© Москвина М.Л.

© Тишков Л.А., иллюстрации.

© Бондаренко А.Л, художественное оформление.

© ООО «Издательство АСТ».

Когда мы познакомились, Лёнечка был студентом-медиком, худым, длинноволосым, длинноносым. Пытался поступить на биофак МГУ – провалился, и мама, уральская учительница из маленького городка Нижние Серги, упросила его поступать в медицинский. Ей хотелось, чтобы он выучился на врача и вернулся домой.

Как мы с ним встретились – не пойму, ни шанса на миллион, а вот поди ж ты – подруга сказала: есть жених, медик, не за горами распределение – надо бы остаться в Москве. А вообще он художник-любитель…

– Заманчиво, – ответила я, свободная как птица.

В модном пиджаке в голубую клетку, американском, который подфарцевал ему однокурсник по лечебному факультету Витя Савинов, он пришел просить моей руки и был радушно принят у нас дома – Люся накрыла поляну, мы выпили, закусили… А он не просит руки и не просит. Родители глядят на меня вопросительно. Я пихаю его ногой под столом.

– Ну, мне пора, – сказал Лёнечка, поднимаясь.

– Что ж ты руки-то не попросил? – я спрашиваю его у самой двери.

– Ах да! – вспомнил он. – Прошу руки вашей дочери!

– А ноги? – спрашивает Люся.

Учеба в медицинском ему давалась с трудом. На пятом курсе пора защищать диплом, а никак не получалось сдать анатомию. Приходилось «отрабатывать» часы – по вечерам в анатомичке.

Лаборант, склонившись над чьей-то неподвижной фигурой:

– Что тебе надо? Какая часть тела?

Выуживал из большого чана с формалином, к примеру, голень или целую ногу. Это называлось препаратом.

Или спрашивал:

– Тебе какую печень – алкоголика или нормального человека?

Лёня смотрел на этот тлен и прах, на сухожилия, связки, ссохшиеся мышцы, нервные пучки – и глубокая печаль наполняла его сердце. До того удручающе выглядит анатомический театр, обитель болезней, страданий и смерти, что примириться со всем этим просто невозможно – только воспарить.

Когда он приходил домой, усаживался на диван моей бабушки Фаины с двумя валиками и диванными подушками, со всех сторон у него Аполлинер с Лотреамоном, Элюаром и Бретоном, тетрадки переписанных стихов из редких книг в Ленинке (издания футуристов – Крученых, Терентьева, Хлебникова). К тому же рядом с институтом находилась библиотека профсоюзов, и выдавали книги Заболоцкого, Мандельштама в читальном зале.

Всё смешивалось у него в голове – возвышенные образы поэтов Серебряного века и куски разъятой плоти, запах формалина, атлас анатомии Мясникова, трехтомник доктора Соботты с иллюстрациями Хайека, добытый в магазине медицинской книги, оттуда он копировал рисунки, увеличивая в десятки раз, сопровождая поэтическими текстами.

Новые образы складывались и обрастали плотью, они рождались из другого измерения, явился новый смысл существования человеческих органов, это были не просто куски плоти, которые болят, кровоточат, разлагаются, они встраивались в другую систему координат – космическую. И стало как-то легче жить, учиться, изучать анатомическое строение телесных частей.

Он углублялся в языковую толщь анатомии.

– Прислушайся, – шептал мне в ночи, – как звучат слова «фаллопиевы трубы» или «варолиевый мост», «бронхиальное дерево», «слезные мешки» – так и вижу, – бормотал, – идет согбенный человек и несет за плечами огромный мешок, полный слез…

Он учился медицине, рисовал, писал стихи. После института год работал в гастроэнтерологическом отделении врачом. Тогда родился миф о космическом желудочно-кишечном тракте – Лёня взялся утверждать, что мы – всего лишь пища огромного космического желудка и перевариваем переваренное.

Стал изображать слоновьи хоботы и шланги водолазов, тянуть, тянуть эти бесконечные трубки от звезды до звезды, из центра солнечного сплетения прямо в бесконечность.

«Однажды, катаясь на лыжах в заснеженном уральском лесу, я встретил великий желудок, тихо лежащий среди снегов…» – без черновиков и эскизов, будто в полусне, набело, он рисовал и писал кисточкой в альбоме поэму «Хрустальный желудок ангела».

Как-то ночью нам обоим приснился Желудок, он был полон драгоценных камней: сапфиры и изумруды, рубины и опалы, бирюза и другие самоцветы посыпались на пол, ослепив нас своим сиянием. Наутро в Коломенском возле разрушенной церкви села Дьяково Лёня увидел помороженного ангела у забора наполовину в снегу с заиндевелыми крыльями.

– Возьми мой желудок… – тот прошептал.

Хрустальный желудок, в котором мерцает его душа.

– Разобьешь, – Лёня думал, – и она вселится в тебя, и ты улетишь в небеса вместе с лыжами, улетишь, не вернешься, исчезнешь за облаками.

Вечером я легла, погасила свет и в окне увидела далекую голубую точку. Эта точка меня взволновала. Ляжешь под тепленькое одеяло, свернувшись калачиком, кукурузка на плите, две инжирины припасла себе на утро, сыр рокфор… Всё налажено, уютно… Внезапно такая точка голубая проникает в твое окно, в твое сознание, в картину твоего полуночного мира, а я-то знаю, что никакая это не точка, а громадная полыхающая звезда, свет которой летит миллиарды лет! Небось, она сгорела давным-давно, как наше солнце вспыхнет однажды, залив ослепительным сиянием небосклон…

Огромный космос подступил ко мне, как океан к какому-нибудь острову Формоза, пришлось с головой накрыться одеялом. Но всё же иногда высовываться и поглядывать на голубую точку.

– Понимаешь, – неодобрительно качал головой Лёня, – твое творчество и жизнь слишком переплетены. Ты танцуешь эту жизнь, и тебе нужно, чтобы всё вокруг тебя танцевало. Так ты этим танцем и изойдешь.

– Да, я изойду этим танцем, – я отвечала своевольно, – но он будет продолжаться, уже без меня.

Короче, Лёня велел мне сшить ангела с крыльями, чтобы тот лежал на кровати и дышал. А под эту длиннющую кровать собрался поместить наполненную новогодними огоньками хрустальную вазу моей тетки Анны, заслуженного работника питания, бывшего директора столовой.

Узнав, что я собираюсь ваять трехметрового ангела и нуждаюсь в трикотаже телесного цвета с аурой близких родных людей, Лена Шубина принесла мне нательное белье своего папы.

Мне глубоко чуждо искусство кройки и шитья, ни фартука, ни трусов у меня не выйдет, как ни старайся. При этом я могу сшить любого человека из тряпочек в полный рост, если он немного попозирует.

Возделывать ангельский лик я начала с носа: это как первая нота, если ее возьмешь верно, остальное споется само собой. К его созданию я приступила как демиург к сотворению мира – вдумчиво и вдохновенно, имея в виду не только наружную часть – боковые стенки, хрящ крыла, костную перегородку, но и так называемые cavitas nasi – носовые полости, устланные изнутри слизистой оболочкой.

Пока возилась с носом, ей-ей, мне казалось, что Господь с ним явно перемудрил: нос и нос, обычное дело, а там и крыловидная ямка, и сошник, преддверие и порог, нёбный язычок, хрящи крыльев – уйма всяких косточек, хрящиков, складочек, один решетчатый лабиринт чего стоил!

Манили, не скрою, более легкие пути, без подробностей, к тому же у ангелов, вероятно, не столь сложносоставные носы, как человечьи. Но, к моей чести, я не прислушивалась к доводам рассудка. Настолько тут всё задумано совершенно – ни убавить, ни прибавить! Однако найдётся ли кто-нибудь в подлунном мире, кто хоть на миг ощутил признательность влажной слизистой в собственном носу? Обратился ли к ней со словами любви и признательности: «О, моя дорогая слизистая! Спасибо за то, что каждый мой вдох, который в любой момент может оказаться последним, ты очищаешь от пыли мерцательным эпителием, увлажняешь и согреваешь, подготавливая к соприкосновению с нежной тканью моих несравненных легких…» (сшитых из шелковой бабушкиной ночной сорочки).

Всё поражало меня: чудо света – глазные яблоки… Слух и зрение, обоняние и осязание – все эти непостижимые явления. А завитки ушных раковин, хрящ наружного слухового прохода, барабанная перепонка… То, что их двое в этом мире!

Но особенно Слушатель волновал меня и тревожил, исчезающий, как мираж, стоит попытаться его обнаружить, – да и существует ли он, и отделён ли от звука? Когда шила уши, слушала Боренбойма, он играл Шопена, и внезапно почувствовала – ни меня нет, ни Боренбойма, только звук, только звук… Да еще под впечатлением целый день насвистывала похоронный марш!

Печень, почки я не поднимая головы украшала жемчужным бисером, мочевой пузырь – золотыми нитями.

Лёня, знай, поддавал жару.

– Что за мелкие стежки? – возмущался он. – Печень – двойная гора, покрытая хвойным лесом, травой, колокольчиками и ледниковыми глыбами. Мочевой пузырь с почками – огромные дождевые облака…

Он читал тело как раскрытую книгу, как поэзию, полную грез, меланхолии и священного ужаса. Рисовал себя спящим внутри желудка мира, утверждал, что двенадцатиперстная кишка плавно переходит в мышечный космический мешок, во мгле которого горят созвездья, представлялся желудочным путешественником…

И в конце концов материализовал четырехметровую сущность по имени Стомак, автономный желудочно-кишечный тракт с нижними конечностями в прямой кишке, извилистый, как жизненный путь человека, чуткий и уязвимый, прекрасный, как рождественская елка, могучий, словно уральский горный хребет.

В Доме художников на Лёниной выставке ноги, торчащие из заднего прохода, пришлись не по вкусу прозектору Первого медицинского института, великому знатоку анатомии Льву Ефимовичу Этингену. В толстых очках, с белой шкиперской бородкой, этот человек ведал всё о каждом органе, однако больше всего на свете его влекла мифология, аллегории и символы телесного устройства. Прослышав о выставке, он отложил все дела и пришел посмотреть, что у нас тут за разгульное пиршество плоти.

Архитектонику Стомака счел он сокрытием подлинной сути.

– Сия композиция, – клянусь, он так и сказал, – увидь ее Пушкин, лишила бы нас бессмертных строк об афедроне, Рабле – чудесных пассажей о кишечных ветрах, врачей проктологов – пациентов с геморроем, и только дети бы радовались, что некуда поставить клизму. Надеюсь, – профессор обратился к Лёне, – заднепроходное отверстие заткнуто опорно-двигательным аппаратом не из-за вашей мизантропии?

Что Льва Ефимыча заворожило – это Сердце. Оно лежало на подиуме и привлекало внимание посетителей. Кое-кто не выдерживал и дотрагивался до него пальцем. Несколько сортов бархата пошло на него: аорта – алая, лёгочная вена – голубая с мягким ворсом. Ушки сердца обнимали правое и левое предсердие, из-под них проступали arteria coronaries – правая и левая сердечные артерии. Когда я его шила и осыпала драгоценными каменьями – почему-то страшно волновалась, мне казалось, я нахожусь в соприкосновении с самим ядром универсума.

Великий кукольник и художник Резо Габриадзе, увидев это чудо, дрогнул и тайно попросил меня сшить для него такое же.

– Просите что угодно, – я отвечала Резо, – печень в цветах или фаллос из золотого плюша, увенчанный алым рубином, но только не сердце – оно неповторимо.

Я чувствую себя наделенной магической силой. Раньше, увидев, например, женщину с чемоданом, я неизменно подруливала и принимала на себя ее ношу. В Москве было поветрие: иногородние и областной народ затоваривались колбасой в немереном количестве, – тогда я буквально сбивалась с ног.

Одну приезжую тетку подхватила в метро после вечерних занятий в университете, та из Анапы ехала к сестре – глухой старухе в Малаховку. В ночь-полночь мы тащились лесной тропой, я – с ее неподъемной сумкой, откуда веяло нагретым самшитом, лавром, соленым прибоем и явственно доносились ароматы сахарных помидоров, зрелых персиков, сочных абрикосов…

Тишков меня чуть не убил, когда я вернулась домой в третьем часу ночи.

– Я запрещаю тебе, – кричал он, – таскать сумки и чемоданы первых встречных и поперечных!!!

Я же виновато топталась в прихожей, и в руках у меня горела кисть напоенного солнцем южного винограда.

Время уменьшает славу наших тел, с годами я переменила стратегию. Теперь, если в поле моего зрения попадает согбенный прохожий под тяжестью непомерного груза, я просто шепчу ему вслед: «Да будет ноша твоя легка, усталый путник!» и следую дальше, уверенная, что он зашагал куда веселей, а его поклажа стала невесомой. Но – даю слабину, оборачиваюсь и вижу такую картину: сам он превратился в мула, а по бокам его хлещут пудовые тюки.

Так же и с целительством, и с обращением хаоса в гармонию, и с вразумлением народов… Особенно это касается хождения по воде. Тут есть три варианта: или ты шагнул и пошел, или у тебя вырастают крылья, или море расступается перед тобой.

…Ни того, ни другого, ни третьего.

Но, как говорил Джордж Харрисон, лучше иметь бас-гитариста, который не умеет играть на гитаре, чем его совсем не иметь. Поэтому Лёня по-прежнему верит в меня и зовет Валентиной с фабрики мягких протезов.

Тем более с сердцем мне удалось прорваться к чему-то вневременному и бесформенному в своем сиянии. Такая вокруг поднялась суматоха – я чуть не возгордилась, ей-богу.

– Блестящая работа! – сказал Лев Ефимович. – Позвольте, я сфотографирую этот весьма своеобразный орган, который участвует во всех наших жизненных проявлениях от первого и до последнего вздоха? Известно ли вам, что гомеровские герои для обозначения сердца в зависимости от ситуации использовали три слова: кардиа, этор и кер, – он немного грассировал и выражался высокопарно.

Этингену было дозволено всё. Он брал мое сердце в руки, оглядывал со всех сторон, прижимал к груди, не мог налюбоваться.

Я же, в свою очередь, была заворожена Этингеном. Мне нравятся диковинные люди, я к ним питаю особенное пристрастие: их необычная манера говорить, странные слова и мысли, которые мне никогда не пришли бы в голову, – всё в них пленяет меня. Поэтому спустя пару дней я примчалась на лекцию Этингена, посвященную сердцу.

Лёня одобрил мою любознательность, стремление докопаться до сути; кроме того, со временем выяснилось, что я ввела в заблуждение Резо Габриадзе: еще четыре сердца вышли из-под моего пера. Ибо, сотворяя Голема из праха земного, собираясь дунуть в лицо его дыхание жизни, чтобы стал он душою живою, снабди свое чудище добрым отзывчивым сердцем.

Крошечное – размером с фасолину – вложила в грудную клетку Никодима, героя пьесы Лёни «Живущие в Хоботе» с ладонь величиной, сшитого мной по образу и подобию самого Тишкова. Всё у него было как у людей от макушки до пяток: локти, колени, ключицы, ноздри и веки, дужка, хрусталик и все остальное – то есть нормальный человек мужского пола, но это грубо сказано – просто человек – с выразительными руками, печальным взглядом, страшно беззащитный, как всякий голый и грустный обитатель этой Земли.

Второе – для книги «Железный Дровосек» на металлических пластинах. Цинковые страницы служили частями тела Дровосека; сложенные вместе, они формировали его фигуру. Откроешь первую пластину и читаешь:

Когда умер Железный Дровосек, мы, двадцать патологоанатомов, решили подвергнуть его тело вскрытию и узнали, что лицо, грудь и правая рука его были железные. Его живот, печень, легкие, пупок и левая нога были из железа…

Переворачиваешь следующую железную страницу, и там, в середке, сердце Дровосека из мягкого и теплого бархата – ровно в том самом месте, о котором Этинген говорил на лекции в Первом Меде:

– Согласно всезнающему Далю, сердце – это грудное чрево, нутро нутра, сердо, середина…

Оно тихо лежало внутри железной груди и казалось еще живым. А-а вот он какой Железный Дровосек, уверял, что весь из железа, а сам!..

Третье сердце было для Водолаза – мифического существа из сказаний моего мужа, навеянных воспоминаниями детства, когда по дну Сергинского пруда в свинцовых башмаках и шлеме из меди и латуни ходили водолазы – искали утопленника. В сердце такого Водолаза – круглое окошко, в нем зажигается электрический свет, гаснет и вновь зажигается – как проблесковый маяк в море ночном. В окошке на маленькой табуретке сидит безмолвный смотритель и следит за работой сердечного маяка…

Особо не заморачиваясь, я сшила обычную сердечную мышцу – с желудочком, всеми делами. Но в сердцебиении крылась жгучая тайна, так и не разгаданная мной. Да и анатом Этинген чувствовал себя нетвердо в этом вопросе.

– Самое интересное, – он разводил руками, – что никто не знает, почему на третьей, в начале четвертой недели зародышевой жизни эта мышечная ткань начинает сокращаться. Нет, понятно, в каждом из нас заложена генетическая программа. Но отчего у всех людей одинаково? Может, в этот момент, – размышлял Лев Ефимыч, – устанавливается связь с чем-то высшим, которая далеко выходит за пределы земного шара? И налаживаются синхронные ритмы с мирозданием?

Голос его гулко звучал под сводами старинной аудитории-амфитеатра, которая помнила еще физиолога Сеченова («Сеченов меня вдохновил на первую бороду!»). Так же гулко разносился стук мела по доске. На парте прямо передо мной перочинным ножичком было нацарапано: «Лев Ефимыч без бороды – не Лев ЕфимычЪ».

Я с любопытством поглядывала на его слушателей. Что за курс такой? Оказалось, факультатив, совершенно необязательное занятие, а тут яблоку негде упасть.

– Фанклуб Ефимыча рулит, – объяснил мне паренек по соседству.

«Прикольный Лёва» называли его студенты, «офигенный чел», «угар мужиг», «классный чувак», «лучший препод всех времен и народов».

Байки Лёвы перелетали с курса на курс, из уст в уста, цитатник великого Мао отдыхает рядом с цитатником Этингена.

«Что, Иванушка, не весел, что ты хобот свой повесил?» – нерадивому первокурснику.

На неверный ответ: «Это у вас. А у нормальных людей?»

«Что такое У??? Недоделанный Х!!!»

«Какая кровь находится в ячейках полового члена – артериальная или венозная?» Девушка – простодушно: «Артериальная…» Ефимыч – браво: «Если бы у меня там была артериальная, я бы им стены пробивал!»

На семинаре по репродуктивным органам Лёва для наглядности сел меж двух студентов, приобнял их за плечи и откинулся назад: «А теперь представьте, что я – матка!»

По рассказам очевидца, на лекции парни прикалывались, профессор попросил их остаться, нарисовал схематично на доске мужское достоинство и спрашивает: «Что это?» Самый бойкий ответил – хуй. «Неправильно, – строго сказал Лев Ефимыч, – это половой орган. А теперь хуй кто из вас получит у меня зачет!»

«Дети, я не вредный… я ОЧЧЕНЬ вредный!» – гласил эпиграф цитатника.

Когда Лёва произнес: «Данте в „Пире“, опираясь на Боэция, Платона, Цицерона, Авиценну и аль-Газали, называл сердцем сокровенную сердечную тайну, вместилище души: оно скорбит, поет, терзается и созерцает, и мы ведь тоже клянемся сердцем, а не ухом, печенкой или ягодицей», – кто-то поднял руку и спросил:

– Существуют ли анатомические отличия влюбленного сердца от невлюбленного?

Последовал ответ:

– Вряд ли анатом, взяв в руки сердце, скажет – любящее оно или нет, даже гистологи на тонких срезах под электронным микроскопом не смогут найти морфологические отличия. Но! Истории медицины известны случаи, когда после пересадки сердца пристрастия пациента полностью менялись на предпочтения донора…

Тема была животрепещущая – Лёня сочинял либретто к мюзиклу, который так и назывался – «Пересадка сердца».

Прямо и неподвижно лежит на хирургическом столе огромный человек, пристально устремив в небо невидящий взор. Хирург берет сердце и вкладывает в его отверстую грудь. Тревожная музыка, переходящая в лирическую – слышится стук оживающего сердца. Внезапно в оптимистическую тему жизни, побеждающую смерть, врывается режущий слух трубный глас и бой барабана. Органы поднимают бунт против инородца.

Появляются танцоры – в образе легких – наполняясь воздухом, расправляясь во всю ширь, они возносятся к потолку и кружат над сердцем…

Далее вариации разгневанной печени с желчным пузырем и возмущенного звездного желудочно-кишечного тракта… Почки – веселые дочки, словно дождевые облака висят на тонких нитях под диафрагмой небесного свода, мочеточники впадают в мочевой пузырь, надувшийся, как упырь, внутри у пузыря штормит желтое море…

В апофеозе восставший фаллос золотой исполняет арию «Все на штурм чужака!».

Герои возбуждены, потрясают вилами и лопатами, веслами, косами и граблями. Под какофонию трубы и барабана они танцуют воинственный танец, бросая в зал грозные реплики:

– Кто он такой?

– Пришей-пристебай!

– Пускай убирается – откуда пришел, здесь нас и без него хватает!

– Держите, товарищи, наше оружие, все поднимайтесь на бой…

– Сердце нельзя беспокоить, остановитесь, безумцы! – пытается образумить их Селезенка в кружевном сарафане.

Ее никто не слушает. На мрачные лица внутренних органов ложится вечерняя мгла.

Гонимое Сердце начинает дрожать, озаряется красным светом…

Дальше – тишина. Иммунное отторжение грозило гибелью реципиента, а это не входило в Лёнины планы. Не подоспей на помощь Этинген, мир так и не увидел бы эпохальный спектакль, премьера которого состоялась в начале третьего тысячелетия в Центральном доме работников искусств.

Довольный Ефимыч сидел в первом ряду с программкой, где Лёня ему воскурял фимиам в качестве научного консультанта: в критический момент Этинген подсказал, что в случае отторжения донорского сердца удаляется селезенка.

Это дало импульс мощному драматургическому ходу: кроткая, чистая селезенка, словно пасхальный агнец, искупляющий и непорочный, была возложена хирургом на алтарь: Agnus Dei, qui tollis peccata mundis, miserere nobis…[2]

Тема жертвоприношения звучит в трагическом тембре саксофона. Гибель селезенки знаменует покаяние грешников и всеобщее примирение. В финале

Сердце празднует воскрешение, в организме воцаряется гармония, хирург утирает пот со лба: операция прошла успешно.

Иногда Лёня сам не понимал, что за образы всплывают у него из подсознания, теснясь и наступая друг другу на пятки. Вдруг давай сходить с ума по Луне, начертил эскиз месяца, заказал в мастерской световой объект «Луна» и пустился с ней в бесконечное странствие, сочиняя истории о Луне и Земле, о хлебе и соли, о звездах, которые падают, и о людях, которые превращаются в звезды, – чем снес крышу всему миру, но не смог зажечь Этингена. Хотя именно Ефимычу принадлежит великое изречение: «Не только анатомия, но и астрономия описывает нас!»

Шли годы, мы объехали земной шар, фотографируя «мужика с Луной» на крыше заснеженной высотки в Чертанове, на чердаке дачного дома, на ступенях заброшенного храма в Тайване, на Эйфелевой башне и на пустынном арктическом острове… когда к нам прилетела весть: «Сегодня утром по дороге на работу умер Этинген Л.Е.».

Летняя сессия, ехал на экзамен, поднимался по лестнице на «Охотном Ряду», вдруг всё поплыло у него перед глазами, то ли запотели очки, то ли что. Он присел на корточки, опершись о гранитный барьер… Здание «Националя» наклонилось и стало менять очертания, стены вытянулись, сверкнули на солнце, превратившись в белоснежные гряды Памира. Теперь он увидел себя на горе, куда как-то раз отправился с альпинистами в валенках и тулупе до пят, в дочкиной шапочке, с переносным ящиком – в нем сидела крыса. На ее примере Лев Ефимыч хотел показать покорителям вершин, сколь вредна гипоксия для организма – и, разумеется, всю дорогу служил мишенью для шуток и насмешек. …Дыхание редкое, озноб, сонливость, головокруженье, сухость во рту – …типичное кислородное голодание… Он попробовал нащупать пульс и не нашел его.

Но история с «Хрустальным желудком» имела продолжение. В Третьяковской галерее на длиннющей кровати спал трехметровый ангел. На спинке кровати висели крылья. А над кроватью, как коврик на стене, – занавеска из тюля, на ней проецировался видеофильм: шагающий по глубокому снегу человек в валенках и с крыльями за спиной. Он поднимается на вершину горы и прыгает вниз, исчезая в облаке падающего снега.

– Там огромный мужик лежит и дышит, – говорили посетителям галереи гардеробщицы.

Потом инсталляция «Снежный ангел» улетела в Германию на выставку в Кунстхалле Фауст в Ганновере. В Ижевской картинной галерее дремал наш ангел, люди приходили к нему и смотрели его сны. В львовском старинном монастыре можно было увидеть спящего ангела в бывшей часовне, его заснеженный сон витал под высокими сводами, а на тумбочке перед ним стояла хрустальная ваза с красными новогодними огоньками.

Правда, какой-то злоумышленник, пока ангел спал, вытащил у него изо рта язык. Неясно, где это произошло, не будешь ведь всякий раз проводить подробную инвентаризацию. Язык чистый, всё как надо: борозда, слюнные железы, сосочки, вкусовые луковицы, уздечка, бахромчатые складки… Не празднословный, не лукавый…

Но Лёня не слишком огорчился, ведь наш снежный ангел не собирался выступать на пресс-конференции.

– Главное, – говорил, – чтобы не разбили хрустальный желудок и в хрустальных осколках не увидели очертания ангела, иначе ангельская душа вселится в него, тогда он прицепит свои лыжи к ботинкам, оттолкнется палками от подоконника и прыгнет в небесную даль… А люди внизу поднимут головы и скажут: «Смотри, небесный лыжник! Смотри, скорей! Там, над крышами…» Но тот ничего не увидит. И только две белые полоски останутся на голубом небе, а после медленно исчезнут, размытые небесным ветром.

Вообще, это удивительная история – фантасмагория в духе ее героя, Даура Зантария, писателя русского и писателя абхазского, которого я повстречала в Доме творчества «Переделкино», увы, не в лучшие его времена.

Скорей всего, мы не случайно оказались за одним столом, недаром в своем дневнике он когда еще написал: «Сразу понял, что мы будем дружить в е ч н о, так что первые два года не подходил к ней, как будто не замечал». За целый месяц мы единственный раз встретились в столовой. Он был весь в себе, чем-то мрачно озабочен, искоса взглянул в мою сторону, спросил, чем я занимаюсь. Я скромно ответила, что – писатель. Даур недоверчиво на меня посмотрел и величественно произнес: «Писатель – сродни охотнику. Нельзя полуубить вальдшнепа». Стоит ли говорить, что я была сражена наповал?

Главное, мы так мирно коротали время со стариком Спешневым, сочинявшим сценарии еще с Юрием Олешей, всегда в старинном коричневом костюме с большими лацканами, в кашне, очень элегантный, у нас была полная идиллия. И вдруг такой сумрачный кавказский человек. Не готовая к жесткому излучению этой сверхновой звезды, я малодушно пересела от моего чудесного собеседника за соседний стол.

Спустя несколько зим я снова встретила Даура в Переделкине. К тому времени в Абхазии он пережил войну. Старика Спешнева уж не было на свете. Он умер в свой день рождения – ему исполнилось восемьдесят восемь.

Но были другие примечательные люди.

За моим столом – переводчик Юрий Архипов: в Юриных переводах читаем мы Гессе, Ницше, Кафку, Грасса, Ремарка, Гофмана… Владимир Личутин – могучий сторонник движения деревенщиков родом из Архангельской области («не читать Личутина – преступление, а читать – наказание…»). Валентин Распутин («Морковный суп? Ведь пост уже кончился. Вы что, вегетарианка? Вы прозаик или поэт? Ну-у, прозаик хоть раз в день, а котлетку обязан съесть!»). Доблестные мужчины вокруг, не переставая, обсуждали «русский вопрос», так что встреча с Дауром на этот раз не могла приключиться в столовой.

Неважно где, вот он стоит уже у моего окна и произносит хриплым низким голосом:

– Выбрось все книги, пришел учитель. А то я растворюсь в воздухе у тебя на глазах, и ты поймешь, что упустила!

– О-очень похоже на Даура, – скажет мне через двадцать лет прекрасная Гунда Большая, когда мы встретимся в Сухуме. – ОН пришел – всё! То, что было, кончилось, начинается новая история. Однажды Гунда Маленькая (их там две Гунды-поэтессы!) читала новое стихотворение, написанное утром на листочке. Вошел Даур, а она продолжала, не остановилась. Тогда он забрал у нее листок и съел!

На втором этаже – в комнате напротив, немного наискосок – он сочинял роман «Золотое колесо», время от времени приносил читать отрывки, и я уже тогда знала: вещь зреет эпохальная, на все времена.

Вечные темы волновали его: жизнь, смерть, мудрость, просветление – и, конечно, война. Да и как могло быть иначе, если врач-кардиолог поставил ему диагноз: «шок войны». Нет, он не описывал пережитую войну. Он исследовал ее корни, момент зарождения, первый импульс, источник.

– Родина – это звездное небо над головой. Закон – царь. И потом уже – в самую последнюю очередь – место, где ты родился, – говорил Даур. – Если же ты поставишь в первую очередь – третье, то сразу последуют национальные распри, кровь и все такое.

Он мне рассказывал:

– Когда Бог раздавал земли, абхаз пришел последним. Бог говорит ему: «Где ты был раньше?» Тот отвечает: «Я не мог прийти». – «Но ты же знал, – говорит Бог, – о какой важной вещи пойдет разговор». – «У меня был гость, – объяснил абхаз. – И я не мог его поторопить». И тут архангел Гавриил подтвердил: «Да, я был у него». И тогда Бог сказал: «Что ж, ладно, есть одно местечко, хотя я его оставил для себя…»

Но Даур не был бы Дауром, если бы закончил на столь торжественной ноте.

– А потом пришел русский. «А ты почему опоздал?» – спрашивает Бог. «А я не помню, бухой был». Ну, и…

В Сухумской бухте для него по-прежнему жива была многоголосая мифическая Диоскурия с ее вавилонским столпотворением, некогда вторая после Афин. Задолго до того, как эти благословенные края ушли под воду, торговля в городе, основанном приплывшими в Колхиду аргонавтами, происходила при участии трехсот переводчиков.

– Обычно как считалось? – говорил Даур. – Абхазы – хохмачи, а грузины – романтики и чудики. И всегда в Сухуме они мирно жили между собой. Но оказывается, чьи-то политические амбиции могут столкнуть народы – ведь ссора начинается на кончике пера историка: кто на каком языке и в каком веке разговаривал…

Лукавые и простодушные, цыганистые, отрешенные, исполненные зловещего обаяния – передо мной шествовали потрясающие типы. Пятками наперед осторожно ступала сама Владычица Рек и Вод. Сам Витязь Хатт из рода Хаттов, в сердце обожженной и потрескавшейся земли одиноко воюющий с нечистыми, посверкивал огненным глазом из-за плеча нарратора.

Номенклатурные работники, мудрецы, романтический бандит, поэты божьей милостью… В клубах дорожной пыли бежала говорящая дворняга Мазакуаль, на еловой ветке то и дело материализовывался павлин-оборотень – посланец Тибета Брахмавиданта Вишнупату Шри, временно проживавший на приморской турбазе…

В тени раскидистой шелковицы за густой цитрусовой изгородью держали совет умудренные старец Батал и полустарец Платон, без их благословения не принималось в деревне никакого важного решения. Батал старше Платона по крайней мере на полвека, хоть и не имеет возраста мудрость, – вворачивает Даур. Баталу пора на покой, но много еще прорех в зеленом древе познаний Платона, который к тому же смолоду имел пагубное пристрастие к конокрадству.

Французский спортсмен-велосипедист 84 лет мосье Крачковски, неутомимый миротворец, устраивающий велопробеги мира на местах, чреватых конфликтами. Причем где бы он ни появлялся – сразу вспыхивали вооруженные столкновения. Даже тогда, когда ни у кого и в мыслях не было, – вскользь замечает Даур, – предотвратить кровопролитие не удавалось нигде.

– Ох, сомневаюсь, что из этого волнующегося моря книг выплывет утлый челн моего романа… – тяжело вздыхал автор.

В том же потертом пуховике, что много зим назад, в старой доброй шапке, он временами исчезал, а когда опять возникал у меня на пороге – это был другой человек. Так выглядел, наверно, герой Карлоса Кастанеды, приняв на грудь пейот, что оказалось недалеко от истины.

– Не знаю, что будет завтра, но сегодня я скучал о тебе каждую минуту, – сказал он, вернувшись из очередной «экспедиции». – …Ты что, хочешь скорректировать мое поведение? – спросил, заметив мое замешательство. – У тебя, Мариночка, есть очень неприятная черта, которую ты должна выдавливать из себя по капле: ты немножко зануда и немножко любишь всех поучать. Никогда-никогда-никогда-никогда коммунары не будут рабами!..

За спиной у него дымились пепелища – дом под Сухумом в Тамыше, родовое гнездо, во время войны он сжег своей рукой, чтобы оно не досталось Эдуарду Амвросиевичу Шеварднадзе, и от огромного дома, почти замка, осталась только наружная чугунная лестница, ведущая в небо, – на этих ступеньках в детстве любил он посидеть, посмотреть на звезды, зная, что в любой момент можно будет вернуться в теплый дом и теплую постель.

Он воевал, но и спасал людей в той войне. Мне рассказывали, как он мирил целые кланы, и люди благодаря его вмешательству не убивали друг друга. Он был живым свидетелем войны, она ко мне приблизилась тогда, я записала его монолог, который прозвучал в радиоэфире, но если б мы тогда могли его у с л ы ш а т ь!..

«Когда я буду писать о войне, а я обязательно буду о ней писать, – говорил Даур, – начну с того, что мой сосед Вианор – он одноногий, на Великой Отечественной войне потерял свою ногу, – любит звать своих сыновей на любом расстоянии. Нужен ему сынок – зычным голосом крикнет, тот за семь километров услышит – отвечает. Сыновья тоже такими зычными голосами обладают. Вот его сын Батал на берегу моря познакомился с прелестной отдыхающей. Август. Тепло. Замечательно. Утро. И вдруг:

– ^{ООО-ЭЭЭ! БАТАЛ!} – как будто „сушка“ летит над селом. Стекла дребезжат.

– Кажется, тебя!

А ему неудобно, что отец так зовет его. Он:

– Нет, Баталов тут много.

– ООО-ЭЭЭ, БАТАЛ!

Тот продолжает с девушкой тихо разговаривать. В конце концов, когда отец не унялся, он как вскочит:

– АААААА!!!

– Война началась, баран ты, – кричит отец, – война, ты где находишься???»

Лишь только отгремели финальные аккорды программы, у меня зазвонил телефон:

– Я проспал твою передачу про меня! – раздался в трубке тот же самый голос, который жители Земли на протяжении получаса слушали по радио. – Причем заснул не ВО время, а ДО!

– Когда я умру, вернее, если я когда-нибудь умру, на моей могиле напишут по-персидски «Даур-ага», что означает «Даур-страдалец», – говорил Даур как бы шутя, но в этой шутке была только доля шутки.

Пытаясь отдохнуть от сухумской разрухи, скитался по съемным, пустынным квартирам в дождливой, заснеженной Москве, куда он решил забрать сына. Это был нежный юноша с детским прозвищем Саска (сейчас-то Нар настоящий джигит!), абсолютно мамин, но мама его – дивной красоты и доброты Лариса – умерла несколько лет назад. А умник! Еще до поступления на биологический факультет МГУ – готовый профессор химии и биологии.

– Саска знает химию лучше Менделеева! – с гордостью говорил Даур. И добавлял: – Это русским химию – трудно, а у абхазов с химией свои отношения. Помнишь ту абхазку, которая, приплыв из Колхиды, отравила пол-Греции? Причем этот яд был замечателен тем, что у него не было противоядия? Медея ее звали…

– Учти, – предупреждал он, – моя теща воспитывала внука на поговорках и пословицах неясного происхождения. Если она умрет, с ней уйдет целый пласт блатного жаргона, ругательства на турецком, азербайджанском… Так много знает языков – свой некогда выучить!

Первое, что его мальчик победоносно спросил у Даура, приехав в Москву: «Где Таврический дворец? И как пройти на Дерибасовскую?»

Я пробовала поговорить о них в Литфонде, поведав о скитаниях одинокого отца с ребенком – без крыши над головой и средств к существованию. Те настоятельно рекомендовали Дауру принять статус беженца, что он решительно отверг, хотя это обеспечило бы его хоть чем-нибудь.

На время они поселились у Пети Алешковского – писателя и друга Даура. Отныне никто в его присутствии не мог позволить себе даже намекнуть на то, что и у Пети могут быть недостатки, хотя бы в Петиной прозе.

– Тут один профессор Литературного института, – с ядовитым сарказмом говорил Даур, – пытался критиковать Петю. Но только возвеличил его таким образом.

Однажды я заметила вскользь, что во всей добротной Петиной прозе мне представляется немного унылой одна-единственная фраза: «Ребенка она не хотела».

– Ты так считаешь, – сурово сказал Даур, – поскольку привыкла, что у меня все хотят ребенка! Но Петю критиковать нельзя.

Я притащила ему длинное зеленое пальто с пелериной и поясом фабрики «Сокол» – Акакий Акакиевич Башмачкин с ума бы сошел от радости, заполучив такое пальто.

– Шикарно на мне сидит! Почти как раз! – восхищался Даур. – Я так люблю новые вещи! А чье оно? Откуда у тебя? Расскажи мне историю этого пальто!

Я же только гладила в ответ его рукава утюгом – они были длинноваты, – молчала и таинственно улыбалась. Не хотелось говорить, что это пальто моего мужа Лёни, которое он купил сто лет назад, ни разу не надел и очень возмущался, когда я его уносила.

– Ты постоянно ищешь в жизни человека, – говорил он, – кому ты могла бы отдать все мои вещи.

– Это специальное пальто для лиц кавказской национальности, – объясняла я, – чтобы московским милиционерам, которые их шмонают, они казались новыми русскими.

– Сюда нужен шарф, – сказал Даур, любуясь собой в зеркало.

– Пожалуйста! – говорю я и достаю шарф из козьего пуха, провалявшийся у нас в сундуке не один десяток лет.

Он элегантно обмотал им шею.

– ^{ПЕРЧАТКИ}! – царственно произнес он и, не оборачиваясь, протянул руку.

– Прошу! – И выдала ему вообще неизвестно какими судьбами попавшие ко мне кожаные перчатки, которые имели один только бог знает чьи очертанья руки с ужасно короткими толстенькими пальцами.

– Какие пальцы короткие, – удивился Даур. – Даже не верится вообще, что такие бывают.

Померил, а они ему тютелька в тютельку.

К сему комплекту в голос напрашивалась шляпа. Он стал бы вылитый Челентано из кинофильма «Блеф». Но вязаная Лёнина шапка с красным деревянным колокольчиком на макушке тоже оказалась в самый раз.

– Ты, наверно, думаешь, что я голодранец? – забеспокоился Даур.

– Ни на одну секунду! – сказала я. – Просто у меня в доме такое безумное количество вещей, что я могла бы с ног до головы одеть небольшой приморский городок типа Сухума.

– Роскошное пальто, – еще раз повторил Даур уже на улице, ловя на себе удивленные взгляды прохожих. – Мне только не нравится название фабрики, на которой оно изготовлено. Так грузины все любят называть: Сокол! Чайка! Орел! Буревестник! – он порылся в карманах нового зеленого пальто, надеясь найти там деньги на метро.

– Послушай, – спросил он, – ты не могла бы меня субсидировать? Я буду рад любой сумме – от копейки и выше… Ты мой ангел-хранитель, – добавил он. – Если б ты знала, как я тебе предан! Как предан бывает туземец. Ты знаешь, что туземцы не тронули ни одного гвоздочка в доме Миклухо-Маклая? Самого они, правда, съели…

Мы с Петей озаботились его трудоустройством. Первая мысль моя – устроить нашего друга в библиотеку, ибо он был искушенным книжным волком.

– Книга – лучший кунак для джигита, – провозглашал Даур. – В каждую саклю – по книге!

Хоть сколько-нибудь замечательную поэзию любых времен и народов он всю помнил наизусть. Будучи абсолютным вольнодумцем – ни Пастернак, ни Ахматова для него не авторитет, – он мог их бесконечно цитировать.

