы в двадцатом веке частично отошёл на откуп светскому искусству.

Но в данном случае налицо было не просто двойное послание, а целая фрактальная ветка смыслов, многие из которых упирались в то, что так и не случилось.

И хорошо, видимо, что не случилось, если она так отреагировала даже на одну только возможность.

Кроме того, когда девчонка на пятнадцать лет моложе шлёт тебе песню при расставании, где звучат строки: «The truth is, we were much too young…» [1] понимаешь, что тебя только что элегантно унизили. Либо польстили, но это уж вряд ли.

Зато Алану Блэку однозначно удалось прописаться в её внутреннем мире — возможно, даже оформить постоянную регистрацию и гражданство.

Нала его нескоро забудет. Никогда.

Но вот что странно: он не ощущал приличествовавшего ситуации удовлетворения. Скорее, предвестник волнения: эмоций толком никаких, глухо — а ёрзал как на иголках. Достал сигарету, затем отложил. Подошёл к окну, вернулся за стол. Наконец принял решение, закурил. Обе подряд.

За первым решением пришло и второе. Он сбросил данные девушки Томми, чтобы тот отследил её текущее местонахождение. С одной стороны, до одури не хотелось делиться с этим хорьком столь личной информацией, с другой — ему нужны были сведения. Ривз всё равно ни черта не догадается, что для него это куда важнее, чем он сам готов был признать.

На поиск ушло не больше десятка минут, большую часть которых Томми досматривал дораму и давился лапшой навынос из китайской забегаловки.

Гоа, остров Дивар. Бунгало в небольшом переулке неподалёку от церкви, куда ведёт терракотовая дорожка из латеритного камня.

Гостит у родни.

— На них досье тоже собрать?

— Нет. Только адрес. И ещё: ты здесь долго планируешь околачиваться?

Томми невнятно замычал.

— Тогда я скажу. Вот тебе адрес взамен. — Блэк продиктовал какую-то улицу в южном пригороде и вручил ключ. — Снял на три месяца на своё имя. Надеюсь, за это время тебе хватит мозгов как-нибудь определиться с собой. А дальше ты сам по себе.

Ривз замычал что-то больше похожее на благодарность, вытянутую клещами, и был напутствован паковать вещи.

Алан тоже занялся багажом. Своим.

Ведь так или иначе едва он получит паспорт, как возьмёт первый же билет до…

А до какого, собственно, пункта назначения? Вариантов теперь было два: либо восток, либо запад. Два пути, две женщины, которые сами для себя всё решили, исключив его из этого решения и из своего будущего. Обе знали: одна по опыту, другая интуитивно, что если они дерзнут обсудить это с ним, то достаточно скоро проникнутся его точкой зрения и будут вынуждены остаться. Обе, видимо, полагали, что им сойдёт это с рук.

С каждой он был по-своему другим — в чём-то лучшей, в чём-то неожиданной и даже пугающей его версией себя.

По-хорошему, следовало бы доказать обеим, что они неправы.

Но кому первой?..

Алан скрылся в просторной гардеробной, где, миновав два увесистых платяных шкафа с нарядами Элеоноры и чем-то ещё из категории «нечего надеть», застыл у дальних полок. На секунду сверился с внутренним органайзером, потянулся ко второй сверху, извлёк оттуда гавайскую рубашку с голубым принтом сбежавшего из Vice City, ещё хранящую на воротнике нитяной узелок тайской прачечной.

«За рубежом будешь выглядеть как дурак», — предупредил его внутренний голос. Алан приказал тому заткнуться. Подумай о нём такое кто-нибудь хоть раз — сам останется в дураках.

Понедельник, 31 октября 2016 года

«Ну спасибо тебе, Джеймс Бонд, удружил!» — отфыркивался Алан Блэк, ступая по центральным улицам вечернего Мехико и медленно, но верно ошалевая от карнавального столпотворения под эгидой Día de Muertos — одновременно религиозного, философского и развесёлого праздника, стирающего грань между живыми и мёртвыми. Как если бы первые пригласили вторых на отвязную вечеринку — а те взяли и явились, и каждый в итоге отлично провёл время.