– «Не спи, не спи, художник, не предавайся сну!» – возмущался Даур. – Чувствуешь, какой ложный пафос? «Ты вечности заложник у времени в плену!» – демонически смеялся он и добавлял сурово: – Нет плохого поэта, или хорошего, или немножко получше и похуже. Есть поэт и не поэт. Пастернак – это не поэт. Это антиквариат. А Эдуард Лимонов – поэт!

– «Я послал тебе черную розу в бокале золотого, как небо, „Аи“», – звучным голосом, рокочущим, читал он в вагоне метро. – «Ты сказала: „И этот влюблен!“»

Я вам не мешаю? – спросил он у подвыпившего соседа справа, доверчиво положившего голову ему на плечо.

И весь вагон, затаив дыхание, глядел на него, не отрываясь.

Идею насчет библиотеки я скоро отбросила. Даур купил новый шикарный костюм – шерстяные с просверком брюки, двубортный пиджак в черно-белую клетку («Это концертный пиджак! – с гордостью заявлял Даур и тут же обеспокоенно спрашивал: – Точно концертный? Не цирковой?»), так или иначе, к этому пиджаку Петя Алешковский подобрал галстук – из древних времен, тоже в клеточку, видимо, принадлежавший еще Петиному тестю Натану Эйдельману. Я тут же присовокупила к комплекту черный папин дипломат. Мы окинули его взглядом и поняли, что такой человек не может быть просто библиотекарем. Тут даже пример с Борхесом неубедителен. В таком виде Даур Зантария имел право принять только пост директора центральной библиотеки, по меньшей мере Ленинки или Иностранки.

Вскоре на горизонте возник сказочный оливковый магнат – грек, пожелавший использовать песенный дар Даура в целях рекламы своей оливковой продукции. Даур должен был написать зажигательную статью, прославляющую грека с его оливковым маслом, и триумфально опубликовать ее в модном иллюстрированном журнале или популярной газете. После чего щедрый грек обещал ему пожизненную ренту и безбедное существование до глубокой старости.

Но куда бы мы с Петей Алешковским ни предлагали звонкую оливковую песнь, проникновенно спетую Дауром, московские газеты и журналы заламывали такую цену «за рекламу иностранцу», что если б этот непотопляемый грек выложил сумму, которую они просили, то он и сам пошел бы по миру с протянутой рукой.

– Какая же это «реклама»? – возмущался Петя. – Ни адреса, ни электронной почты, просто информация, что оливковое масло витаминнее, чем подсолнечное!

– А может быть, сделать так? – говорю. – Я пишу в газету: «Имеет ли оливковое масло пищевое применение?»

Даур мгновенно:

– «Имеет, дура! – отвечает профессор Даур Зантария. – Подсолнечное масло отдыхает, когда появляется оливковое!»

В Москве повсюду открывали турецкие пекарни. Мудрого Даура турки пригласили на дипломатическую работу.

– Они будут платить мне за то, что я честный, порядочный человек и на мое слово можно положиться.

В «турецкий» период карьерного взлета он мне звонил и говорил:

– Вся Москва заполнена турками, только и слышишь: «денга», «базар», «шашлычная», «бастурма». Для русских осталось всего несколько слов – это «нравственность», «союз», «выборы», «квота» и – «будущее». Больше ничего.

– Приехал один турок, – рассказывает Даур. – Очень подозрительный, но для важности сказал, что он магистр философии, доктор филологических наук, профессор Кембриджского университета, у него третий дан по карате, что он трехкратный чемпион Олимпийских игр, его друзья (дальше идут очень знаменитые восточные имена) попросили меня узнать: те деньги, которые были вложены за годы советской власти в развитие промышленности Узбекистана и оттуда уже ничего не вернулось, – где они? Ну и заодно спросил, как идут дела у пекарни.

– Марина, слушай, – звонил он встревоженный, – может человечество ошибаться? Оказывается, хлеб вреден для здоровья, углеводы ни с чем не соединяются, но я попросил население Земли об этом забыть, пока я занимаюсь турецкой пекарней.

– Я охранял пекарню, – он говорил, – вооружившись лишь своим сумрачным взглядом. Но с этим теперь покончено. Отныне я буду продавать в большом количестве золото.

И это золото, я заметила, у Даура тоже никто особенно не расхватывал.

– Знаешь, почему мне не удаются коммерческие дела? – он спрашивал. – Потому что я их довожу до художественно-карикатурного состояния, где всё абсолютно теряет всякий смысл. Например, у меня наметился бизнес экспортировать пантокрин из оленьих рогов от импотенции. Но я должен был сбывать его в Турции… Стамбул не понял, что это такое! В пантокрине нуждается Америка. Турецкий мужчина и без оленьих рогов способен кашлянуть на пороге семи спален за один вечер, американец же – только на пороге одной, и то если жена ему ободряюще скажет: «Ты можешь это сделать, и ты должен… если купишь в аптеке „Пантокрин“!» …Вот такие глупости я пишу в своем романе, а Петин компьютер что нужно оставить – стирает, а что не нужно – увековечивает.

Мир мерцал вокруг него, бурлил, принимал фантасмагорические очертания, самые что ни на есть здравомыслящие люди бывали притянуты к его пламенеющей орбите и переставали понимать, на каком свете они находятся.

– Скакал ли я на лошади??? – мог он воскликнуть. – Я столько же хожу пешком, сколько скачу на лошади!..

Или рассказывал, как гостил у одного старика, девяностодевятилетнего свана.

– Такой добряк с белой бородой, звали его Яков. Он достал из арсенала самую шальную винтовку, дал мне и сказал: «Попади в яблоко!» Я вскинул винтовку и выстрелил. И тут же восемнадцать его сыновей. У него было семь жен: одна жила в Волчьей пуще, другая – в Волчьей низине, третья – в Волчьем овраге… и так далее. Он ходил от одной к другой. А чтоб было удобнее, он поселил их очень близко друг от друга – всего семь дней ходу, его ходу, другой бы шел месяц. Я выстрелил. Яблоко осталось на месте. И все восемнадцать его сыновей, шестьдесят четыре внука и сто пятьдесят племянников воскликнули:

– Бах! М-а-а-а-а! – мол, абхаз не попал.

– Он попал! – сказал Яков. – А ну-ка слазайте и посмотрите, – велел он двоим сыновьям.

Яблоня высокая, старая, опасно, но у него всех столько, что двумя больше, двумя меньше – неважно. Они влезли и увидели: да, я попал. В яблоке дыра от пули, она просвистела сквозь яблоко – так, что оно не только не упало, но даже не шелохнулось!

Даур победоносно взглянул на нас с Наром и, вскинув голову, стремительно зашагал вперед по тропинке, заросшей крапивой и лебедой, дело было в Коломенском парке. Мы переглянулись, восхищенно покачав головой из стороны в сторону, и последовали за ним.

Он был очень рельефный – готовый герой для романа. Недаром Андрей Битов, гостивший у него в доме в Тамыше, вывел Даура феерическим персонажем своего романа «Оглашенные» и подарил книгу с дарственной надписью: «Невыдуманному Дауру от выдуманного автора». Великий Грэм Грин, мимолетно повстречав Даура в Сухуме, так был им впечатлен, что уже в следующем романе у него действует авантюрист и философ Зантария.

– Жаль, роман Грэма Грина не переведен на русский язык, – жаловался Даур. – Это мне прибавило бы известности!

Его так и хотелось запечатлеть – в этом свитере с черными птицами в зеленой траве, который я ему связала, Даур его надевал, когда особенно хотел, чтобы ему повезло, – как талисман.

Пройдет немного лет, и мои птицы взмоют над травой и перелетят в сухумский музей Даура, открытый в его полуразрушенной городской квартире, с любовью восстановленной великолепной Цизой Гумбой, энтузиастом и почитателем его творчества, перед которой во весь исполинский рост встал вопрос: как сделать дом-музей писателя, у которого нет ничего, кроме курительной трубки?

– Как-как? – объяснял мне Лёня. – Послать какого-нибудь художника на блошиный рынок, снабдив небольшими финансами: купить старый письменный стол, кресло, торшер, этажерку с книгами, на стенку повесить фото дедушки… Помнишь, он жаловался, ваш герой, что на йогурте напечатали портрет его дедушки-долгожителя? И всячески норовил привлечь их к ответственности, надеясь обогатиться, но ничего не вышло?

Зато монологи Даура в их первозданном виде так и ложились один за другим в мой роман «Гений безответной любви». Я только не знала, как назвать героя.

– Назови его просто: Даур Зантария! – предложил он.

– Но это ограничит мою свободу.

– А я себе имя поменяю, – ответил он не раздумывая.

«Гений безответной любви» сочинялся параллельно Даурову «Золотому колесу». В некоторых эпизодах наши параллели пересекались, не могла ж я не упомянуть реальный случай, когда цыганский барон Мануш Саструна украл маленького Даура, и тот месяц кочевал с табором, пока его не догнали и не вернули домой, и с той поры мой абхазский друг считал себя чистокровным цыганом.

– Тургенев и Гончаров судились, когда у них обнаружился один и тот же сюжет, но арбитры признали, что они оба гении и просто отражают жизнь, – говорил Даур. – Так и мы с тобой. Давай мой роман будет маленькой частью твоего?

– …и я буду высказывать экстремистские идеи, которые тебе не к лицу, поскольку ты вынужден изображать мудрость и толерантность.

– Ты можешь пропагандировать даже национализм и сексуальную революцию, – соглашался Даур, – все равно это будет призывом к гармонии и любви.

Светлый образ Даура, именуемый Колей Гублией Легкокрылым, пронизывает весь роман и особенно выпукло представлен в одноименной главе, которая вызвала неописуемый восторг у прототипа. Он бурно радовался своим шуткам, насторожился, когда речь зашла о зеленом пальто, а больше всего ему понравилось, где герой разглагольствует о преданности туземцев Миклухо-Маклаю.

– Пошлю в Абхазию ксерокс, – деловито сказал он. – А то они думают, я в Москве груши околачиваю. А я тут служу прообразом в поте лица!

Вечером приехали гости: ходжа из Турции и художник из Сухума.

– Почитай им, почитай эту главу, – умолял Даур.

– Если нас сочтут достойными, мы с удовольствием послушаем, – царственно произнес художник, который немного понимал по-русски. Ходжа совсем ничего не понимал, неважно, я снова исполнила «на бис».

– Мое земное предназначение я уже выполнил, – говорил Даур. – Я запечатлен в «Гении безответной любви», поэтому спокойно могу завершать тут свои земные дела.

Ну и он тоже – как только напишет удачный кусок, читает по телефону. Раз поздней осенью, холодной и дождливой, услышала я колоритнейший пассаж:

– «Об аджике нужно сказать особо. Свыше двухсот специй являются ее составными. Тут и острый перец, и поваренная соль, и резеда, и девясил, и куриная слепота, и армянский хмели-сунели, и грузинские тмин и гвоздика, и еще 193 специи, выращиваемые в Абхазии и только в Абхазии… в ней есть все, что во всех других острых приправах мира, и много иного, которое есть только в ней, подобно тому как в абхазской речи есть все звуки, что и в остальных 3700 языках мира, но и помимо этого еще полсотни специфических звуков… изготовить ее не составляет труда: для женщины не проблема запомнить сочетание двухсот специй… однако положение усложняется прочно укоренившимся предрассудком о том, что изготовить аджику с особым вкусом и ароматом может только женщина, которая не знала никогда другого мужчины, кроме мужа».

Он дождался, когда затихнут мои аплодисменты, и грустно сказал:

– Тут холодно, сыро и нет аджики.

Даур затосковал, работа застопорилась, на следующий день он сорвался и уехал в Сухум. А когда вернулся, я прихожу – на столе литровая банка аджики и солнечный круг сулугуни. Антей прикоснулся к родной земле, и работа опять закипела.

«О чем пишет твой отец?» – спрашивали Нара. «Роман о жизни!» – тот отвечал. «О чем сейчас пишет Даур?» – спросил меня Резо Габриадзе. «Роман о войне», – говорю. «Наверно, ругает грузин?» – печально проговорил Резо. Я ответила: «Резо, кого ругает Гомер в „Илиаде“?»

В августе он позвонил и сказал:

– Закончил роман, а никак не чувствуется. В Сухуме бы знаешь что началось! А здесь как-то буднично, повседневно. Ну – всё. И что? Дома – если я кавказец настоящий, пирушку обязан закатить в ресторане на четыреста посадочных мест. Только ставишь точку, заваливается толпа – любовь, гулянка, сабантуй… Хотя если их любовь положить на весы и твою – твою слабую, – быстро добавил он, – то твоя перевесит. Когда ты возьмешь меня с собой? Только не надо литературных фраз, – он грозно предупредил. – НЕ соглашайся, клянись, что не согласишься, а то я умру от счастья.

И хотя соответствовать его представлениям о бразильском карнавале, который должен заполыхать в его честь, было попросту невозможно, я позвонила подруге Светке.

– Жарим-парим, – говорю ей. – Устраиваем пир на всю катушку! Даур закончил роман.

По дороге мы с ним купили арбуз. Светка живет у пожарной каланчи на пятом этаже без лифта.

– Давай я понесу арбуз, – я предложила. – Негоже человеку, который написал роман на все века и только что поставил точку, таскать арбузы на пятые этажи.

– Как ты можешь нести арбуз, – отозвался Даур, – если даже моя любовь для тебя непосильное бремя?

На всякий случай он захватил дискету с файлами «Золотого колеса», и не напрасно, поскольку Светкин сын Руслан с младых ногтей спец по компьютерным делам.

– Можно я попрошу Руслана вывести мой роман? – спросил Даур.

– Ну, не знаю, такой объем здоровенный. Намекни…

Когда Руслан внес на кухню горячую стопку страниц «Золотого колеса», Даур прижал их к груди, закрыл глаза и сказал:

– Ой, мне что-то не по себе… – нетвердой походкой отправился в комнату, лег на диван и уснул.

Проснулся он от того, что рыжий эрдель шершавым языком вылизывал ему лицо. Тут вострубили трубы, загремели литавры и покатился пир горой: салаты, курица, коньяк… Дауру все страшно понравилось, он потом часто спрашивал: а когда мы опять пойдем к Светлане Пшеничных?

Роман опубликовали с продолжением в двух номерах журнала «Знамя».

– Не каждый, кто держит калам, сможет написать кетаб! Кетаб, Мариночка, – это книга, – важничал Даур, вручая мне публикацию с дарственной надписью:

Он медленно и осторожно входил в русскую литературу.

– Ну вы, Даур Зантария, вылитый Фазиль Искандер, – говорили ему в московских редакциях. – Герои Фазиля абхазы – и вы тоже пишете об Абхазии. У него всюду горы с их вечными снегами – и у вас, у него фигурирует море – и у вас, у Искандера смешные рассказы – и у вас, у него в то же самое время грустные – и у вас…

«Казалось, после Фазиля в абхазо-русской прозе делать нечего! – написал Андрей Битов. – Даур нашел путь, продолжение которого сулило мировую мощь…»

Народный фольклор клокотал в нем, Даур его сдерживал из последних сил. Байки всплывали, словно глубоководные рыбы, надо же их куда-то девать, вот он просто рассказывал: был у них в Сухуме фотограф-армянин, его звали Кара. Когда ему женщины выражали недовольство своими фотографиями, Кара отвечал: «Лягушка посадишь, лягушка выйдет».

– Раз в жизни они готовились, – говорил Даур, – один раз фотографировались – и так они у него выходили.

Сухумские фотографы бродили на побережье его души, тосковавшей в Москве по Сухуму. Именно почему-то фотографы – в шортах и сомбреро с распахнутой грудью – седые волосы на груди, загорелые, с обезьянкой на плече или с питоном на шее.

– У нас по соседству жил фотограф, – рассказывал Даур, – он тоже был армянин, звали его дядя Гамлет. Армяне любят шекспировские имена. Я лично знаком со старой согбенной Офелией и шапочно – с армянином по имени Макбет, Макбет Ованесович Орбелян, хирург-стоматолог, у него всегда халат немного забрызган кровью. Его отцу, Ованесу, наверно, с пьяных глаз померещилось, что Макбет – мужское имя, которое украсит любого невинного младенца.

Это был кладезь историй, чуть смягченных мелодичным акцентом, а так, конечно, жестких, рассчитанных на то, что человек услышит и, потрясенный, просветлится, внезапно осознав абсурд нашей жизни. Взять хотя бы историю, как один мясник другому голову отрубил: «А что? Поспорили, – буднично говорит Даур, – кто кому сможет отрубить голову с первого раза – на четвертинку…»

Однажды в буфете ЦДЛ к Дауру подошел пьяный литератор.

– И вы тоже писатель? – спросил он у Даура.

Даур только что получил в редакции журнал «Знамя», где был опубликован его роман «Золотое колесо». Он как раз держал его под мышкой.

– Да. Пишу, – ответил Даур.

– О чем же?

– О чем можно еще писать? – сказал Даур. – Она любит его, а он – не ее, а другую…

Он очень не одобрял собратьев по перу, зацикленных на русской идее, львиную долю жизни проводивших в буфете ЦДЛ. Ему казалось, что антисемитизм подрывает их здоровье.

– Взялись бы соревноваться: кто лучше пишет, кто больше издается! – говорил он. – Затеяли бы борьбу за сферы влияния, если им кажется, что самое лучшее захватили евреи! Они же в отместку просто напиваются и разлагаются. Вот, например, в Сухуме – там не национальность ставится во главу угла, а только «сухумский» ты или «не сухумский». «Сухумский» – это человек, который где-то побывал и там проявил себя. Он может быть знаменитостью, небожителем или горьким пьяницей, великим деятелем или отшельником, отринувшим земные дела, но к ним – одинаковое отношение…

Он сидел на каменном парапете под головой коня маршала Жукова перед Историческим музеем, блаженно покуривая трубку. Издали мне показалось, что пар идет из лошадиных ноздрей. Даур ждал – не озираясь, не пытаясь отыскать тебя в толпе. Он спокойно глядел вдаль, и случайным прохожим, снующим вокруг него – прямо в центре Москвы, – видна была фата-моргана Даура: море, горы, сухумские розы, стеклянная кафешка на песчаном берегу.

Даур – при деньгах, это уже чудо! Вечный бессребреник, он говорил:

– Мне не нужны деньги. Только на кофе и на цветок женщине.

(А на вопрос таксиста «Сколько вы заплатите?» отвечал: «Вы ахнете, сколько я заплачу».) Мы зашли в табачную лавку, и он купил дорогого голландского табаку старинной марки «Клам». На улице купил мне банан. Я говорю:

– Зачем ты тратишься?

– За кого ты меня принимаешь? – возмутился он. – Я что, не могу купить любимой женщине… банан?!

Сам он поминутно доставал из кармана фляжку с коньяком, как знак боевой мощи, и делал освежающий глоток. Потом зашел в кондитерскую и вынес оттуда роскошный торт.

– Марин, – сказал он, – выходи за меня замуж! Ты только не думай!

Как медоносная пчела, несущая нектар в улей, я привела его к моим студентам в Институт современного искусства, чтобы они увидели настоящего писателя.

Разговор шел о том, как написать портрет.

Даур был краток:

– Портрет надо писать так: берешь человека, заключаешь его в рамочку и внимательно рассматриваешь…

Прощаясь у метро «Смоленская», он произнес небольшой спич:

– Твоя педагогическая деятельность в порядке, твой творческий пусть усыпан лепестками роз, ты красавица, у тебя есть один недостаток – это я.

Второй и последний раз мои студенты увидели его на выставке «Урал – Гималаи». Даура всегда манили к себе Гималаи, он страшно завидовал мне, что я с уральскими художниками слетала в Непал и Тибет. На стенах висели огромные фотографии гималайских пейзажей. Скользящий солнечный свет, петляющие тропинки, буддийские храмы, колдуны, левитирующие монахи, дороги в бесконечность… Кто-то снимал только тени, отбрасываемые тибетскими строениями.

Капитан-художник Александр Пономарев сконструировал гигантский аквариум, в котором время от времени вздымалась и бежала вдоль самого большого зала Малого Манежа настоящая водяная волна. И вдохновенно рассказывал, что обратил внимание в Тибете на постоянный ветерок, днем и ночью колышущий занавески, ветки деревьев, листья, одежды…

– Где ваши записные книжки? – я спрашиваю у своих ребят. – Смотрите: Даур Зантария – великий писатель, достал свой дневник и что-то записывает. Что ты записал, Даур, читай!

Даур – торжественно:

– «Лхаса – столица Тибета. Марина – великая путешественница».

…Летом 2001 года Даур Зантария умер от инфаркта в крошечной квартирке около метро «Сокол». Нар позвонил ранним утром – в семь? шесть утра? И сказал.

От метро я долго шла вглубь дворов – там такие рытвины и лужи, как будто разбомблено ракетами, говорил Нар, большой знаток этого дела («Когда бомбят – так страшно, что хочется зарыться в землю!»).

Это был форменный край света, за последним пристанищем Даура простирался только необитаемый хвост Земли. Третий этаж, дверь не заперта. Вещи кувырком, но их так мало, не о чем и говорить. На столе рассыпаны фотографии – здесь он на море, тут с друзьями в кафе на набережной, там в Таджикистане у жены Тажигуль – Даур незадолго женился, и на недельку она поехала навестить родню. В ванне сушилась выстиранная майка, две зубные щетки в стакане склонились одна к другой.

Мы зажгли свечу. Свеча у Саски была новогодняя – в виде Деда Мороза.

На кухонном столе – кружка Даура с его недопитым чаем и дневник, раскрытый на той весенней странице:

«Лхаса – столица Тибета…»

Свитер я забрала. Вечер был прохладный, я накинула его на плечи, и меня обдало волной Даурова тепла. В этом свитере он, почти как мсье Крачковски, проехал по горячим точкам бывшего Советского Союза, но только не ДО того, как там просвистит первая пуля, а в разгар. И встретился там с людьми, чьи имена не сходили с газетных полос и с кем мало кто захотел бы встретиться на узкой дорожке. В солидном журнале выходили его спокойные философские рассказы об этих рискованных поездках. Он пил, курил, общался с весьма сомнительными личностями, но от свитера пахло только молоком, хлебом и дымком костра.

…Поэт Игорь Сид устроил Дауру выступление на Петровке в Литературном музее.

Даур волновался, курил. И три большие черные птицы с алыми клювами у него на груди выглядывали из болотной травы и камышей. В небольшом зале собрались родные люди: Пётр Алешковский, Петина жена Тамара Эйдельман, теща Пети Элеонора Александровна, критик и прозаик Лёня Бахнов, моя подруга Светка, мы с Наром, старинный дружок Даура художник Адгур, несколько молодых людей, очень интеллигентных, и отлично была представлена абхазская диаспора, видимо, спонсировавшая этот вечер, – смуглые импозантные люди в модных костюмах, они заняли целый ряд справа от Даура.

Сам Даур сидел за старинным столиком из красного дерева, перед ним лежали рукописи; в очках, с благородной сединой, в этом, как я уже говорила, безумном свитере.

Это было его первое литературное выступление в Москве. Даур читал размеренно, чинно, чуть интонационно форсируя самые смешные и колоритные места. Читал отрывки из «Золотого колеса», рассказы, прочел несколько блистательных эссе или притч – особенно мне запомнился сюжет о Мелитоне Канта-рия, в свое время водрузившем знамя над Рейхстагом, какой он в мирное время стал свадебный генерал, как его именем весело, но церемонно прикрывали земляки свои мелкие мошенничества. В этих коротких и выверенных вещах вставала за карнавалом живая, величественная и смешная человеческая судьба, что так удавалось Дауру.

Когда он закончил, все вскочили, бросились его поздравлять, а он молча, издалека сделал знак Тажи-гуль, чтобы она уже вела публику к накрытым столам. И мне было так приятно, что, какой наш Даур ни есть красноречивый, он все-таки отыскал женщину, с которой можно разговаривать без слов.

Ну, его поздравляли, радовались, хлопали по плечу, и все до одного спрашивали:

– Откуда у тебя такой свитер? Ты в нем совсем уже Гарсиа Маркес.

Он отсылал всех ко мне. Люди жали мне руки. Поздравляли с таким обалденным свитером. А одна сумасшедшая женщина стала просить меня показать ей мою творческую лабораторию.

Я считаю, что это был мой звездный час. Правда-правда, счастливый был день, ничего не скажешь.

– Поблагодари земляков, – на ухо шепнул Даур.

– А что сказать?

– Скажи: «В Абхазии есть две драгоценности – гора Эрцаху и Даур Зантария. Но Эрцаху вечна, а Даур – нет. Поэтому давайте его все любить и беречь!»

Прощание вышло эпическим, будто из старинных восточных сказаний, хотя происходило в легком серебристом ангаре, напоминавшем внутреннее пространство инопланетного космического корабля. Гроб стоял на возвышении, будто парил над полом; чтобы в него заглянуть, нужно было подняться по ступеням, где расположились женщины, прибывшие из Абхазии сестры-плакальщицы.

Московские друзья Даура выстроились у противоположной стенки, не смея приблизиться, ибо оплакивание носило этнографически сакральный характер, благо никто не посыпал главу пеплом, не бил кулаками в грудь. Но крики отчаяния то и дело прерывали безответный разговор с ушедшим туда, где господствует правда, включавший факты житья-бытья, сложности внутрисемейных отношений, восхваление заслуг и одновременно сомнения в избранном им пути.

Из уважения к собравшимся плакали в основном на русском, обрамляя плоды индивидуального творчества строками древнего канона:

– О, мой красивый брат, где твоя красота?

– Брат мой, тебя уважали, брат мой…

– Но зачем ты надел этот костюм, ведь ты не любил ходить в костюме…

– Папе привет передай…

Вдруг проскользнуло:

– А я-то тебя всегда стыдилась…

Но традиционные формулы брали свое, особенно когда плакальщицы переходили на абхазский, в их скорбной песне слышалось:

– Куда же теперь деть нам твои доспехи с одеждой твоей, о, брат мой!

– Как только раздастся цокот копыт, гляжу на ворота и жду, что ты въедешь во двор, сестра твоя…

– Оставив сестру в темноте, куда ты уходишь? Брат мой…

И наконец:

– По тебе сегодня весь день, о брат мой, плачут Земля и Небо!

Хоронить его увезли в Сухум – он как раз туда собирался и даже заранее купил билет на самолет.

Пришла мне пора провожать Даура.

У митрополита Макария прочитала, что каждый день из сорока – страшно важный для покинувшего этот мир человека, ибо дым земных очагов восходит прямо к райским крышам.

На Пасху Даур звонил мне и говорил:

– Мариночка! Христос воскрес! Если твои не такие законченные йоги, поздравь их от меня.

Однако душой Даур был убежденный суфийский дервиш. Его настольная книга – Жизнь и Поэзия Джалал ад-дина Руми, и он ее постоянно цитировал:

– Путей много, – он говорил мне, – но Бог один, и, возможно, на зайце суфизма я доскачу до твоего слона индуизма и буддизма.

– Все, что не приближает меня к суфизму, то отвлекает меня! – говорил Даур. – Если бы мне предложили на выбор слона Будды или ишака Иисуса, я выбрал бы верблюда.

С суфийской традицией я была полностью незнакома. «Тибетская книга мертвых» лежала у меня на столе, я проштудировала ее от корки до корки, но это был грозный и страшный путь, и я не решалась двинуться по нему.

Адгур предложил заказать службу в храме: Даур – крещеный. То, что он такой суфий, это его сознательный выбор. А по рождению он христианин. Но мы не знаем его имени при крещении…

Я отвечала:

– ОНИ и так поймут, о ком идет речь…

– Да, – соглашался Адгур, – он там не останется незамеченным.

Я выставила на шкаф большую фотографию Даура, зажгла свечи, благовония, поставила две имевшиеся у меня иконы: Девы Марии и Сергия Радонежского (Даур в паспорте с отрочества записан как Сергей: председатель сельсовета любил Есенина и всех мальчиков своевольно и официально переименовывал в Сережи!), открыла запыленный «Молитвослов».

– Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего Даура, – попросила я, – идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная…

– Ты что, – спросила моя мама, – хочешь устроить Даура в рай?

– Да, – говорю.

– Дело это для нас совершенно неизведанное, – с сомнением сказала моя мама. – К тому же ты некрещеная, поэтому твои молитвы…

Но я не стала дослушивать. Тридцать девять дней каждый вечер я обращалась к Богородице и Сергию Радонежскому, изредка сбиваясь и взывая к Буддам и Бодхисатвам четырех сторон света, наделенным великим состраданием, обладающим мудростью понимания, любовью и силой покровительства невообразимых размеров, с просьбой защитить Даура на тех путях, которыми он движется.

– Господи! – говорила я. – Даур Зантария – яркая краска в Твоей палитре. С ним пришло на Землю много любви, всели его во дворы Твои, презирая прегрешения, вольные и невольные, Человеколюбче!..

А самому Дауру я говорила:

– Смотри, узнай меня, когда мы опять с тобой встретимся, договорились?

– Ну, я же узнал тебя – в Переделкине, – он отвечал.

На сороковой день, когда в его родном Тамыше собрались на поминки более пятисот человек (говорят, на похоронах было полторы тысячи!), во дворе жгли костры и в огромных казанах варили мамалыгу, – все друзья приехали туда, пришла многочисленная родня, Абхазия горевала о Дауре… В тот день в Москве я сняла его фотографию со шкафа и поехала в храм на Ваганьково.

– Ты – талмудистка и начетчица! – сказала моя мама. – Сели бы лучше, выпили по рюмочке…

Но этот важный день я решила доверить профессионалам.

В метро на переходе у индусов купила косынку, черных, конечно, не было, да я и не хотела черную, но выбрала самую незатейливую: по изумрудному полю – крупные желтые подсолнухи. Вошла в церковь – смотрю, хрупкий молодой человек стоит у алтаря в длинном черном одеянии.

– Как вас зовут?

– Дмитрий.

– Послушайте, Дмитрий, – говорю я, – мне нужна ваша помощь.

И рассказала ему про Даура.

Это был серьезный священник Ваганьковской церкви Вознесения – отец Димитрий. Ничего лишнего он не стал спрашивать – ни имя во Христе Даура, ни крестилась ли я в водах Иордана, только спросил, когда узнал, что Даур – писатель:

– Наверное, очень трудно быть писателем?

– Ну, – ответила я, – не труднее, чем священником.

– Пойду облачусь, – сказал он.

Смотрю – идет мой отец Димитрий – во всем золотом, с кадилом – из Царских врат. Мы с ним так пели, так молились, так он старательно просил о Дауре, как будто знал его ближе, чем Петя Алешковский. На наше райское пение в церковь начал заглядывать народ – толпа прихожан собралась у входа, а мы самозабвенно поем, осеняя себя крестом, – я вся в подсолнухах – первый раз, я уверена, отец Димитрий возносил молитвы в такой безумной компании, в общем, Даур, мне кажется, был доволен.

Нет лучше, когда дух твой, утратив тело, обретает плоть в виде корабля или книги. Писатель у небесной канцелярии в этом смысле на особом счету. Ему дается шанс переступить через физическое исчезновение и двинуться дальше полным ходом. Но надо ж издать его книжку! Заякорить плод высоких дум на Земле, как похищенный огонь у Гефеста, сокрытый в полом стебле тростника!

И все-таки – что я возомнила о себе, когда приблизилась к скорбящим сестрам и сказала:

– Дорогие! Оставьте мне все дневники, файлы, дискеты, повести, рассказы, оставьте мне стихи его, эссе, колонки и подвалы, записки, письма, беглые заметки, афоризмы, два полностью законченных романа и один неоконченный (хотелось добавить: «Я закончу…», но воздержалась).

Разумеется, никто мне ничего не собирался оставлять. Какой-то пигалице. Что она хочет от этих странных исписанных листков брата? Только что нажиться… Поэтому рукописи Даура его родня сообща решила увезти в Абхазию.

Нар был ужасно огорчен, но женщина в роду абхазов – это солнце, хранительница очага, она скромна и женственна, а в случае нужды неустрашима. Если проезжий на коне увидит идущую женщину, он должен спешиться и уступить свою лошадь ей. Ибо нет мужчины, который бы не родился от женщины, – гласит абхазская мудрость.

– Чем дольше пролежит, тем лучше созреет и тем ценнее будет! – мне отвечали сестры и племянницы со свойственной аграрному народу мудростью. – С годами ценность только возрастет!

– Не возрастет. И не созреет, – за мной, словно Архангел Иегудиил, который в столпе огненном охранял израильтян, когда те двинулись из Египта, нарисовался Леонид Бахнов. Чернобородый, смуглый, темноглазый, своим неожиданным вмешательством он спутал им все карты. Тем более Бахнов заведовал отделом прозы журнала «Дружба народов», это придавало весу нашей с ним коалиции.

(– Шли мы как-то с Дауром, – рассказывает Бахнов. – Заворачиваем с Тверской на улицу Герцена. Я – коренной москвич. И Даур – яркое лицо кавказской национальности, ни кола ни двора, ни определенного места работы, ни московской прописки. Нас останавливает милиция.

– Ваши документы? – обращается милиционер… ко мне.

– Он со мной, – говорит Даур.

И мы спокойно двинули дальше…)

Дело оставалось за «немногим» – собрать творческое наследие Даура – в разных местах и у разных людей. Желая облегчить себе задачу, я имела неосторожность обратиться за помощью к Тажигуль и мгновенно понесла урон. Она поехала к Адгуру и забрала у него большой дневник в кожаном переплете, куда записывал Даур свои философские размышления, остроумные наблюдения, какие-то фрагменты и сюжеты – своим особым сочным величавым языком, полным неожиданных сравнений, пышных наворотов, это были абсолютные жемчужины, много раз он мне читал оттуда зарисовки, стихи, байки о жизни, смерти – это ж мой любимый жанр.

Я замечтала посвятить в грядущей книге целый раздел его «опавшим листьям». Каково же было мое разочарование, когда Тажигуль строгим голосом объявила, что дневник Даура она никогда не отдаст и никому не покажет. Это после того, как я еле умолила ее забрать хоть что-то у кого-нибудь и встретиться со мной в метро! Она отказывалась внять гласу рассудка, только твердила:

– Он сам сказал: «Тажигуль, дневник я пишу для себя, а не для печати»!

Не в силах убедить правообладательницу, что писательский дневник – нескончаемая книга, тренажер, инструментарий, но с ним надо умеючи обращаться, я попросила ее заглянуть, вдруг ей покажется возможным поместить в книгу… ну, скажем, описание природы, заметки об искусстве, размышления о войне…

– Он не велел, и я не загляну! – сказала она как отрезала – и увезла дневник Даура к себе в далекие Фанские горы или пустыню Кара-Кум.

Зато сугубо личные заметки на дискетах, где друг мой поверял органайзеру сердечные тайны, приплыли именно ко мне. Порой я упрекала Даура, что у него не очень-то получаются в романе любовные сцены. Мол, ему следует учиться, учиться и учиться у Генри Миллера.

– А что я могу сделать, если я такой целомудренный?! – восклицал Даур. – И у меня было совсем немного женщин – всего человек шестьсот!..

Открыть эти файлы по техническим причинам удалось только Лёне Тишкову. И я возблагодарила небеса, что нас с Дауром связывала исключительно крепкая мужская дружба.

Постепенно с ужасным скрипом и некоторым скандалом что-то стало докатываться до меня. Более того, ко всеобщей радости, я обнаружила бесследно исчезнувшую беседу Татьяны Бек и Даура «Огонь в очаге». Оба собеседника понятия не имели, где она и стоит ли ее вытаскивать на свет божий. «У нас с Дауром, – говорила Таня, – сложились весьма причудливые отношения – мы постоянно ссорились».

– Ежели в одной натуре дар и дурь не расколоть – это значит: о Дауре позаботился Господь, – писала Татьяна Бек в девяносто шестом году. – Да, я любила чужестранца, прекрасного как дикий брег, меня тянуло петь и драться и ртом ловить летящий снег… Его щека как правило была небрита. Он был мне ближе брата. Быта не замечал… – в девяносто седьмом.

В июле 2001-го в Кельне написаны такие строки:

Целый год он был всюду и везде, я встречала его у нас в Коломенском и ощущала поблизости, шагая по Тверскому бульвару, иногда мы виделись во сне, он молча выступал из темноты, как будто в свете свечи. Вдруг из какой-то книжки вылетел и полетел, как лист осенний, номер его телефона. Таня Бек рассказывала, что на полях ее стихотворения, посвященного Дауру, в сборнике «Узор из трещин», появилась свежая надпись – его рукой простым карандашом: и вот я здесь…

Мне хотелось построить книгу, похожую на дом, которого он лишился и куда ему предстоит вернуться, когда его жизненный путь сомкнется в золотое колесо. Когда глядела, как люди волнуются, вспоминая Даура, смеются или впадают в ярость, изливают обиды или затаивают новые, во мне зашевелилась пьеса об ушедшем человеке, чьи отношения с живущими продолжают развиваться, хотя его давно нет на Земле.

– Как нет Даура? – удивлялся Валентин Иванович Ежов, автор фильмов «Баллада о солдате», «Белое солнце пустыни», «Крылья» и еще пары десятков знаменитых кинолент. – А мы с ним договорились встретиться! Послушай, два единственных абхаза, которые учились на сценаристов в Москве, они оба учились у меня. Мы шли с Дауром по Гагре, он остановил такси и сказал водителю: «Друг! Знаешь ли ты, что в мировой кинематографии есть два абхаза. И они оба учатся у этого человека. Так что на территории Абхазии он должен ездить на такси бесплатно, иначе мы опозорены!..»

Потом мне прилетел конверт с тетрадным листком в клеточку от Евгения Рейна: «Даур Зантария, – написал он, – один из самых одаренных людей, встреченных мною в жизни… Еще до того, как я прочел его стихи и прозу, в Абхазии попал я в дом Даура на застолье. Поздним вечером на берегу моря он читал мне свои стихи. Я сразу понял – передо мной поэт…» Листок добыла и послала Татьяна Бек.

Плечом к плечу мы собирали нашу книгу, она все что-то добывала, посылала (…Я была вам хорошим товарищем, вы, надеюсь заметили это…). Пока не воскликнула: «Ой, я уже … все это вам посылать!»

Битов говорил глухим голосом, медленно, будто каждое слово высекал на граните, я записывала его на диктофон: «Даур Зантария был слишком талантлив. Его первая крупная вещь была не только талантлива, но гениальна, настолько в ней выражен новый жанр – органичный сплав эпоса и хроники, фольклора и летописи…»

Фазиль Искандер даже слышать о Дауре не захотел. А ведь когда-то они были друзьями. Нар отдал мне фотографии. Битов и Фазиль у них дома, все живы, хохочут, Лариса обняла Саску, Даур наливает шампанское.

– Старик, даже если знал, что его казнят, – объяснял мне художник Адгур, – но фраза уже созрела, не мог отказаться.

У Беллы Ахмадулиной на стенке распятие, а рядом – распластанная шкура белого медведя. «Это не я – его…» – сказала Белла. «Кого из них?» – спросил Даур со всеми вытекающими последствиями.

Поздравляя с юбилеем своего крестного отца – Резо Габриадзе (вторым крестным был Андрей Битов), – Даур заявил:

– Не верю, что тебе шестьдесят, Реваз, от армии, наверно, косишь?

Мне он сообщал доверительно:

– Все время хочется позвонить Фазилю. Спросить: Фазиль, как ты? Живешь на чужбине, горе мыкаешь. В чем тебе помочь?

Видимо, не удержался.

Был теплый сентябрь 2001 года, я ехала к Дине Рубиной в Спасоналивковский переулок – несколько счастливейших моих лет Дина служила в московском еврейском агентстве «Сохнут», и нескончаемой вереницей к ней шли разные прожектеры, представляли свои проекты, просили субсидии.

Вечером к ней обещал заглянуть Александр Бисеров, директор екатеринбургского издательства «У-Фактория». У них только вышел мой роман «Гений безответной любви», о котором Игорь Губерман прямо с порога отозвался благодушно: «Прочел ваш роман. Вы знаете, героиня такая идиотка, складывается впечатление, что эта черта в полной мере присуща самому автору».

Бабье лето, 11 сентября, благодать. Дина всего наготовила, стол накрыт, ждем гостей. Включили телевизор на кухне, а там – одни и те же кадры, мне показалось, из фильма ужасов – два самолета один за другим врезаются в башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, и с пламенем, клубами черного дыма, пронзают их насквозь… Это повторяется и повторяется – как в страшном сне. А мы, окаменев, стоим и смотрим, не веря собственным глазам.

Но Дина приготовила ужин, садимся за стол, муж Дины художник Борис Карафелов, Александр Бисеров, Губерман с женой, мы с Лёней.

– Сегодня, – произнесла Дина, – погибло несколько тысяч людей. Это большая трагедия. Но был и еще один человек, который ушел совсем недавно в расцвете сил: Даур Зантария, абхаз. Его роман о том, как зарождается война, должен стать книгой – и она ищет своего издателя.

Я сразу вытащила фотографию Даура, всем показала, чтобы можно было воочию убедиться, какой это человечище, с сигаретой, в моем свитере с птицами.

– Мне кажется, – сказал Губерман, – что он был очень земной человек.

– Земной и небесный, – сказала я, – как Иерусалим.

(«А мое желание обнять тебя – оно земное или небесное?» – спрашивал Даур.)

– То самое «Золотое колесо», которое я читал в «Знамени»?! – воскликнул Александр Викторович. – Да я с удовольствием его издам!

Так наше «Золотое колесо» перекатилось с Дининой груди на грудь Бисерова и уже там вольготно расположилось, поскольку Александр Викторович отвез его в Екатеринбург, и началась счастливая эпопея подготовки рукописи к изданию, сопровождаемая кровопролитными сражениями и ужасающей нервотрепкой.

Пружиной невзгод, как всегда, послужила любовь. Редактор Евгений Зашихин с пафосным электронным адресом «сократ собака сократ», абсолютно нерабочим, из-за чего мы с ним общались обыкновенными письмецами в конвертах, – влюбился в прозу Даура и вознамерился издать полное собрание его сочинений в одной необъятной книге. Причем не в контексте московской тусовки, – писал он, – когда достоинства PR-акции сводятся в известной степени к принадлежности к некоему кругу посвященных, а имидж героя реконструируется, как производное от круга его общения, и происходит перекрестное опыление! Пусть публика сама въедет в этажи прозы Зантария, безотносительно к тому, кто вязал свитер автору книги…

Оставим в стороне тон письма и его начало:

Уважаемая Марина Львовна! – писал мне Евгений Степанович ровным убористым почерком на кальке авторучкой «Parker», одной из моделей которой еще Эйзенхауэр подписывал капитуляцию Германии в 1945 году, а генерал Макартур – капитуляцию Японии, – спасибо, письмо ваше получил. Представьте, едва только сел за ответ, погода тотчас же испортилась: пошел дождь со снегом etc. – как, видимо, климатическая реакция на ваши комплименты моему письму по части бумаги и качествам чернил…

Оставим, оставим, не в этом суть. С одной стороны, идея Зашихина предполагала издательскую отвагу, поскольку Даур был совсем незнаком российской публике, с другой – безрассудство, по этой же причине.

Он яростно рушил мой замысел и структуру, выстраивал книгу по своему разумению и горько сожалел, что имеет дело не с самим Дауром («Эх, был бы жив Даур, мы бы с ним сели, выпили и все решили. А эта Москвина – с ней одно мученье…»).

Даур и впрямь на редкость был сговорчивым автором, внимал советам и рекомендациям, бестрепетной рукою сокращал куски в романе, которые не нравились Татьяне Бек…

– Я тут гость, – говорил он. – Гость, который впервые пришел в чужой дом, он каким старается быть? Он старается быть веселым, остроумным, покладистым и рассказывает о своем крае самые замечательные вещи. И это всегда будет роднить всех нерусских писателей, пишущих по-русски вне зависимости от уровня, будь то Гоголь или я…

Единственный раз он буквально уперся рогом, когда в «Дружбе народов» готовили к публикации «Кремневый скол» и Даур написал, что один там пещерный житель заслушался, как вдали, запрокинув головы, поют динозавры.

– То ли это слово? – усомнилась редактор. – Разве они поют?

– Поют, поют, – артачился Даур. – Еще как поют!

В остальном он готов был идти навстречу. Достаточно вспомнить, что всех незнакомых женщин на улице, продавщиц в ларьке и вообще любых теток, независимо от вида и возраста, он звал просто «доченька». Исключение Даур сделал только раз на моих глазах для совершенно реликтовой, дико агрессивной матерщинницы, которая обложила его на улице по полной программе.

Ее он назвал «матушка».

Что делать, если издатель яростно требует выпустить полное собрание сочинений, втиснув в один том романы, повести, рассказы, гирлянду очерков, эссе… – радоваться или упираться?

– Смотря какую ставить цель, – глубокомысленно заметила моя мать Люся. – Чтобы в твоей книге было ВСЁ – и ее бы никто не читал? Или не всё, но читали бы все?

Вопрос был исчерпан.

Рукопись книги, продуманную до мелочей, – корпус текстов Даура, наши слова любви, буквицы, концовки, шмуцы, оригиналы рисунков Тишкова – я повезла в дорожной сумке на Казанский вокзал проводнице фирменного поезда «Урал» и постояла на перроне, пока темно-красный поезд с желтой полосой и занавесками с гроздьями рябины тронулся в путь, пока исчезли вдали огни концевого вагона.

Прав был Даур: все наши дела подхватывает ветер и уносит, так сказать, в великое пространство… Близилась осенняя книжная ярмарка на ВВЦ, и мы на нее успевали. В день открытия нам улыбнулась фортуна: в «Экслибрисе» – книжном приложении к «Независимой газете» – вышла в свет вновь обретенная беседа Тани Бек и Даура «Огонь в очаге»!

Все, кто умел читать, читали «Экслибрис», любое упоминание, оброненное на его страницах во время ярмарки, влекло за собой успешные продажи, а тут – целая полоса с портретом Зантария в центре – и броский подзаголовок: вышел долгожданный «Колхидский странник»… Налетай!

Как о великом сюрпризе я сообщила об этом Татьяне Бек. Больше, чем этой публикации, мы радовались только самой книге. Коробки с первыми ласточками прибыли на московскую ярмарку прямо из екатеринбургской типографии «Уральский рабочий», и Леонид Тишков, поспешив на презентацию, уже звонил с донесением, что встретил мужика, на ходу читавшего «Колхидского странника».

– А это нам знакомый человек? – спросила я осторожно.

– Абсолютно нет, – ответил Лёня.

Зал был полон. Я обнимала и целовала всех без разбору и благодарила причастных за публикацию «Огня в очаге». Клянусь, у меня и в мыслях не было, что здесь может что-то кому-то причитаться! Тут бы не грех и приплатить, только бы все так славно сложилось и на целый подлунный мир прогремела Танина с Дауром рукопись, можно сказать, найденная в Сарагосе.

Черт меня дернул ненароком обнаружить, что автору беседы полагалось небольшое денежное вознаграждение. Я, разумеется, не стала заморачиваться, но Таня – справедливая душа, абсолютно щедрая и бескорыстная, возмутилась не на шутку.

– Как? – удивилась она, и в ее голосе зазвучали металлические нотки. – Редактор забрала себе чужие деньги?

Я попыталась оправдать коллегу – та лила воду на нашу мельницу, оперативно, профессионально, с помпой и с исчерпывающей преамбулой (моей). Может, у нее было несчастливое детство, но она человек, и ничто человеческое ей не чуждо. Вы поэт, говорила я Тане, вам достаточно взглянуть и понять, что творится в душе у редактора. Почему бы не поговорить с ней, раз вам так хочется узнать, есть ли у нее совесть.

– Вы и поговорите, – сердито отвечала Таня. – Раз вы все это затеяли, надо отвечать на вызов, который бросает вам жизнь, а не сваливать все на другого и ждать, когда он кинется на амбразуру.

Тут же представила: я подкарауливаю редакторшу и, выйдя из кустов на узенькой дорожке, интересуюсь, будто невзначай, как получилось, что гонорар оказался у нее, и было ли это случайностью или вообще у нее так заведено… А сама думаю: Боже сохрани задавать такие вопросы, и к чему мне прищучивать журналиста, который привлек к нашей книге столь пристальное внимание читателей?

– Вы, правы, как всегда, – я стала уговаривать Таню. – Но где нам взять еще один «Экслибрис», чтоб мы и прославили Даура, и получили причитающийся вам гонорар? Да еще в день открытия ярмарки? Поймите, так сложилось исторически, что вы такая положительная, а это, между прочим, не каждому дано. Пусть недоразумение с «Экслибрисом» будет самое ужасное в нашей жизни, и давайте не придавать значения подобным мелочам!

Всем известно, какой я незадачливый миротворец и что мне лучше молчать, чем говорить вообще, не ввязываясь ни в какие передряги… Если я решила, что Татьяна успокоится, услышав мои ласковые увещевания, это была иллюзия. Ее гнев только пуще разгорелся. И вот уже наш газетный публикатор стоит у меня на пороге, зареванный, ее со скандалом увольняют и все такое прочее.

– Давайте зреть в корень, – звоню я Татьяне. – Бедняга остается без работы из-за дела, которое гроша медного не стоит, и эта женщина до старости будет считать, что именно мы с вами виноваты, что ей нечем кормить малолетних детей и нетрудоспособных родителей.

– И правильно, – отвечала Таня. – Поскольку такие люди, как эта журналистка, не достойны носить свое гордое звание, и, если ее уволят за шельмовство, она многое поймет в этой жизни.

– Кстати, вы тоже хороши! – добавила она. – Без разрешения отдали мою беседу в печать! А если в этом органе я, предположим, не хотела бы печататься, вдруг он… черносотенный и у меня с ним категорически не совпадают воззрения?

– В таком случае прошу у вас прощения, – сказала я, потихоньку заводясь.

– Вас я прощаю, – произнесла она царственно. – А ее – нет.

– «Вы великодушны, как богиня…»

– «Я не люблю иронии твоей…»

– Мне принесли деньги из «Экслибриса», – говорю. – Я хочу их вам передать.

– Мне не нужны эти деньги.

– И что прикажете с ними делать? – спрашиваю, уже окончательно не понимая, на каком я свете.

– Отдать их сыну Даура…

Нар к тому времени уехал в Абхазию, исчезнув за линией горизонта.

А в доме художницы Лии Орловой в Москве, где довольно долго жил Даур, время от времени обретался Володя-спелеолог, который тщательно исследовал подземный мир Абхазии, вдоль и поперек уже исследованный легендарным Гиви Смыром, открывшим Новоафонскую пещеру.

Добрая душа, Лия давала приют усталым путникам, странствующим трубадурам, монахам и миннезингерам.

Даур жаловался:

– Лия подселила ко мне монашенку, при ней смотреть телевизор – все равно что прелюбодействовать…

Лия Орлова ему – уходя:

– Абхазский сепаратист, закрой за мной дверь!

– Иди-иди, – отвечал он, – клерикалка, мракобеска, обскурантистка…

Словом, моложавый и смышленый Володя взял наши деньги и пообещал передать Нару, но просто понятия не имел, как это осуществить, поскольку вообще не вылезал из подземелья. А Нар жил в наземном городе Сухуме, что делало их встречу невозможной, как встречу парохода с паровозом.

Что же предпринимает Господь, чтобы эта встреча состоялась? Он устраивает так, что в один прекрасный день Володя выбирается на свет божий из какой-то бездонной дыры, жмурится на солнце, кругом высятся Кавказские горы, а в небе парит орел. Вдруг видит – по тропинке идет не кто иной, как сам Нар Зантария!

– Саска! – окликнул его наш Володя, не веря глазам и вытаскивая из внутреннего кармана комбинезона конверт, истрепанный житейскими бурями. – Татьяна Александровна Бек просила тебе передать вот эту сумму денег.

– Да? – обрадовался Нар. – Большое спасибо!

После чего Володя уполз обратно, а Саска, весело насвистывая, зашагал дальше, сунув деньги в карман.

Таня была удовлетворена, мир восстановлен, а моложавый Володя впоследствии совершил еще одну замечательную вещь – своими подземными ходами пробрался на родину героя в Тамыш и сфотографировал маму Даура: она смотрит горестным взглядом в объектив и большими крестьянскими руками прижимает к себе нашу книгу «Колхидский странник».

К ярмарке была напечатана первая тысяча книг, и на этой тысяче дело заглохло. При том что в выходных данных черным по белому прописано: тираж 15 000. Какая-то мистика, ей-богу. За двадцать лет я так и не поняла, что случилось.

Книги передавались из рук в руки, исчезали и появлялись в неожиданных местах, попадали к неожиданным людям, жили своей жизнью (книгу нужно нюхать, каждую страницу целовать… а читать умеют все, – говорил Даур.)

Мне это напоминало судьбы драгоценных масок японского театра Кабуки, любая из них имела свою детективную историю. Из поколения в поколение владельцы передавали ее по наследству, маски таинственно похищались, по всей стране объявляли розыск и баснословное вознаграждение, маска погибала, воскресала, казалась невосполнимой утратой и снова всходила на небосводе театральной жизни.

«Колхидского странника» дарили друг другу, зачитывали в библиотеке, втридорога продавали, обменивали и отдавали за так. Наш с Лёней приятель рассказывал, что приобрел ее в Париже на Блошином рынке.

Кто-то не выпускал из своей библиотеки: отчалив, она уже не приплывала в гавань, ибо колхидский странник не возвращается.

Но истинный фурор книга произвела в Сухуме.

Даур Зантария по прозвищу Старик, богема и завсегдатай сухумского Парнаса «Амра», – был провозглашен великим поэтом и даже пророком, которого славили его именитые московские собратья по перу.

Даже Пётр Алешковский, тогда уже финалист премии «Русский Букер» (волнуюсь за Петю, – говорил Даур, – теща его на порог не пустит, если он не получит «Букера», в ракушке будет ночевать!), а ныне таки букеровский лауреат, взяв в руки «Колхидского странника», вздохнул:

– Да-а, надо умереть, чтобы тебе выпустили такую книгу.

Однако не каждый, кто держит в руках калам, сможет написать кетаб!

В послевоенном Сухуме такая солидная книга открывала потаенные двери, в очередь на издание выстроились «Кремневый скол», «Невермор» и неоконченный «Феохарис», эссе про Нансена с Амундсеном и другие жемчужины Даура – полное собрание сочинений в нескольких томах… Несокрушимый воин света Циза Гумба добилась разрешения создать писательский музей Даура.

Первым туда полетел свитер с черноголовыми птицами в зеленой траве (как жаль, что я тебе не смогу дать Букеровскую премию за свитер!) Следом светлый парижский плащ Лёни Тишкова с ананасами на шелковой подкладке, который давно нравился Дауру: в нем он мечтал прогуляться по улицам Баден-Бадена.

– Проверь, – просила я Тишкова перед отправкой в музей плаща, с которым он не без сожаления расставался, – не завалялись ли в карманах записки от твоих любовниц? Теперь в этом плаще могут быть записки только от ЕГО любовниц.

– Вот ты и напиши, – Лёня отвечал. – Напиши и положи. Тогда всё будет аутентично.

В роли печатной машинки я подумывала отправить в Абхазию пишущий агрегат Дины Рубиной, полученный ею в наследство от драматурга В. Токарева. До всяких там кино на этой машинке Владимир Николаевич настучал инсценировки «Щит и меч» и «Семнадцать мгновений весны». «Да и я на ней много чего нащелкала», – с грустью говорила Дина, уезжая в Израиль и обменивая этот свой увесистый черный, потертый, матерчатый чемодан с вычурной надписью «^DIPLOMAT», перепоясанный ремнем от брюк ее мужа, на мою новенькую «^{TREVELLER DE LUX}», ибо столь драгоценный антиквариат ни за что бы не выпустили из России.

Но Лёня счел Динину машинку слишком древней, конец девятнадцатого века. Дауру же куда более подобает середина двадцатого. Поэтому мы отправили в Сухум любимую печатную машинку моей мамы «Эрику», к тому времени Люси уже не было на свете.

Экспонаты подхватывал Сид, поэт, океанолог и ловец саламандр. Если он вам понадобился, вы всегда могли обнаружить его на Мадагаскаре или в Сухуме, где Сид регулярно проводил научные литературоведческо-культурологические Зантариевские чтения…

Всё так далеко зашло: меня в Сухум звали, ждали – и очень этим смущали. Никак я не ожидала такой всенародной любви. По случаю открытия музея, периодических юбилеев Даура, выхода его полного собрания сочинений я посылала видеоролики, где с большого экрана обращалась к участникам конференций, а заодно ко всему абхазскому народу, с возвышенными речами, а то и песней.

Лёня ставил камеру, включал мотор и…

– Друзья! – начинала я. – Само существование музея Даура на Земле – торжество величайшей справедливости и благодарности за то, что среди нас жил этот талантливый, самобытный, яркий человек. «Просто ты не знаешь абхазских мужчин, – говорил он мне. – У нас там все такие, независимо от социального положения…»

На самом деле он так формулировал: «В Абхазии любой крестьянин гораздо красноречивее любого московского интеллектуала». И добавлял: «Мариночка, ты очаровательно косноязычна!»

– …Теперь даже не верится, – продолжала я, – что с ним просто можно было гулять по улицам, слушать его рассказы, восхищаться мудростью и витиеватыми выражениями. Я ходила за ним, как Эккерман за Иоганном Вольфгангом Гёте, записывая его изречения. После знакомства фактически с иностранцем, Дауром Зантария, мой русский словарный запас увеличился в десять раз! А он звонил мне и говорил: «Это Москвина? Как жаль, что моя фамилия не Сухумов!»

Лёня снимал меня крупным планом с большой головой, записывая послания жителям Изумрудного города от Великого и Ужасного Волшебника Гудвина, пока этого авантюриста и фокусника не разоблачили храбрая Элли и ее верный Тотошка. Я вышла из аэропорта в Адлере и поискала глазами маршрутку, явно недооценив абхазское гостеприимство. Министр культуры Эльвира Арсали прислала за мной черную машину, лучшую, какая была в Республике. Учитывая волнующую близость моря, я бы назвала ее «Чайкой». Часа через полтора – с ветерком и комфортом (нас разве что не сопровождал почетный эскорт мотоциклистов!) я оказалась на пороге музея в объятиях Цизы.

Всё было ровно так, как мы задумывали: видавший виды письменный стол, машинка «Эрика», на столе несколько страниц «Золотого колеса», лист в каретке с первыми абзацами и с эпиграфом на абхазском: «Господи, припадаю к Твоей Золотой Стопе!», начертанном от руки, чернильница для антуража, кресло, этажерка, абажур, плащ на вешалке. Так и вижу Даура, шагающего в нем по Баден-Бадену, ветер с моря заполаскивает полы плаща. (Есть ли в Баден-Бадене море? Неважно! Горы и море он мог увидеть всюду, это единственное, что ему принадлежало.)

Вместо фотографии бабушки с дедушкой – мы с Лёней улыбаемся приветливо со стены. (Тишкова тоже звали в Сухум, но он ни в какую: «В качестве кого я туда поеду? В качестве мужа лучшего друга их национального героя?») Черноголовые птицы с красными клювами тревожно выглядывали из травы…

А в эпицентре мы с Дауром в обнимку на фоне винтажного комода Лии Орловой, вид у меня легкомысленный и счастливый. Недаром Лия ревновала его ко мне.

– Что я вижу? – она удивлялась. – Откуда в твоем романе эти любовные телефонные разговоры Даура? Ведь он все это мне говорил – на полном серьезе!

– Главное не слова, – успокаивал ее Лёня, – а то, что он в них вкладывал!

Тем временем Циза рапортовала о моем прибытии какому-то важному господину.

– Так долго еха-ала? – тот отвечал по громкой связи. – Пешком можно было за это время несколько раз прийти!

В музей заглянула журналистка из «Вечернего Сухума».

– Встретимся завтра на мероприятии! – гордо сказала Циза. – Марина Москвина расскажет нам о Дауре то, о чем мы не знали!

– …Но догадывались! – та ловко подхватила.

Позвонил Рауф, приятель Даура.

– Приехала? – это он Цизе. – Ну давай, рассказывай!

– Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала?!!

– Какие параметры?.. – интересовался Рауф.

– Это у тебя параметры, – парировала Циза, показав красноречивый жест, которым она велит Рауфу закрыть рот, когда тот во время экскурсий по музею Даура отпускает язвительные реплики.

Всё было расставлено по местам. Не хватало двух-трех предметов: моей кофеварки – я и Даур владели ею по очереди, – охотничьего ножа, подаренного Татьяной Бек:

и зеленого пальто фабрики «Сокол», в котором, Даур подозревал, его уже никто не принимал за молодого азербайджанца, но все – за старого еврея…

Он притягивал к себе поэтов, художников и, как выяснилось, готовился быть воспетым резцом скульптора Архипа Лабахуа.

– Сейчас я вам покажу эскиз мемориальной экспозиции, – объявила Циза. – Мы в восторге от этой идеи! – И с этими словами раскинула передо мной большой лист ватмана с изображением Даура на балконе в каком-то барском халате с кистями.

В точности такой балкон и халат имел его приятель Кура по прозвищу Барчук, Даур ему страшно завидовал.

– Выйдет на свой балкон в халате! – он говорил раздраженно.

Друзья подсмеивались над Курой, что у его халата лоснящиеся бока и поредевшие кисти… Даур тоже хотел такой балкон и халат, чтобы в этом халате выходить на балкон и, покуривая, общаться с друзьями и знакомыми… Но у него не было ни того, ни другого.

– Ты провинциал, – говорил Рауф, приехавший в Сухум из Гагры, Дауру – из Тамыша.

– Нет, это ты про-вин-ци-ал, – отвечал Даур. – А я простой деревенский парень!

В один прекрасный день Даур купил-таки себе халат. Как раз он получил квартиру, балкона там не было, и халат у него быстро потерял вид. Но халат он имел, истинная правда. Так что молодой скульптор Лабахуа по прозвищу Сипа, автор культовой бронзовой фигуры пингвина с блокнотом напротив морского порта, по заданию Цизы вылепил полуметровую пластилиновую модель Даура в обломовском халате, вышедшего на балкон и взирающего на этот мир как бы с вершины Эрцаху.

В целом у комиссии по увековечиванию памяти Даура композиция не вызывала возражений. Но тут Барчук, известный в Сухуме телеведущий, заметил, что Сипа, как ни старался следовать исторической правде, ее нарушил, ибо халат у Даура был не до пола, как у самого Барчука, а всего лишь до середины икры, и многие могут подтвердить, что из-под халата у него торчали волосатые ноги.

Тогда Сипа отказался от идеи с халатом и слепил этакого благообразного старца при параде – с умиротворенной улыбкой классика национальной абхазской литературы. Осталось это великолепие отлить в бронзу и привинтить к стенке блочной пятиэтажки, – где, пока суд да дело, красовался фотографический портрет Даура – с неразлучной сигаретой в руке, до того натуральный, что один простой человек принес и поставил ему бутылку шампанского со словами:

– Возьми, Даур, дорогой, я знаю, ты любил это дело.

Однако снова вмешался злой рок в виде вездесущего Рауфа.

– Голова Даура, торс мой! – сказал он.

Пришлось бедному Сипе засучить рукава и уплотнять фигуру, поскольку, в отличие от долговязого Рауфа, Даур Зантария был мужчиной крепкого телосложения, но невысокого роста. То он заявлял: «Я легкоатлет, просто не могу быстро бегать». То возмущался: «Почему ты смотришь на мой нос, я боксер, у меня сломан нос, смотри мне в глаза!»

Он был корпулентный и одновременно хрупкий. Например, мы никак не могли ему выбрать рубашку в универмаге: у него объем шеи не соответствовал общему размеру и длине рукавов.

– Не смотрите, что у меня толстая шея, – сказал он продавщице. – Меня очень легко задушить.

Кстати, Даур воспринял бы на ура любой вариант, особенно где он аксакал с седою бородой, высокий, стройный, благостно взирающий на благодарных земляков. Но, как говорил Бернард Шоу, цивилизация – отличная идея, только надо, чтобы кто-то ее осуществил!

Сипа не знал Даура по молодости лет, а весь Сухум знал. Он был для них живой, взрывоопасный, счастливчик и страдалец, братуха, гений, ничего особенного, что с ним все носятся? Свой в доску и непостижимый.

Судя по пингвину на набережной, Сипа исповедовал обтекаемый стиль, а Даур – тот еще тип, с лица необщим выраженьем. Крутолобый, с массивной головой, на лбу три глубокие морщины мыслителя, над переносицей – морщина гордеца, сумрачные брови, взгляд из-подо лба, глаза сверкают, будто отражают костер, видимый ему одному. Всклокоченная шевелюра. В парикмахерскую не ходил, ждал, когда я освобожусь – его постригу.

– Я оброс, – жаловался Даур, – и теперь похож на Бетховена в абхазском исполнении. Что мне делать? Идти в парикмахерскую по сравнению с твоей стрижкой – все равно что отправиться в публичный дом вместо родного дома. Я понимаю, ты очень занята. Это я только и делаю, что ращу себе волосы.

Потом звонил:

– Ну вот, теперь совсем другое дело. Шагаю по улице – все смотрят на меня, говорят: «Сам так себе, но прическа – пиздец!»

К черту подробности, пусть непохожий носом и губами (хотя неплохо бы!), но дух, но характерный жест… Как зафиксировать его изменчивый облик?

Сипа учел все пожелания, исправил недочеты, ему не терпелось уже побыстрей разделаться с Дауром. А тут Адгур явился в мастерскую посмотреть, как продвигается скульптура.

– Знаешь, – сказал он задумчиво. – Живота не хватает. Живот надо сделать покруглее.

– Аааааааааааааааа… – застонал Сипа.

Так важная комиссия по увековечиванию вконец потеряла почву под ногами.

Все ждали меня, чтобы я вынесла свой вердикт.

Я выступила в телепередаче Куры и шагала в приподнятом настроении. С набережной доносились музыка, шум прибоя, запах турецкого кофе. Люди узнавали меня, улыбались, окликали:

– Вот ты говорила о Дауре, а я знал его, интерррр-ресный был мужик, но ^{СВОЕОБРРАЗНЫЙ}…

Лукавые и простодушные, цыганистые, отрешенные, исполненные зловещего обаяния – навстречу мне шествовали герои «Золотого колеса». В тени раскидистой шелковицы за густой цитрусовой изгородью держали совет умудренные старец Батал и полу-старец Платон, имевший в молодости пагубное пристрастие к конокрадству. Стремительно промчался мимо на велосипеде неутомимый миротворец мосье Крачковски, за ним в клубах дорожной пыли бежала говорящая дворняга Мазакуаль.

Номенклатурные работники, мудрецы, поэты божьей милостью и романтические бандиты останавливали меня на каждом шагу, рассказывая байки о Дауре, накрывали столы, наливали чачу…

– Ты нам показала Даура с какой-то другой стороны, – говорили мне, – мы ведь не знали! Он свой, наш, и вдруг оказывается, он у нас великий писатель…

Пятками наперед под кронами расцветающих магнолий ступала Владычица Рек и Вод.

– Все эти годы – война и все остальное, – бормотала она, – мы совсем не говорили о любви… Ты нам напомнила о ней!

И в гуле греческого хора послышался знакомый хрипловатый голос корифея:

– …Мне показалось, ты меня стала забывать Мариночка, моя золотая, хотелось как-то напомнить о себе н е н а в я з ч и в о…

«…Райские птицы летали косяками над небом Абхазии».

«А Истина, – так говорил Даур, – заключается в том… в чем она заключается!»

Я ищу осколки, обрывки, клочки, все, что заключает в себе хотя бы крупицу драгоценного металла – что может воскресить душу и тело. Во мне живут тысячи людей. Некоторых давно уж нет на свете. А во мне они продолжают разговаривать неповторимыми голосами, читать стихи, петь, смеяться, играть на гитаре, праздновать Новый год, танцевать на столе чарльстон – в общем, жить полнокровной жизнью, временами даже счастливой.

Меня интересуют чудеса этой жизни – в зримом и незримом. Таинственные человеческие существа, которые становятся источником мощных потоков иррационального.

Такой была актриса Джульетта Мазина, такими были ее Джельсомина и Кабирия у Федерико Феллини. В межцарствии между мирами – враждебном и до потерянности нежном – жила рядом со мной гениальная артистка Рина Васильевна Зеленая.

Ее боготворили все – от академика до распоследнего забулдыги. Как я осмелилась ей позвонить? Восьмидесятилетней актрисе! И зазывать не на заглавную роль в художественный фильм, чего она всегда ждала. А в какую-то детскую телепередачу!

– Здравствуйте, Рина Васильевна, – радостно сказала я. – Как ваше здоровье, как ваше настроение, не согласились бы вы принять участие…

– Здоровья у меня никогда не было, настроение плохое и лучше не будет, – ворчливо отозвалась она. – …А что я должна делать?

– Ну, что-нибудь расскажете веселое и споете, – говорю, наступая прямо на хвост тигру.

– Никогда и ничего такого веселого в моей жизни не было! – сказала она возмущенно. – И до каких, интересно, пор мне самой себе все выдумывать? Сколько ни танцую, пою, говорю – все придумываю сама себе! Я Геннадия Гладкова с 1902 года прошу, чтобы мне песню написал. Ему в одно ухо влетает, в другое вылетает. Кто еще будет в передаче?

– Юрий Энтин.

– Энтот Энтин Очень Энтиллигентен, – продекламировала Рина.

И быстро добавила:

– Это не мое. Можете ему передать, но не ссылайтесь на меня. Скажите энтому Энтину, чтобы сочинил для Рины песню. Или, может, у него уже есть какая-нибудь – завалящая? Чтобы ее назавтра пели все…

Рина Зеленая знала, у кого спрашивать песен. Мало кому удавалось покрыть себя столь неувядаемой славой, как Энтину и Гладкову с их «Бременскими музыкантами», где Олег Анофриев распевал на все голоса недетским тембром: «А кто увидит нас – тот сразу ахнет! И для кого-то жареным запахнет. А кое-что за пазухой мы держим… К нам не подходи-и, к нам не подходи-и-и – а то зарежем!!!»

Я позвонила Энтину, уверенная, что Юрий Сергеевич будет в восторге от моего предложения. Естественно, мы не были знакомы, но мне рассказывали, как Энтин сочинял песню Маркиза для фильма «Достояние республики». Незабываемый эпизод, когда Андрей Миронов в зените своей артистической славы фехтует с пареньком, напевая: «Шпаги звон, как звон бокалов, с детства мне ласкает слух…» В апофеозе там такие слова:

Но Миронову чего-то не хватало. – Вы, наверное, не дочитали сценарий до конца, – сказал он поэту. – Мой герой кончает жизнь трагически…

Ни слова не говоря, гласит легенда, Энтин удалился на кухню и сочинил последнюю строфу:

Миронов молча обнял его. Так же, я думала, Энтин кинется со всех ног выполнять просьбу Рины Зеленой.

– Для Рины? Ни за что! – вскричал он неожиданно.

Старые счеты. В «Золотом ключике» Рина сыграла трехсотлетнюю черепаху Тортилу. Она должна была восседать якобы на огромном листе кувшинки, а на самом деле на резиновой камере от колеса МАЗа. Вода – пять градусов, колесо крутится, качается, кресло с берега подтягивают на веревке, вокруг лягушки…

– И вы хотите, чтобы я туда попёрлась? – возмущалась Рина.

Глядь, она уже плывет по болоту на колесе и поет песню на слова Энтина, которую каждый из нас слышал сто тысяч раз и знает наизусть:

– Когда по радио на полном серьезе диктор объявляет: «Романс Тортилы. Исполняет Рина Зеленая», я себя чувствую тенором Большого театра, – говорила Рина Васильевна.

Оказывается, жаловался Энтин, в арии Тортилы, имелся пятый куплет.

Слова были такие:

Шедевр. Огласить эти слова Рина Зеленая категорически отказалась.

Не знаю почему, но уже тогда, в 1982-м, я ее поняла. Но и безутешный Энтин достоин был сострадания. «Романс Черепахи» слышался из каждого окна. Его без конца крутили по радио, показывали по телевизору. И всюду без этого пронзительного четверостишия.

– Я ей человеческим языком объяснял, – бушевал Энтин, – это ж не вы, это че-ре-па-ха! Она и слышать ничего не хочет. Спела без куплета. Теперь его никуда не вставить – и фильм, и пластинка вышли без него.

Что мне было делать? Звоню Рине.

– Песни нет? Энтина нет? И никого, кто написал бы для меня хоть когда-нибудь что-нибудь хорошее, хронически нет? На всем белом свете? Я так и знала…

Все у меня внутри оборвалось от этих ее слов. Будь я не Москвиной, а Бородицкой, сама написала бы для нее песню. Стала бы мыть посуду после обеда и сочинила. Ладно, думаю, скажу хотя бы на прощание что-нибудь хорошее. Как раз мне дали почитать ее «Разрозненные страницы». Кстати, она там пишет:

«…К моим выступлениям на телевидении я до сих пор отношусь с чувством ненормального беспокойства и тревоги. Я совсем не сплю за две недели до и одну неделю после выступления. …Поэтому, когда кому-то придет в голову желание обязательно включить в передачу Рину Зеленую и очень ласковый, обычно женский, голос по телефону просит меня выступить по телевидению, я в первое мгновение трусливо отвечаю: „Нет!“ Потом совесть побеждает страх и заставляет спросить, что именно мне предлагают сделать. И слышу ответ:

– Сделайте что-нибудь…»

Ну я и сказала:

– Прочитала вашу книгу – с наслаждением.

– Да? – недоверчиво спросила Рина Васильевна. – И что же в ней такого? Все как с ума посходили. …Вы заметили, что она грустная?

– Конечно. Смешная и грустная, настоящая.

– Мне звонил министр культуры, – она немного смягчилась. – И мне даже не пришло в голову его о чем-нибудь попросить.

– Та же история с Горьким? – в книжке Рина приходит в гости к Максиму Горькому. И он ее спрашивает, как сказочная золотая рыбка: «Чего тебе надобно, Рина?» А у нее – ни кола, ни двора, ни постоянной работы. В питерском «Балаганчике» вместо денег протягивают ведомость: «Распишитесь, товарищ! С вас рубль семьдесят пять копеек. У театра крыша протекает».

В Москве она пела и танцевала в ресторане и в ночных кабаре. В подвале нашего дома в Большом Гнездниковском переулке было первое в России кабаре «Летучая мышь». Рина изображала там ресторанную певицу с пышными формами, причем сама придумала и раздобыла себе надувной бюст. Перед выходом на сцену она его надувала, прицепляла и пела:

Потом выпускала из него воздух, сворачивала, прятала в сумку и бежала в кабаре «Нерыдай». То же и в кино. Всю жизнь ждала роль, а режиссеры предлагали только эпизоды. Пожалуйся она тогда Горькому:

«Эх, Алексей Максимыч, все у меня шиворот-навыворот. Кино я обожаю. Но это любовь без взаимности, моя боль. Мне ужасно не везет. То, что я сыграла в кино, только в лупу можно разглядеть. Ни моя секретарша в „Светлом пути“, ни моя гримерша в „Весне“ даже в титры не попали! Смилуйтесь, Алексей Максимыч, похлопочите…» – и судьба сложилась бы по-другому.

Но она ответила:

– Что вы, у меня всё есть, ну просто всё, о чем можно только мечтать…

И судьба сложилась так, как сложилась.

У меня в сценарии ведущий задавал вопросы. Кто лучше ответит, получит приз: лично от живого бурого медведя Амура – билет в Театр зверей Дурова. С вопросами тянулась ужасная канитель. Режиссер требовал комплект из яркого неожиданного вопроса и остроумного, блистательного ответа. Любые мои придумки он с лету забраковывал. Пришлось умолять Лёню Тишкова, тогда уже всемирно известного карикатуриста, хотя он работал простым врачом-терапевтом в седьмой городской больнице, помочь мне хоть как-то соответствовать столь высоко поднятой планке.

– А бывают такие слоны, что их можно в коробочку посадить? – звонил он мне с работы. – …Бывают, – сам же и отвечал, – если они сделаны из мухи!

– Какой любимый праздник у пауков? – он спрашивал ни с того ни с сего. – Не знаешь? Первое мая.

– Почему? – я искренне удивлялась.

– К первому мая все мухи просыпаются.

– Ну-у, брат, не очень, не очень…

– Ладно, – он делал второй заход. – Какой любимый праздник у пауков? …Новый год. Наверно, ты спросишь – почему? Можно повисеть на елке, как игрушка.

– О, уже лучше…

– Ладно, какой у пауков любимый музыкальный инструмент? Не догадываешься? Гитара.

– Почему?

– В ней есть специальная дырка для паутины!

Единственное, что мне самой удалось придумать, – вопрос для Рины Зеленой: можно ли утихомирить ребенка, если все испробовано и ничего не помогает?

Я живо представила, как она ответит: «Да. Очень просто», усядется в кресло, дети соберутся вокруг нее, как лягушата вокруг Тортилы. И она, особо не заморачиваясь, перескажет главу из своей книги, где они с племянником Никитой сочиняют стихи.

– Прелестный эпизод, – согласилась Рина. – Но он не для детей: детские стихи, автор – ребенок, это история для взрослых. А главное, – добавила она грустно, – я стала не любить свое лицо. Я никогда не боялась телевидения. А теперь просто не хочу себя видеть на экране.

– У вас любимое лицо, – сказала я.

– Ладно, – вздохнула Рина. – Когда вы мне позвоните, чтобы я вам отказала? Звоните и сразу говорите, что вы с телевидения, чтобы мне о вас уже не думать.

– Забудьте обо мне.

– Э, нет, я уважаю чужой труд. Пока, девочка. И спасибо вам за любовь.

Теперь мне встреча с ней кажется чудесным сном.

Лишь надпись на конверте гибкой грампластинки – крупным почерком зеленым фломастером – не дает моей истории о Рине превратиться в сказку. Иногда я завожу ее, просто услышать, как черепаха Тортила произносит своим неподражаемым голосом: «Если люди думают, что счастье – это деньги, а деньги – это счастье, они никогда не получат от меня Золотого Ключика…»

Видит бог, я старалась раздобыть ей песню. Я пыталась дотянуться рукой до звезд – в прямом и в переносном смысле. Чтобы затеять разговор с композитором Владимиром Шаинским, специально написала для него сценарий телепередачи «Утренняя почта».

За день до съемок явилась на рекогносцировку: дом вверх дном, мячи, гантели, спортивные снаряды… Рояль Petroff завален нотами, пластинками, книгами о спорте, пчеловодстве. А сам Шаинский на фоне большой фотографии, где он со вскинутыми над головой руками приветствует ликующую толпу, понуро сидел в кресле, уставившись на телефон. Композитор переезжал, дом рушили, отопление и воду отключили, связь с миром оборвана, короче, Армагеддон.

Мы давай думать, как он встретит телеведущего Игоря Николаева.

– Можно я буду в узбекском халате и тюбетейке? – встрепенулся Шаинский. Все это напялил на себя – узбек! С шипастой и сушеной рыбой-шар в руках.

– Я бы хотел, – сказал он озабоченно, – пользуясь случаем, показать по телевизору мои подводные трофеи, которые я наловил у берегов Кубы со своим подводным ружьем. Вы знаете, что я лицом к лицу встретил барракуду? Она так лениво подплыла ко мне, я испугался и удрал. Я и мурену видел, – похвастался Шаинский. – Ей, правда, было не до меня. Она проглотила морского окуня, а тот выпустил плавниковые шипы. Ни выплюнуть, ни проглотить. Так и погибли оба на моих глазах…

– Рыбу-шар мы покажем так, – говорю, чтобы отвлечь его от мрачных воспоминаний. – Вы скажете Николаеву, указывая на кресло: присаживайтесь, Игорь. Он сядет и сразу вскочит. Вы: «Осторожно! Это же рыба-шар, мой подводный трофей!»

– Здорово, – радовался Шаинский. – А как мы покажем моего кота Дюдю?

– Так же!

За стеной мальчик Йося, видимо, из-под палки, разучивал «Волынку» Баха.

– Йоська, с душой! – крикнул Шаинский. – Не хочет заниматься, стервец. Играть по часу в день, – крикнул он, – все равно что не играть вообще! Не меньше четырех часов сидеть!

В десять вечера мы вышли на улицу. Шаинский на ночь глядя ехал записываться на радио – без пальто.

– Зима… – я напомнила ему.

– А! – отмахнулся он. – Иначе совсем обалдею.

Во дворе со скрипом раскачивался единственный жестяной фонарь, и наши огромные тени заметались по стенам. Он крутил руль и напевал что-то бравурное.

Я предложила ему сочинить песенку для Рины.

– Для Риночки Зелененькой – всегда рад, – ответил он.

– Она просила – какую-нибудь, какая получится, чтоб ее назавтра пели все.

– Других не пишу, – ответил Шаинский.

– Вот я и стихи подобрала, – скромно говорю. – «Пошел чудак на рынок купить себе штаны, пошел чудак на рынок – купил себе шары…»

– Больно гладкие, – поморщился Шаинский. – Песня не должна быть слишком литературной. Если б вы знали, – он пожаловался, – как я был против, когда писал музыку для «Чебурашки», чтобы в «Песне крокодила Гены» звучали слова: «Я играю на гармошке у прохожих на виду». И так ясно, что он не яичницу жарит!