В воздухе витал аромат копаля и бархатцев, заглушаемый обильными винными парами и амбре из закусочных. Жара спадала, уступая место сумеречной свежести и даже осеннему холодку: 31 октября выдалось славное, в меру прогретое днём, потусторонне леденящее вечером.

В четверг, 27 числа Алану Блэку вернули паспорт и сняли все обвинения. Даже пожали руку и поблагодарили за активную гражданскую позицию и содействие в расследовании подозрительной офшорной активности. Он про себя ухмыльнулся: люди просто не умеют посредничать! Лавры-то предназначались валькирии.

Он сообщил ей эту новость и выпил за её здоровье бокал редкого коллекционного вина с кухни Меррис. Не удержался. Поппи теперь обитала в несколько иных краях, где стены теснее, а решётки прочнее — а Блэк до сих пор держал при себе дубликат… Рисковал, разумеется, но без риска и жизнь ведь не та.

Тем же вечером, не откладывая, он связался с детективом, запросил обновление.

Элеонора Блэк приземлилась в Мексике накануне, остановилась в центре. Одна, но уже в первый вечер завела среди местных знакомства. Собиралась посетить концерт Paté de Fuá.

Алан смутно припоминал, что о чём-то таком жена говорила последние полгода. Не часто, но и не пару раз. Он ещё посмеялся над названием группы, а про песни сказал, что ну так себе мелодийки для людей с лёгкой улыбкой и кошельком, тяжёлым сердцем и списком грехов.

Он презрительно фыркнул: знакомства! Совсем от рук отбилась. Положил трубку и заказал билет через Атлантику.

Элементарная логика: Нала так или иначе вернётся сама. За Элли ручаться не приходилось.

В юго-восточном районе Тла́уак ситуация оказалась не лучше: те же подростки в несвежих футболках и костюмах скелетов, те же ростовые куклы и смуглые лица, недавно вошедшие в контакт с текилой и не намеренные его прерывать. Тот же pan de muerto [1], жареные сосиски, лепёшки и сласти в киосках. Те же разукрашенные черепа повсюду, словно в какой-нибудь компьютерной игре в сеттинге дарк фэнтези, но с авторскими модами.

Блэк отпустил таксиста за пару кварталов до Explanada Delegacional, намеренный преодолеть их пешком, и сейчас журил себя за опрометчивость. Здесь, по всей вероятности, тоже готовился парад, и оттого приходилось прокладывать курс в гуще тел и голов, нежели наслаждаться прогулкой.

Он покачал головой, вновь помянув Бонда.

Годом ранее на экраны вышел фильм «007: Спектр», где создатели довольно гротескно изобразили вымышленный парад на День мёртвых в Мехико. Кто угодно посмеялся бы да забыл, но городские власти всерьёз вцепились в эту идею, заявив: «Почему бы и… да?»

Первой ласточкой этого самого «да» стал конец октября 2016. И Алана, по вине его Элли, угораздило угодить в самый эпицентр этого красочного беспредела.

Он кивал проходящим мимо девушкам в пёстрых платьях и улыбался особенно цветастым «Катринам» [2]. Обе руки держал в карманах — чтобы в них не порылись другие.

Вдалеке звучала бодрая перекличка духовых, так что сомнений в верности направления не возникало.

Вот и площадь. Концерт был в самом разгаре. Одна группа только что сменила другую и, судя по звукам, училась заново дудеть в свои трубы и саксофоны, или чем они там запаслись — Блэк не вникал.

Наконец грянули. Музычка оказалась на удивление бодрой и ритмичной. Алан мог бы вполне выкурить сигару-другую под нечто подобное.

Гримированный фронтмен в клетчатой рубашке почесал лёгкую небритость и завёл:

Yo vengo de una tierra lejana

Donde las aves cantan distinto…

Испанского Алан не знал, тем паче мексиканского, но довольно сносно владел итальянским. Часть сознания принялась переводить скороговорку в более привычные слова:

Io vengo da una terra lontana — так, что ли?

Dove le api cantano d'istinto… [3]

Нет, погоди, какие ещё пчёлы поют? Из какого инстинкта? Чушь собачья.

А вокалист тем временем перешёл к припеву:

Y no soy extranjero

Yo no soy extranjero en ningún lugar!

Вот это уже было ясно как день: non sono uno straniero in nessun luogo. Да ещё если lugar повторить раза три. Чтобы усвоилось, так сказать. [4]

К третьему куплету Блэк со стыдом обнаружил, что топает ногой в такт ударным. Вернул себе контроль над телом и принялся обозревать толпу.

Он здесь не ради музыки.

Но Элеонора похоже не намеревалась облегчить ему поиски. Если она вообще не передумала и явилась на площадь. Женщины, в принципе, склонны заявлять одно, а поступать по-другому.

Алан подождал смены песни и отправился прочёсывать толпу. Популярность Paté de Fuá, экспрессивность публики и её костюмированность играли против него. Да ещё эта музыка…

Paso la vida intentando olvidar lo que fuimos,

Pero no puedo olvidar

Voy llevando el dolor

Donde quiera que voy… [5]

Алан замер, прислушался. Чёрт возьми, этот кадр про него поёт, что ли? Он тоже, как ни странно, пытался забыть, кем они были друг для друга с Элеонорой. И у него тоже ни дьявола не выходило.

Nosotros Dos

Nosotros Dos

Seremos siempre una cuenta pendiente… [6]

«А вот это — правильно», — согласился он, хищно сузив глаза, как-то разом сумев угадать перевод. Решил дослушать песню до конца: уж больно хорошо звучала.

А потом слушал другую, La tempestad. Не счёл себя вправе наступать людям на ноги во время баллады, пока они раскачивались из стороны в сторону, как завсегдатаи кабака в изрядном подпитии; впрочем, не все из них были исключительно «как».

Ten en cuenta que yo estaré

Siempre a tu lado en la tempestad

Ten en cuenta siempre estaré

Toma mi mano en la oscuridad… [7]

«Как скажешь», — пробормотал он вполголоса. Пришлось признать, что это было сильно. И что ему тоже было кого держать за руку в шторм и во тьме. Оставалось лишь отыскать эту руку.

«El borracho» его повеселила. «Мексиканцы в своём репертуаре», — фыркнул он, выбравшись в первые ряды и повернувшись к сцене спиной, вглядываясь в лица. Половина разукрашена, другая заросла щетиной. Да что ж такое!

Певец рассказал анекдот, и толпа расхохоталась, зааплодировала. «El fantasma enamorado!», — объявил он, тогда расхохотался уже Алан. Только влюблённых привидений ему не хватало на этом празднике смерти!

Но музыкальное вступление увлекло, затянуло. Чем-то напомнило классику, на которой он вырос, только на мексиканский манер.

Он развернулся, поднялся на носках, оглядел сцену.

Вибрафон?! Серьёзно? А это что ещё за струнная приблуда, мяукающая похлеще кошки Налы у холодильника и завывающая, как настоящий призрак? Озадаченный, он дослушал до конца, а вместе с ней заодно и «El soñador». Это якобы про мужика, который спит и видит женщин? Или какую-то конкретную женщину? Тоже мне, удивил. По крайней мере, ему не снится судья Харпер с волосатой родинкой на лбу, кутающийся в мантию и умудряющийся картавить даже на английском.

Но когда очередь дошла до «La canción del linyera», этого Блэк стерпеть не смог. Слово linyera было ему знакомо в связке с одним аргентинским судовладельцем (точнее, исполняющим обязанности (точнее, не исполняющим)), которого можно было вполне им охарактеризовать: бродяга-лентяй, не пойми кем нанятый рулить сухогрузами и перевозками через Атлантику. Каждый фрахт с этим человеком отзывался болью в душе и документации.

Алан потерял интерес к сцене, хотя одним ухом продолжал слушать песню. Вновь развернулся, принялся рыскать взглядом по лицам, ходить между рядами, аккуратно просачиваясь между зрителями, прямо как ассасин из небезызвестной серии игр от Ubisoft.

И наконец обнаружил искомое. Точнее, искомую.