Пока я совершала осторожные вылазки и проводила разведку боем, без моего ведома и согласия режиссер «Будильника» Спиридонов сам нашел стихи и заказал фонограмму двух песен для Рины Зеленой.

После чего отправил за ней машину, чтобы поставить перед фактом.

Третьего декабря 1982 года к нам в студию прибежала ассистентка:

– Что же вы? – кричит. – Ее полчаса назад привезли! Она ни раздеваться не хочет, ни подниматься. Забилась в угол и ни с кем не хочет разговаривать.

Мы кинулись в гардероб. Смотрю – узенькая ниша в стенке, и в эту щель забралась Рина Зеленая. В серой полосатой синтетической шубе, в черной шелковой чалме и в темных непроницаемых очках. Вылитый енот. Мимо проносятся работники телевидения, никто даже внимания не обращает, что от них прячется такая большая актриса.

– Рина Васильевна, это недоразумение, – бросились мы к ней. – Думали, вы только выезжаете, а вы уже здесь!

Я предложила ей раздеться.

– Ни за что! – ответила Рина.

– Тогда пойдемте слушать фонограмму прямо в шубе! – сказал режиссер.

– Я вся дрожу от страха, – сказала Рина.

Взявшись за руки, мы поднялись в студию. Спиридонов запустил фонограмму и стал исполнять куплеты, которыми наивно собирался удовлетворить ее взыскательный вкус. Он пел очень старательно и почему-то очень тихо, даже кузнечик стрекочет намного громче. К тому же у него под глазом сиял колоритный фингал, поскольку днем раньше он защитил артиста Будрайтиса от пьяного хулигана.

С песней не заладилось. Сбежались музыкальные редакторы. Им было велено представить стихи под фонограмму, но профессионалы наотрез отказались петь без нот.

– Виктор Анатольевич, – почтительно произнесла Рина Зеленая. – Пускай поет Марина. Я с удовольствием послушаю, что вы мне приготовили, в ее исполнении.

Я взяла листок со стихами, которые видела в первый раз, и бодро принялась за дело под аккомпанемент, который впервые слышала. Я спела обе песни, одну за другой – про жирафа и слона, безбожно подвирая мотив, зато очень громко.

– Какая музыкальная девочка! Она далеко пойдет, – заметила Рина Зеленая, как Лидия Русланова про Эдиту Пьеху.

Музыка ей не понравилась:

– Про жирафа – облегченная, сто раз пережеванная, про слона – тяжеловесная. Ладно, давайте снова, – сказала Рина Васильевна. – Я плохо вижу, разучивать буду с голоса. А что делать с Мариной? Включать и выключать, как магнитофон?

Я выразила готовность служить ей, как служит рыцарь Ланселот королю Артуру.

Несколько дней подряд я приезжала к ней домой на Зубовский бульвар, нажимала на звонок и слышала из-за двери ее неподражаемый голос:

– Это кто-о? Разбойники?!

Дверь открывала радушная свояченица Тамара Тихоновна. Из-за спины Тамары выглядывала Рина. Всякий раз Тамара меня норовила накормить, Рина чинила препятствия:

– Тамарка, не будьте подлецом, не мешайте работать!

Под стеклом на стене удачу актрисы Рины Зеленой символизировал бумажный советский рубль – единственное, что она за всю жизнь выиграла в лотерею. И акварельный портрет в молодости – на фоне зеленого занавеса, в длинном пиджаке «с плечами».

– Работа архитектора Льва Руднева, который проектировал МГУ, – сказала Рина Васильевна. – Мне многие говорили, что этот портрет невозможно вспомнить. Начнешь вспоминать, а перед глазами не Рина, а университет.

Мы усаживались друг против друга, я включала магнитофон с фонограммой и затягивала:

– Не то, – Рина Васильевна мотала головой.

И начиналось! Сотый вариант этого куплета («Я нашла!!!») возник у нее прямо перед записью в студии:

Меня поили чаем, кормили яблочным пирогом, расспрашивали о жизни. Замужем ли, сколько детей? Какие глаза у Сережи? Как у меня? Или у мужа? У обоих серые?! Значит, Сереже не пришлось выбирать!

– Вы пишете сценарии мультфильмов? – сказала Рина. – Будете на студии, спросите, как поживает мой сценарий «Мальчик и дельфин». Этот рассказ я начала ужасно смешной фразой: «Один мальчик жил на необитаемом острове. Хотя как он туда попал, совершенно никому неизвестно!..»

На другой день я специально поехала на киностудию «Союзмультфильм» и мне поведали, что ее сценарий одобрен худсоветом, принят к постановке режиссером Романом Давыдовым, который снял «Маугли». Рине ужасно повезло. Однако произошла непредвиденная заминка: Давыдов отказывается делать фильм с художником, которого ему дали на эту картину, поскольку тот не любит собак. Поэтому Роман Давыдов не желает с ним иметь ничего общего. Решительно. Вплоть до полной остановки производственного процесса.

– Поверьте, Марина, такое может случиться только со мной, – вздохнула Рина, когда услышала эту леденящую кровь историю.

Мы сели разучивать песню. И тут же дело застопорилось на строке «Я самые, я свежие листочки достаю»:

– Почему не сказать проще: «Я самые ВЫСОКИЕ листочки достаю»? Это и по мысли правильней, и легко произнести. Вы со мной согласны?

– Если б вы знали, какой я неисправимый профессионал, как тяжело и трудно я работаю, – она говорила мне. – И в литературе, и в кино – все время приходится искать не троюродного брата слова, а само слово.

Когда Рина Зеленая с Агнией Барто сочинили чуть ли не первый фильм для детей «Подкидыш», по ходу съемок выяснилось: нужен еще один персонаж – домработница. Тогда Рина Васильевна прямо на съемочной площадке сочинила несколько новых сцен и сама сыграла домработницу Аришу. Возможно, фильм кто-то и не помнит, зато монолог Ариши: «Граждане, откуда я знаю, кто вы такие! Вон вчера в четвертую квартиру старушка позвонила, попить попросила. Оглянулись – пианины нету», – осталась жить в веках.

Крылатые фразы, выпорхнувшие из уст Рины, засели в коллективной памяти, мы их легко и с удовольствием бросаем на ветер, даже не задумываясь, кто их сочинил.

– У меня под кроватью лежит неразорвавшаяся бомба. Нет-нет, она мне совсем не мешает. Я только хотела узнать, можно ли ее мыть мылом…

– С места не сойду, пока не умру! А умру я нескоро!

Рина – в роли женского манекена – без ног. Ноги стоят рядом.

– Это потому, – объясняет Рина, – что у них до ног – руки не доходят!

А ее универсальный рецепт борьбы с бессонницей?

– Вы должны лечь и считать до трех. (Пауза.) …Ну просто очень редко когда до половины четвертого…

Она оттачивала слово, как японец Басё, который годами в поте лица трудился над своим трехстишием:

В ее случае это называлось «королева эпизода».

– Я играла такие роли, – говорила Рина, – если фильм смотрят два человека и один говорит: «Вон Рина Зеленая», а другой спрашивает: «Где?» – меня уже нет на экране.

А не прошляпишь – не позабудешь никогда.

Съемочный павильон, эстрада, Северный полюс, куда ее пригласили выступить перед полярниками («утром улетаете специальным рейсом, вещей не брать, но одеться как можно теплее»), детская телепередача – для нее все было едино. Встреча с публикой должна иметь смысл. В Арктике зрители принесли ей розы, выращенные на Северном полюсе. Чахлые такие розочки. В сущности, бесценные.

Медленно, но неумолимо Рина совершенствовала песню про жирафа, сводя с ума режиссера Спиридонова. Насчет автора стихов я вообще молчу. Я решила не предупреждать Витю Лунина, когда будет эфир. А просто заранее выписать ему гонорар с учетом огромного морального ущерба.

– Как это? – удивлялась Рина Васильевна. – Надо позвонить поэту, предупредить. А то неудобно, в самом деле…

– Хотите, дам телефон? – почтительно отвечала я. – Ему будет приятно с вами познакомиться!..

У нас даже техника глючила: перегрелся магнитофон.

– Давайте поставим его в холодильник! – предложила Рина, свежая, исполненная беспощадного вдохновения.

В то время она как раз ездила в Ленинград на съемки «Шерлока Холмса». Режиссер Игорь Масленников рассказывал: все, кого он пробовал на роль хозяйки квартиры на Бейкер-стрит, были типичные русские старухи. А ему хотелось найти пожилую актрису, которая воспринималась бы как европейское существо.

Такой была только Рина Зеленая.

Ему возражали:

– Да она совсем старая и давно выжила из ума.

– Что касается «выжила из ума», – заметил потом Масленников. – Она была самым трезвым, самым остроумным, самым ироничным человеком на съемочной площадке.

О приключениях Шерлока Холмса сняли пять фильмов, работа над образом миссис Хадсон растянулась на семь лет. На съемочной площадке «Шерлока Холмса» Рине Зеленой исполнилось восемьдесят пять.

– Теперь прошу звать меня Руина Зеленая! – потребовала она.

Что интересно, второй режиссер «Шерлока Холмса» был тоже Виктор Анатольевич, как наш Спиридонов. А его ассистентка – Марина.

– Виктор Анатольевич? – отвечала по телефону Рина уже всем режиссерам без разбору. – Вы мне не нужны. Мне нужна только Марина!

Последняя строфа у автора была такая:

– Не могу, – стонала Рина, – произносить «обаятельный», «очаровательный»! – и переделывала, переделывала, топтала, крутила и вертела. Пока не получилось:

– До чего украшает поэзию вовремя сказанное прозаическое слово! – говорил поэт Яков Аким.

– Где вы видели актрису, которая на каждую мелочь – от капустника до проходных ролей – кладет жизнь? – спрашивала Рина.

Ох, как она волновалась за свой номер в нашей передаче. Хотя новелла про мальчика Никиту, внука Тамары Тихоновны, сто раз была обкатана под смех и аплодисменты публики.

– Взрослые смеются. Но будет ли смешно детям? – переживала Рина.

– Конечно, будет! – уверяла я.

Да еще подарила гибкие грампластинки, купленные в магазине «Мелодия» на Арбате: песни в ее исполнении из кинофильмов «Буратино» и «Красная Шапочка».

(Сергей Михалков рассказывал: будучи военным корреспондентом, на передовой услышал горестный разговор солдат, мол, «чертовы фрицы вдребезги разбили Рину Зеленую». Речь шла о виниловых пластинках с записями Рины, разбитых во время воздушного налета.) Рина много выступала на фронте. Осенью 45-го в Берлине расписалась на рейхстаге.

Большими буквами зеленым фломастером она подписала нам пластинку:

А свою книгу «Разрозненные страницы» подписывала монументально:

В начале декабря мы встретились на Шаболовке. Был теплый дождливый декабрь 1982 года. И хотя её привезли на машине, она все равно умудрилась промочить ноги.

– У меня ботинки – на картоне, – элегантно объяснила Рина.

В студии носились дети. На полу в стеклянных вазах были разложены яблоки, баранки, всех предупредили, что это реквизит и ничего нельзя трогать. Юрий Ананьев, дрессировщик из Уголка Дурова, в коричневом велюровом пиджаке с огромными карманами, набитыми вафлями и печеньем, в широченных брюках цвета соленого огурца и красной рубашке, усыпанной блестками, сверкал, как жар-птица. Его медведь Амур метлой подметал студию, вальсировал, играл на трубе.

Гримерша Нина приклеивала Рине длинные ресницы, прилаживала надо лбом ободок с эффектными черными перьями, возможно, африканской птицы марабу.

– Эти ресницы – такая сволочь! – сказала Рина. – А как вам мои перья? Это страшно модные перья.

Нина сделала ей на затылке аккуратный пучок и спросила:

– Подбрить шею?

– Бритая шея – это гадость, – ответила Рина. – Перчатки!

Я подала ей черные шелковые перчатки по самый локоть. Она встала и взяла меня под руку.

Нина, улучив минутку, рассказала, что гримировала Рину ровно десять лет назад. Тогда ее тоже всюду водили под руку. Потом она – раз! – и исчезла. Все с ног сбились, искали. А та пробралась в аппаратную и придирчиво отсматривала снятый материал.

– Ну? – сказала Рина Васильевна. – Ведите меня к свету ваших рамп.

В кадр она должна была войти после вопроса – откуда берется электричество.

– Я просто вам удивляюсь! – произнесла она, появляясь на экране монитора с нимбом черных перьев над головой. – В наше время научно-технической кибернетики, понимаете ли, это каждый знает. Но раз у вас возник такой вопрос – я вам помогу: вы подходите к выключателю и дергаете за веревку!

Музыка и аплодисменты встречают ее шутку. Рина Зеленая улыбается детям. Дальше ей задают вопрос – как усмирить разбушевавшегося мальчишку, если все испробовано и ничего не помогает?

– Знаете, – произносит она, – сейчас очень непедагогично рассказывать при детях непедагогичные истории. Но я все-таки расскажу один крохотный случай.

До этого момента дети шумели, болтали, дрались, режиссер Спиридонов шипел:

– Кто будет орать, того не покажут по телевизору!

И вдруг все стихло, угомонилось, улеглось. И в полной тишине Рина Зеленая начала рассказ:

– Мы с Никитой долго были соседями и дружили. Только мне казалось, что для своих четырех лет он какой-то слишком воинственный и даже немного кровожадный. Проходя мимо его дверей, постоянно я слышала вопли или зловещий шепот. Это он ломал свои игрушки и комментировал: «Они ка-ак навалились! Ка-ак оторвали у него все ноги, а он как вскочил, как схватил кубик и как стал их душить! Потом выхватил саблю и всех их тогда убил!»

Мы с Юрой-дрессировщиком засмеялись. Но дети сидели до ужаса серьезные.

– Однажды, – продолжала Рина, – когда он вопил слишком громко, я пообещала, что усмирю его в течение нескольких минут. Ни мама, ни бабушка – никто не поверил. А я вошла в комнату и говорю: «Нико, ты можешь мне помочь?» – «Могу, – ответил Никита. – Чего тебе надо?» – «Мне нужно, чтобы ты написал стихи».

В студии стояла такая тишина, как будто это был детектив, а не юмористический рассказ. Никто не кашлянет, не шевельнется. Даже медведь Амур замер, и Юрина дворняга Эммочка, похожая на здоровенного мутанта-спаниеля, затихла и прекратила выпрашивать вафли.

– «Рина, ты свободна? – врывался ко мне Никита. – Я уже придумал заглавие „Зима“. Только у меня нет еще рихмы!..» – пыталась растормошить зрителей Рина. – Иногда мы долго спорили и ссорились. «Ну, нет, так не пойдет», – заявлял он, когда я что-нибудь предлагала. «Ну, а это совсем никуда не годится, – говорила я. – Как это может быть такая строчка? „Иду я, видно, в валенках по горке ледяной“?»

Гробовое молчание.

– Сочинять нам приходилось довольно редко, – мужественно продолжала Рина. – Мы оба занятые люди, иногда он заявлял мне: «Слушай, я сейчас ухожу с бабушкой гулять, а ты пока садись и сочиняй мои стихи».

С великим сочувствием глядели дети на Рину Зеленую, в неодолимом безмолвии внимали ее рассказу. Их вдумчивые лица так и не озарились улыбкой, даже когда она прочла плод их совместного творчества с Никитой – стихотворение «Гроза»:

Отчаянным взором окинула Рина поле боя, где ее армия потерпела полное поражение, и гневно двинулась на меня.

– Ах вы, противная Маринка! – зашипела она. – Я вам говорила – дети не поймут этого юмора! Почему вы не верите, черт вас всех подери, что у моих рассказов есть точный адрес?

Тут из-за ширмы выскочил Спиридонов и воскликнул, потирая ладони:

– Превосходно! Только теперь развеселите их как-нибудь. А я при монтаже соединю – ваш рассказ и веселый детский смех.

– Это как же мне их развеселить? – демонически спрашивает Рина.

– Ну, расскажите им что-нибудь, – он пожал плечами. – Как вы снимались в кино…

– Вот пойдите и расскажите, как вы снимаете свои передачи! Уверяю вас, это о-очень смешно!!!

После чего поворачивается и идет обратно к детям. А те уже усталые, голодные, зажаренные юпитерами. К тому же Спиридонов вслед Рине Зеленой заорал:

– Кто съел все баранки???

Публика насупилась.

Рина бросает ему на ходу:

– Вынуждена признаться, Виктор Анатольевич, хотя мне страшно неудобно: я знаю, кто съел ваши баранки!

– Кто? – спрашивает он сердито.

– Я! – отвечает Рина с ослепительной улыбкой.

Раздался долгожданный детский смех.

– И вообще, – она повела плечами, – надо с уважением относиться к детям. Лично я даже записываю их высказывания. Вот, например: «…Когда Мите в первый раз сделали прическу с боковым пробором, он страшно возмутился: „Я не буду так ходить! Так только женщины причесываются“. „Тогда скажи, – спросила я, – какая же прическа мужская, по-твоему?“ – „…Ну, хотя бы лысина“».

Все так и покатились, а Рина продолжала:

– «Мишенька, ты своим рыбкам воду менял?» – «Нет, не менял. Они еще эту не выпили».

– «Папа, купи мне барабан. Не бойся, я тебе не помешаю – я буду барабанить только ночью, когда ты спишь!..»

Под натуральный детский хохот к ней выбежал косолапый Амур с букетом. В букет была вложена записка: «Дорогая Рина Зеленая! Считаю, что билет на представление в Театр зверей нужно отдать Вам. Буду за Вас хлопотать перед жюри. Об одном прошу, спойте песню про медведя. Всегда Ваш – Амур».

– Дорогой товарищ Амур, – отвечала ему Рина. – Я с удовольствием спою, я очень хорошо пою! Но автора попросили написать песню про медведя, а он как раз страшно занят и написал про зверя из совершенно другого полушария!

Все это она придумала – от слова до слова.

И неожиданно добавила:

– Кстати, однажды медведь прокусил мне руку. В мою руку налили сгущенки, и он ее лизал, а я заговорилась, он все слизал и прокусил насквозь. Но! – она сделала эффектную паузу. – У него, оказывается, та-акие чистые зубы, что мне даже не делали уколов, а просто обмотали руку тряпкой – и всё.

Неотвратимо приближался момент, когда Рина должна была исполнить песню про жирафа. А надо сказать, несмотря на все наши старания, не было такого случая, чтоб она всю песню целиком спела сама. Мы то пели вдвоем, то по очереди, то я начинала – она заканчивала, словом, насчет ее сольного номера у меня были серьезные опасения. Я честно поделилась ими со Спиридоновым.

– Что-нибудь придумаем, – ответил он озабоченно. – Будем снимать по куплету с остановками. Главное – вовремя открывать рот!

Зазвучала музыка. Рина вздохнула и запела – ярко, свободно, каждое слово на месте, как влитое. Ничто не было упущено из виду, ничто не забыто. Живой молодой жираф пробирался сквозь непролазные джунгли. И точка.

Как только стихли последние аккорды, я бросилась к ней, чтоб обрушить на нее свой восторг.

– Не подходите ко мне! – гневно произнесла она. – Я вас предупреждала. Я просто удручена. Это халтура.

Вконец ошалелый мальчик уставился на нее, как на восьмое чудо света.

– Ну что? – строго сказала Рина. – Ты так и будешь стоять, открыв рот?

Какой-то мужчина приблизился к нам с добродушной улыбкой.

– Сейчас Рина Васильевна развеселится, – сказал он. – Вы узнаете меня? Я делал вам фотографии для книжки.

– Разумеется, узнаю́, – ответила она ему ласково. – Это Володя – очень хороший человек. А это – Марина, очень плохой.

Ерунда, у нас получилась отличная передача. Порой внимательная тишина в зале мне кажется более ценной, чем смех. Но понимаю: страшный сон клоуна – ты на манеже, а публика безмолвствует. Притом что клоуну, как говорил Леонид Енгибаров, ничего не стоит перенести вас из конца в конец этого огромного мира…

– Это изумительно ужасно! – сказала на прощание Рина, когда я проводила ее домой.

…И позвонила ей через два года. В объединении «Экран» снимали мультфильм «Подарок на новоселье» по моей сказке. Пустыня, барханы – всё было готово. Образы героев придумал художник Борис Ардов:

Черепаху, Тушканчика и харизматического Дикобраза, чем-то смахивающего на самого Борю. Тушканчика согласился озвучивать Михаил Кононов, Дикобраза – Георгий Бурков, на роль Черепахи все хором сказали: «Рина!»

– Рина Васильевна, здравствуйте, вы меня, конечно, не помните…

– Конечно, Марина, почему я должна помнить вас… так долго?

– Не согласились бы вы озвучить одну героиню в мультфильме?

– Какую?

– М-м… Черепаху.

– ОБРАТНО ЧЕРЕПАХУ???

– Вы только сразу не отказывайтесь. Вот привезу сценарий, почитаем вслух, тогда откажетесь.

– Вы будете у меня через полчаса? – спросила она.

– Через полтора.

– Откуда же вы прётесь?

– Из Орехово-Борисова.

– Что ж, – промолвила Рина. – Доезжайте до «Парка культуры». Перебирайтесь на ту сторону. Садитесь на троллейбус, в основном это «Б». Всех дураков, которые едут в троллейбусе, спрашивайте, все будут говорить разное… Спокойно плетитесь мимо громадного дома на куриных ногах. И по тайге – асфальтовая дорожка. Третий подъезд, код: «девятка», «пятерка», «тройка». Я говорю, как Пиковая Дама, вы должны запомнить.

– Я же у вас была, я помню.

– Разве можно что-нибудь помнить в вашем возрасте?

– Я помню все связанное с вами.

– А, это может быть, так бывает. – Она помолчала. – Кстати, зачем я вам понадобилась? Любая актриса могла бы с этим справиться.

– Но так, как вы, – никто!

– Люблю грубую лесть, – сказала она. – В «Шерлоке Холмсе» я не произношу буквально ни единой фразы, но все утверждают, что я лучше всех. Ираклий Андроников позвонил: «Рина, ты там сама респектабельность». А одна молодая женщина-критик заявила: «Вы так по-английски просыпаетесь…»

Я тоже похвалила миссис Хадсон.

– Вы это не потому, – подозрительно спросила Рина Васильевна, – чтобы я сыграла вашего тушканчика? Нет? Ну, тогда напишите мне мою роль крупными буквами. И не забудьте предыдущие реплики.

После чего добавила с обидой:

– Я озвучивала первые мультфильмы, которые хоть что-нибудь да значили. А в Министерстве культуры понятия не имеют, есть ли я, была ли, не дала ли дуба раньше Раневской? …В общем, езжайте осторожно, помните: КРУГОМ ВСЕ ПЬЯНЫЕ!

Жаль, звезды не сложились – и моя черепаха не встала в гордый ряд золотых героев нашей мультипликации, увековеченных Риной Зеленой: Вовка из Тридевятого царства, Лягушонок, который ищет папу, Щенок, тщетно пытавшийся узнать, кто сказал «мяу…». Рина отпугивала режиссеров стремлением к совершенству. Например, первое, что она говорила, получив роль:

– Как все шаблонно!

И аккуратно переписывала текст с исправлениями в школьную тетрадку…

Почему-то нам кажется, что великий человек плотно окружен родней, друзьями, почитателями. Никому и в голову не приходит, каким он может быть одиноким.

Я помню, у нее в доме всегда были гости. Особенно в тот сентябрь 1984-го – дверь открыл совсем взрослый Никита. Я стою на пороге с букетом лиловых астр, в длинном белом шерстяном пальто, которое мне связала мама.

Рина обомлела.

– На какое же время года оно рассчитано?

– На любое.

– Валерия Федоровна! Валерия Федоровна!

Из кухни вышла прекрасная женщина с очень знакомым лицом.

– Знакомьтесь, это сценарист Марина Москвина принесла отвратительный сценарий.

– Ну и хорошо, – Валерия Федоровна мне ободряюще улыбнулась. – А то что ж вам – хорошие да хорошие?

Мы уединились в комнате, я читала сценарий, а Рина комментировала:

– Вылитый Винни-Пух! Содрала у Заходера. И почему все песни – нечленораздельно?

– Потому что у них во рту мороженое.

– А как это скажется на оплате?

С кухни доносились веселые голоса и запах пирога…

…На исходе восьмидесятых Рина стала обитателем Дома ветеранов кино. Она почти ничего не видела и с трудом передвигалась после перелома шейки бедра. В Доме ветеранов ни с кем не дружила, хотя знала всех.

– Бог покарал меня долголетием, – говорила она.

Увы, рыцарь Ланселот ничего не знал о бедствиях короля Артура.

Только чувство юмора не изменило ей в трудные времена.

Как-то во время прогулки Рина оступилась и упала. Встать не смогла, дожидалась, когда кто-нибудь пройдет мимо.

– Обратите внимание! – заметила она. – Здесь валяется Рина Зеленая!

Врачи, ставшие свидетелями ее последних дней, говорили:

– Рина не шутила только в коме.

Первого апреля 1991 года Рине Зеленой собирались присвоить звание народной артистки Советского Союза. В этот день она окончила свой жизненный путь, а вместе с ним и свой неустанный поиск.

Узнав о новости, в правительстве не дали хода документам.

– Поверьте, Марина, – сказала она, но я ничего не услышала, – такое может случиться только со мной…

Лёня в Париж ездил раз двенадцать. То выставка, то книжная ярмарка…

Меня никогда с собой не брал. А я и не просилась. Подумаешь, Париж, чегой-то я там забыла?

Мать моя, Люся, говорила мне:

– Пойми, мы не имеем права тратить жизнь на что-то малосущественное.

Люся хотела, чтоб мы силами своей семьи за Можайском на даче в Уваровке отреставрировали храм и очистили реку от металлолома.

Однажды едем с Люсей – смотрим: что такое? Храм роскошно отреставрирован. Оказывается, его восстановили французы. Потому что тут Бородино, и Наполеон, отступая, прятался в этой церкви.

– А может быть, отступая, Наполеон бросил в реку клад? – с надеждой сказала Люся. – Надо французам подкинуть эту идею. Пускай они всё тут расчистят у нас в Можайской области и возродят.

– Знаешь, – она говорила мне, – есть такой французский скульптор Бурдель. У него был маленький садик под Парижем. А ему лень за ним ухаживать. Сад у него весь зарос. Тогда он взял и отправил в полицию анонимное письмо: «В саду господина Бурделя зарыт покойник!» На следующий день к нему приехала дюжина полицейских, перекопали весь сад, но ничего не нашли. А через некоторое время в его саду расцвели прекрасные розы…

Такое великое доверие она собиралась оказать французскому народу.

Хотя Франция и без того всегда была бесконечно дорога нашей семье.

В шестидесятых вообще все с ума сходили по Франции, Парижу… Это была какая-то несбыточная страна, где можно дышать легко и свободно, вечно что-то насвистывать, говорить «о-ля-ля!», ночевать в слоне, как Гаврош, на площади Бастилии… Всё самое лучшее было оттуда – импрессионисты, Артюр Рембо, Эдит Пиаф, Маленький Принц, Эйфелева башня, крылатая фраза Экзюпери «Мы в ответе за тех, кого мы приручили», «Весна» и «Поцелуй» Родена, книга карикатур Жана Эффеля – я так любила рассматривать ее, когда болела, французский фильм с Симоной Синьоре, Симона Синьоре собственной персоной с мужем Ивом Монтаном в Москве – вот чудо из чудес!

Ив Монтан пожелал посетить ремесленное училище, он ведь сам был когда-то рабочим парнишкой. Его пригласили в лучшее ремесленное училище, там большой концертный зал, образцово-показательный, и проверенная художественная самодеятельность: они даже в Кремле выступали с коронным номером – сводный хор учеников и преподавателей пел на три голоса песню «Вот эти руки, руки трудовые…»

Ив Монтан тоже спел и произнес речь.

А моя мать Люся это мероприятие записывала на пленку для радиопередачи «Наши трудовые резервы».

Когда Ив Монтан закончил выступление, она побежала взять автограф на его книжку, только что вышедшую в Москве. А у него было паршивое настроение, и он так расписался, – рассказывает Люся, – даже не поймешь – Ив Монтан это или черт знает кто.

Идет она к служебному выходу, вдруг видит – сидит на стуле одна-одинешенька живая легенда французского кино – молодая Симона Синьоре – и горько плачет.

– Симона! – спрашивает Люся. – Что стряслось?

А та, утирая слезы – розовым в белых кружевах платком – довольно, кстати, большим:

– Ив сказал… Я ответила… Ив ушел…

Поругалась с Ивом Монтаном.

Люся говорит:

– Да что вы на него обращаете внимание! Это же мужчины!.. Держите сухой платок!

И вот Симона Синьоре с благодарностью берет клетчатый носовой платок моей мамы Люси, а ей отдает свой, до того мокрый от слез, прямо хоть выжимай! …И этот платок более полувека трепетно хранился Люсей на книжной полке в автобиографической книге Ива Монтана «Солнцем полна голова» с его размашистым автографом на обложке.

С какими принимали Ива распростертыми объятиями до тех пор, пока он не выкинул номер: накупил тут в России вагон голубых, белых, розовых байковых трусов с начесом, необъятных атласных бюстгальтеров, хлопчатобумажных коричневых женских чулок, снял выставочный зал в Париже и развесил по стенам, коварно посмеявшись над скрытой от чужих глаз, интимной компонентой нашего советского прикида.

В конце концов моя мама Люся, почему-то с группой казахов из Алма-Аты, побывала в Париже – вернулась домой ошеломленная, с пластинкой французских шансонье, которую у нее постоянно выпрашивал Юрий Визбор и друзья радиожурналисты. Все подряд передачи – неважно, про угольные шахты Донбасса, совхоз Ленина или съезды комсомола – они озвучивали этой кучерявой безалаберной пластинкой. Со временем Визбор стал про нее говорить: «мои французы». И Люсе не раз ему приходилось отвечать:

– Запомни, Визбор: французы – не твои, а мои!

Еще она привезла из Парижа безумную красную шапку, взъерошенную до такой степени, как будто эта шапка горит у нее на голове, и невесомую, легче голубиного пера, невиданную в наших краях синтетическую шубу, которая аж искрилась в темноте, до того была наэлектризована.

А вскоре неожиданный случай бесповоротно и навсегда приблизил к нам Францию. Ибо отныне там жили такие наши друзья, прямо, как говорится, до последнего вздоха.

Мой папа Лев, блестящий молодой человек, с отличием окончивший Институт международных отношений, владеющий в совершенстве несколькими европейскими языками, работал на Всесоюзном радио в международном отделе и, будучи смуглым черноволосым красавцем, имел среди коллег прозвище Индус.

В один прекрасный день ему позвонил знакомый редактор из Государственного издательства географической литературы и предложил перевести с французского книжку о путешествии парижского врача Клоди Файен. Она работала в Йемене, лечила арабов. Книга так и называлась – «Французский врач в Йемене».

– Ой, нет, – испугался Лев. – Перевести целую книжку! Небось, с художественным уклоном…

А тот:

– Да, немного с художественным. Зато впереди – целый год, успеешь, чего там…

Короче, уговорил.

Ну, Лев живет себе, думает, успеется, свои пишет задушевные книги о проблемах социального развития нашей Земли (впоследствии их перевели на множество иностранных языков), мирно собирается с семьей в Гагры. Тут ему звонит редактор:

– Ну как? – спрашивает.

Лев ему во всём признается.

– Что??! – в ужасе вскричал редактор. – Мы погибли! Бросай всё и переводи!!!

И вот в белой войлочной шляпе с бахромой Лев лежит на пляже, перед ним тетрадка на морском песке, рядом книга Клоди Файен, под боком французско-русский словарь – и строчит перевод:

«Муж, дети, спокойное место врача на государственной службе, под сорок лет: обычно этого достаточно, чтобы считать невозможным любое далекое и опасное странствие. Однако, несмотря на это, я еще не оставила мечты моей юности об удивительном путешествии…»

Во время войны Клоди Файен с мужем участвовали в антифашистском движении Сопротивления. Андре Файен, муж Клоди, был приговорен к расстрелу, она его чудом спасла. Тогда он сказал ей, она это нам рассказывала потом, когда мы познакомились поближе: «Проси чего хочешь», – сказал он ей. Она ответила: «Не спеши».

И вот – Париж, любимая работа, четверо детей. Вдруг она чувствует – будто Судьба стучится в Пятой симфонии Бетховена: она должна ехать в Йемен – горную страну на юге Аравии, древнее королевство Билкис, царицы Савской, – лечить людей.

Пока оформляли документы, она готовилась к поездке. Получила диплом по тропической медицине, в Музее человека прослушала курс лекций по этнографии, учила арабский язык, осваивала верховую езду…

Пробил час исполненья желания. Андре отпускает ее на полтора года и остается с детьми в Париже.

Она приезжает в Йемен – как будто высаживается на другую планету, где процветает Средневековье, феодализм, родоплеменной строй, а европейцев на всю эту закрытую для иностранцев страну в общей сложности трое или четверо.

И начинается потрясающий рассказ, который полностью захватил Льва, например, как мадам Файен отказалась лететь на самолете в Сану, столицу Йемена, из Таиза, хотя на этом настаивал принц! – и отправилась в путь на машине по нескончаемой пустыне и плоскогорью… «Поскольку путешествие, – пишет она, а Лев переводит и днем, и ночью, лишь иногда отрываясь на сон или еду, – должно быть медленным, если цель его – восточный город, туда следует ехать тем путем, каким шли старинные караваны, ибо лишь тогда можно ощутить истинную ценность этого города для человека».

Какие характеры возникали перед изумленным взором Льва, какие судьбы! Начиная от удивительных обстоятельств рождения в Йемене: тут считается, что беременность может длиться годами. Ребенок в утробе, убеждали Клоди Файен местные жительницы, порою затаивается на неопределенное время, а потом развивается дальше по собственному усмотрению, поэтому, возвратившись после двухгодичной отлучки, муж иногда получает радостное извещение, что – как раз к его прибытию, не раньше и не позже, у него родился сын!

Свадьбы, похороны, молитва, утреннее пробуждение города по зову муэдзинов, сладкие пироги из слоеного теста, облитые медом или растопленным маслом, страстный танец под барабаны с кинжалами, пока танцор не впадет в транс, жизнь гаремов, пылевые вихри, подземные воды, арабский язык – столь подходящий и для любви, и для базар-вокзала, и для внезапно вспыхнувшей ярости – тут слышится свист, грохот! А крепкие словечки? Только попробуйте обозвать кого-нибудь «акру»…

Кого бы она ни повстречала, на какое бы ни отваживалась знакомство, о каждом вспоминает с таким юмором и теплотой – от имама до заключенного в кандалы, просящего подаяния. Толпы народа бушуют на страницах этой книги – наивные, трогательные, лукавые, коварные и бесхитростные, солдаты, почтальон, аптекарь, музыканты, принцессы, дети, старики и местные врачи.

Один арабский эскулап распахнул перед ней свои сокровища: запас медикаментов – итальянских и английских. Ох, до чего ж он был огорчен, узнав, что давно прописывает микстуру от кашля в качестве глистогонного средства!

Как беспомощна была она перед лицом неизлечимого детского дифтерита без сыворотки, туберкулеза – без лекарств. И какая радость и гордость обуревали Льва, Люсю и меня, когда ей удавалось-таки победить болезнь, спасти кого-то от смерти.

Андре постоянно слал из Парижа лекарства и медицинское оборудование. Своими руками из кучи металлолома мадам Файен сооружала кровати для больницы. Однажды пришлось выдумать, что у принца сахарный диабет и ему надо постоянно делать анализ мочи – чтобы открыли наконец лабораторию для настоящих больных.

Клоди Файен боготворили в Йемене. Достопочтенный мэр Забида предложил ей руку и сердце. У жен его не было сыновей, а у французского доктора – четверо, и он решил возложить на нее всю надежду…

Лев переводил и переводил! А мы с жадностью прочитывали только-только переведенные листы. (Конечно, «мы» сильно сказано. Мне в июне 58-го как раз стукнуло четыре года.)

И сколько б воды ни утекло с тех пор в речке Сене, всякий раз, когда я листаю эти страницы, чувствую, что завидую ее взгляду на мир и на людей, знаете, такой бывает взгляд – когда всё под ним оживает, мерцает, пульсирует.

Клоди еще несколько раз возвращалась в Йемен. Она открыла в Сане первый национальный этнографический музей. Там собраны сенсационные экспонаты, которые подтверждают: на этой земле до нашей эры переживало расцвет Сабейское государство подруги царя Соломона, царицы Савской – Билкис.

Древние римляне называли эти края «Арабия Феликс» – «счастливая Аравия».

И пусть на смену высокоразвитой цивилизации пришли довольно мрачные времена, на смену мудрым правителям – имам, чья власть держалась на штыках и львах, а на смену космически образованному народу – люди, которые не умеют ни читать, ни писать (в начале шестидесятых в Северном Йемене не было ни одного кинотеатра и запрещалось слушать радио!), – Клоди Файен всё равно умудрилась навеки оставить там свое сердце.

Несколько лет спустя в Париж ей пришло письмо из Йемена – от коллеги, французского врача. «Катастрофически не хватает лекарств!» – писал он в полном отчаянии. И в тот же день ей на глаза попадается толстый журнал, где объявлен конкурс на лучший очерк об экзотическом путешествии.

Тогда Клоди Файен садится и пишет вот эту свою книгу.

…И получает баснословную премию, которая мы можем догадаться куда была отправлена – вся, до последнего франка…

В общем, это такая женщина, о-ля-ля! Если б не моя мама (которую Клоди очень любила и всю жизнь посылала ей платочки из Парижа с изображением Эйфелевой башни), боюсь, наш Лев влюбился бы в нее очертя голову. Тем более она в восторге была от его перевода, хотя ни слова не понимала по-русски.

Лев и в самом деле не сплоховал! Русский язык у него сочный, колоритный, а и французские мотивы вплетаются, и, конечно, знойный арабский.

Мы вернулись в Москву с моря в Гаграх, рукопись была сдана, книга моментально вышла тиражом 20 000, и чуть ли не за один день весь тираж был распродан.

Прошло три года. Той весной мы переехали из центра Москвы с улицы Горького на дальние черемушкинские окраины. В доме пахло краской, клеем, новыми обоями, свежим паркетом, мебель еще не куплена, посреди просторной комнаты царил старый бабушкин стол «Анаконда» с деревянными табуретками. Вечер. Конец апреля. Вдруг звонок в дверь.

На пороге двое, как нам показалось, африканцев. Один – высокий, худощавый, другой, наоборот, этакий мистер Твистер с сигарой, оба смуглые, в белых плащах и страшно грязных ботинках. Видно, люди неместные, прибыли издалека и долго месили грязь в поисках нашей пятиэтажки, там еще не был проложен асфальт.

– Нам нужен Леон Москвин, – произнесли они по-французски и показали наш адрес, написанный русскими буквами на листочке.

– Это я, – слегка ошарашенно сказал Лев.

Тут они обняли его и расцеловали. Мы, конечно, столпились в коридоре, ну, интересно ведь – что за птицы? Они давай расточать улыбки, по очереди поцеловали руку бабушке, Люсе вручили фиалки, брату – жвачку, мне – заграничное печенье, Льву – сигареты «Мальборо»…

Что за люди? Ничего не понимаем. Оказывается, это посланники Йемена, прибывшие в Москву от Федерации арабских профсоюзов, борцы за торжество демократии во всём мире, республиканцы, пламенные революционеры, и вот поди ж ты – заехали в такие дали, чтобы участвовать в нашей Первомайской демонстрации!

Кроме того, объясняясь то на английском, то на французском, мы выяснили, что «маленький, толстенький», его звали просто Мохсен Ахмед аль-Айни, перевел книгу Клоди Файен о Йемене на арабский язык. Это она им дала наш адрес. А длинный парень Али Хусейни – его товарищ по борьбе с упадническим режимом имама. Вместе с Мохсеном они как раз готовились к свержению монархии в Йемене, о чем и сообщили нам, понизив голоса, чуть ли не в прихожей.

Мы бросились накрывать на стол. Банки моей любимой кукурузы выкатили из-под буфета, открыли варенье, нарезали колбасу, пир горой! Все разговоры, конечно, крутились вокруг несравненной Клоди Файен. Кстати, история нашего знакомства меня поражает до сих пор.

О том, что книжка вышла в России, она узнала от израильского этнолога, случайно увидевшего в библиотеке Тель-Авива книгу «Французский врач в Йемене» на русском языке. И написала письмо Илье Эренбургу (в то время он был одним из руководителей Общества дружбы «СССР – Франция»), что книга уже переведена на восемь языков и все переводчики стали ее друзьями, а теперь ей очень хочется познакомиться с «Леоном» Москвиным и его семьей.

И вот нам пришло из Парижа восторженное письмо от Клоди Файен. Потом сама нагрянула – высокая, статная, глаза горят; она всё время улыбалась, готова была в любой момент распахнуть объятия, прижать тебя к сердцу. И так смеялась заразительно, закидывая голову, блаженно прикрывая глаза… В общем, это была поистине харизматическая личность, штучный экземпляр, который хорошо инопланетянам показывать, чтобы у них о землянах сложилось приятное впечатление.

Клоди Файен завораживала меня, в ее присутствии я впадала в легкий транс и, будучи в эйфории, однажды прыснула себе в глаз духи, которые она привозила нам в изобилии из Парижа. Три дня очухивалась, могла бы окриветь, носила б черную пиратскую повязку на глазу…

Родители водили ее гулять на крышу нашего прежнего дома в Большом Гнездниковском переулке, откуда видно всю старую Москву. Они то провожали ее на Кавказ, то встречали из Средней Азии… Причем повсюду Клоди накупала тяжеленные ковры, неподъемную чеканку, резьбу по дереву, глиняные кувшины, расписные пиалы – и всё это аккуратно распределяла по музеям Парижа!

А дальше стали раздаваться телефонные звонки, и незнакомые, но очень приветливые голоса передавали от нее приветы, при встрече – открытки с видами Парижа, капроновые чулки, опять же «Шанель № 5» – венгерский, польский, немецкий, шведский переводчики ее книги…

И те арабские ребята явились к нам, словно звенья цепочки, связующей наши пока не заасфальтированные Новые Черемушки – и туманный, волшебный, практически недосягаемый Париж.

Ах как славно мы тогда посидели! Все смеялись, шутили. Каким-то чудом раздобыли бутылку.

Было уже далеко за полночь, когда мы вызвали такси и попросили подбросить наших друзей до гостиницы «Украина». Машину пришлось толкать – она увязла в грязи около подъезда. Такие звезды горели в ту ночь, фонари там у нас еще не включили, и очень были выразительные созвездия. Али с Мохсеном всё удивлялись, что подобных созвездий, как в Новых Черемушках, они никогда нигде не встречали – ни в Южном полушарии, ни в Северном.

– Вот свергнем власть имама – и милости просим к нам в Йемен, – сказали они на прощанье.

– Ну-ну, – мы ответили.

Не знали, как можно еще поддержать этот разговор.

Однако не прошло и полугода, в сентябре 1962-го в Йемене действительно произошла революция. Видимо, эти двое ребят и впрямь были настроены решительно: они свергли имама и в северной части рассеченной надвое страны установили республиканский строй. Али Хусейни погиб в сентябре в перестрелке. Мохсен стал послом Йемена во Франции.

И вот однажды в Новые Черемушки прикатил черный «мерседес». Остановившись у нас под балконом, он загудел, так что все обитатели дома высунулись в окна полюбопытствовать, за кем явилась этакая бригантина с алыми парусами? Со всех скамеек у подъездов повскакали бабули, сто лет в обед Марь Иванна с дочкой-дурочкой – обе необъятные, с палочками, в драповых пальто с цигейковыми воротниками – в конце июня бегут вперевалочку к «мерседесу», подвыпивший Петя-пионер, инвалид дядя Серёжа… – хоть одним глазком глянуть, что за чудо? Конечно, я тоже вылетела на балкон.

Тут из этого невиданного автомобиля появляется иностранец в черном костюме, в галстуке, в темных очках и машет мне рукой – именно мне!

Я думаю:

– Елки-палки! Какая-то чертовщина!

И вдруг понимаю, что это Мохсен.

Дома никого не было, кроме меня. Поэтому на виду всей блочной пятиэтажки я уселась в «мерседес», и мы покатили, мягко амортизируя по нашим ухабистым окраинным дорогам.

Оказывается, Мохсен с красавицей Азизой и с двумя малышами прибыл в Москву – послом Йеменской Арабской Республики.

И потекли счастливые года: почти каждое воскресенье встречались семьями, куда-то ехали вместе развлекаться, шикарно обедали у них в посольстве: бей-зар и фалафель, кофе с кардамоном и гвоздикой, шафраном и мускатным орехом! И всё это – под сладкие тягучие напевы и танец живота. Потом он убыл.

А через несколько лет опять звонок: Мохсен в Москве, зовет в гостиницу «Украина». Лев у нас в отъезде, мы с Люсей отправились вдвоем. Ох, как на нас подозрительно косились, спрашивали на каждом шагу – к кому да по какому вопросу. Мы с Люсей отвечали прямо и нелегкомысленно: идем, мол, к арабскому другу – Мохсену аль-Айни! И все дела.

Друг напоил нас чаем с пахлавой, с ореховой халвой, накормил слоеными лепешками, обсыпанными кунжутом, и сразу приступил к делу:

– Хочу, – говорит, – с вами посоветоваться. Мне предлагают пост премьера. А я не знаю – соглашаться или нет.

– И думать нечего, конечно, соглашаться! – без всякой паузы сказали мы.

– Не знаю, – сомневался Мохсен, он был взволнован, ходил из угла в угол. – А вдруг это политическая интрига? Как бы не оказаться марионеткой в чьих-нибудь неведомых руках!

А мы с Люсей знай твердим:

– Мохсен! Би прайм-министер! – и точка.

Коридорная сто раз ввалилась в номер без стука – умирала от любопытства, о чем мы тут толкуем. Даже непонятно, подслушивающее устройство, что ли, у них сломалось?

Когда мы уходили, Мохсен уже как-то уверенней глядел в будущее, повеселел, сказал, что только с помощью друзей их стране удастся преодолеть отсталость и что он и его правительство полны решимости и впредь углублять отношения с Советским Союзом в налаживании строительства, народного образования и здравоохранения. И в подтверждение горячо обнял Люсю и не выпускал ее из своих объятий до тех пор, пока опять не явилась коридорная – не нужно ли чего?!

Вскоре до нас докатилось, что Мохсен аль-Айни стал-таки премьером. Газеты писали, какие он предпринял радикальные меры для преодоления отсталости Йемена, укрепил республиканский строй и обеспечил политическую стабильность. С его именем связано заключение весной 1970 года соглашения, которое привело к нормализации отношений с Саудовской Аравией и прекращению гражданской войны. Он повсюду открывал больницы, школы, поддерживал проекты по изучению истории и культуры Йемена. Можно сказать, наш Мохсен возродил цивилизацию на южной Аравийской земле, подхватив знамя, выпавшее до нашей эры из рук царицы Савской.

Как Мосхен в «Украине» пообещал нам с Люсей, он взял курс на дружбу с Советским Союзом и, надо сказать, многое имел от этой дружбы. В Ходейде, издавна считавшейся «морскими воротами» Йемена, мы им построили глубоководный порт, и туда стали заходить солидные океанские суда. От Ходейды до Таиза пролегла шоссейная дорога, заводы нами были возведены – немного загадочные – кислородный и металлической тары.

Йеменцы и йеменки устремились учиться к нам в «Лумумбу», а к ним – геологи, нефтяники (из-за чего, собственно, так крепла год от года любовь Советского Союза к маленькому Йемену), а заодно врачи, учителя, археологи…

Опять-таки по наводке Клоди Файен этнограф и археолог Пётр Грязневич, папин друг из Питера, искавший в Йемене затерянные среди скал, погребенные под толстым слоем песка руины древних городов, писал в своей книге:

«Итак, мы узнали, кому обязаны дальнейшим продвижением по стране: премьер-министр аль-Айни распорядился дать нам мощный „форд“ и деньги для уплаты племенам за наш проезд…»

Естественно, братство распространилось и на оборонную промышленность. Иначе откуда взялся анекдот: на параде в столице Сане проходит демонстрация боевой мощи Йемена. Движутся несколько советских самолетов, за ними – советские танки, бронебойная техника, ракеты средней дальности и так далее, а замыкают эту неместную манифестацию разукрашенные воины йеменских племен – обнаженные, в набедренных повязках, с пиками, луками и стрелами!..

Зато когда премьер-министр настолько дружественного нам Йемена Мохсен аль-Айни с помпой прибыл в Москву, на летном поле его встречали члены политбюро в каракулевых «пирожках»… и профессор, доктор исторических наук Лев Москвин, которого на самом высшем уровне попросили поучаствовать по-домашнему в этой встрече.

Январь, снег стеной, Мохсен выходит из самолета, спускается по трапу, вежливо улыбаясь, пожимает руки официальным лицам и вдруг видит знакомое и родное – неофициальное лицо Льва! Он даже вскрикнул от радости.

Льву подали черную «Волгу» с шофером, вручили просто так полную авоську дефицитных продуктов и обоих – его и Мохсена – торжественно повезли к нам домой.

К тому времени мы перебрались в Коломенское. Из окна видна белая шатровая церковь Вознесения, к ней вела (жаль, теперь ее больше нет) деревня с колодцем и водокачкой, с синими резными ставнями и печными трубами на крышах, а левей – колхоз «Огородный гигант» с маленьким капустным полем, свалкой и заброшенным оврагом.

Без всякой дефицитной авоськи мы с Люсей накрыли бы стол (хотя и авоська тоже не помешала! В ней лежали копченая колбаса, сыр «Рокфор», армянский коньяк, черная икра, кофе, рыбка соленая…).

Выпили, закусили, и опять – так хорошо посидели. Главное, сразу договорились: ни слова о политике. Только о Париже, о женщинах… Вернее, о женщине, без которой Париж – уже не Париж и для Льва, и для Мохсена, и для сонмищ других людей этой, в сущности, небольшой планеты, которые то встречаются во Франции и живут у Клоди месяцами, то едут в гости друг к другу, обмениваются детьми на неопределенные сроки, те учат иностранные языки «с погружением», излечиваются от хандры, отыскивают в странствиях любовь, рождаются новые дети.

– Кстати, в последний раз, когда я жил у Клоди Файен, – сказал Лев, – забыл вернуть ключ от ее парижской квартиры.

И вытащил из кармана пиджака ключ.

– Давайте его сюда, – улыбнулся Мохсен, потягивая гаванскую сигару. – Я скоро буду в Париже… и войду к ним без стука.

А тут мужа моего Лёню пригласили во Францию на выставку «Книги русских художников ХХ века». И мне тоже разрешили поехать с ним: выставка не в Париже – в далеком городке Узерше. Электрички, железнодорожные мосты, переходы, перегрузки. Сундук с книгами увесистый, железный. Надо ж кому-то с другой стороны подхватить.

«Книга художника» – то еще чудо-юдо, на всем белом свете наберется горстка оригиналов, которые в одиночку мастерят всю книжку целиком – и пишут, и рисуют, и печатают: одну-единственную или совсем крошечным тиражом. Это может быть странный, чудесный предмет – лист жести в рост человека с небом и облаками или Сонет, написанный поэтом Генрихом Сапгиром на своей белой рубашке; но есть одно незыблемое правило: у книги художника должна быть теплая бумага и живые буквы…

Сам Лёня сочинял такие книги, рисовал и издавал. Например, он выпустил несколько экземпляров поэмы «Хрустальный желудок ангела» – о том, что в детстве на Урале увидел в заснеженном лесу большой хрустальный желудок и как потом это повлияло на всю его судьбу. Листы «Хрустального желудка» сложил в фанерную коробку вместе с копией мягких сияющих крыльев того ангела, который в результате множества перипетий завещал ему свой желудок, наполненный самоцветами.

Кроме того, Тишков являлся обладателем поистине музейной коллекции подобных книг: от крошечных – из двух скрепленных кусочков сосновой коры с какой-нибудь историей в картинке со словом или вздохом уральского уникума Букашкина – до книги-театра Сергея Якунина, вместилища «Случаев» Хармса, где всё грохочет, движется, оттуда смех доносится и плач, а также глухие удары огурцом по голове.

Но гвоздь программы – Пушкин. Протягивается под потолком леска, по ней, как трамвай по рельсам, ездит Пушкин туда-сюда, записывает стихи летящим почерком – гусиным пером на рулоне бумаги – и одаривает ими публику.

Накануне открытия выставки устроители позвонили ночью, они там все очень предупредительные, и спросили:

– Кого пригласить на открытие выставки?

– Из французов? – сквозь сон пробормотал Лёня. – Скажите, чтоб звали гостей поименитей: Анни Жирардо, Бельмондо, «белого блондина в черном ботинке»…

Господи, как я разволновалась, когда мы подлетали к Парижу! Как сильно забилось сердце, даже дыхание перехватило.

В Париже нас встретила дочь Файен – Элиз, преподавательница английского в Сорбонне, из четверых детей она больше всех похожа на Клоди. К маме в гости она обещала сводить нас, когда мы вернемся из Узерша. Мы поселились у нее в фамильном доме-башенке с винтовой лестницей, в глубине Латинского квартала, в шаге от Нотр-Дам. Из нашей мансарды видны были его стрельчатые арки, шпили и знаменитое окно в виде розы.

У нас же в абсолютно пустом пространстве (ковер да кровать) рос золотисто-изумрудный куст бамбука, а на крыше из деревянной кадки тянулась в небо настоящая сосна!

Посреди крупных цветущих подсолнухов стояло плетеное соломенное кресло. Больше всего во Франции мне понравилось сидеть в этом кресле на крыше, есть пирожок горячий с яблоками, пить кофе и смотреть на плывущие по Сене пароходики. Осень, из кафе напротив доносится музыка… Тишина.

Вечером отправились в Нотр-Дам.

Здесь, что ли, Эсмеральда бродила со своей козой?

Здесь они мучали бедного Квазимодо?

Как я переживала за него в детстве, как не одобряла Эсмеральду и всегда твердо верила: если на моем жизненном пути встретился бы такой человек, я, ни минуты не раздумывая, подарила бы ему и любовь, и московскую прописку.

Храм был наполнен гулом, и на каждом шагу сидел католический священник с белым воротничком в резном деревянном домике с решетчатым окошком – подходи, исповедуйся!

Говорят, здесь очень пышные проходят венчания, не знаю, мы попали на экскурсию неописуемого количества умственно отсталых людей. Обескураженные величием собора, они радостно делились впечатлениями, вскрикивали, смеялись, гортанно окликали друг друга, как голосистые чайки и бакланы на приморских птичьих базарах. В их легкокрылой стае мы взмыли по узкой и крутой лестнице на башню собора. И чуть не посыпались обратно – ибо химеры на крыше произвели среди наших спутников ужасный переполох.

А поскольку дело происходило на большой высоте, экскурсовод поспешила эту компанию вернуть с небес на землю – созерцать библейских царей на фасаде, копии тех, которым во времена Великой французской революции якобинцы яростно посносили головы, приняв их за французских королей.

Ну, посетили, конечно, Лувр. Лёня ошалел, когда там очутился. В жизни не видела его в таком возбужденном состоянии.

– Делакруа! – кричал он. – «Марианна» знаменитая!!! Прославленная «Смерть Сарданапала»!!! Его невольниц убивают, и его тоже должны убить. Еще Делакруа – «Юная утопленница»! …О боги!!! «Переход через Альпы Наполеона!» А посмотри, посмотри! Эта картина смешная Жерико – мужик с носом шишковатым! И волосатым лбом. Я ее помню! Ой! «Плот „Медузы“, потерпевшей кораблекрушение»!.. «Одалиска» знаменитая лежащая, и курится кальян! – бормотал он в восхищении. – Все полотна тут такие, – он шептал с горящим взором, – создается впечатление, что шагнул туда, в картину, и пошел! Нет, ты только полюбуйся! «Резня на острове Сцио»!!!

Я тоже узнала «Резню», где турки всех поголовно забирают в неволю, горы трупов и так далее, ее репродукция была напечатана в моей старой детской энциклопедии.

Лёня бурно восхищался разными ужасами.

– «Взятие Константинополя»! Кошмар!!! – он так шумел в Лувре, что перебудил грудных младенцев.

По залам Лувра народ расхаживал с малютками в руках. Любуясь Веласкесом, Гойей и Эль Греко, мамаши без церемоний кормили ребенка грудью.

В Египетском зале в саркофаге отдыхал настоящий живой негр. Меня чуть кондрашка не хватила, когда я туда благодушно заглянула.

Я хотела попросить Лёню сфотографировать меня на фоне Джоконды. Но не стала. И попросила снять меня на Елисейских полях на фоне памятника Альфонсу Доде, автору знаменитого романа «Тартарен из Тараскона».

Я всё-таки боялась, что на фоне Джоконды буду невыигрышно смотреться как женщина.

– А на фоне Альфонса Доде ты будешь невыигрышно смотреться как писатель, – заметил Лёня. – Тебе лучше фотографироваться на фоне Тартарена.

Окончился этот фантастический день на Эйфелевой башне, до боли мне знакомой по шелковым платочкам Клоди Файен.

Мы сели в кошмарно грохочущий лифт, сквозь железные решетки были видны какие-то колеса громадные, которые вращаются с громким лязгом. «Билеты! Билеты!» – кричали кондукторы. Им нужно знать, на какой ты этаж купил билет. Чем выше, тем дороже. Лёня купил на… первый.

Мы стали кружить по смотровой площадке. Лёня, как человек, приехавший в Париж тринадцатый раз, мне объяснял с видом знатока:

– Во-он видишь? Большой дворец и Маленький дворец. Как здесь говорят – Гран Палас и Петит Палас.

А я смотрю – желтые деревья, туман, зеленая трава, ивы над Сеной, каштаны, платаны и множество огоньков – садилось солнце, быстро темнело, дул сильный ветер (и это на первом этаже, какие же наверху там бушуют ураганы!). Он приносил с земли волнующие запахи – то палою листвой, то лошадями, то вдруг запахло кораблями. И мыши летучие – вжжух! Вжжуух!..

– Да, Париж, конечно, – жемчужина Земли! – с гордостью говорил Лёня. – Один мост Инвалидов чего стоит. Красив также Дворец Инвалидов. А Пантеон??! Знаешь ли ты, Марина, – он говорил с простертою во мглу рукой, – что в Пантеоне покоится прах Вольтера, Руссо, Виктора Гюго и других великих французов. На площади Пантеона, видишь, видишь?.. Известная средневековая церковь с готической резьбой.

За ней на улице Декарта во-он в том, кажется, доме умер Верлен. В двадцатых годах там жил Хемингуэй. Говорят, в этом доме с начала века, пока на дверь не установили код, на лестничных площадках стояли великолепно сохранившиеся писсуары.

– Ты так важно себя держишь, – сказала я, – будто бы заехал не на первый этаж Эйфелевой башни, а на второй.

– Я могу отправить тебя на последний, – обиженно сказал Лёня. – Но не всё ли равно? Если ты взлетел? Если ты оторвался хотя бы на пять сантиметров от земли, то уже летишь. Какая разница, высоко ты летишь или нет? Ведь полет есть полет. Так и здесь: забрался на Эйфелеву башню – значит, забрался. Важен сам факт.

Словом, мирно беседуя, мы сидели за столиком, пили кофе. Я купила крем от усталости ног, как раз очень нужный тем, кто целыми днями меряет шагами Париж. И нам за покупку бесплатно подарили шампунь – то ли «от перхоти», то ли «для умащения бороды», мы так и не поняли, но всё равно очень обрадовались.

Назавтра мы уезжали из Парижа в Узерш и вдруг решили позвонить домой, хотели сказать нашим: «Ало! Привет! Вот, звоним с Эйфелевой башни. Чем тут занимаемся? А чем все занимаются? Катаются на пароходах, гладят собак, разговаривают с детьми, пьют кофе в ресторанчиках…»

Нашли телефон, набираем номер, такие довольные…

И если б дозвонились, прямо там бы, на Эйфелевой башне, и узнали, что в этот самый миг по Москве едут танки, и люди стреляют друг в друга, много убитых и раненых, и снайперы с крыш палят по кому попало. Это ж был сентябрь 1993-го. Шел хоть и неудачный, а настоящий государственный переворот.

Но телефон был занят, и жизнь продолжала быть прекрасной.

Утром мы взяли с Лёней наш сундук, приволокли его на вокзал. Поезд тронулся. Позади остался Париж. Пригороды Парижа… Ландшафт переменился, стал холмистым, холмы превратились в горы, пошли бесконечные тоннели.

– Прямо как у меня на Урале! – радовался Лёня. – Всё-таки я не большой любитель шумных городов, тем более таких вот, ярких, как Нью-Йорк, Лондон, Париж. Мне больше по душе городок Нижние Серги, где я родился. Сесть на горе Кукан и смотреть вниз на лодочки маленькие, которые плавают в озере, как стручки гороха, на домишки деревянные, на людей в черных пальто, в черных ушанках – вот мое любимое занятие.

И стал сочинять свою речь, которую собирался торжественно произнести на открытии международного фестиваля в Узерше.

«Дорогие друзья! (Шерз ами!) – строчил Лёня на листочке. – Когда мы ехали на поезде, мы проезжали горы и тоннели. Всё это напомнило мне родной Урал. Я вообще-то, ребята, не москвич, да и вы, я вижу, не парижане… Но выставка, которую мы с вами затеяли в Узерше, – это настоящая столичная выставка, которая всем этим столицам даст сто очков вперед!..»

– Нет, так не пойдет, – он скомкал бумажку и начал снова.

«Шерз ами! Бон жур! Рави де ву вуар!..»

Видимо, решил всю речь шпарить по-французски, составив ее из нескольких фраз, которые чудом уцелели у меня в памяти от ускоренного курса изучения французского языка в студенческие годы при Госплане.

Ой, какими мы ехали зелеными горами да темными лесами, вдали на скалах гордо высились чумовые средневековые замки. А среди долин росли одинокие в три обхвата дубы с поржавевшей листвой.

В вагонах зажегся свет. Лёня вырвал еще один лист из тетрадки и сделал новый заход:

«Стремительное освоение космоса и генная инженерия, – быстро записывал он свои мысли, пришедшие ему под стук вагонных колес, – клонирование и компьютерные сети, видеочудеса и распространение радио – пусть всё это будет, но пусть будет и Простая Книга, которую мы придумаем и немного размножим для рассматривания.

Художники и поэты мира сами собирают свои создания в библиотеку странных и необычных книг. Их одинокие книги не смогут наполнить книжные магазины. Лишь единицам суждено увидеть эти живые листы. Вот почему я везу по городам и весям железный сундук, который почтительно именую Странствующая Библиотека Художников и Поэтов (СБХиП). Это путешествие длиною в жизнь, и мы, как медленные верблюды, груженные книгами, пересекаем Татарскую пустыню, чтобы в ближайшем оазисе развернуть свои шатры и пригласить окружающих посмотреть на наши диковинные создания».

Когда мы приехали в Узерш, была глубокая ночь. Нас встретила на машине устроитель фестиваля Софи Дессу и отвезла к себе – в суровый каменный дом, почти что замок, на скалистой горе. Там было холодно, сыро; когда мне показали «душ» – не прогреваемое каменное помещение с чуть теплой колонкой – и двуспальную королевскую кровать под балдахином, стало понятно, что я в серьезном турпоходе.

Покинув сундук, мы поехали снова на станцию встречать испанцев, чуть позже – немцев, одного бельгийца, голландцев, чехов, швейцарцев, итальянцев, австрийцев… И всех по очереди отвозили в отель, чем была страшно недовольна старенькая консьержка. В обслуживании этой бабушки не было никакого парижского лоска, вообще отель в первозданно средневековом Узерше с его настоятельницей – особая песня.

Ночью до нее не достучаться. Она ворчала, долго не шла, шаркала тапочками, отказывалась пускать квартирантов. И всё это на какой-то заоблачной горе, время за полночь. Звезды, осенний холодок, полнолуние… Две громадные белые луны плыли во мгле Узерша – одна по небу, другая по реке.

Софи бранится со старухой, стучит в стекло, то молит, то грозит… А мы – испанцы, французы, шведы – стоим на улице перед закрытой дверью, зуб на зуб не попадает, и каждый прижимает к груди свои самодельные книжки.

Я даже не помню, чем дело кончилось. Видимо, их всё-таки пустили. Потому что наутро мы с Лёней проснулись в мрачной крепости Софи в холодной комнате на средневековой кровати, я повторяю, под балдахином. И сразу меня заторопили, давай-давай, скорей, ну что ты там копаешься, пора ехать строить павильон! Ни толком умыться, ни помедитировать, ни кофе попить в спокойной обстановке – вот это всё, чего я очень не люблю.

Мгновенно выяснилось, что мы накрепко прикованы к Софи. Ибо в этой местности не может быть никакого свободного передвижения. Кругом заливные луга, тучные стада, бескрайние поля, высокие горы, глубокие реки, непроходимые леса (зачем она всё это тут устроила?). Плюс началась забастовка на железной дороге.

До города можно добраться только на машине, причем сначала надо развезти по отдаленным школам ее четверых детей. А дальше мчаться на ярмарку – сооружать, монтировать, координировать… Поэтому всякий раз, кубарем скатываясь по винтовой лестнице из спальни в гостиную, я с завистью смотрела на отрешенного мужа Софи – Жако.

Жако Дессу – тракторист, интеллигентный французский крестьянин в очках. Он всё время сидел задумчиво у горящего камина, шевелил дрова кочергой, грел руки у огня, пробовал сыры, пил вино и слушал средневековую интеллектуальную музыку.

На ярмарке шум, кутерьма, никакого покоя, во рту целый день ни маковой росинки. В павильонах гуляли такие ветры, что с прилавков сдувало самодельные открытки. Мы спешно раскладывали и развешивали содержимое нашего сундука – даблоиды, чурки, стомаки – невиданные в этих местах фантастические существа из Нового Бестиария имени Леонида Тишкова: их жития, приключения и духовные подвиги.

Под куполом выстроенного на площади ангара протянули леску, подвесили Пушкина. И он полетел, стремительно и вдохновенно рисуя бессмысленные кинетические каракули гусиным пером на рулоне туалетной бумаги. Исписанная бумага обрывалась и летела, летела, как лист осенний, на головы хлынувшей в ангар публики.

Все флаги в гости были к нам, вагон экскурсантов прикатил из Парижа, во множестве прибыл народ из Центра современного искусства Помпиду… Школьников подвозили автобусами. Местные подваливали семьями: дети, старики, инвалиды в колясках…

Все жадно тянули руки, хватали эти листки, как отпускающие грехи индульгенции, пытаясь прочесть, что там написано, ни у кого ни черта не получалось. Наверно, Пушкин, решили они, строчит стихи по-русски. А мог бы и по-французски, знал ведь, знал в совершенстве французский, сукин сын!

Зато в Узерше не только русский – английский никто не знал. Лёню кинулось снимать местное телевидение. Корреспондент задает вопросы на французском. А какой-то белозубый африканец в радужном хитоне и тюбетейке переводит на английский. Лёня отвечает, негр переводит обратно. Аж взмок, пока переводил, потому что Лёня рассказывал вот что:

– Говорят, Борхес завещал свою кожу для переплета некоей книги, названия которой мы не помним. Но это неважно. Ее никто никогда не откроет, а будет держать, как маленького нового человека, и чувствовать нежное прикосновение ее кожи. Один исландский художник, – продолжал он, – создал книгу изо льда, вмораживая в нее громко произносимые слова «Младшей Эдды». Это было двадцать лет назад, художник умер, а теперь, когда на севере меняется климат, книга начинает таять, и летом жители деревни приходят слушать, как слова высвобождаются ото льда и разносятся вокруг звонкие, как капель. А мой знакомый японец, – радостно говорил Лёня, – собрал опавшие лепестки слив мэйхуа из всех садов острова Хонсю, на каждом лепестке колонковой кисточкой написал стихотворение и переплел. Теперь эта тысячадвухсот-пятидесятитрехстраничная книга хранится в Музее редкой книги в Эдинбурге. И я вам очень советую специально поехать в Шотландию, чтобы пошелестеть ее страницами.

Тут его позвали на торжественную церемонию открытия, где он произнес речь, короткую и стремительную, как выстрел из арбалета:

– Огромное спасибо французским друзьям, которые организовали прекрасную выставку русских художников ХХ века. Благодаря им Франция увидела моего ^{ДАБЛОИДА}! – и с этими словами выхватил из-за пазухи и потряс сшитой мною из его красного носка здоровенной ногой с маленькой головой, что, собственно, и представляет собою даблоид, символизирующий Путь человека в этом мире.

– Vive la France! Vive la vie! Vive l̓amour! Vive le livre!!! (Да здравствует Франция! Да будет жизнь! Да будет любовь! Да здравствует Книга!) – провозгласил он под страстный и одобрительный гул.

Какой-то местный интеллектуал купил у нас книгу «Печень в цветах». Мы кинулись в буфет завтракать и закатили на эти деньги пир: кофе с коньяком, круассаны с маслом, а за соседним столиком сидел покупатель «Печени в цветах». Пил абсент и читал стихи Тишкова, беззвучно шевеля губами (там был перевод на французский):

Он явно кайфовал. Чем-то эта книга согрела его сердце.

Неделю небогатый событиями Узерш, где всего-то и было, наверное, за всю историю существования заседание рыцарей круглого стола да сражение Ланцелота с драконом (с тех пор этот город ничуть не изменился), буйно праздновал наш приезд. Расхватали всех даблоидов. Каждый вечер устраивались сокрушительные пиры. На этих пирах меня раз, наверное, шесть или восемь просили спеть песню «Черный ворон». А уж «Подмосковные вечера» голосили всем хором, горной тропой поднимаясь ночью в отель ругаться с консьержкой.

Напоследок при большом скоплении народа Тишков масляными красками нарисовал громадное полотно «Салют над Узершем!» и еще не высохшее торжественно преподнес в дар местной картинной галерее.

В этот миг пролетавший над его головой Пушкин уронил листок, на котором, как это ни странно, отчетливо было написано: «Лёня, хочу в Париж. Александр».

Мы уложили наш скарб в дорожный сундук, сходили в холодный пустынный храм, помолились расписной деревянной Деве Марии, старинным деревянным Иисусу Святому Сердцу и Старцу Благодарения, навеки распрощались с новыми друзьями, обняли безумную Софи, здравомыслящего Жако и утренним поездом – первым после забастовки железнодорожников – отправились в Париж.

Ага, я в Париже, я гуляю, я балдею. Сорок мне уже есть? Сорока вроде нет. Ладно, душа моя, взмывай к небесам – сменили ракурс – глядим на себя с высоты птичьего полета, откуда легко стирается грань между сиюминутным и вечным.

Вот я пешком взбираюсь на холм Монмартр по улице, ведущей к нарисованной когда-то Ренуаром мельнице-трактиру «Мулен де ла Галетт». Знаем, знаем, сюда заглядывал Лотрек, заказывал большую миску глинтвейна с корицей и выпивал ее залпом. Читали.

Дальше по тихой Оршан через площадь Эмиля Гудо с ее каштанами, скамейками и фонтанчиком – к полуразрушенному фасаду, который только и сохранился от овеянного преданиями «Бато-Лавуар». Когда-то в каморках с печками-буржуйками здесь ютились художники и поэты. Старая стена служила убежищем Модильяни, при свете керосиновой лампы рисовал своих «авиньонок» Пикассо. В разные времена где-то тут неподалеку обитали и Ван Гог, и Дюма-отец, трудившийся не поднимая головы. Старик написал сотни книг, охватывающих все сферы бытия, включая пятикилограммовую кулинарную книгу, и пенял сыну:

– Сынок, я работал по двадцать пять часов в сутки.

– Но в сутках двадцать четыре часа!..

– А я садился за стол на час раньше…

Все эти люди живы для меня. Время не так важно в моей жизни, куда важнее пространство, земля, вот этот холм, по которому они шагали. Я чую Путника по следам, оставленным на дороге.

У подножия собора Святого Сердца в шумной толпе продавцов сувениров, туристов и карманников я застываю с прижатой к груди тряпичной красной лошадкой.

– Май вайф арбайт ит! Дора! Муттер оф эйт киндер. Бай! – на дикой смеси английского, немецкого и французского стал горячо убеждать меня купить лошадку всклокоченный сенегалец с губами саксофониста Роланда Кёрка, дудевшего на трех саксофонах сразу, легко подыгрывая себе носом на флейте, подвязанной к плечу.

По виду этот парень только что из джунглей, но стоило зазвонить колоколам на храме Сакре-Кёр, он истово перекрестился, после чего без всякого зазрения совести потребовал за лошадку из пары детских красных колготок, изношенных кучей их с Дорой детей, сотню франков.

– Что?! – вскричал Лёня. – Отдай ему его лошадку, и пошли. Дурят нашего брата, – негодовал он, – вон сидит мужик, за десять франков он тебе на рисовом зернышке напишет «Марина» и положит в баночку… Мы тоже можем в России всё это сделать! Просто не хотим…

– Квасной патриотизм? – говорю, не выпуская из рук лошадку.

– Почему? – рокочет Лёня. – Просто не надо путать истинные ценности с яркими заграничными побрякушками!

– Мадам, месье, – сказал наш чернейший из сенегальцев, – обратите внимание: хвост и грива из настоящего конского волоса…

Мы замолкаем. Красная лошадка, сшитая «на живую» черными нитками, неказистая, скособоченная, очерченные грубой ниткой глазницы без зрачка, вся ее амуниция, скрученная из пеньковой веревки, конский хвост натуральный, сплетенная грива – это какое-то вечное искусство, напоминающее искусство кроманьонца. Когда еще не разделились люди по культурам, три тысячи лет назад в такие лошадки играли дети. Откуда она? Из Сенегала? Из Японии? С Тибета? Из России? От этой лошадки веяло бесконечностью.

– Пятьдесят, – говорит Лёня.

– Восемьдесят, – твердо сказал продавец.

Сам Лёня, я уверена, еще не знал, как он поступит. А красная лошадка уже знала, что она моя. И что мы снимем документальный фильм, который так и назовем «Красная лошадка».

Да, она неказистая, эта лошадка, я говорю там, в фильме, если взглянуть на нее глазами нормальных, уважающих себя лошадей, зато у нее хвост и грива – из настоящего конского волоса. Именно она поможет нам встретиться с теми, с кем мы довольно редко встречаемся в обычной жизни, – героями нашего фильма станут умственно отсталые люди из общины «Вера и Свет».

Община появилась тут, во Франции, в городе Лур-де с легкой руки великого защитника умственно отсталых людей Жана Ванье, такого же потрясающего француза, как наша Клоди Файен или человек-амфибия Жак-Ив Кусто.

Жан сказал: «Община – это приятие человека таким, как он есть. Тех, кого общество считает не имеющими ценности людьми, мы считаем драгоценными для жизни и для Земли».

Его золотые слова разнеслись по всей планете.

И на красной лошадке с Монмартра я прискакала в гости к герою нашего фильма Саше по прозвищу Саша Нежный (это в общине его так прозвали) – человеку с таинственнейшим у нас на планете синдромом Дауна. Ему стукнуло двадцать пять, но в душе он, как Питер Пэн, навсегда остался ребенком.

Саша сразу поразил меня.

– Ах, Марина, – сказал он, – я давно о вас мечтал, я всю ночь не спал, я с вами с трех лет знаком, вы мне очень нравитесь…

Я была растрогана, смущена, обрадована. И очень удивлена, когда он подошел к оператору и сказал ему те же самые слова, полные искренней любви и неподдельной сердечности.

Саша Нежный, к тебе обращаюсь я сейчас, про тебя пою свою песню. Ты встретил меня словами «радость моя», ты пел и аккомпанировал на гитаре, в тот день ты научил меня играть в шашки, и мы играли с тобой в шашки пять часов.

На съемках фильма «Красная лошадка» мы со всей общиной поехали на дачу. Прямо надо сказать – та еще компания! Слишком уж эти ребята много времени проводят дома. А тут они вместе в шортах и панамах катят в пригородной электричке, с ними родители, с ними друзья. Вот это было веселье! Народ в электричке просто вытаращил на нас глаза. Даже пальцами показывали. Обычное дело, многих это ранит – и детей, и родителей. А Саша Нежный улыбнулся и сказал:

– Смотри, как на нас смотрят… Как на иностранных туристов!

В то лето Саша по личному приглашению Жана Ванье собирался во Францию. И он в нашем фильме показывает составленный им самостоятельно «Список вещей», которые возьмет с собой в Париж:

В конце фильма Лёня усадил Сашу за стол, разложил бумагу, дал кисть, краски и поставил перед ним на подоконник лошадку с Монмартра. За окном ветер, дождь, листья волнуются на ветру, а мы видим, как из несуразной и скособоченной та превращается в статную с дивной гривой, могучим хвостом, огненно-красную – самую лучшую в мире лошадь.

Он так хорошо рисует, даже на обложке русского перевода книги «Ковчег» Жана Ванье напечатан Сашин рисунок: цветными карандашами сильной линией, которая свойственна ребенку или гению, Саша нарисовал большую лодку с хрупкими людьми в бушующем океане.

Об этом мы и сняли свою «Красную лошадку» – пронзительную, конечно, а всё-таки и радость там есть, и смех, и теплота. Многое в нем переплелось: одиночество, туманное будущее героев, и в то же время – маленькая надежда, какое-то доверие Существованию. Так что директор российского представительства английского благотворительного фонда Лена Янг, прибывшая к нам из далекого туманного Лондона, одержимая защитой сирых, оступившихся, тех, кто на птичьих правах и на плохом счету, не только субсидировала съемки, но и решила участвовать с этим фильмом в престижном московском фестивале журналистов «Золотой Гонг».

Мы отдали кассету и стали ждать результатов. Стоит ли говорить, что я совершенно не надеялась на признание кинематографистов, народную славу или коммерческий успех, это был мой первый в жизни фильм, буквально каждый кадр которого вопиял о нашей неопытности.

И вдруг телефонный звонок:

– Марина Москвина? Ваш фильм «Красная лошадка» получил премию Всероссийского фестиваля «Золотой Гонг». Вручение наград состоится тогда-то в Московском дворце молодежи. Куда за вами прислать машину?

– Да я сама приеду – на метро! – сказала я, опускаясь на табуретку, у меня от неожиданности подкосились ноги.

– Сколько вам оставить билетов? После торжественной части состоится фуршет для награжденных…

Буря чувств охватила меня, когда я положила трубку. Радость, ощущение сбывшейся мечты, чувство выполненной миссии на Земле, мысль, что я живу не зря, короче – гордость распирала меня, неведомое доселе достоинство, самоуважение, ей-богу, я даже начала опасаться за свой рассудок.

Когда я, ликуя, примчалась в CAF, Лена Янг сидела у себя в офисе, окруженная людьми из притесняемых слоев общества: представителями сексуальных и национальных меньшинств, многодетными матерями-одиночками, одаренными детьми, которые нуждаются в материальной поддержке, гениями всех видов и образцов.

– Мы получили премию! – крикнула я с порога.

– В чем она будет выражаться? – тут же спросила Лена, у которой не было сомнения, что наш выдающийся кинофильм привлечет внимание общественности.

– Откуда я знаю! – говорю. – Что б там ни было, я с фондом CAF делю премию пополам. Впрочем, нет! Я отдаю три четверти! Ведь благодаря вашей финансовой поддержке снято столь триумфальное кино.

В назначенный день мы с Леной Янг встретились во Дворце молодежи. Ожидая церемонии награждения, в элегантных нарядах прогуливались в фойе звезды телеэкрана, лица, которые не сходят с обложек журналов, известные журналисты, фотографы, писатели, режиссеры, сценаристы… Вручать премии прибыл декан факультета журналистики Ясен Николаевич Засурский.

Мы с Леной тоже давай прогуливаться – она в длинном черном вечернем платье, переливающемся, с декольте. Плюс на груди бриллиантовое колье.

Я – в элегантном костюме-тройке – чем-то неуловимо смахивающая, как мне казалось, на актрису Франческу Гааль, танцующую танго в старом довоенном фильме «Петер».

А все мои – муж, сын, родители, английский сеттер Лакки – прильнули к экрану телевизора: церемония награждения фестиваля «Золотой Гонг» должна была транслироваться по Первому каналу.

Мысленно я расписала всё как по нотам. Первое.

Когда я выйду на сцену в лучах юпитеров и профессор Засурский – это ж мой декан! – станет вручать мне памятные подарки, я, как бы между делом, скажу:

«О боги! Сам Ясен Николаевич обратил на меня наконец-то свое внимание! Вот это награда!..»