Она стояла в готическом чёрно-белом платье, таком же чертовски элегантном, как всякая деталь её гардероба. В маленькой шляпке с вуалью, которой позавидовала бы и Кейт Миддлтон. И с половиной лица, разрисованной под calavera catrina. Как ни странно, ей это шло. Даже очень. Даже слишком.

Рядом с ней возвышался мужчина в белом костюме. Время от времени он оборачивался в её сторону и что-то оживлённо говорил.

«Сволочь», — срезюмировал Алан. Преодолел разделявшие их метры, скрылся за его спиной.

Элеонора не просто смотрела концерт или слушала песню. Она жила в ней, отзываясь на каждый аккорд и пассаж. На звук голоса Яйо Гонзалеза и его жесты. Подавалась вперёд, когда он наклонялся к публике, и запрокидывала голову, рискуя потерять шляпку, когда он воздевал руки вверх.

Элли явно была счастлива и время от времени делилась переполнявшими её эмоциями со своим спутником.

— Стало быть, это твой новый любовник? — проворковал голос у её плеча. — Вам обоим сейчас придётся молить небо, чтобы моя догадка оказалась неверна. Ты ведь знаешь, что в противном случае я буду вынужден его убить. Не из ревности, нет. Просто есть черта, которую переступать крайне не рекомендуется.

Элли застыла. Затем медленно обернулась — будто на глазах у хищника, готового молниеносно отреагировать на любое её резкое движение.

— Больше месяца, — прошипела она и усмехнулась, отчего разрисованная часть её лица приобрела зловещие черты. — Теряешь хватку, Блэк.

— Можно подумать, у меня не было дел поважнее. Но не переживай: ты всегда в списке моих текущих задач, даже если не в первой тройке.

— Так себе утешение, — фыркнула Элеонора.

Он взял её за руку и безапелляционно потянул за собой. Мужчина в белом костюме заметил, что кто-то намеревался увести его даму, и вмешался на спором испанском.

— Tranquilo, — сказал ему Алан. — Mi mujer. [8]

На большее ему бы не хватило вокабуляра, но взгляд договаривал невысказанное с лихвой. Под этим взглядом человек отрёкся бы даже от престола, не то что от чужой жены.

Не желая создавать напряжение между двумя мужчинами, Элеонора последовала за мужем. Натренировавшись к этому моменту двигаться в толпе, он без труда вывел её с площади. Шторм миновал, тьма ещё только сгущалась, а её рука покоилась в его — как и должна была.

— Ты хорошо провела время? — спросил он с заботой, сквозившей в его голосе достаточно искренне.

— Достойно. До определённого момента.

Алан не стал реагировать на её последнюю реплику.

— Признаю, музыка не так уж плоха. А Яйо… — Он кивнул в сторону фронтмена, старательно выводившего припев, — ну, похож на меня немного, не скрою. Если смыть весь этот грим, возможно, даже больше. Уж не потому ли ты выбрала его концерт, Элеонора?

На сей раз реагировать не стала она. Вздохнула, позволила себя усадить в ловко задержанное авто.

— Из тебя получилась хорошенькая Катрина, — нехотя признал он позже, в гостиничном номере с видом на Площадь Конституции и как следствие мертвецкую вакханалию вокруг надувного скелета с гитарой и в шляпе. — Знаешь, в Лондоне мне чуть ли не каждый день приходилось встречать напыщенных франтих, не заметивших, как превратились в скелеты из собственных платяных шкафов, но ни разу не доводить вступать с ними… в более тесные отношения. До сегодняшнего дня я и не знал, что это, оказывается, моя фантазия. Которую предстоит удовлетворить. Прямо сейчас.

Он взял её левую руку в свои ухоженные ладони, мягко сжал пальцы, невзирая на её сопротивление. Элеонора возмущённо фыркнула и попыталась его оттолкнуть.

— С ума сойти! Не успели мы подняться в номер, как ты уже требуешь восстановления в супружеских правах! Не сделав ровным счётом ничего, чтобы этого заслужить.

— Войти мы всё-таки успели, — жёстко возразил тот. — Уже достижение, не правда ли? Я был джентльменом, хоть мне и далось это с трудом. Ты бы видела, как ты неотразима. А права не требуется заслуживать — они прописаны в договоре. Печать на котором до сих пор действительна.

Он выразительно указал на безымянный палец её руки, где красовалось плетёное кольцо из белого золота.

— Ты по-прежнему носишь его. Одно это красноречивее тысячи слов и отменяет любые твои возражения.

Он поцеловал по очереди каждый из пальчиков её левой руки, затем правой. К мизинцу она сдалась.

— Это был мой знакомый, на площади, — прошептала она. — Ничего серьёзного. Показал мне город, свозил к руинам…

— Я знаю, — ответил Блэк также шёпотом. — Думаешь, я бы не сумел распознать что-нибудь непростительное? Я ведь не просто так тасовал документы в Пятёрке. Кстати о документах: почему ты не сообщила о том, что меня вызывали в SFO? Это было совсем не любезно с твоей стороны. Так и знай, мы ещё вернёмся к этому разговору… в более… формальной обстановке. А пока — иди-ка сюда…

Он не стал снимать с неё платье, чтобы не нарушать образа — ограничился лишь бельём. Будто прославленный маг-иллюзионист выудил винтажный бюстгальтер из строгого декольте, отбросил за ненадобностью, накрыл ладонями грудь. Осторожно, словно бы проверяя, всё ли на месте — да, честно говоря, и не словно: ведь существовал риск взбалмошного пластического вмешательства. К счастью, беда миновала, и мир в его руках принадлежал лишь ему, как и должен.

Она могла бы ему не ответить. Могла отказать… нет, не могла. Алан есть Алан, и при всех его недостатках он знал, как к ней прикасаться, что ей говорить.

Вёл себя так, будто ничего не случилось. Будто Элеонора не дала ему ясно понять, что не желает больше оставаться частью его жизни.

Нет смысла находиться рядом с человеком, который в упор тебя не слышит. Не слушает. Фильтрует. Все десять лет кряду — но в последнее время особенно. Как будто в её ближайшем окружении таких людей не было предостаточно.

Нет, Элли, конечно, не питала иллюзий собственной значимости и эксклюзивности в глазах Алана Блэка, когда связала свою судьбу с ним. Это было отчасти притяжение, отчасти — расчёт. От большой части — провозглашение права на собственный голос: её выбор взмутил и без того нечистые воды родственных отношений; ей прочили куда более перспективных, но неугодных женихов, в ультимативном порядке, попутав двадцать первый век с девятнадцатым.

Ну и, конечно же, свойственная всякой женщине непоколебимая уверенность в способность изменить другого, оказать на него благотворное влияние. Ведь известно же, что рядом с достойной спутницей даже мужчина может стать человеком.

Правда, к этому изречению забывают добавить, что для успеха необходимо желание самого мужчины меняться. Ну или хотя бы искренняя любовь к своей избраннице.

Чашу этой поправки Элеоноре за десять лет брака пришлось испить досконально: у Алана не было, как водится, ни любви, ни желания. Ну или желание было — только отнюдь не «меняться». Просто, само по себе: уж чего не отнять!

Она хотела, чтобы тот любил её… Увы, этого Алан не обещал, а вот «любил» исправно. Подолгу. Со знанием дела. Временами неистово.

С возрастом она признала, что можно вполне удовольствоваться этим. Придётся.

Последние лето-осень выдались напряжёнными, деловыми — даже такой аспект на время покинул семейную гавань. Но это — мелочь, пусть и досадная. Нечеловеческий график работы — тоже, в принципе, мелочь: оба приходили домой поздно, если вообще приходили, и почти не пересекались. Она оставляла ему послания на зеркале в ванной — кусочком душистого мыла или губной помадой, самые тайные — в облаке пара на запотевшем стекле. Он изредка отвечал, чаще — нет. Она пыталась быть рядом, даже не имея возможности. Он принимал это не как должное — по ощущениям, как обыденное, а порой как раздражающий фактор.