Потом пережду смех в зале, аплодисменты и продолжу:

«Друзья! В этот волнующий момент позвольте мне поблагодарить мою маму, папу, мужа Лёню… Героя нашего фильма Сашу Нежного… Саша, привет! – я крикну и помашу рукой перед объективом транслирующей телевизионной камеры. – Английское благотворительное общество и лично директора Лену Янг! А также отдельное спасибо вот этой маленькой красной лошадке (тут я достану ее и покажу публике), сшитой негритянкой Дорой в Сенегале, купленной в Париже на вершине холма Монмартр у ее мужа – моим за восемьдесят франков!»

Полный зал народу, шум, всеобщее волнение, прозвучал Гонг (Золотой), министр печати приветствует победителей фестиваля, и начинается вручение каких-то безумно дорогостоящих премий, типа ключей от новой квартиры в центре Москвы или автомобиля «вольво».

И чем дальше, тем всё более испытующе глядела на меня Лена; в конце концов она не выдержала и спросила:

– А если тебе подарят квартиру?

– Продам, – я ответила, – а деньги разделим пополам.

Лена успокаивается, но через некоторое время буквально сам собой напрашивается вопрос:

– А если машину?

– Мы сядем с тобой и поедем куда глаза глядят.

– А стиральную машину?..

– То я открою прачечную при вашем благотворительном фонде!

Всё это вручали модные фирмы известным телеведущим, директорам и продюсерам каналов. Отменные подарки получили обозреватели популярных журналов и газет… Выдающимся журналистам с Камчатки и Сахалина преподнесли специальный приз – «Золотое Перо» из чистого золота.

Профессор Засурский говорил им ласковые слова, лауреаты держали ответные речи, их крупным планом показывали по телевизору, потом камеры унесли, юпитеры погасли, Засурский куда-то пропал, зал постепенно обезлюдел, пока из публики в огромном зале не осталось два человека – это были мы с Леной Янг.

Верхние лампы выключили, чтобы не расходовать лишнюю электроэнергию, свет настолько померк, что мы даже забеспокоились, как бы его вообще не погасили. И тут на сцену вышла очень нарядная старенькая женщина.

– Вгучается, – она сильно картавила, но была очень приветливая, обаятельная, и, так вот грассируя, эта бабушка произнесла, что их Обществом защиты инвалидов для Марины Москвиной за фильм «Красная лошадка» припасен специальный приз зрительских симпатий – три дощечки с узором, вырезанным инвалидами по дереву, кстати, эти дощечки можно использовать как разделочные доски.

Я встала и в полной тишине поднялась на сцену. Бабушка протянула мне дощечки. Я приняла их с благодарностью, приблизилась к микрофону и сказала единственному зрителю в огромном зале:

– Лена! Друг! Договор остается в силе: две дощечки – твои.

…Когда мы выбрались в фойе, с фуршетом было покончено. Лена взяла машину, в подобном платье вечернем с декольте она просто невообразимо смотрелась бы в метро. А я с «бабочкой», в жилете, в одной руке – лошадка, в другой – дощечка – нормально, в самый раз.

– …И пишет он письмо своей Доре, – говорил мне Лёня, когда мы спускались с вершины холма Монмартр. – «Твою лошадь купили, делай еще». «Что? – скажет она, получив это письмо. – Мою лошадь купили?!! За мою лошадь заплатили месячную зарплату в Сенегале?!! Русские купили? Из Москвы??? С ума, – скажет, – сойти! Мир, конечно, странный!!!» И сделает еще три или четыре. Но они уже такие не будут.

– Такая лошадь, – говорил художник Лёня Тишков, проходя мимо мельницы-трактира, где его друг и брат Тулуз-Лотрек залпом осушил не одну миску глинтвейна с корицей, – такая лошадь, – сказал он мне, – чтоб ты знала, такая дурацкая красная лошадь – может быть только одна-единственная.

Однажды в окраинных ташкентских трущобах волнистый попугай Язон вытянул для меня свернутый в трубочку билет, там было накарябано детским почерком лиловыми чернилами:

«Тибе будет долгая дорога без престанища».

И вот я бодро шагаю по этой своей дороге – в гости на обед к нашей давней подруге Клоди Файен. Я иду к ней пешком, и что меня поражает: в парижской толпе очень много рыжих и конопатых. Ей-богу, я даже черного видела конопатого. Очень много носатых, лысых, косых, хромых, много старых бродяг под мостом ночует – в коробках спят и при этом чувствуют себя красавцами. Хотя большинство, я заметила, только делают вид, что они красавцы. Вон старушка – цок-цок на высоких каблуках, опираясь на зонтик, в буклях, с сумочкой, всю ее перекосило, а она и в ус не дует. …И что это за мужчина в короткой юбке с накрашенными губами, я так и не поняла?

Многие ходят очень пахучие, курят трубки, да еще с таким выражением лица, буквально каждому хочется вслед обернуться!

Общий стиль немного летящий – может, благодаря тому, что у всех тут хорошие ботинки, крепкие, ноские, на толстой подошве, высокие, со шнурками – на черную старость всегда я мечтала иметь такую обувь.

День довольно пасмурный, явно подул норд-ост. Пахло водой, подстриженной травой, листья с шуршаньем гнал под ногами ветер, издалека доносилась песенка шарманщика. В саду Тюильри у каштана фотографировали девушку-модель.

– Замерзла, бедняга, нос-то синий, – вздохнул Тишков. – Ей надо туфли поменять, серые сюда нельзя, надо темно-коричневые.

Я хотела купить ему шарф, но Лёня категорически отказался.

– Шарф и зонт, – сказал он, – у нас на Урале считается страшным пижонством.

Купили шампанское «брют» для Клоди.

Вот ее дом – крыша в окнах небесных – знаменитый парижский дом Клоди Файен, от которого мой папа Лев когда-то увез в Москву ключи, а вернул обратно – премьер-министр Йемена Мохсен Ахмед аль-Айни, – да и нужны ли ей были ключи? Толпы людей, дети разных народов шли по этой лестнице нескончаемым потоком: венгры, чехи, поляки, сербы, американцы, израильтяне, шведы…

(Шведам Клоди почему-то ужасно сочувствовала – писала нам в письмах: «Сегодня мы говорили с моей польской переводчицей о национальном унынии шведов. Пришли к выводу: у них слишком хороши дела с материальными удобствами, но нет идеала в жизни. „Поляки беднее, но счастливее, – сказала мадам Матусевска, – они живут с верой в будущее!“»)

По этой вот лестнице когда-то решительно поднялся премьер-министр Албании, чтобы предложить отважной Клоди Файен совершить длительную этнографическую поездку в его страну с целью подробного изучения жизни мусульманских албанских женщин. Она поехала, всё досконально изучила, после чего наверняка добрая сотня албанцев и албанок нанесли ей ответный визит в Париж. К тому же правительством Албании мадам Файен было поручено разыскать произведения албанского искусства, вывезенные французскими офицерами во время военной оккупации Албании в 1920 году!!! Клоди поместила объявления во всех парижских газетах – ей стали приносить поразительные экспонаты – …о, это отдельная детективная история!

Экзотические послы Марокко приходили сюда свидетельствовать Клоди свое почтение. И очень удивлялись, что к их приходу заранее подготовлены документы, которые надо будет передать ее марокканскому другу, чтобы тот имел веские полномочия открыть медицинскую школу в Рабате.

Посланцы Ливии, Ливана, Египта, Сирии, Алжира – кроме бокала «бордо» в этом доме, обретали самую что ни на есть реальную помощь в организации школ, больниц, национальных этнографических музеев – всего, что нужно для нормальной человеческой жизни.

С тем же пылом она заботилась о соотечественниках. В Самарканде Клоди Файен купила семена редиски, невиданной во Франции, посадила на балконе, взошла буйная поросль, о чем Клоди Файен сообщила крупнейшей садоводческой фирме Парижа «Дельбар». И в результате сочный самаркандский редис начал свое триумфальное шествие по Франции.

За что бы она ни бралась (или так просто казалось со стороны?) – всё у нее получалось легко, артистично, как будто шутя, а между тем эта женщина сворачивала горы.

Однажды она устроила старейшего французского археолога Жюля Барту в далекое бесплатное плаванье, о котором он мечтал.

Клоди нам писала про него: «Это страшно оригинальный старик, немного нелюдимый. В 1925 году Жюль Барту открыл афро-буддийское искусство в Афганистане. У него ужасный характер, он со всеми ругается, но он обожает археологию. В восемьдесят лет пустил все свои сбережения на раскопки в Сомали. Я рассказала об этом начальнику порта Лабруссу, тот как раз прочел мою книгу, поскольку очень интересуется историей флота в Красном море. И что вы думаете? Его до того растрогал старик, что Лабрусс пригласил его в Сомали за счет французского флота! В восемьдесят два Жюль Барту поплыл в Африку и в который раз сделал потрясающие открытия…»

Это была женщина, влюбленная в Существование. Степень ее приятия разных людей и убеждений вообще не имела никаких границ. Участница французского Сопротивления, она согласилась принять у себя бывшего немецкого национал-социалиста, звали этого фрица Роберт Кротц.

Клоди познакомилась с ним в Германии, куда отправилась в 1934 году, решив лично прощупать почву: что там за национал-социализм и чем он грозит миру. Журналист Роберт Кротц искренне уверял ее тогда, что никакой угрозы их безобидное движение не представляет, а Гитлер – благоразумный парень, который на глазах смещается от национализма в сторону социализма.

Всю войну от него не было ни слуху ни духу, он служил военным корреспондентом на Украине. Клоди думала, его давно нет в живых, а в 57-м от него пришло письмо. Он сообщал, что прочел на немецком ее замечательную книгу! Хотел увидеться, поговорить, просил не винить его напрасно, да, он был нацистом, но даже и не подозревал о всяких нацистских ужасах и кошмарах.

Клоди готова была позвать его во Францию, выслушать и постараться понять, раз он такой пасынок фортуны. Однако Андре, который с ангельской кротостью терпел и даже поощрял в своем доме поистине мировую вакханалию интернационализма, решительно отказал в гостеприимстве этому недальновидному фрицу, заявив, что тот коллективно ответствен за всё зло, причиненное нацистами, и он не намерен предоставлять ему стол и дом.

Когда мы приехали во Францию, Андре был болен. Он лежал в постели очень нарядный – в белой рубашке, в пиджаке, Клоди его нарядила к нашему приходу.

Сама она – в длинном бархатном платье с зеленым отливом, с кружевным воротником, высокой прической, в туфлях на каблуках – лучезарная, улыбчивая.

Пришли ее дети – Элиз, Этьен, усыновивший маленького вьетнамца, Мартин (это дочка), потом какой-то сидел за столом голубоглазый Сэм, наверно зять, даже явились некоторые внуки: Майя Спивак, родственница музыканта Спивакова, и старшеклассник Реми.

Стол был накрыт льняной скатертью. Старинный семейный фарфор, серебряные приборы. Клоди испекла яблочный пирог, открыли шампанское. Клоди всё расспрашивала, как поживают мои мама с папой – «Люси» и «Леон».

– Давненько мы с ними не видались, – она говорила по-французски. – А между тем в России большие перемены.

Как раз по телевизору передавали последние известия. Из обгоревшего Белого дома под конвоем вели очень бледных заговорщиков – Руцкого и Хасбулатова.

Мы передали от Люси и Льва – для Клоди и Андре два прозрачных стеклянных сапожка. Лёня наполнил их шампанским, и она с этими двумя сапожками пошла к Андре.

Гром российских орудий стих, и мы услышали, как зазвенели в соседней комнате наши сапожки.

– Париж – город влюбленных, – с улыбкой сказал Этьен.

Уходя, я в последний раз оглянулась на ее дом. Дом, который она надолго оставила когда-то и в который вернулась. Дом, в котором она пробудет с Андре до его последнего часа.

«Я должна признаться, об этом знают немногие, – она писала нам, – книга „Французский врач в Йемене“, переведенная на множество языков и связывающая теперь узами дружбы стольких людей, была в действительности лишь длинным письмом, написанным одному человеку. Перед отъездом в Йемен я очень любила одного человека, но оба мы были женаты, у нас были дети, мы не хотели разбивать наши семьи. Итак, мы расстались. Я очень страдала, и Андре, который всё это время был мне другом, согласился, чтобы я поехала в Йемен. Действительно, есть лишь одно средство забыть личное несчастье – это жить и трудиться ради чего-то большего, чем ты сам. И по возвращении во Францию я написала эту книгу, чтобы рассказать обо всём, что пережила, тому, кого больше не увижу. Когда она была издана, Андре отнес ему книгу. А теперь она служит для объединения далеких людей, которые любят эту Землю».

Да, черт побери, Париж – город влюбленных. Кому это знать, как не мне, когда в ту мою последнюю ночь в Париже я шла и в порыве любви жарко обнимала каждый встречный-поперечный платан.

В Москве на машине нас встретил в Шереметьеве наш друг и сосед писатель Владислав Отрошенко. Он подхватил железный сундук с книгами художников, и они с Лёней взгромоздили его на крышу автомобиля.

Я говорю:

– Давайте этот сундук сразу отвезем к Лёне в мастерскую на Чистопрудный бульвар.

Он мне осточертел, этот сундук, хоть там и лежали выдающиеся произведения искусства. А был вечер, и, что интересно, в Москве почти не горели фонари (в октябре-то 93-го!). Город был погружен во тьму, встревожен, насторожен. Даже Тверская и та приглушена, притушена. Суровое зрелище после залитого огнями Парижа.

– Скажи спасибо, что танки не едут по улицам и не стреляют с крыш, – сказал Владик. – Зато по городу разбрелись вооруженные типы. Видите – в центре Москвы – ни людей, ни машин…

Мы выехали на Чистопрудный бульвар и встали у светофора. Вокруг ни души. Внезапно со стороны бульвара к автомобилю приблизилась черная фигура. Это был пьяный в стельку человек. Окна в машине открыты. Он протянул руку, и дуло пистолета коснулось виска Владика.

На светофоре зажегся зеленый. Владик медленно, очень медленно тронулся с места. Вялая рука с пистолетом плавно передвинулась в мое окно. Дуло пистолета проплыло у моего виска и вынырнуло на улицу.

– Болван!!! – сказал Владик.

– А всё ты! – сердито сказал мне Лёня. – Сундук ей, видите ли, осточертел. Давай домой, Владик! Что мы будем в потемках колобродить…

P.S. «Дорогой Лев! Дорогая Люся! С глубокой скорбью сообщаю Вам о смерти мамы, я не решалась Вам позвонить, но, возможно, сделаю это завтра. Она оставила нас, и мы тяжело переживаем ее отсутствие. Но в то же время мы ей бесконечно благодарны. Нам удалось ей сказать, как мы гордились ею. Она сама не понимала, какой великой женщиной она была, по-настоящему великой, справедливой, страстной, искренней, великодушной… Клоди умерла 4 января 2002 года на 90-м году жизни. Ее похоронили около Андре Файена. Вы были друзьями, и я от имени их детей, внуков и правнуков посылаю Вам это письмо —

Элиз Спивак, Этьен Файен, Мартин Лихтенберг,

Люси Фубер.

Внуки: Софи, Хлоя, Амин, Клемент, Элеонора,

Майя, Николя, Сомано, Реми, Шарлотта.

Правнуки: Луиза, Агата, Саша, Эли, Адель и маленький Базиль».

Утром первого января, включив телевизор, я с удивлением обнаружила такую картину: с экрана молча, серьезно глядел на меня Дед Мороз. Я сделала погромче – может, музыка играет, а он что-то бормочет или напевает, мало ли? Нет, ничего такого. Вздохнет – и снова полная тишина.

Видимо, какое-то недоразумение. Новый год, прямой эфир, там, на телевидении, тоже люди: ночь не спали, выпили, за всем не уследишь. А Дед Мороз поздравил народ и замолчал. Наверно, в полной уверенности, что его больше не показывают, просто ждет, когда разрешат выйти из студии, от нечего делать камеру разглядывает.

Сейчас они опомнятся и пустят рекламу.

Не тут-то было. Десять, двадцать минут, тридцать пять он глядел мне прямо в лицо. А сколько это продолжалось до того, как я включила телевизор, вообще неизвестно. Белобородый, в красной бархатной шапке с серебряной оторочкой, ватные брови наклеенные. Главное, такой теплый взгляд.

Вдруг я в нем узнаю своего друга юности – Леонтия.

Это случилось внезапно, как озарение: Леонтий! Дрессировщик из Уголка Дурова. Он всегда на Новый год играет Деда Мороза. Сейчас мой сын уже вырос, а первый Дед Мороз, которого он увидел, был Леонтий!

Мальчик часто болел. И в Новый год у него, как назло, поднялась температура. А Леонтий нам заранее оставил билеты в Театр зверей. Я звоню, так и так, мы не сможем прийти.

Он сказал:

– Тогда я к вам приду сам.

Тридцать первого декабря под вечер звонок в дверь, открываю, стоит он – в красной шубе, красной шапке, с красным носом, краснощекий, с белой бородой, в руке посох с набалдашником, а на плече – лиловый мешок с настоящей игрушечной железной дорогой.

Мы с мужем онемели. А для ребенка это было такое потрясение, мальчик до сих пор не может опомниться, хотя прошло уже много лет.

Когда все немного успокоились, Леонтий при полной амуниции, ползая по ковру на четвереньках, принялся укладывать шпалы и рельсы, вдоль железнодорожного полотна выставлять леса и дома, он прокладывал мосты через реки, преграждал путь шлагбаумами, устанавливал здание вокзала… Чух-чух-чух! – подошел состав. Тут из двери вокзала на перрон выскочила живая белая мышка. Она забегала суетливо, потом принюхалась и деловито влезла в вагон.

– Поезд отправляется! – сказал Леонтий своим знаменитым басом. – Ту-у-у! – загудел он, как паровоз. И – голосом кондуктора: – Ваш-ши билетики!!!

Мы, все трое, застонали от восторга.

Мышь Леонтий принес в кармане, тайно пустил ее на вокзал, а в вагон насыпал пшена. Ну она и выскочила!

Леонтий запарился в шубе, съел холодца, выпил рюмку водки и поехал домой.

А когда он только вошел, с его валенок на пол осыпался снег и растаял. На полу осталась маленькая лужица. Мальчик увидел – и в рев!

Я еле дождалась, когда Леонтий доедет до дома, бросилась к телефону:

– Умоляю тебя, – кричу ему в трубку, – скажи Ваське, что ты жив и невредим. Он увидел мокрые следы от твоих галош, час как плачет и говорит, что ты растаял.

…Погоди, это ты уже взрослая – мать семейства…

А когда вы с ним встретились в первый раз, на поляне, в лесу, на песчаном обрыве над озером, помнишь, весь Уголок Дурова летом на выходные отправлялся в поход? Причем каждый с собой брал свою собаку.

У меня был огромный палевый пудель с шикарной родословной. Еще его персиковую бабушку в дар балерине Галине Улановой преподнесла английская королева…

Пес был своенравный, никого к себе не подпускал.

Вдруг смотрю, стоит мой грозный пудель на задних лапах, в полный рост, лицом к лицу с высоким белобрысым парнем – кудрявым, голубоглазым, в белой парусиновой кепке – пшеница с васильками! Передние лапы ему на грудь положил и не сводит с него влюбленных глаз. А тот его за уши треплет и басит на всю округу:

– Чей это Артемон?

Я говорю:

– Мой.

Он обернулся (…эх-ма! в юности была я толстовата, длинноноса, застенчива, коротковата…), в первый раз посмотрел на меня, причем сразу – вот этим своим теплым взглядом, и запел:

– Про-пала Мальвина не-веста моя…

Какими ветрами занесло меня в Уголок Дурова? Я только окончила школу и мечтала стать полярником, дрейфовать на льдине. Даже написала письмо в Ленинградский институт океанографии о своих намерениях, сделав такой запрос: не помешает ли мне тот факт, что я девица, слабо разбираюсь в физике и живу в Москве?

Мне пришло письмо на официальном бланке с «шапкой» и печатью. В письме было одно слово:

«ПОМЕШАЕТ».

– Что ты расстраиваешься? – утешал меня папа. – Пойди во двор – сядь в сугроб, подрейфуй немного – и домой!

Папа хотел, чтобы я поступала в Институт международных отношений. Когда-то он сам его блестяще окончил с красным дипломом – второй выпуск МГИМО! – и в своих мечтах видел меня журналистом-международником, спецкором в какой-нибудь более или менее дружественной стране, чтоб каждый вечер с гордостью лицезреть меня в программе «Время» – на фоне Эйфелевой башни, Букингемского дворца, статуи Свободы… Собственный «роллс-ройс», высокая зарплата, красивые наряды, звездные поклонники, светские рауты, приемы в посольстве.

– Ало?!! – звонить Роме в Оренбург, тете Мане в Витебск, дяде Аркадию с тетей Асей на Звездный бульвар и Вальке-милиционеру, постовому на Садовом кольце, папиному двоюродному брату. – Включайте скорее телевизор, Первую программу, Марина ведет репортаж из Рима. Вы смотрите? Интервью с Папой Римским!..

Мама хотела, чтоб я стала актрисой. Самой ей пробиться в артистки не удалось, хотя она была участницей фронтовой художественной самодеятельности – как раз наутро после их школьного выпускного вечера началась война.

В мае сорок пятого года готовился грандиозный концерт ко Дню Победы в Москве. Строгое жюри во главе с самим генералом Жуковым отбирало конферансье для эпохального представления. Нахмурив брови, товарищ Жуков придирчиво окидывал взглядом претенденток на роль ведущей:

– Эту б… убрать, эту б… убрать, а вот эту, – он указал на мою маму, – оставить!

– Свободней, естественней!.. – говорила мама, втайне от папы готовя меня к весеннему поступлению в театральное училище, – не пыжься, не пучь глаза, раскованней: «…А розы были так свежи, так прекрасны…»

Ей даже удалось найти блат. В Щепкинском училище деканом работал знакомый ее приятельницы Миша Новохижин. Бывший военный летчик, он пел под гитару романсы. Предупрежденный о нашем участии в первом туре, Миша специально явился на прослушивание и стал изумленным свидетелем пронзительно исполненного мною этюда: «старая якутка в чуме».

Главное, они мне сами сказали:

– Представьте себе, что вы – …знатная оленеводка!

Ну, я и представила. Села на пол, глаза прикрыла, раскачиваюсь, что-то стала бормотать себе под нос, не то сонная, не то пьяная. Люди передо мной растаяли в морозной дымке. Лишь за горизонт в дальние дали уходили бескрайние снега.

Вся моя жизнь сгустилась во мне, сумрачным взглядом я обозревала ее, не различая деталей, и синий табачный дым застилал мое морщинистое лицо.

– А-а-ай-я-я-я-я-я-а-ай!.. – зазвучала во мне какая-то незнакомая песня. – Я-а-а на-на ой-ёй-ёой ма-а-а ма-ма-а ньо-ой!.. – беззубым ртом и впалыми щеками я выводила, почесываясь. – М-м-м-а-я-а-о-о, – заклокотало в горле.

– Спасибо!

Я вздрогнула и мутным глазом уставилась на приемную комиссию.

Меня попросили выйти.

Вскоре выскочил Миша, немного смущенный, и сбивчиво объяснил маме, что я для Малого театра не подхожу: им требуются «героини», а я безнадежно «характерный» типаж. Он мог бы сделать невозможное и протолкнуть меня на второй тур.

– Но это будет полностью безрассудный шаг, – убежденно проговорил Миша. – Царев с Гоголевой на нее даже смотреть не будут! Так что не стоит травмировать ее, кажется, и без того неустойчивую психику.

Тем летом я так и не решила, кем бы мне стать. Поэтому целыми днями слонялась по улицам, глазела по сторонам, прогуливалась в Коломенском парке, уплетала мороженое и, разлегшись на траве, следила за жизнью облаков, мечтая о любви.

Родители отчаялись и уехали на курорт, оставив приглядывать за мной старого папиного друга – поэта и философа Маркова. Марков меня никак не угнетал. Ночами он сочинял стихи, не выпуская изо рта «беломорину», днем спал, а в сумерках выбирался в магазин за скромной рюмочкой. Иногда, ссылаясь на преклонный возраст, он гонял меня в «винный», кричал вслед хорошо поставленным голосом:

– Если нет четвертинки, купи пол-литра и там кому-нибудь в очереди предложи разлить на троих.

Дома он расхаживал в растянутых лыжных штанах без резинки, их Марков удерживал на себе при помощи бельевой деревянной прищепки, в истонченной майке и прохудившихся носках. При этом он постоянно декламировал поэзию Серебряного века, особенно любил Северянина:

читал Марков с благородной сдержанностью, прикрыв глаза, выразительно жестикулируя.

– …Так как же не расхохотаться, – вдруг восклицал он громогласно, – не разрыдаться и не жить, когда возможно расставаться, когда возможно разлюбить!..

Однажды он заявил:

– Маринохвостка! Ты взрослая девушка, хватит тебе болтаться без цели и смысла. Пора чем-нибудь заняться.

Я говорю:

– Да можно чем-нибудь. А чем?

– Надо тебя устроить в зоопарк. Ты так любишь животных. А впрочем, – весело сказал Марков, – лучше в Уголок Дурова. Магуа вернется (это он моего папу так звал – Магуа, в честь знаменитого африканского вождя), а ты уже не тунеядец, а рабочий человек.

А что? Это мысль. Я вполне могла бы посвятить себя деревьям, травам, птицам, зверям, рекам и камням, ну, может, еще звездам. Мне это всегда казалось чем-то настоящим, реальным – по сравнению со всем остальным. Не зря кто-то сказал: Бог создал животных, чтобы отогревать наши холодные сердца.

Короче, Марков надел свое кожаное пальто, двубортное, коричневое, изрядно потертое, серую шляпу, взял трость, и мы отправились в Уголок Дурова. Заходим – старое здание на улице Божедомка с утоптанной лестницей. Марков, простерев длань, величественно:

– Позовите мне Анну Владимировну Дурову!

Он хотел видеть только дочь Дурова, не меньше. Раз уж нельзя поговорить с самим Дуровым.

Что удивительно, она явилась к нему – высокая, седая, в синем сатиновом халате, вся в рыбьей чешуе, только что от морских львов. Марков снял шляпу, наклонился, поцеловал ей руку и произнес:

– Журналист Марков.

О, это было волнующее зрелище. Оба они – бог знает во что одеты, люди немолодые, всего в жизни навидавшиеся, и оба мгновенно почуяли друг в друге голубую кровь.

– Что вам угодно? – ласковым баритоном спросила Дурова.

– Хочу порекомендовать вам, – возвестил Марков, – дочь моего друга…

– Что ж, – ответила августейшая Дурова. – Мне нужны люди чистить клетки. Бери лопату, – повелела она мне, – бери метлу, бери корзину – иди, подметай ряд копытных.

И я с головой погрузилась в работу. Кучу за кучей я выметала – из-под ослов, козлов, оленей, шотландских пони, пары свиней, верблюда Вани и перуанской ламы Глаши. Ваня оказался чудовищно неблагодарной скотиной: стоило приблизиться к его вольеру, он набирал полный рот слюны и плевал мне в лицо. Глаша тоже плевала на меня. Хотя я их кормила и поила, а под ноги им сыпала ведра свежих опилок.

В графе «профессия или занимаемая должность» у меня навсегда теперь значится служитель по уходу за животными.

– Спасибо, не написали прямо: «говночист», – воскликнул папа, когда я с гордостью показала ему свою трудовую книжку.

Да, мы служили говночистами, но мы были молоды, нам казалось море по колено. Все разговоры у нас так или иначе касались этой темы, все шутки, ассоциации, прозвища.

– Где взять метлу?

– Во-он, видишь дверь светло-говенного цвета?..

Одного служителя – он чистил клетки у барсуков и енотов – смолоду звали Слабый Сфинктер. Потом он заматерел, окреп, его стали звать просто Сфинктер. Говорят, что недавно, провожая на пенсию, коллеги уважительно его величали Крепкий Сфинктер.

Наш бригадир – мачо Лисин по прозвищу Лисапендра – в ковбойской шляпе, штанины колоколом, перепоясанный широким ремнем со скрещенными кольтами на золотой пряжке… Если он, например, видел палку, то высшим шиком считал заметить:

– Хорошая палка говно мешать!

Или был у нас экскурсовод Гарри Ключников. Когда кто-нибудь открыто и доверчиво зевал, неважно кто – зоотехник, замдиректора по хозяйственной части, кассирша или вахтер, – он, не в силах удержаться, совал этому зевающему человеку в рот свой черный толстый палец.

– Закрой рот – говно простынет! – радостно говорил Гарик.

Его даже побили однажды. Он всё равно не прекратил. Не мог утерпеть.

Одним словом, я у копытных подметала. А Леонтий – рангом повыше – у медведей: сначала выгребал, а потом уж подметал.

– Мальвин, – говорил он, когда мы сидели на заднем дворе под грушей – выпивали, – почему-то мне кажется, именно мишук – предок человека, а не обезьяна. Иногда подойдешь к нему, а он стоит, знаешь, они так любят стоять на задних ногах, передние лапы подняв к потолку, – им то ли потянуться хочется, то ли они что-то там выглядывают… – Леонтий задумчиво наливал нам в граненые стаканы «Кагор». – Вот он сверху на тебя смотрит – и такое ощущение, что это человек лесной. Лесной человек! Я тебе на полном серьезе говорю.

С медведями у Леонтия было редкое взаимопонимание. Поэтому дрессировщики любили, чтобы он им привел медведя на сцену, придержал, успокоил. А то потапыч – зверь неоднозначный. Совсем не такой пентюх, каким кажется. Он прыткий и проворный, он может помчаться на всех парах, куда угодно вскарабкаться, внезапно рассвирепеть, а сила у него такая, что лося унесет или взрослого быка.

И в то же время он трусоватый, подслеповатый. Вдруг что-то ухнет в зале, хлопнет, упадет – он первый испугается и умотает со сцены. А если всё привычно, комфортно – чуть ты зазевался, можешь и оплеуху получить.

– Причем когда получаешь оплеуху от мишука – это всегда неожиданно! – с восторгом говорил Леонтий. – Вот – бух! и уже получил. Бух! – и уже готово! Ой, батюшки, как успел? Ты же всё время был начеку. Нет, он за тобой следил, наблюдал, строил план.

А надо сказать, в Уголке еще со времен Дурова есть закон: никакого кнута, а только пряники. В этом коренилось главное отличие дуровского метода от цирка. Не знаю, может, дедушка Дуров действительно был такой добряк. Однако мало кто из его адептов отличался особым мягкосердечием. Например, об одном дрессировщике в Уголке ходили слухи, что он на репетиции здорового медведя убил ударом кулака.

Зато на спектакле с животными обращались подчеркнуто вежливо и человечно. Яркие декорации, веселая музыка, полный зал детей. Никаких зуботычин, сплошь подбадривание да угощения. Иначе ты в два счета вылетишь с работы. Звери это отлично знали и понимали. Поэтому на представлении всё было полностью непредсказуемо.

Однажды дед Юрлов показывал свой номер с гималайцем Ромой. Медведь – под два метра ростом! – шагал по досточке с гармонью в лапах и наигрывал какой-то бравурный мотив. Всё шло по плану: дед манит Романа морковкой. А тот разухабистой походкой балансирует на доске, мехи раздвигает, разве что не поет. И вдруг неожиданно гармонь – шварк! – об пол, лапы в стороны и с глухим ворчанием, угрожающе двинулся на Юрлова.

Дед, конечно, струхнул, попятился – у него нет на сцене ни плетки, ни палки, отмахивается пустыми руками:

– Ё… твою мать! – бормочет (публики – полон зал!). – Ё… твою мать!

Тогда Леонтий за кулисами схватил швабру, выскочил на сцену – сунул ее Роману под нос:

– Н-ну??! – грозно говорит и незаметно – бац! Роме по носу.

А чтоб зрители не подумали, что нарушается принцип дедушки Дурова, добавил:

– Не хочешь быть музыкантом, Роман, давай сцену мыть – наводить чистоту!!! У нас в Уголке полная свобода выбора…

Рома понял намек, подобрал гармонь, и они с Юрловым культурно продолжили выступление.

– Увидишь, я стану великим дрессировщиком медведей, – говорил мне Леонтий, блаженно развалясь под майской грушей в цвету, потягивая «Кагор». У нас «Кагора» было – залейся! «Кагор» входил в ежедневный рацион медведей. – Мишук ведь из всех животных самый понятливый зверь после собаки. Вот Сеня Рыбаков «сделал» в цирке медведя на фигурных коньках. У Валентина Филатова медведи ездят на мотоциклах, танцуют хоть румбу, хоть венский вальс, хоть аргентинское танго… Канатоходец – пожалуйста, эквилибрист, жонглер – для них нету потолка в дрессуре! И если кто-то вдруг выведет медведя к микрофону и тот скажет «Добрый вечер, дорогие друзья!» своим хорошо поставленным медвежьим голосом – ей-богу, не удивлюсь. Мне только нужно придумать звучный псевдоним. Например: ВЛАДИСЛАВ УСПЕХОВ!

– А не ЛЁША НЕУДАЧНИКОВ? – я спрашиваю. – Чем тебе не нравится имя Леонтий?

– Понимаешь, Мальвин, – он решительным залпом осушил стакан, – если я останусь Леонтием – все будут вечно путать и звать меня Савелий. Это уже проверено.

Я всячески сопереживала Леонтию в его стремлении к артистической карьере.

– Тебе надо подготовить номер, – я говорила ему. – Может, пока нет медведя – попробовать с собакой?

– С какой собакой?

– Да хотя бы вот с этой!

Мы с ним в Барыбино летом возле пивного ларька пили пиво с воблой. А около нас крутилась большая дворняга, местный кадр непонятного окраса – скорей всего зеленого.

– Он что, зеленый? – спросил Леонтий. – Или мне это спьяну мерещится?

– Зеленый, – говорю.

– Оригинально…

Леонтий посвистел псу. Тот поднял голову – и мы увидели умнейшую физиономию, косящую под простодушие, веселый взгляд под лицемерной поволокой печали. Он дружелюбно завилял хвостом, всем своим видом показывая, что, в сущности, не претендует на слишком богатые дары, однако от рыбьей соленой головы, пожалуй бы, не отказался.

Леонтий запал на него моментально.

– Ребят! – он крикнул детворе, которая околачивалась возле ларька. – Чья собачка?

– Ничья, дяденька!

– Можно забрать?

– Забирай!

Не сходя с места, барыбинскому кобелю за крыжовенный цвет было дадено имя – Огурец. Леонтий взял его на медвежий ошейник с поводком, и тот радостной иноходью отправился с нами, почуяв перемену судьбы.

В Уголок Огурца нельзя было вести, нам запрещали ставить на довольствие личных животных. Поэтому Леонтий привез его домой – в большую коммуналку в Камергерском переулке.

Никем не замеченным хотел он прошмыгнуть к себе в комнату, но из кухни с чайником – в бигудях и махровом халате – выплыла его теща Клара Цезаревна, сразу смекнула что к чему и запричитала, как опасно подбирать на улице бездомных животных – верный источник блох, глистов и стригущего лишая.

– Ты со мной согласен? – требовала она поддержки от мужа, старенького Максим Максимыча.

Тот был глуховат, бесконфликтен и всегда приветливо улыбался в таких спорных случаях, делал вид, что не слышит, о чем идет речь.

– Ах он не расслышал! – восклицала Клара Цезаревна. – А скажешь ему: «хрен моржовый» – он услышит!

Вообще у Леонтия с тещей были хорошие отношения. Он ценил простоватые каши и гуляши в ее исполнении, уважал как ветерана Отечественной войны, но особенно поражался внезапно открывшемуся у нее с годами таланту художественного свиста. Во время семейных праздников, приняв рюмочку-другую, она таким заливалась соловьем – что угодно могла сосви-стеть – «Тальянку», «На сопках Манчжурии», «Темную ночь», даже высвистывала «Чардаш» Монти…

Леонтий порой говорил:

– Клара Цезаревна! Наденьте ордена, начистите медали и посвистите – а я вас сниму на любительскую кинокамеру, чтобы вы остались жить в веках.

А она – ему:

– Нет-нет-нет, когда я свищу – у меня губки становятся как куриная гузка.

– Но это же красиво! – отвечает Леонтий.

– Редкий зять, – говорила Клара Цезаревна, – так любит свою тещу. Да, он не будет плакать, когда я умру, но именно он всё устроит и организует.

– Какое счастье, – она признавалась мне, – что мы не ингуши. По обычаям этого народа зять вообще не должен видеться с тещей. Поскольку теща – очень почитаемый у ингушей человек. Ведь если они увидятся хотя бы раз, то могут поскандалить…

Одно не устраивало в Леонтии Клару Цезаревну – род его занятий. И что он так фанатично предан своей узкой специальности. Ей хотелось, чтоб он продолжал делать телевизоры, Леонтий до армии работал на телевизионном заводе. А то ведь совестно сказать, кто у нее зять по профессии.

Вся коммуналка единодушно выразила недовольство по поводу Огурца: и шахматист Микола Распеченюк – когда-то он замахнулся на бабушку шахматной доской, за это полжизни провел в психбольнице; и одинокая библиотекарша Мирожкина; и семья Райхель – у них было два малыша, чистые ангелочки, только-только пошли, чуть ли не вчера заговорили.

Отныне они бегали, взмыленные, по коридору и матерились так – хоть всех святых выноси. А их мамочка стояла, как каменная статуя, и твердила соседям: «Не фиксируйте внимание!»

Даже начальник ОВИРа Дзержинского района Жилин, которого вообще никогда не бывало дома, и тот поднял ропот.

Только скрипачка Анастасия Бриллианчик (про нее Клара Цезаревна говорила: «У Насти зубы как жемчуг, а у меня – как янтарь!») простодушно обрадовалась Огурцу. Она еще не знала, что этот сукин сын, заслышав звуки скрипки, будет голосить на весь дом – видимо, подпевать, создавать полифонию.

Супруга Леонтия Сонечка тоже была не в восторге.

– Мальвин, моя жена не понимает меня, – жаловался Леонтий. – Я мало получаю, а ей хочется шубу из енота.

Он:

– Сонечка, – говорит, – да как же ты можешь такое заявлять? Енот-полоскун – это беззащитное существо с маленькими нежными черными руками. Он селится по берегам рек и озер, чтобы всё мыть и полоскать, прежде чем положить себе в рот! На этом рефлексе полоскания Дуров построил целый номер «Прачечная енота Тишки» – там Тишка стирает себе в корыте штаны и рубаху…

Главное, Леонтий настолько трогательно относился к енотам! Когда он подметал дорожку и услыхал, что Гарри Ключников в своей экскурсии произнес не «енот-полоскун», а «енот-потаскун» – влепил Гарику затрещину прямо на глазах у посетителей.

В такой вот неприветливой обстановке пришлось Леонтию начинать свою артистическую карьеру.

– Огурец! – сказал он, пряча за спиной кусок ливерной колбасы. – Сколько будет к двум прибавить два?

Практически без всякого тайного сигнала Огурец пролаял четыре раза.

А когда Леонтий разложил на полу детские игрушки – льва, утенка, мишку, зайца, жирафа, крокодила – и попросил принести льва, Огурец побежал, схватил именно льва и принес Леонтию.

Короче, это оказался пес, которого, как утверждал Леонтий, можно послать в булочную и сказать: «Бери французскую булку, а за тринадцать копеек – не бери». Он войдет и спросит у продавца: «Какой свежий?» А когда вернется домой, еще и сдачу тебе отсчитает.

Огурец играючи завоевал жаркую любовь театральной публики, его зеленый портрет украсил афиши Театра зверей и обложки популярных детских журналов, газеты писали о нем как о редком даровании, поэтому неудивительно, что вскоре Огурца заметили и пригласили сниматься в кино. Всё должно было происходить в Ялте, ранней весной, на крымском черноморском побережье.

Леонтия отпускали со скрипом. Он был по-прежнему служителем у медведей, ставки дрессировщика ему никто не думал предлагать, так что Леонтий попросил меня и Лисина, пока его не будет, присмотреть за медведями.

На дворе середина марта, снежная, солнечная, в Москве еще морозец. А мне как раз родители подарили модную синтетическую шубу – черную с белыми воротником и манжетами, сшитыми из материала, который под звездами и фонарями приобретал волшебное фиолетовое сияние.

Я, конечно, сразу надела эту умопомрачительную шубу, тем более ко мне на работу под вечер обещал заглянуть приятель, чемпион по греко-римской борьбе Деревяшкин из Белоруссии.

Когда он приехал, мы выпили немного. Я вывела его во двор и стала в сумерках водить между рядами – среди тоскливых птичьих криков, – показывать лис и волков, спящих барсуков, белоснежных зайцев. Потом завела его к медведям, существам лесных чащ, когтистым старикам, как их называл Леонтий.