Тогда она оставила попытки наладить коммуникацию. Сказала себе: просто период такой. Просто Brexit, магнитные бури… шутка, конечно, но удобно списывать невзгоды на внешнюю обстановку.

23 сентября ей исполнилось тридцать два года. Не круглая дата, но значимое событие, да ещё и пришедшееся на пятницу — Элли желала использовать этот день в качестве передышки. Возможности провести вечер с мужем, только вдвоём. Конечно, он об этом знал. Конечно, «принял к сведению». Утром оставил в кухне подарок: коробку французского печенья пяти сортов и серьги Cartier с рубинами и бриллиантами. Дорогая, статусная вещь, соответствующая её образу. А вечером Элли сидела одна за праздничным столом. Муж задержался на заседании, потом решил, что ужин с клиентом в данном случае будет перспективнее. «Ты ведь не расстроишься, правда?» — «Конечно, расстроюсь». — «Тогда извиняюсь. Тем лучше: по крайней мере, тебе не всё равно, и ты не пытаешься скрыться за ложью. Ценю в тебе это. Ciao».

Это последнее ciao, которое она так любила, вдруг вывело её из себя. И этот его беспристрастный взгляд, говорящий: «Я по тебе не скучаю, ведь я никогда и не был рядом». Они общались по телефону, и взгляд она видеть никак не могла — но, тем не менее, видела.

Тогда она и отправилась собирать вещи, составляя попутно для Алана подробное голосовое сообщение, в котором изложила свой взгляд на события — и что дальше так продолжаться не может, и что его приоритеты ей очевидны, но не созвучны, и что она для него — статистка в пьесе, если не декорация, а обладать не значит любить. Быть любимой вещью не то же самое, что любимой женщиной. И прочее, прочее… А он это даже слушать не стал!

Причём сам признался — с довольной улыбкой, восстановив суверенитет. Гордый этим штрихом, как подросток первой победой над комендантским часом и неприступной подружкой.

Оставалось только вздохнуть. Не было сил спорить, кричать — кричала она, между прочим, довольно. И совсем по другому поводу, с другим настроением. Как не кричала уже свыше двух месяцев — и вряд ли смогла бы с кем-то другим.

Именно это, в конечном итоге, решило дело.

Она выторговала день на то, чтобы погулять вместе по городу, насладиться карнавалом новой жизни на костях, а к вечеру оба выехали в аэропорт.

— Но ты не думай, что я ничего не понял, Элли, — сказал он жене, прежде чем элегантно провести её по трапу в новенький самолёт. — Не люблю, когда оскорбляют мой ум. Начиная с середины ноября — самое позднее, с декабря, я планирую разгрузить свой график. Чтобы больше времени оставалось на более важные занятия. На более важных… людей.

Пауза в его речи была едва заметна и ощутима лишь для тех, кто хорошо его изучил. Видимо, этот пассаж дался ему нелегко. Но хоть какое-то усилие над собой. Уже прогресс.

— Кстати, — добавил он напоследок, — ты в курсе, что наша фройляйн Шпигель к Рождеству будет зваться фрау Викрамасингхе? А теперь угадай, как часто она будет к нам приходить со следующего года и кому придётся в её отсутствие гладить мне рубашки?

Самолёт взял разгон, пронёсся по взлётной полосе, как гепард по саванне, оттолкнулся от благословенной земли ацтеков и устремился в осенние кучевые облака, унося с собой добрый десяток умеренно смуглых молодцев, намеренных попытать счастья в Альбионе, разноцветных туристов всех мастей и степеней бестолковости, честных граждан, спешащих воссоединиться с семьёй, странников, авантюристов, дельцов, орущих детей и одного юриста с супругой в бизнес-классе, преодолевшего наконец очередной топливный кризис — не первый, конечно, но и далеко не последний в его насыщенной жизни.

Алан Блэк мысленно пролистнул последнюю главу и с чувством глубокого удовлетворения поставил аккуратную финальную точку — оставив, однако, местечко и для постскриптума.

Ведь так или иначе у него по-прежнему сохранялось невостребованное действие, которое обворожительная студентка на стыке двух культур ему задолжала.