Это была старая гвардия, которая давно демонстрировала свои номера только в клетках во время экскурсий. С годами в неволе медведь становится злым, раздражительным, прожорливым и свирепым, все знают, что от такого лучше держаться подальше.

Да, в состоянии легкого опьянения приблизилась я к бурой косматой медведице Фёкле. Она потянула воздух, тихо заворчала.

– Алле! – взмахнула я рукой – в своей шикарной шубе, желая поразить Деревяшкина.

Грузная, косолапая Фёкла медленно поднялась на задние лапы.

– Танцуй! – сказала я и покрутила у себя над головой морковкой.

Фёкла затанцевала – кружится, бедрами покачивает, великанша!..

Я посмотрела на Деревяшкина – он был счастлив как дитя.

Стоило мне на миг отвернуться, она лапами мою руку – хвать! – и прижала к прутьям клетки. Морковка вылетела, я только успела растопырить пальцы, чтоб рука не проскочила внутрь. Обомлев от страха, я почувствовала, как медведица уперлась носом в мою ладонь и зубами заскользила по ее поверхности.

Пока я мучительно соображала, как бы мне выбраться из этого положения, греко-римский чемпион Деревяшкин схватил меня за другую руку и давай тянуть изо всех сил. Это была борьба двух гигантов. Один к себе тащит, другой – к себе. Слышу, рукав моей шубы затрещал в когтях у Фёклы. И тотчас же разъехался по швам второй рукав, на котором повис богатырь Деревяшкин. Оба рукава мне оторвали!..

Победоносно рыча, Фёкла затащила добычу в клетку, изорвала ее в клочья и яростно втоптала в помет и опилки.

Лисин ножницами подрезал полы моей шубы, так что в результате получилась теплая старушечья безрукавка. А всё, что уцелело от рукавов, я выудила граблями из клетки, отобрала у Деревяшкина и поехала домой.

Родители чуть в обморок не упали, когда я вернулась всклокоченная, под хмельком, в изодранной шубе с лохмотьями в руках.

– Только фингала под глазом не хватает, – промолвил папа.

Впоследствии моя мама возродила рукава из пепла, пришила один к другому, вывернула наизнанку, и получилась отличная муфта для питона, которого Леонтий незадорого приобрел в Ялте, там распустили какой-то научный серпентарий.

Питону тоже нельзя было с бухты-барахты водвориться в Уголке – лишь сдав предварительно анализы, пройдя медицинское обследование и длительный карантин. Пришлось бедному Леонтию и этого «брата нашего меньшего» тащить к себе домой.

Теперь он стал умнее и решил соблюсти конспирацию. Питон был надежно припрятан в дорожной сумке, которую Леонтий, как вошел, сразу сунул в шкаф.

В тот день Соня с Кларой Цезаревной пригласили гостей. Панечка, старшая сестра Сони, наконец-то собралась выйти замуж. Вот они всей компанией ожидали родителей жениха, сам герой был в служебной командировке. Стол накрыли у Сони – селедка под шубой, соленые огурцы, маслята, «Столичная» в холодильнике стынет, нарезали колбасу, Клара Цезаревна поджарила свиные отбивные. Максим Максимыч, побритый, наодеколоненный, в габардиновом костюме взволнованно сновал взад-вперед по коридору, подносил хрусталь…

Зазвонил звонок. Явилась пожилая пара с маленькой собачкой. Собачка нервничала, сердилась, лаяла и даже цапнула легонько Максим Максимыча за ногу. Короче, посидели, выпили немного. Обо всём договорились. Смотрят, а собачки нет.

Все стали звать ее, искать. Страшная догадка шевельнулась в голове у Леонтия. Он кинулся к шкафу – дверца приоткрыта, питон лежит на полу, толстый, неподвижный, и глядит на всю эту суету равнодушными глазами.

Тут родные Леонтия и сам Леонтий поняли, в чем дело. Родители жениха рассердились, хлопнули дверью. Свадьба расстроилась. Панечка осталась старой девой и всю жизнь считала Леонтия виноватым в своей несчастной судьбе. Их семья снискала славу людей отпетых. А про Леонтия стали говорить, мол, он полоумный, одержимый. К тому же в юности он зарабатывал на жизнь тем, что ловил воробьев, перекрашивал их в малиновок и продавал на Птичьем рынке.

Сонечка сразу выдвинула ультиматум:

– Или я, или питон!

(Будь я женой Леонтия, никогда бы не рискнула так ставить вопрос. Леонтий и за мной ухаживал, жарко шептал: «За одну ночь с тобой я готов отдать…» Дальше всегда шло перечисление какой-нибудь чепухи. Ни разу не слышала я – даже в такие мгновенья, – чтоб он сказал мне просто и прямо: «За ночь с тобой я готов отдать своего питона!»)

Леонтий отвечал Сонечке уклончиво:

– Что ж мне его, на улицу вытолкать?

А сам купал змея в общей ванне (питон подолгу лежал на дне – отдыхал), кормил котлетами из кулинарии, всячески холил и лелеял. Тот был красавец – крупный экземпляр, длиною метра четыре, но рос прямо на глазах, обещая стать исполином. Голова оливковая, спина с желтоватым узором посередине. Говорят, эти сетчатые питоны, когда входят в силу, могут завалить буйвола.

Леонтий рассказывал, один охотник в Индии подобрал подобную змею и нашел в ней при вскрытии целого оленя средней величины. В желудке другой такой же змеи он будто бы обнаружил дикого козла с длинными рогами. Внутри у третьей оказался дикобраз с иглами. А как-то раз, утверждал этот потрошитель змей, сетчатым питоном была проглочена беременная женщина!..

Естественно, Сонечке не понравилось, что однажды под утро питон заполз к ним в кровать погреться. Поэтому, во избежание крика и шума, Леонтий стал на ночь заворачивать его в одеяло и обкладывать вокруг бутылками с горячей водой.

На улице стояла теплынь. Весь город был полон чудесной и странной музыки. До поздней ночи после работы слонялась я по Москве, не зная, куда поведут меня ветры нового дня. Одно только ясно: во мне катастрофически нарастало ощущение родства с чужими людьми – прохожие это чувствовали, повсюду окликали меня или, может, просто отзывались? И я брела, не разбирая дороги, ошалевая – до чего всё переплетено и взаимосвязано, не поймешь, где первичный звук, а где эхо.

Вот мы стоим с Леонтием в очереди в продуктовом, а впереди мужик взял белого батон и буханку, идет на выход:

– Мягкий? Мягкий? – спрашивают у него.

Он:

– Мягкий, нате попробуйте.

Все протянули руки, целая очередь! Давай ощупывать и белого батон, и буханку.

– Да, да, мягкий, – говорят.

Я спрашиваю:

– …А вкусный?

Он подумал немного – такой, в старой куртке, потрепанный житейскими бурями, и говорит:

– Попробуйте.

Я:

– Что? Можно откусить?

А он мне:

– Конечно.

Я откусила горбушку – и правда, мягкий, вкусный.

Ну, я обняла его, прижалась головой к плечу и подумала: как всё-таки нас всех роднит то, что мы едим хлеб. И не только это, нас многое роднит! Хотя бы – простое удовольствие ставить на землю одну ногу вслед за другой. Или как мы шарахаемся от всего, что сумрачно, и стремимся к покою сердца. Как мы странствуем в беспредельных просторах, сливаемся с лучами солнца и луны, великое для нас мало, а далекое близко. То, что мы все родились из земли и вернемся в землю, и каждый из нас единственный, поэтому бесценный. Причем от всех шел такой силы свет, такая любовь – я просто не выдерживала.

– Ты, наверное, будешь очень долго жить, ты так ладно скроена, – говорил Леонтий. – У тебя тип фигуры – устойчивая пирамидка. А у моей тещи, она считает, песочные часы. «Я тут вышла из ванны, – она заявляет, – посмотрела на себя в зеркало и увидела, что я вылитая Даная!..»

Были ли мы с Леонтием влюблены друг в друга? Были, конечно. Именно он меня научил трем важным в жизни вещам – пить, курить и целоваться. Но дальше поцелуев у нас с ним дело не пошло, хотя в Леонтии бушевало что-то неукротимо вакхическое, а жизнь дикой природы, царившая в Уголке Дурова, звала к простоте и естественности в основополагающих вопросах бытия.

Как в древнем пастушеском обществе пылкие пары сливались в любовном экстазе на лужайке или на сеновале, в Уголке Дурова таким местом любовных встреч служил слоновник. Старая слониха Дженни безмолвно хранила тайны этих свиданий. Но если они оканчивались свадьбой, молодые после ЗАГСа отправлялись не на Ленинские горы, а с апельсинами – к старушке Дженни. Ходят слухи, что эта тропа была протоптана еще прославленным хозяином особняка на Божедомке в прошлом веке, и может статься, отпечатаны на ней тающие следы его именитых потомков…

Наверно, и мне было бы суждено тогда пройти по этому пути осторожными шагами. Но как-то зимой на заднем дворе я увидела закутанную девочку – она шла, раскинув руки, к пингвину, который свободно прогуливался по заснеженному двору. Это была дочка Сонечки и Леонтия. В тот день я впервые увидела ее: когда я к ним приходила, она уже отчаливала в детский сад.

Покачиваясь в едином ритме – одинаковыми походками, одного и того же роста, – они с пингвином двигались навстречу друг другу, и в сердце моем навсегда запечатлелась эта картина, зато маячащая на горизонте тропинка к Дженни в ту же минуту поросла непролазными тропическими лианами.

Впрочем, Леонтий не тужил по таким пустякам, твердо зная, что когда Аллах закрывает одну дверь, открывает несколько других. Эпикуреец, любимец женщин, он то и дело одерживал любовные победы. Поэтому все дружно хохотали в Новый год, когда Леонтий первый раз нарядился Дедом Морозом, а в Уголок Дурова на праздник пришли дети сотрудников.

Один мальчик, наряженный зайцем, стал читать стих про Деда Мороза.

– …Борода из ваты А глаза-то папы!!! – воскликнул он и лукаво взглянул на Леонтия. – Нет-нет-нет! Ничего подобного!!! – закричал вдруг испуганно Леонтий.

Такой у меня был идеальный рыцарь Ланселот.

В испанском языке есть слово, которое невозможно точно перевести на другие языки. Глагол «vacilar» означает идти куда-то, не слишком заботясь о том – дойдешь ли до намеченной цели, хотя путь твой лежит в том направлении. Подобного путника испанцы называют «vacilador». И это как раз про моего Леонтия.

Он просто проникся ко мне вечной любовью и навсегда запомнил, когда у меня день рождения. Запомнить это было совсем нетрудно, поскольку мой день рождения катастрофически совпал с днем рождения Владимира Леонидовича Дурова.

Обычно в этот день работники Уголка с цветами собирались в музейной комнате вокруг бюста основателя династии. Анна Владимировна, обняв отца за бронзовое плечо, принимала поздравления. В возвышенных тонах все отмечали подвиг великого артиста, создавшего гуманный вкусопоощрительный метод дрессировки, который он решительно противопоставил бессмысленной жестокости старого цирка. Одним словом, Дуров – это было наше всё.

Поэтому когда погожим июньским утром в момент зенита общего ликования по случаю рождения столь выдающегося клоуна в музей вошел Леонтий с букетом бордовых пионов, осыпал меня цветами и объявил во всеуслышание, что сегодня родился не только дедушка Дуров, но и девушка Мальвина, все вздрогнули и оцепенели.

У постамента сидела кошка с ярко-зелеными глазами, так вот эта кошка встала и ушла, такая вдруг воцарилась тишина, словно перед бурей. И в этой звенящей тишине я встретилась взглядом с Анной Владимировной.

Она глядела на меня с недоумением, горечью, укоризной – казалось, глаза ее говорили: «Как??? В этот день??? Не может быть, что кто-то еще посмел родиться, кроме великого Дурова!!! Букашка, из которой неизвестно что получится и вряд ли что-нибудь путное! А посягнула на самое сокровенное, святая святых!!!»

Я даже вспотела под этим взглядом, хотя я вообще никогда не потею. Почему земля не разверзлась под моими ногами? Без слов, без препирательств, без угроз, я готова была перенести день и час своего золотого рождения – только бы не огорчать Дурову, ибо отец ее поистине велик, и это было полным сумасбродством с моей стороны – родиться с ним в один день.

Улетучиться, не мозолить ей глаза. Тем более у меня такая способность растворяться в воздухе. Фьють! И нету. Сначала меня все ищут, зовут. А потом махнут рукой и забывают…

Но тут к Анне Владимировне вернулось ее знаменитое самообладание.

– Что ж, – произнесла она царственно. – Хотя это чисто случайное совпадение, мы не вправе его оставить без внимания. С сегодняшнего дня, – она обратилась ко мне, – я вас повышаю в должности: вы переходите из служителей в экскурсоводы.

Это был гениальный ход! Раз обстоятельства моего появления на свет никак не изменить и теперь в наш общий день рождения я стану плечом к плечу с бюстом высокородного аристократа принимать подарки, то пусть уж по крайней мере я буду разночинец, а не распоследний люмпен!

Отныне меня окружали толпы детей и родителей, вожатых, детсадовских работников, необузданных школьников и строгих педагогов. В черном сатиновом халате вела я их от одной клетки к другой, день-деньской разглагольствуя о чудесах Божьего Творения. Ступая по опилкам, петушиным перьям и куриному помету, рассказывала я завороженным слушателям о том, кто из животных больше любит холмы и луга, кто предпочитает спать под сенью хвойных деревьев, где пролегают незримые пути миграции дикого гуся, казарки белощекой или мандариновой уточки. О том, что олень в пору своего расцвета превращается в единорога, сова – в птицу Феникс, одетую в шелковое пятицветное оперение, а Семиург – бессмертное пернатое с четырьмя крылами, ястребиными лапами и павлиньим хвостом, вьющее гнездо в ветвях Вселенского Древа.

Я раскрывала тайны существ, которые по природе своей немы. Пятнистая рысь, нахохленные орлы, проворные кролики и хрупкие саламандры, седые волки, морская черепаха и пара дальневосточных тигров, за чьей упрямой ходьбой вдоль решетки я зачарованно следила с другой стороны стальных прутьев… Мой путь пролегал в такой близости от них, что я постоянно ощущала за спиной звериное дыхание и тепло, прикосновение мягкой лапы, плотного крыла или маслянистого плавника.

И по условленному знаку, известному только им и мне, – оп-ля-ля! – они танцевали, кувыркались, прыгали сквозь металлический обруч, били в барабан. Я же угощала их фруктами, медом и маковыми сухариками.

И был у нас говорящий ворон. Он сидел в просторной клетке на деревянной жердочке, вечным взором устремясь в такие дали, каких, может быть, не отыскать на Земле, лишь в небесах и во Времени существуют настолько необозримые пространства. Мне даже не хотелось окликать его, погруженного мыслями в Универсум, задавать свои суетливые, пустяковые вопросы – но что делать, каждый из нас, как мог, отрабатывал свой хлеб.

В один прекрасный день я подвела к нему экскурсию и говорю строго научным тоном:

– Ворон обладает необыкновенными лингвистическими способностями. Исследования американских ученых показали, что у воронов существуют различные языки. Городской ворон не понимает ворона сельского, вороны, живущие в разных республиках, не могут общаться друг с другом по причине языкового барьера. Однако есть бродяги, кочующие из города в сельскую местность, из одной страны в другую. У них своя особая песня. Но они понимают языки других птиц…

Неожиданно к моей группе присоединяется Дурова.

– Стало быть, – одобрительно говорит она, – среди воронов встречаются полиглоты?

Я – радостно и слегка подобострастно:

– Да, Анна Владимировна!

Мне хотелось показать себя с лучшей стороны. Дабы эта незаурядная женщина не раскаялась, что доверила мне, простому служителю, высокую роль экскурсовода.

Я открываю клетку, показываю ворону блюдо с хорошим казенным пайком и спрашиваю у него:

– Как тебя зовут?

Это был важный миг в жизни каждого посетителя, волею судьбы оказавшегося свидетелем полностью ирреальной картины – когда ворон, не шевеля клювом, скрипучим голосом, похожим на сломанный радиоприемник, отчетливо произносит:

– Воронок…

– А как любишь, чтобы тебя звали? – задаешь ему второй вопрос.

Обычно, грассируя, он отзывался – по накатанной:

– Воронуша… – и с чувством выполненного долга брал у тебя черным костяным клювом кусочек сырой говядины.

А тут я смотрю, он прикидывает в своем мозгу, как бы попроще заполучить награду.

Трезвый ворон, не пьяный, пес его знает, какая шлея под хвост попала, – именно в моей, озаренной научными сведениями экскурсии, в присутствии вельможной Анны Владимировны, вместо положенного «Воронуша» – возьми да и каркни:

– Жопа!

И – расстаравшись, со смаком – дважды – повторил это каверзное слово.

– Убрать с показа! – свирепо пророкотала Анна Владимировна.

И мы не поняли, кого она имела в виду – меня или ворона.

А впрочем, пришла мне пора поступать в университет, искать свой путь, понять – к чему лежит душа, на что не жалко будет ухнуть это драгоценное воплощение в образе человека…

Увы, я так и не ведаю до сих пор, в чем оно состояло – мое призвание. Писатель ли я? Или всё-таки служитель по уходу за животными? Зимовщик на Земле Франца Иосифа, мать троих детей, монах или клоун, открыватель неведомых миров, маляр, кашевар? Кто же я, Господи? Для чего ты меня предназначил?

Мне не хватило духа и воли, чтобы расслышать внятный всеведущий внутренний голос – он казался мне голосом моря. А теперь времени почти не осталось, не за горами Великое Превращение, успеть стать пустой флейтой, на которой играет ветер, и ладно.

И всё же, Господи, всё же – когда сознание угомонится, а мысли исчезнут, позволь мне в последний раз обернуться, будто на чей-то зов. Я сказала «будто», потому что вряд ли на краю ойкумены, продвигаясь в безмолвие небес, удастся мне распознать в многоголосье Земли чьи-то дорогие моему сердцу интонации.

Но когда, обернувшись, увижу родные фигуры с человеческими или звериными очертаниями в окаменевшем пространстве, дай почувствовать такую глубокую любовь, что все осколки, обрывки, клочки этой прожитой жизни вдруг сами собой соберутся, склеятся и воскресят удивительные мгновенья… как, например, мы с Леонтием снимали на телевидении козла.

К тому времени мы уже виделись довольно редко.

Пути наши разошлись. Я училась на вечернем, работала на телевидении, но, сочиняя сценарии, всегда старалась задействовать Леонтия. Он купил «москвич» сливового цвета: «каблук» с большим багажником. И в этом фургончике возил своих зверей – то надо в Большой театр на «Дон Кихота» забросить осла («Своих-то там не хватает!» – шутил Леонтий), то в Детский театр на «Маугли» по-солидному подвезти питона…

Короче, в назначенный день с козлом в грузовом отсеке сквозь милицейский кордон Леонтий въехал на территорию Шаболовки.

Моего дорогого друга я встречала у входа в первый корпус, и мне уже были хорошо видны его пышные усы и пшеничные кудри, когда вдруг у машины заглох мотор. Леонтий вылез – смущенно улыбаясь, мол, айн момент, открыл капот, склонился над мотором, закурил… и уронил туда горящую зажигалку.

Мощное пламя вырвалось из мотора и мигом охватило машину. Леонтий с опаленными кудрями кинулся к багажнику, выволок на свет божий абсолютно черного козла с огромными рогами, потом выхватил из кабины документы, а напоследок спас яркий шелковый камзол – весь в блестках, на вешалке, видимо, заботливо отутюженный Кларой Цезаревной.

«Москвич» сгорел в семь минут.

– Как живое существо, – горевал Леонтий. – Бибикнул мне, помигал фарами…

Подошли милиционеры: хлопали его по плечу, сочувствовали, смеялись.

Телевизионщики спешили на работу, не обращали внимания, думали, идет съемка.

А у нас, у комедиантов и плясунов, настроение, конечно, испортилось. Хотя Леонтий (артист!) надел камзол с огромными карманами, набитыми печеньем и вафлями, шелковые чулки, рубашку с кружевным воротником, золотую бабочку – сверкал, искрился, как жар-птица…

Козел, невзирая на канонически сатанинский вид (ему только в Иудейской пустыне бродить в качестве козла отпущения), блистательно исполнил весь набор фортелей и трюков. И зверь, и дрессировщик на славу отработали съемочный день.

Одним словом, вечер. Надо увозить козла, а машины нет. И мы тоже не сообразили после пожара заказать «уазик», такое все испытали громадное потрясение.

Выходим на улицу: я, Леонтий в каком-то сером тюремном ватнике с сияющим камзолом, небрежно перекинутым через плечо, и на цепи этот человек ведет козла. Дождь хлещет проливной, а ведь была, черт возьми, середина декабря.

Стали на дороге в темноте втроем ловить такси. Вымокли, замерзли, покрылись ледяной корочкой – никто не остановился.

Тогда мы решились на отчаянный шаг – проникнуть в метро.

Сиротской походкой я двинулась к суровой женщине с красной фуражкой на голове, замурованной в стеклянной будке:

– Это цирковые артисты, – говорю я жалобным голосом. – Фургон у них сгорел. А до дома буквально две остановки…

– Животных нельзя, – ответила она твердо. – Тем более без намордника.

– Он же козел! – говорю я. – Они не носят намордники.

– Нет, и всё!

Леонтий – понизив голос:

– Я вам заплачу. Сделайте для нас исключение. Это очень смирный, психически уравновешенный козел. Он два раза ездил на съемки на Черное море, имел отдельный номер в пансионате работников Госплана и зарекомедовал себя с самой лучшей стороны.

Козел стоит – с ноги на ногу переминается, желваками играет, угрюмый, мускулистый, на железной цепи, глаза у него один желтый, другой зеленый, зрачки горят, как угли в печи, а рога такие, сразу ясно, что этот черт косматый по каждому поводу имеет свое собственное мнение. Причем готов его отстаивать с пеной у рта.

В конце концов Леонтий выложил последний козырь дьявольской силы.

– А на рога, – сказал он, – я ему надену целлофановый пакет, как на лыжные палки.

Тут нас – под свист и улюлюканье – с позором, со скандалом выдворили из метро.

Мы опять вышли на дорогу, но теперь разделились на две группы.

Я – стою, голосую, а Леонтий с козлом прячутся в кустах.

Неожиданно из дождливой декабрьской мглы на мой зов откликнулся какой-то тарантас.

Я распахиваю переднюю дверь, потом заднюю и тоном, не терпящим возражений, говорю:

– Нам нужно с вами подвезти одного козла.

Он:

– А?.. Что?..

В это время Леонтий с козлом с разбегу запрыгивают в машину.

– Но вы ведь сказали – …одного! – обиженно пробурчал шофер.

Редко мы виделись, очень редко, и с каждым годом всё реже. У меня появился возлюбленный Славик, чемпион мира по буги-вуги. Мы с ним ночами танцевали в Университете. Помню, он говорил мне, что буги-вуги – это исключительно парный танец, иначе, действительно, только окурки хорошо гасить. Женщины туда приходили огромные, в широченных юбках, а мужчины – крепенькие, коренастые, как медвежата. Мы часами отплясывали буги-вуги, а в перерывах я читала всем наизусть «Графа Нулина».

Но всё равно забыть Леонтия было невозможно, потому что в любом отечественном кинофильме в какой-то момент обязательно взлетал петух на забор, садилась на колени героя кошка, расхаживал по карнизу голубь. И почти всегда в этом случае за кадром стоял Леонтий с ливерной колбасой или горстью пшена и незримо руководил процессом, о чем красноречиво свидетельствовали титры.

Иногда я получала от него письма. Буквы там вечно разъезжались, чернила расплывались. А смысл был примерно такой:

И он по-прежнему лелеял мечту о феерическом номере с медведем, которым давно собирался потрясти мир. Вот только медведя у него всё не было. Так, в общем, предлагали разную живность: однажды попросили из какой-то конторы забрать пятилетнего шимпанзе. Леонтий приезжает: сидит шимпанзе в клетке – здоровый, плечи накачанные, волосатый, взгляд злой, человеческий, такой мужик-урка.

– Мне просто не по себе стало, – Леонтий говорит. – Я вообще обезьян не люблю. А он мне смотрит в глаза, поднял тарелку – там у него лежала алюминиевая тарелка, – поссал и повернулся ко мне спиной. Я взял свою шапку, портфель и ушел.

И вдруг он мне звонит: – Мальвина! Выручай! Я привез медвежонка из Сибири, три месяца с геологоразведочной экспедицией ходил по тайге, искал. За это время меня уволили из Уголка. И Клара Цезаревна тоже: «Только через мой труп!» Некуда податься с медведем, понимаешь? Можно к тебе?

Я говорю:

– Ну давай…

И вот – спустя полчаса Леонтий со своим бывшим ассистентом Пашей вносят ко мне в квартиру клетку с бурым медвежонком.

Мама с папой были на работе, поэтому мы спокойно сели втроем на кухне, и, пока я варила медведю геркулес, Паша вынул из кармана бутылку портвейна, разлил в бокалы, поднял наполненный бокал и произнес:

– Мальвина – дура!

Потом они уехали, а медведь остался.

Диковатый немного медвежонок – Топтыжка. Мы его клетку держали на балконе. На геркулес налегал! В день – по три пачки с чайной колбасой. Свое расположение духа Топ выражал различными голосами: глухим ворчанием, фырканьем или мурлыканьем, а иногда особыми звуками, похожими на хрюканье, свист и даже лай.

Ну и естественно: то у него понос, то его закрепило. То у него сухой горячий нос. Мама, папа и я – мы с этим медвежоночком ночей недосыпали. А рано утром всем на работу.

Леонтий каждый день звонил, у него накопилась тьма-тьмущая неотложных дел: восстановиться в Уголке, наладить отношения с Сонечкой, сходить к учительнице дочки в школу, потом у Клары Цезаревны намечался юбилей…

Как-то я возвращаюсь – а возле нашего дома огромная толпа. И все эти люди стоят, задрав головы, смотрят вверх. Я спрашиваю:

– Что случилось?

Мне говорят:

– Там кто-то на балконе стонет. Сейчас пожарные приедут, милиция, уже на всякий случай вызвали скорую…

А сверху слышится:

– Э-э-ээээмммм…

Я тоже встала вместе со всеми, волнуюсь, удивляюсь, жду с нетерпением пожарных с лестницей, и вдруг меня осеняет: да это ж мой медведь!!!

Вбегаю домой, мама в комнате разговаривает по телефону.

– Некоторые думают, – говорит она, сидя в кресле, с чашечкой кофе, покуривая сигарету, – что мы сумасшедшие. А у нас просто жизнь такая!..

И это правда. Фактически до старости я умудрилась вести странный образ жизни, обитая среди вещей без контуров, весьма неоднозначных, легко и незаметно переходящих одна в другую, среди переливающихся друг в друга форм – животных, человеческих и неодушевленных.

Иногда приглядишься к буквально витающим в воздухе завиткам и спиралям и вдруг замечаешь, что на тебя смотрят глаза какого-то существа – то ли человека, то ли нет. А отчетливо виденное лицо неожиданно оборачивается бессмысленным набором полумесяцев, кругов и овалов…

Не раз я бывала свидетелем того, как растения перевоплощаются в животных, животные становятся людьми, а люди – ангелами. И острейшее ощущение жизни всегда охватывало меня там, где кончаются границы известного мне мира.

Сделав номер с медведем, Леонтий действительно стал знаменитым артистом. Я не говорила? Он с детства великолепно играл на трубе. Леонтий и в армии служил в музыкальном взводе. Он был виртуозным трубачом.

Отныне вся Москва съезжалась в Театр на Божедомке послушать, как Леонтий с подросшим Топтыгиным на звонких трубах золотых – дуэтом исполняют «Караван» Дюка Эллингтона.

На Леонтия обрушилась невиданная слава. Он бросил выпивать и увлекся бисквитами.

– Мальвин, – он мне звонил, – представляешь? Я так ужасно торты полюбил, что рано утром проснусь и сижу у окна, смотрю, когда Филипповскую булочную откроют. Вскочу и бегу покупать на завтрак торт. И весь его съем за один присест.

Он потолстел, получил «Заслуженного артиста РСФСР», стал прилично одеваться, вместо рубашки носил манишку, из-за чего никогда в присутственном месте не мог снять пиджак. Потому что сзади у него была просто голая белая спина, вся в веснушках. А брюки ему шили на заказ – с широкой грацией, по-дружески поддерживающей пузцо.

– Последние роды, – насмешливо говорила Сонечка, – для Леонтия не прошли даром!..

В семье у них приключились большие перемены. Сонечка встретила другую любовь, развелась с Леонтием и вышла замуж за военного человека по имени Виктор Иванович Каштанов.

У Каштанова жилплощади не было, а Леонтий, как «заслуженный», имел право на дополнительные метры, поэтому он выхлопотал для Сонечки с Виктором Ивановичем комнату скрипачки Бриллианчик: Настя уехала в Америку с концертами и не вернулась.

К Виктору Ивановичу Леонтий испытывал самое что ни на есть дружеское расположение, радостно приветствовал его, встречая на кухне и в коридоре. Но за глаза счастливого соперника прозвал Жёлудь.

– Так Жёлудь ничего мужик, – говорил Леонтий. – Жаль только, не любит радио «Ретро».

Из комнаты Леонтия на максимальной громкости, не переставая, лились мелодии прошлых лет, что, видимо, доводило Виктора Ивановича до исступления.

– А современные песни ничего не говорят моей душе! – вольнолюбиво отвечал Леонтий, когда Каштанов просил сделать тише.

Случилась у них печаль – умер Максим Максимыч. Как-то незаметно угас, не болел, ничего.

Последние слова его были:

– Клара, жизнь – это фарс!..

Леонтий горевал, устроил хорошие похороны, поминки в ресторане. Тесть искренне считал его большим артистом, с удовольствием посещал новогодние детские утренники и восхищался Леонтием в роли Деда Мороза.

– В жизни мужчины бывает три периода, – шутил Максим Максимыч, добродушно похлопывая зятя по плечу, – когда он верит в Деда Мороза, когда не верит и когда он сам Дед Мороз!..

Леонтий был Дедом Морозом от бога. Особенно раздобревший, хорошенько прибавивший в весе – с медведем, с трубой!

В трубу Топтыжке он закладывал бутылку с молоком, рассчитанную по секундам на всю партитуру. Тот лихо вскидывал инструмент на первой ноте и не опускал до финиша.

Леонтий играл за двоих, он владел редкой техникой двойного звука.

Однажды кто-то крикнул из зала:

– Медведь халтурит!

– Почему? – спросил Леонтий.

– На кнопки не нажимает!..

Леонтий сурово сдвинул брови и произнес в микрофон:

– Он вам что – Армстронг?!

Любой спектакль эта пара джазменов с легкостью доводила до триумфа. Едва они появлялись на сцене – публика устраивала им бешеную овацию. Леонтий в театре был самый колоритный, самый даровитый, наделенный благородной внешностью, сценическим обаянием и поразительным голосом, который отличишь среди тысячи.

Неудивительно, что вскоре ему доверили роль дедушки Дурова – Леонтий стал жутко на него похож. Причем он нарочно форсировал это сходство: усы так же кверху закручивал, шаровары по колено, пышный воротник, белые чулки, туфли с бантами, шутовской колпак…

Дело дошло до того, что Леонтия, Огурца и Топтыжку отправили на гастроли в Монте-Карло. Леонтий сел в самолет, разодетый в пух и прах – в новом плаще и шляпе. Только взлетели и убрали шасси, сломался двигатель.

Три с половиной часа они летали кругами – сжигали горючее. Уже в салон вышли все стюардессы с широкими улыбками и начали со страшной силой предлагать бесплатное спиртное, уже он получил в подарок от Аэрофлота «Шанель № 15»… Короче, Леонтий выбрался из самолета такой пьяный – он даже не понял, что никуда не улетел. А всё смотрел по сторонам и удивлялся, как Монте-Карло похоже на Москву.

«…И местные жители – представляешь, Мальвин? – меня больше всего удивило – разговаривают по-русски!»

– Теперь я буду жить вечно, как Огурец! – он мне говорил после этого случая. – Пойду на пенсию, сяду с собакой у винного, брошу на землю шляпу и за небольшую плату стану показывать фокусы.

– Огурец у меня постарел, – жаловался Леонтий. – Совсем глухой стал, не слышит команды. Я думал, как же мы будем работать – без звукового сигнала? А он – по глазам: на какую игрушку я посмотрю, ту и берет. И по губам определяет, что я у него спрашиваю. Усядется на пенечке – морда седенькая, ушки седые…

К двум прибавить два?

Лает четыре раза.

К двум прибавить три?

Лает пять.

Что тебе принести, Леонтий? Вон того резинового ежика? Пожалуйста. Кого-кого? Повтори? Плюшевого тигра? Будьте любезны!..

В некий день некоего месяца некоего года мы встретились весной на Масленицу. Леонтий ждал меня на Тверской с букетом безудержно красных гвоздик, такие неукротимые алые гвоздики любила моя бабушка, революционерка.

– Эти гвоздики, – гордо сказал Леонтий, – я купил тебе заблаговременно на Киевском вокзале, они там всего по пятерке, а тут – девятнадцать рублей!

Оказывается, Леонтий к моему приходу напек блинов.

Так мы сидели с ним, ели блины с медом, запивая хересом, понятия не имея, что видимся в последний раз.

А может быть, я ошибаюсь, как самурай, который пометил на борту лодки то место, куда упал в реку меч.

Леонтий иногда позванивал: на Новый год – обязательно! и на дни рожденья. Однажды я услышала голос Леонтия в трубке – спокойный, приветливый, как всегда.

– Мальвин, – сказал он, – ты только не пугайся: у меня там какие-то затемнения в легких. Но это ничего не значит. Умирать я не собираюсь.

– Леонтий, – говорю, – не умирай. Не умирай, я тебя прошу!

– Договорились, – ответил он. – Я к тебе по делу: завтра будет спектакль в театре «Апарте» на «Арбатской». Пьеса по анекдоту – комедия про то, как одна женщина подумала, что ее собака загрызла кролика у соседа. А она не загрызла, он сам умер, этот кролик, и сосед его в землю закопал. А собака его откопала и принесла своей хозяйке. А хозяйка подумала, что загрызла ее собака. Ну, она его привела в порядок…

– Кого? – я спрашиваю в отчаянии.

– Да кролика! И незаметно посадила обратно в клетку, как ни в чем не бывало, понимаешь? Чтобы сосед подумал, что его кролик умер в своей постели. Сосед возвращается – видит, кролик, которого он закопал, потому что тот умер, опять сидит чистенький, пушистый у себя в клетке. Только мертвый.

– Какой ужас! – говорю я.

– Это анекдот! – воскликнул Леонтий. – Ты совсем потеряла чувство юмора. У меня там звери работают – пудель и кролик. Но не в этом суть. В главной роли потрясающая актриса – Инга. Ты не поверишь – она даже попой играет! Такая талантливая. Столько премий наполучала! На всех фестивалях. Ее ждет великое будущее. Мальвин, может, ты придешь? В финале в костюме дедушки Дурова я выхожу на поклон. Хотя вообще я сейчас в больнице, но меня отпускают на субботу с воскресеньем…

Я говорю:

– Леонтий, умоляю, дай я приду к тебе в больницу или домой. Только не в театр! Я его разлюбила, Леонтий!

И еще – я не стала, конечно, ему говорить, но какая-то юная актриса, которая понравилась любвеобильному Леонтию, наверняка не произвела бы на меня ни малейшего впечатления.

Слышу, он замолчал. Бывает такое оглушительное молчание – что хочется заткнуть уши или накрыться с головой одеялом.

– Не надо в больницу, – сказал он после паузы. – Ко мне Соня ходит, все мне приносит. И такая ласковая, заботливая. Хоть опять на ней женись! Если б не антибиотики, облучение, радиобомбежка!.. – и он запел: – Я теперь скупее стал в желаньях…

– Мальвин, – вдруг он окликнул меня, – напомни, кто в гробу лежал в костюме Фигаро? Жерар Филип? А я буду – в костюме Деда Мороза! Или дедушки Дурова!

Три тысячи лет я воспеваю дружбу и отшельничество, тяготы дальних походов и тоску одинокой женщины, размышляю о смысле жизни человека в этом бренном мире, о полях и садах, огородах и водах. Очищая сердце, пытаюсь обнаружить в нем семена мудрости, узреть облик дракона, след улетевшей птицы.

А тут услышала стихотворение, и так оно мне пришлось по душе, как будто я сама его сочинила.

Ибо какое-то странное видение время от времени посещает меня – якобы в уезде Ланьтянь встретила я искреннего друга, отшельника, чья душа наполнена светом, а ум – сотней чистых помыслов. Подобно мыши и птице, не в силах выразить свои чувства, мы танцуем от радости и не можем остановиться.

Дальше я везу его на лодке, на другой берег озера, чтобы ночь не застала его в пути. И в сумерках уже высаживаю на берег. Мы с ним прощаемся. Я отталкиваюсь веслом от пристани, плыву, не оборачиваюсь, но точно знаю, что он стоит и смотрит мне вслед, что он не уйдет, пока я не пропаду из виду.

Тогда я беру флейту и посреди озера, бросив весла, играю ту нашу мелодию, он знает какую. Оборачиваюсь – а там уж нет никого: лишь одинокий пустынный берег и вот эти самые, туды их в качель, зеленые горы и белые облака.

В Уголке Дурова на сцене Театра зверей происходило прощание с Леонтием. Леонтий – в смокинге, белой рубашке и красной бабочке – выглядел светло и торжественно, как будто приготовился вести детский утренник.

Сквозь траурную музыку прорывались ликующие звуки фонограммы спектакля, который шел на соседней сцене. Его никак нельзя было отменить – билеты-то распроданы! Смех и рукоплескания неслись – с той сцены на эту, медвежий рев и ржание лошадей. Актеры, отработав номер, в гриме, в клоунских костюмах, запыхавшись, взбегали по лесенке и вставали в почетный караул.

Над этой карнавальной мизансценой на экране возник Леонтий, живой, с белой бородой, в красной шубе и шапке, отороченной белой ватой, а с ним Топтыгин и Огурец. В последний раз – втроем – они вышли на сцену и поклонились.

Еще минуту или две на экране оставалось сияющее лицо Леонтия, словно из того неведомого нам уже измерения он услышал наши аплодисменты.

– После тяжелой продолжительной болезни… скончался… – начал панихиду дежурный распорядитель. – Кто хочет проститься… – и он показал на микрофон.

Тут к изголовью Леонтия с корзинкой роз приблизилась девушка, хотя, если называть вещи своими именами, она выскочила из толпы как черт из табакерки.

– Он не болел! Он сгорел! Мгновенно! Мы не успели опомниться! – она вдохнула и задержала дыхание, будто ей не хватало воздуха. – Не знаю, Леонтий Сергеич нас полюбил или нет… А мы, актеры театра «Апарте», его на всю жизнь полюбили!..

– Это Инга? – я тихо спросила у Сонечки, она кивнула.

Тогда я вышла к микрофону и произнесла – на весь театр, а может, и на весь мир:

– Конечно, он вас полюбил. Буквально на прошлой неделе он мне звонил, говорил, что вы потрясающая актриса, что вас ждет великое будущее, и звал меня к вам на спектакль. Но я его не услышала.

Я опустила голову: ковровое покрытие сцены сплошь было исцарапано медвежьими когтями.

На кладбище, когда бросали горсти земли на крышку гроба, Инга отломила от стебля и бросила вниз головку гвоздики. Цветок быстро засыпало землей.

Меня тянуло к ней. Я как-то непроизвольно держала ее в поле зрения. И вдруг решила подойти и сказать:

– Когда ваш спектакль? Я приду.

Но остановила себя. Это было бы слишком драма-тургично.

Она сама подошла, когда мы возвращались к автобусам:

– Ну, вы приходите на спектакль?

– Нарисуйте, как дойти, – я дала ей блокнотик, она по-детски нарисовала кривые арбатские переулки и подворотню, где приютился театр «Апарте».

– Правда, у нас заканчивается сезон, – сказала она. – Та пьеса, в которой работал Леонтий Сергеич, теперь будет только в сентябре. Я просила отменить сегодня спектакль, но билеты распроданы – придется играть. Не представляю, как получится?.. Мне пора идти. У меня там сложный грим.

Я говорю:

– А можно – с вами?

Я вдруг поняла, что если не увяжусь за Ингой сейчас, то никогда уж не приду, потеряюсь в переулках, сколько мне ни рисуй, заленюсь, отвлекусь. Если не сию минуту, то всё.

Мы ехали в битком набитом метро. Она говорила: – Сегодня как раз Леонтий Сергеич с Соней собирались прийти. Я его предупредила, что там только первые десять минут – детям до шестнадцати. Дальше полный порядок. «Обязательно приду, – он ответил. – Какую бы оргию ты ни учинила. А поднимется температура – сбегу из больницы!»

– Когда мы попросили помочь нам со зверьем, – она рассказывала мне в переполненном вагоне, – то сразу его предупредили, что у нас с деньгами – не густо. Он ответил: «Мне так нравится ваш театр, я могу и бесплатно поработать».

– …И там есть такая сцена, – улыбалась Инга, – я лежу на диване, а пес должен подбежать и лизнуть меня в лицо. А он не хотел ни подбегать, ни лизаться! Тогда Леонтий Сергеич придумал – чтобы у меня в руке под щекой был зажат кусочек мяса. С тех пор пудель мчится ко мне на всех парах и это мясо выбирает из руки! А всем кажется, что он лижет меня в лицо от избытка чувств…

– В присутствии Леонтия Сергеича, – она говорила, шагая по Арбату, ныряя в подворотню, – и пудель и кролик работали с ужасным энтузиазмом! Леонтий Сергеич всегда оставался до конца спектакля. В конце он переодевался в костюм дедушки Дурова и выходил со зверями на поклон. Я его прошу: «Не переодевайтесь!» Только выйти и поклониться! А он устраивал целый спектакль в спектакле. Зато какие аплодисменты были ему наградой! Наверное, он хотел, чтобы вы это всё увидели.

Мы погрузились в полутьму подъезда («осторожно, тут лестница!»), вход, фойе, коридор, гардероб «Апарте» оказались довольно обшарпанными. Инга подождала, пока мне дадут контрамарку, и молча удалилась. Меня это чуточку удивило. Ни слова не говоря, повернулась и исчезла. Вроде бы не в ее духе: сумрачно как-то, неприветливо.

А у них театр – ни буфета, ничего. Негде время скоротать. До спектакля час с лишним. Даже еще номерки в гардеробе не развесили.

Я отправилась в бар на соседнюю улицу, взяла кофе, бутерброд, открываю программку и вижу:

Ну, думаю, пиши пропало! И уже тихонько спрашиваю: зачем пошла? Зачем? Зачем? Даже не поинтересовалась, какая пьеса?

Ладно, уговариваю себя, без паники. Уйду после первого действия.

А неудобно теперь уходить! Сама напросилась – будешь три часа сидеть, вежливо улыбаться, пока щеки не задеревенеют! …На дух не переношу театральные комедии!

Смотрю дальше: где ж моя Инга? Статная красавица с двумя младенцами – явно не она, остальные – мужики. Может, это пугало? Нет, какой-то чумазый старик.

Угрюмо побрела я обратно к себе в подворотню. Туда стали подтягиваться зрители – сплошь старшеклассники. Мы долго торчали в предбаннике, сидели на банкетках, болтали ногами, как в деревенском клубе, томительно ожидая приглашения.

Наконец разрешили войти. Маленький зрительный зал человек на сто. У меня почетное место – в середине первого ряда. Ой, не встать, не уйти незаметно, если будет совсем невмоготу, подумала я с тоской.

И вдруг замечаю, что прямо передо мной на полу сидит чучело в замусоленном платке, физиономия в саже, эдакая старая вобла сушеная, склонилась над жестяным чаном. Жжет ленточки бумажные, глаза прикрыла, раскачивается, что-то бормочет – сонная, пьяная:

– А-а-й-я-я-я-я-я-я-ай! – медленно, как глубоководная рыба со дна, начала всплывать из ее реликтовых недр то ли песня, то ли шаманское камлание. – Я-а-а-на-ой-ёой-ёй… Ма-а-а… Ньо-о-ой-ёй… – беззубым ртом и впалыми щеками она выводила, почесываясь. – М-ма-а-а-я-а-о-о, – заклокотало в горле и оборвалось птичьим клекотом.

О Господи! Ну, голос у нее – говорящего ворона, суставы не гнутся, обвислая грудь, ну, речь замедлена, замороженные движения. Ну, воспаленные веки…

Но сумрак взгляда, туман в бессонных и красных глазах! Взгляд – мутный, расфокусированный – и внутрь!.. В себя!.. Взгляд бесплотного скитальца, безымянной личности, неприкованной души.

Неужели – Инга? У меня мурашки побежали по спине, как легко она вступила в сферу безмятежности, будто бы давно перешла пределы этого мира. Гилячка, собирательница трав, колдунья, омут, центр циклона. Ни жизнь, ни смерть ничего не меняли для нее. В ней была чистота единства некрашеного холста и необработанного дерева, как говорили старые даосы. Из беды она делала счастье. Отринутый мир лежал у ее закопченных стоп. И как раз доктор Чехов к ней собирался на Сахалин, якобы с ревизией.

Я не знала, смеяться мне или плакать, в голове всё перемешалось. Я совсем съехала с катушек.

– Браво! – я кричала вместе со всеми, не заметив, как пролетело время. – Браво!!!

– Знаете, как надо кричать? – с заговорщицким видом спросила женщина в шляпе с вуалью, сидевшая со мной по соседству. – Надо кричать не «бра́во», а «бравоf»! Это поможет вам выделиться! – щедро приоткрыла она завесу над тайной театрального бытия.

Ориентиры уплыли, и происходящее окончательно не поддавалось объяснению обыденной логики.

Когда артисты вышли на поклон, Инга жестом остановила аплодисменты.

– Этот спектакль, – произнесла она тем своим, утренним, голосом, хотя по-прежнему оставалась в гриме, – мы посвящаем нашему коллеге, большому артисту, дрессировщику…

И добавила обычным голосом, весенним, чтоб никого не испугать:

– Мы сегодня его похоронили.

Зал затих. И все актеры замерли на сцене.

А она стояла и смотрела на меня – то ли девочка, то ли мудрая, просветленная старуха.

Наутро зазвонил телефон. Вполне официальным тоном – абсолютно незнакомым женским голосом – мне был задан странный вопрос:

– Вы Мальвина?

– …Да, – сказала я, не понимая, на каком я свете.

– Вам звонят из больницы. Тут у нас в палате, в шкафу, от больного осталась висеть какая-то одежда. Он умер, документы его сдали, теперь не знаем, куда вещи девать. Хорошо, в кармане нашли номер вашего телефона…

Так, Леонтий, я всё-таки приехала к тебе в больницу, хотя ты не хотел, и мне выдали под расписку – белый камзол с кружевами, накрахмаленный воротник, шутовской колпак, туфли с бантами и пышные усы на резинке.

Всё это я сложила в пакет и отправилась домой. В метро обычно много людей едут с полиэтиленовыми пакетами. Что там у них, интересно? У каждого что-то свое. А у меня вот костюм дедушки Дурова моего друга Леонтия.

Озеро широко, трудно переплыть его, хотя лодка легка, неспешен ее скользящий ход по озерной дороге. На лавочке у кормы лежит пакет. Из него выглядывает атласный рукав, расшитый блестками. Солнце садится, птицы в гнезда спешат. Волны под ивами. Ветер треплет пряди озерных трав. Осторожно гребу на закат. В тишине только слышен плеск моих весел.

Кто-то позвал меня с того берега:

– Сюда! Я зде-есь!

Оборачиваюсь и вижу – над озером в вышине – зеленые горы и белые облака. И, озаренный закатом, у самой кромки воды стоит человек и машет мне рукой.

Однажды он позвонил и сказал: – Здравствуйте. Это Заволокин. Я сам Саша, у меня жена Саша и кот Шурик. Мне сегодня зуб вырвали, поэтому я говорю неразборчиво. А Лёня дома?

Саша Заволокин звонил с царским предложением – устроить Лёне выставку в галерее на Брестской. И это была первая персональная выставка Тишкова у нас на планете.

Хотя кто Лёня был такой? Длинноволосый молодой человек, угловатый, нервный, из уральской глубинки, любивший в детстве забраться на гору Кукан и обмереть по горло в колокольчиках, глядя, как по озеру плавают облака или водолазы ищут утопленника.

Чуял ли он тогда: что-то в нем сияет, разгорается не от мира сего, какое-то вечное присутствие? В речке лед, от печки чад, третий сын в семье, Ваня-дурачок, вдруг подался в Москву, поступил в Первый медицинский институт имени Сеченова и шесть лет мечтал бросить его и позабыть. На что мать Лёни, учительница начальных классов, наставительно говорила:

– Вот выучишься, получишь диплом, тогда – делай что хочешь!

И Лёня, поздний Раин сын, поскребыш, последняя попытка родить девочку («Ой, беда, беда! – бежал Александр Иваныч по городку, отец, учитель географии и физкультуры. – Опять мальчик!!!») – послушался маму, смиренно высиживал лекции по реаниматологии, хирургии, судебной медицине, зубрил анатомию, отстаивал на литургии в анатомическом театре, даже принимал роды! А тем временем его крутило, как щепку в водовороте, в потоке художественных образов. И эти образы всплывали из маракотовых бездн глубоководными рыбами и требовали воплощения.

Когда ко мне прилетел Ангел Господень, и провозгласил громким голосом, что моим суженым станет Тишков, и, сверкая очами, развернул передо мною свиток с изображением человека, сосредоточенно выпиливающего лобзиком из фанеры жену, сына и грузовичок на веревочке, – я вытянулась во фрунт и сказала: «Ведите».

Наше дело служивое, сказано – сделано. По очам Архангела я поняла, что этот Лёня Тишков оканчивает институт, грядет распределение, а он иногородний парень. Не весельчак, не душа компании, не альпинист (это модно было тогда), не играет на гитаре, но звезды с неба хватает так, что там не на шутку встревожились, как бы, блин, не пришлось перекраивать карту звездного неба Северного полушария!

Что они хотели, какие такие преследовали цели, вручая мне его? Отдать в хорошие руки? Устроить московскую прописку? Умерить его талант заботой о хлебе насущном, радением о доме, о семье? Утроить земное притяжение?

Для него же прозрачны были Их помыслы и намерения. Однако противиться и тут не стал. Только нарисовал на листочке фигуру: ноги – чугунные якоря, а руки – взмывающие в небо птицы.

Когда Лёня пришел со мной познакомиться, он принес папку для рисунков, распахнул ее на столе, и я увидела апокалиптические сюжеты, где чайка острым крылом раскалывает напополам человека, доярка в хлеву доит бабочку, в клетке зоопарка над могилой с крестом сидит на суку гриф, Петрушку тошнит пальцем кукловода, негры линчуют снеговика, в салоне летящего самолета просит подаяния ангел, а мужик на костылях загипсованной ногой боронит поле.

Я немедленно вышла за него замуж. Но он этого почти не заметил. В первую брачную ночь Тишков положил себе под подушку бумагу с карандашом, и с тех пор, что б там ни было, если ему в голову приходит идея, он бросает всё и по-быстрому ее зарисовывает.

Будучи терапевтом седьмой горбольницы, он постоянно сочинял истории, писал картины, выстраивал инсталляции у нас на кухне и заваливал рисунками обеденный стол.

Мать моя Люся предусмотрительно складывала их в пачки и перевязывала лентой, чтобы герои зятя ночами не разбегались по квартире. Все эти русалки, врачи, птицы, охотники, доярки, а также громадные кролики в черных очках и кожаных пальто.

Телефонным звонком ворвался Заволокин в нашу жизнь, как вихрь взметнул к потолку рисунки. Забилась об оконное стекло сирена, вскинули ружья матросы, свирепые зубастые крылья готовы были вцепиться в холку и тащить ввысь любого, кто неосмотрительно приблизился к Тишкову.

Меня, например, Лёня всячески побуждал ступить на гористую, каменистую писательскую тропу.

– Надо писать с яростью и тоской, – он звал меня в неодолимые дали. – И с очень большой долей юмора! А тут хорошо, – неожиданно одобрял, – серьезно, весело, едко, без каких-то бессмысленных взмахов крыльями, которые только воздух сотрясают и больше ничего.

Я же вдруг загорелась учиться на режиссера документального кино, был такой период, когда мир вокруг я видела словно в глазок кинокамеры. И вот экзамены на Курсах сценаристов и режиссеров. Первый – сочинение. Нам показали фотографию: развороченная проезжая часть улицы, дорожный рабочий с киркой и лопатой. Через пять часов сдать сценарий.

Передо мной сидел, склонившись к листам бумаги, артист Кайдановский. Иногда он поворачивался и задумчиво глядел в окно, тогда мне был хорошо виден его нервный тонкий профиль.

Я написала об одиноком старике, нашем хорошем знакомом, тот нарочно не покупал холодильник и свои продукты норовил хранить в холодильнике у соседей, ужасных симпатяг, одуревших от его визитов: дедуля постоянно являлся в самый неподходящий момент что-то взять или положить, а заодно перекусить, попить чаю и пообщаться.

«Дорожного рабочего» буквально за уши пришлось притянуть в финале. Соседи не выдержали и намекнули старикану, дескать, чужой холодильник не в силах вечно согревать его душу. Последние кадры – ветхий герой застыл у окна, являя собой беспросветную сирость, камера наезжает, и мы его глазами видим этот равнодушный переменчивый мир, иллюстрацией которого служит пущенная под снос трамвайная узкоколейка.

Хотя устный экзамен я выдержала блестяще, а беседовали со мной, задавали каверзные вопросы и буквально рукоплескали ответам великие режиссеры и сценаристы, по сочинению вышла тройка – не раскрыла тему.

– Ну что ж ты! – ругался Лёня. – Надо было дать россыпь сюжетов! Например, дорожный рабочий город откопал. Древний город, как Генрих Шлиман – Трою! Или он клад нашел и вздумал утаить от государства! Или – в латиноамериканской стране без названия – баск в костюме дорожного рабочего мину подкладывает, а на трамвае кто-то едет, типа Пиночета!

– Как же так? – недоумевал он. – Совсем не иметь никакой фантазии!!!

Однако Заволокину Лёня был не страшен.

– Я десять лет рисовал, хотел стать художником, – Саша говорил. – И вдруг в одно прекрасное утро проснулся и понял, что я не художник – я создан восхищаться другими художниками. Боже мой! – вздохнул он просветленно. – Какая гора свалилась с моих плеч, до чего же мне стало легко и хорошо!

Как они встретились, не понимаю, два этих человека – один родился в Нижних Сергах, бездонной сердцевине Урала, на бог весть какой железнодорожной ветке, на какой-то почке с этой ветки нераспустившейся, на границе Азии и Европы, где, «стоя, например, в Азии, – вспоминал Лёня, – можно было пописать в Европу!»

Другой – в Нижегородской области под Пучежем – в деревне Погорелки. У Саши так и значилось в паспорте: «деревня Погорелки». Вернее, погорелкинцы это еще не Заволокины, а Баранычевы – по линии матери. К ним Заволокины пустились свататься из деревни Мальчики.

В Мальчиках жила Бабушка Большая, в Погорелках – Бабушка Маленькая. Вот Саша с сестрой Таней кочевали туда-сюда.

Тани еще на свете не было, когда семья переехала в Пучеж. Папа работал инженером по установке радио, тогда только-только в Пучеже начали проводить радио. Мама – бухгалтером. Саша сам ходил в детский сад: пять лет человеку, родители считали его самостоятельной личностью. Поэтому были удивлены и перепуганы, когда однажды вечером он не вернулся домой. В детском саду Саша тоже не появлялся.

Поднялся тарарам, до ночи обшаривали Пучеж, кто-то сообразил послать гонца в Погорелки. Смотрят, он в Погорелках!

«Как ты тут оказался???» – все недоумевали. От Пучежа до Погорелок несколько километров.

– Он ручками развел, – Таня рассказывала мне, а ей – тетка Аля, Сашина крестная. – Тощ-щой, длинненький, башечка кругленька: «Не знаю, – отвечает. – Я шел-шел, и – там!»

Аля старше Саши на тринадцать лет. В шестнадцать, на первую зарплату, она купила себе часы. Принесла домой, спрятала за икону Божьей Матери. Вздумала похвастаться, а часов-то нет. И Саши нет. Она давай бегать по деревне, звать, искать – наконец он выглянул из-за дома, протягивает руку. А у него на ладони полностью разобранные часы – до микроскопических винтиков и колесиков. Хотел узнать, что там тикает внутри.

– Ему было всё интересно, – Таня говорила. – Зайдет в магазин, денег нет у него, просто так – обсудить мировые проблемы. Заодно ему вкусненького чего-нибудь дадут. Отец его сколько раз оттуда за ухо вытаскивал: «Хватит нас позорить!». Заволокины – сумрачные, угрюмые, клещами слова не вытянешь. Соберутся за столом, едят, помалкивают, ложками стучат. Один Саня заливается соловьем. Отец ему – хлоп! – ложкой по лбу. Тот стихнет. Молчит из последних сил, слезы градом, а терпит. Потом не вытерпит – и опять. Это уж я от Али слышала. И все удивлялись: откуда он такой словоохотливый? Явно не наш! К девятому классу вымахал под два метра! Затеял учиться на переводчика с французского языка. Мальчишки у нас кряжистые, коренастые – крепыши, больше по спортивной или по военной линии. Только Саня ходил кипарисом…

В Пучеже, как и в Нижних Сергах, выписывали «Огонек», «Работницу» и «Крокодил». Лёня еще попросил своих родителей подписать его на «Знание – сила». Он любил фантастику, а там печатались рассказы с иллюстрациями. В «Огоньке» же публиковались репродукции знаменитых картин из Третьяковки и Эрмитажа.

Саша вырезал картины из старых журналов и складывал в папочку. Самые любимые вывешивал у себя над этажеркой. «Заросший пруд» Левитана, «Утро стрелецкой казни» Сурикова, «Незнакомку» Крамского («Незнакомкой» и в Пучеже, и в Нижних звали картину «Неизвестная»). Лазил по чердакам в поисках самоваров, картинок, прялок, досок расписных…

А потом стал студентом Горьковского пединститута, поступил на французское отделение.

Саня, как поступил в институт, Таня говорит, попросил маму купить ему костюм. Выбрал себе галстук щегольской, отрезал хвостик, сунул в боковой нагрудный карман уголком наружу. Отпустил волосы до плеч, домой приезжал, как красное солнышко. Девушки таяли вокруг. А у него только и разговоров: «я нашел старую-старую икону необычного письма» или «неделю назад познакомился с творчеством гениального художника, его уже нет на свете».

На июль, к маминому огорчению, Саша укатывал в экспедиции по Северу. Вот ярчайший момент его жизни, страшно важный: Заволокин обрел Учителя.

Преподаватель мировой литературы Зоя Ивановна Кирнозе брала с собой двенадцать студентов, ни больше, ни меньше, странствовать по заброшенным северным деревням. Запасались крупой, салом, сухарями, и на поездах, на пароходах, где автостопом, где пешком – по Северной Двине, Мезени, Онеге, Печоре.

До Белого моря прошагали, добирались до Соловков.

Заволокин сложит брюки стрелочка к стрелочке – и под палатку, чтобы наутро штанины были со стрелками. Холодно, дожди, комары, Саша норовил в избу попроситься – спать в тепле. Какая-нибудь старуха да сжалится.

– Я вас пустила почему? – вздыхала одна сердобольно. – Вон на того посмотрела (на Сашу) – стоит, дрожит, ноги у него совсем запрутили.

Деревни встречались и в пять домов, и в три дома покосившихся, иногда на сотни километров кругом ни души, а в покинутой деревне живет – доживает свой век – древняя Меланья.

– Да как же вы тут живете?

– Живу. Он со мной.

– Это кто – он?

– Ну, – она отвечает уклончиво.

Ни слова жалобы:

– Всё у меня есть. Дров сколько хочешь – заборы, избы. Воды целое озеро, снег топлю. Студенты мою пенсию получат, из города муку привезут.

– А не страшно?

– Что страшно? – она отвечает. – Лихой человек сюда не придет, звери тоже не забредают – скота нет. Звали меня в Каргополь в дом престарелых. А мне зачем? Дадут железную койку, утеснят.

Муж Зои Ивановны, врач Леонид Болеславович, осмотрит Меланью, послушает фонендоскопом сердце, легкие, смеряет давление, поделится лекарствами.

А та ему:

– Мне уж не надо. Последнюю зиму живу. Недавно брата звала попрощаться.

– Что ж вы тут делаете долгими днями и вечерами?

– Молодость вспоминаю, родителей. С ним разговариваю…

В деревне Гринёве жила мастерица глиняной каргопольской игрушки Бабкина. Ее даже в институтах изучали, сравнивали с художником Пабло Пикассо. То у этой Бабкиной «голубой период», то «розовый». Когда ее спросили, откуда такие французские периоды, ответила: «Какие краски были, такими и мазала!»

– Пришли мы в Гринёво, – рассказывает Зоя Ивановна, – а Бабкиной нет. Соседи говорят: «Она зимой осталась одна, стала замерзать. На счастье внук приехал, а у нее уже и ухи отмерзли…»

Двигались от шедевра к шедевру. Монастыри, церкви – обязательно сядут и зарисуют. Умеют, не умеют – у всех альбомчики, краски, карандаши. Саша рисовал лучше всех. Выискивали иконы, церковную, деревенскую утварь. «Старье» никому не нужное, пропадавшее ни за понюшку табаку. Глиняными черепками, донышками, горлышками, подсвечниками набивали рюкзаки.

Как-то Заволокин нашел на чердаке огромный самовар. Темный, прокопченный пузатый агрегат. Он потер тряпочкой бочок, в лунке засияла, вспыхнула огненная латунь. Завернул его во фланелевую рубашку, уложил в рюкзак. А шагали по сорок километров в день! Чертов самовар тяжелый, носиком да краником, круглыми боками, литыми ручками – бьет и бьет по хребту. Как же он обрадовался, когда увидел почту!

Саша купил ящик, свернул самовару носик с краником, а то не помещался, упаковал и отправил маме посылку. Мама работала в Пучеже на почте. Подруги прибегают:

– Сын тебе посылку прислал!

Всей почтой торжественно вскрыли ящик, из него глянули на Сашину маму черные бока самовара со свернутым носиком, сломанным краником. Она его достала, и на дне пустой коробки нашла два холодных уголька.

Ой, как она плакала!

Очарованный собиратель, он и не заметил, как окончил институт, и послали его школьным завучем в деревню Мосты Краснодарского края преподавать французский.

Ученики почтительно звали его Дядя Саша Силь Ву Пле.

Зое Ивановне он писал отчаянные письма с иллюстрациями:

«Дорогая Зоя Ивановна! Спасу нет! Не дают проходу! По деревне ходят толпы девиц, распевают под окном:

Да еще председатель колхоза явился сватать за меня дочку. „Дом тебе, – говорит, – отпишу, „москвич“ подарю, ни в чем нуждаться не будешь!“

Заволокин срывался, мчался на перекладных в Москву, на Волхонку, прямо в Пушкинский музей. Встанет и стоит четыре часа в очереди – то „импрессионисты“, то „Махи на балконе“ Гойи, то „Улыбка Джоконды“… „Гробница Тутанхамона“ заинтриговала ли его, не знаю. Но в один прекрасный день он в Мосты не вернулся.

Скитался, мыкался, у него тут был дядька из Пучежа – постовой милиционер на Волхонке. Подружки по экспедициям устроили в типографию при Доме ученых, потом в Книжную палату, и через некоторое время обнаружил он себя архивариусом Ленинской библиотеки.

Это был счастливейший период: Саша Силь Ву Пле двинулся по антикварным и букинистическим магазинам. Редкостные литографские репродукции, факсимильные издания с вклейками ручной печати, мелкая пластика, скульптурки, шкатулки, старинные монеты, геммы, браслеты, колье, пермский звериный стиль… Медные бляхи… Открыточки, картиночки… В „Пушкинской лавке“ за памятником первопечатника Фёдорова, в „букинисте“ на улице Кирова, в антикварном – в проезде Художественного театра – всё это стоило денег, даже открытки, иные – немалых. Особенно авторские, напечатанные на ручных станках. У некоторых на обороте имелись автографы, стихи, поздравления – написанные от всего сердца, выцветшими коричневыми чернилами. Такие открытки – самые желанные, они были самоценны.

– А что? – Лёня говорил. – Собирать открытки легко, отдавая по два-три рубля, незаметно для бюджета отрывая от стипендии или зарплаты. Другие ведь покупают пиво или сигареты каждый день, а ты – пару-тройку открыток, потихоньку приобретая коллекцию уникальных изображений, волшебных образов, которые можно будет рассматривать после, сидя на койке своего общежития, пряча их в ящик деревянной казенной тумбочки, прикрывая учебником анатомии Привеса, огромной коричневой книгой. Под ней у меня, – он рассказывал, – тоже хранились открытки с репродукциями картины Питера Брейгеля Младшего „Охотники, идущие по первому снегу“, гравюры с изображением носорога, пера самого Дюрера, „Остров мертвых“ Бёклина или „Плот „Медузы““ Жерико.

Букинисты звонили Заволокину: „Саша, приходи!“ Раз как-то предложили настоящую литографию художника из прошлого века в размер открытки.

– А что это?

– Открытка, но литографская, напечатанная художником.

Он купил.

На ней – Пьеро, в руке подсвечник, вокруг виньетки. В правом нижнем уголке инициалы „И.В.“ неизвестного художника. Всё это напоминало иллюстрацию к Блоку, к пьесе „Балаганчик“. Видимо, иллюстратор из „Золотого Руна“, журнала „мирискусников“. А на обороте надпись чернилами от руки:

„Имею честь пригласить вас на вечер короля поэтов Игоря Северянина.

Встреча состоится в среду в 22:00 в кафе „Бродячая собака““.

– Мы когда познакомились, – говорила жена Саши Саша, голос с хрипотцой, сплав грузинки с француженкой, около нее всегда на столе чашка черного кофе, в пальцах сигарета, на коленях рыжий зеленоглазый кот Шурик, у ног – чистокровный француз Федя, благородный бульдог, – я звоню на работу – в библиотеке его нет. „Где ты был?“ – спрашиваю. „Да я за два часа всё сделаю и бегу по букинистам и мастерским художников!“ – „А вот эти женщины в платках – неужели малявинские?!“ – „Да! – он радостно отвечает. – Ты поверни, поверни!“ Я поворачиваю литографию, а там – „рупь двадцать“! Это ему в букинистическом дамы оставили. Боже мой! В чем он был! Обут не по погоде и вообще. Какой „хвостик галстука в боковом нагрудном кармане“?! Он забыл обо всём на свете. Мебель – старая рухлядь! Я к нему пришла выпить чашечку кофе – и подо мной чуть стул не развалился. Ел одни пельмени, то варил, то жарил, всё бегал по антикварным магазинам.

– С какой стороны посмотреть, – замечала достойная Зоя Ивановна Кирнозе. – С французской – возможно, он был одет черт знает во что, а с точки зрения Пучежа – Саша был истинный франт. Он первый в Москве сшил сам себе джинсы! Добыл где-то швейную машинку и сшил!

Вскоре Заволокин познакомился с вдовой Фалька, Ангелиной Васильевной Щекин-Кротовой. Ангелина Васильевна была умная, с юмором, очень наблюдательная, даже злая. А он красивый парень, молодой, абсолютно преданный искусству. В том, что у него жена француженка, Ангелина усматривала особое обаяние. Париж! Да, Париж! Всегда свободный воздух свободного Парижа!

Фальк пробыл в Париже десять лет и возвратился в Россию в 1937 году. Благо его не приняли за „французского шпиона“, как несчастного Казимира Малевича – за „германского“. У того прошла выставка в Берлине, а когда художник вернулся в Ленинград, моментально был арестован по обвинению в шпионаже. Следователь допытывался: „О каком сезаннизме вы говорите? О каком кубизме проповедуете?“ Хорошо, он оставил картины в Германии, а то бы их все уничтожили.

До отъезда Фалька во Францию его мастерская находилась в доме ВХУТЕМАСа на Мясницкой. Но туда уж не было возврата, в той квартире осталась третья бывшая супруга Фалька Раиса Идельсон. Ангелина Васильевна, четвертая жена, познакомилась с ним в тридцать девятом, они прожили вместе двадцать лет – всю оставшуюся жизнь Фалька.

Не имея ни кола ни двора, Фальк отправился в путешествие с летчиком Юмашевым. Прославленный „сталинский сокол“, перелетевший через Северный полюс в Америку, простер над Фальком крыло. Благодаря его высокому покровительству досталась Фальку просторная мансарда на чердаке знаменитого Дома Перцовой, где домоуправ упорно пытался устроить общежитие для уборщиц Военной академии имени Фрунзе.

А на четвертом этаже располагались художественные мастерские, там жили приятели Фалька – Куприн и Рождественский, давние соратники по объединению „Бубновый валет“. „Тихие бубновые валеты“, прозвала их Ангелина Васильевна („громкие“ – Кончаловский, Машков и Лентулов).

Ох, какой из чердачного окна открывался вид на Москву-реку и на Кремль вдали, описанный еще Буниным в рассказе „Чистый понедельник“!

Не знаю, туда ли заглядывал Саша Заволокин в гости к Ангелине Васильевне или уже совсем по другому адресу: в какой-то момент из Дома всех выселили. Причудливейший архитектурный памятник московского модерна лопух управдом норовил превратить в заурядное административное здание – сровнять фигурную крышу и сбить майолики с изображением красавцев павлинов, сияющих, великолепных, распахнутых, как африканское опахало на карминных кирпичных стенах.

Ангелина ввела „Сашечку“ в круг своих друзей, потомков и наследников мифологических персонажей, легенд раннего русского авангарда. Познакомила с племянницей Лабаса, женой Каптерева, представила Берте Миллер, „Таточке“ Шевченко и другим хранительницам очага и наследства художников.

В мастерских был страшный кавардак, всё осыпалось, рушилось, валялось без призора. Нагромождение картонных коробок, ящиков, а что в них? То ли старые газеты, то ли шедевры мирового искусства. Заволокин помоет окна, составит картотеку, разбирает, комплектует, нумерует, а потом чай с хозяйкой пьет, слушает ее рассказы.

– Интересней пожилой дамы, – говорил он, – для меня никого нет…

И, конечно, покупал. Живопись была ему не по карману, зато рисунки углем, перышком, карандашом, небольшие акварели, этюды, наброски – святое дело для Заволокина.

Иногда эти неописуемые старухи, ровесницы века, вещие, жесткие, несентиментальные, щедро одаривали его. Может, любили, может, хотели поблагодарить – за память, за любовь, за его восторг первооткрывателя. Ясно ведь, что отдают в хорошие руки.

– Санечка! У меня там валяется что-то для тебя, – звонила Ангелина Васильевна.

– В твоей коллекции столько миров! – удивлялся Лёня, перебирая пожелтевшие, голубоватые листы Софронова, Могилевского, Борисова-Мусатова, Каплуна, Милашевского, цепеллины Лабаса…

Почему-то над изголовьем Сашиной кровати полыхало множество закатов, акварели Зефирова и Ведерникова двадцатых годов – облачные, безоблачные, брусничные, шафранные, томные, торжественные, – разливные волжские закаты. Или восходы. Кто может знать наверняка – то ли это луч восходящего солнца, то ли заходящего?

– Я могу сказать, в котором часу был написан каждый из них! – говорил Саша, скучая по Волге, он ведь родился на ее берегах.

Сестра Таня, тетки Аля, Римма, всех не переберешь, по-волжски окают, как им и подобает. А Заволокин – нет. Зато стоило ему переступить порог, просто выйти из подъезда и зашагать по улице семимильными шагами, повсюду его сопровождал, вернее несся впереди, это многие замечали, речной свежий ветер. Минуту назад был полный штиль, внезапно кроны деревьев зашумят, зашелестят, заколышется клевер, взлетят занавески и давай раскачиваться над столом абажур… Ясно, что приближается Заволокин.

Буйный ветер ноябрьский гнал его после работы по улице Лесной, вдруг он увидел разрушенный дом с темными окнами. Когда-то в этом здании находилась цирковая типография. Я хорошо ее помню, поскольку на Лесной в кирпичной серой пятиэтажке жила тетка Анна, сестра моей бабушки Фаины. На подъезде висело ее объявление, начертанное затейливыми буквами, которым она обучилась еще во времена всеобщей ликвидации безграмотности:

И всякий раз, когда я забегала к ней с батоном по тринадцать и половинкой черного, мой путь лежал мимо цирковой типографии. Оттуда вечно пахло типографской краской, этот запах сочился буквально изо всех щелей. Я там не была с тех пор, как не стало тетки Анны, поэтому не представляю: цирковая типография – и вдруг разрушена.

…Он встал на кучу мусора – и шагнул в черный проем окна, как в черный квадрат Малевича. Грязь непроходимая, кирпич, битое стекло, везде пылища, смоляной запах типографской краски, который не выветришь никакими силами – даже спустя тысячу лет, если наша планета станет чистым полем, всё равно можно будет определить, где стояла типография. И посреди тьмы-тьмущей сора – горы бумаг! Видно, дом пустили на слом, всё бросили, а там навалом добра. Над головой у него выступали тяжелые балки, под ногами лежали такие корявые доски, что легко вообразить себя в кубрике старого китобойного баркаса из „Моби Дика“, тем более надвигалась промозглая осенняя ночь, заякоренный, с пробоинами ковчег сотрясался от ударов ветра…

Зато в углу в полнейшем беспорядке были обнаружены бесценные сокровища – оригиналы и подписные копии цирковых афиш еще с тех времен, когда цирк сознавал свое величие, о новых номерах и представлениях торжественно оповещали публику, большие художники рисовали только для цирка, стараясь изобразить артистов в их блеске и славе. И эта типография почти сто лет служила своему божеству, скрипя колесами старого печатного станка, множа гимнастов, фокусников и клоунов.

При бледном свете луны Саша провел инвентаризацию „сокровищ“ и в два часа ночи приволок домой спасенные эскизы, афиши, плакаты, вклейки из книг, посвященных истории цирка.

Как его не задержали милиционеры, когда он тащил огромные рулоны бумаг, вышагивая ночью по безлюдной Москве, отбрасывая под редкими фонарями длинную тень ботаника Паганеля, нагруженного географическими картами!

Дома, наскоро перекусив, Заволокин принялся разворачивать отсыревшие афиши, показывать жене Саше, обзвонившей всех и вся в поисках пропавшего мужа.

– Сплошь подлинники! – восхищенно объяснял ей Заволокин, грязный как черт, – мировое достояние!

Филип Астлей, английский солдат-кавалерист, основатель первого в мире цирка. Портрет вздыбившейся лошади и красавца наездника художник заключил в огромную подкову. На обороте полустертое: London, 1770.

Афиши цирка Медрано. Сам звездный клоун Грок в разводах серебристых, словно по нему ползали виноградные улитки, глядел со старенького плакатика 1904 года, нарисованный прилежными цирковыми художницами Вэск. Артист Али, выступавший в 1916 году в русских цирках, был изображен в виде человека-фонтана – у него изо рта била струя воды с живыми лягушками!

Бородатая женщина в прозрачном одеянии, паяц Фортинелли, шуты, фигляры, арлекины, Люсьен Годар – легендарные цирковые, которые всерьез тешили себя надеждой, что эти афиши когда-нибудь пожалуют им бессмертие.

Полуоборотом к зрителю в резном кресле задумчиво сидел иллюзионист во фраке с зачесанными назад волосами. Он курил трубку, и в сизом дыму отчетливо вырисовывались очертания женщины с крыльями бабочки павлиний глаз. На ухо чародею услужливо нашептывал что-то пунцовый демон. Возможно, это была афиша Вольфа Мессинга, который, как гласит наше семейное предание, в шестидесятых годах прошлого века заказал себе антрацитовый шерстяной костюм в спецателье ГУМа у моей родной двоюродной тетки Инны Сыромятниковой.

Во время славных родственных застолий, за чаркой самодельной смородиновой наливки она всякий раз подробно вспоминала, как Вольф Мессинг пришел на примерку, а наша Инесса ему и говорит: „Вольф Григорьевич, помогите расследованию, откройте тайну, кто украл куртку с манекена?“

– Мессинг вышел из примерочной, – рассказывала она, упиваясь неослабевающим вниманием слушателей, – помолчал, глядя не мигая на голый манекен. А он же телепат! И сказал: закройщик Яблочкин! Тут-то Яблочкин во всём и повинился. Мы тогда за раскрытие преступления подарили Мессингу нейлоновую рубашку, кстати, большую редкость по тем временам…

А самый красивый плакат был вот какой: парижский „белый“ клоун Футтит, облаченный в костюм гренадера наполеоновской гвардии, в бескрайней русской степи. Сверху на него падают клочки бумаги, как хлопья снега, и он такой длинный, худой, одинокий – посреди этой белой кутерьмы, бумага кружится, летит…

Такая же вьюга мела поздним вечером февральским, когда Заволокин шел Верхней Масловкой. Вдруг, словно белая сова из дупла, перед носом у него прошелестел лист бумаги. Метель подхватила, закружила его над головой. И Заволокин за ним побежал. А там что-то нарисовано!

Рисунок летел, летел, пока не спикировал в контейнер. В нем свернутые холсты, сотни гравюр и этюдов, куча всякой всячины! Художник умер, въехал новый хозяин. И все картины, папки прежнего обитателя – в мусорку, жизнь художника исчерпана. А между прочим, он был неплохим рисовальщиком, романтиком и фантазером – да эти люди ничегошеньки в нем не поняли! И Заволокин извлекает из мусорного бака в завихрениях вьюги холсты, рулоны, папки…

Так и вижу: заснеженные ветви лип, тусклый фонарь то загорится, то погаснет, в разрывах туч вспыхивают звезды, падает снег, заваливая, заметая улицы, дома, дороги, память о зеленом лете, ромашках, васильках и золотых колосьях, жестких травах, скачущих лошадях с охристыми гривами, о наливных лучистых яблоках, о чем-то легком, хрустком и живом, о глиняном лазоревом кувшине на столе, о той ночной грозе над Карадагом…

А Заволокин в черном драповом пальто с большими круглыми пуговицами – наперекор забвению – берет и тащит это всё, что только можно утащить, домой, к жене Саше и дочке Маше.

С утра пораньше, затемно, до библиотеки, опять кинулся туда, но контейнера не было. Лишь один альбомный листок валялся на снегу – едва заметные очертания обнаженной натурщицы.

С Сашей, Машей и с полными коробками сокровищ они скитались по Москве. Коллекция была огромная; в основном ранний советский авангард, по большей части графика. В конце восьмидесятых сняли второй этаж в деревянном доме на Рублёвке, в ту пору заурядном подмосковном поселке. По стенам развесили работы Михаила Ксенофонтовича Соколова.

Семь лет в лагерях в тюремном бараке художник Соколов, арестованный за… экстравагантный вид, рисовал на конвертах и рецептурных бланках, обломком спички или просто пальцем, огрызками цветных карандашей – маленькие картиночки три на три сантиметра, пять на пять сантиметров. И прятал к себе под подушку. Но эти крошечные фантастические рисунки в каком-то смысле грандиозней, чем картины, написанные иным художником в светлой и комфортной мастерской.

– Ваша коллекция, – Лёня говорил, – гора самоцветов!

– На бриллианты-то денег не было, – отвечала Саша. – А если я что-то покупала из другой оперы, он меня называл грузинской моталкой! Духи, вино? „Какое вино?! На эти деньги можно было два рисунка купить!“

26 декабря 1988 года у них дома случился пожар. От короткого замыкания загорелась старая проводка. Зимним вечером они вышли проводить гостей. Месяц, звезды, снег сиял, освещая дорогу к дому, тут они увидели сизый дым, выползавший из-под двери.

Заволокин распахнул дверь и вошел. От свежего сухого холодного воздуха, от кислорода, ворвавшегося вместе с ним, сразу полыхнуло. Ему обожгло руки, лицо, глаза, волосы. Саша вытащила его из дома, он рвался в огонь, как оловянный солдатик, спасать свои драгоценные папки.

Вызвали пожарных и неотложку. Дом выгорел до фундамента. А с ним и коллекция. Вся без остатка.

Заволокин долго лежал в больнице. Саша говорила, до пожара у него было совсем другое лицо, другие губы, полные, красивые, закругленный кончик носа, мягкие черты, а ресницы настолько длинные – даже запутывались по утрам…

Однажды в палату пришел знакомый коллекционер и повесил у него над головой первую картинку:

– Начинай сначала!

Выписавшись из больницы, он сразу направился в антикварный магазин, где знакомый продавец для него приберег два „очень занятных эскиза, похоже Пахомова, ну не знаю, Александр, посмотрите сами“.

Ангелине Васильевне Щекин-Кротовой Саша так и сказал:

– Мы сгорели.

Ангелина не дрогнула:

– Ничего, ребята. Я вам еще подарю.

Хозяева дома стали разгребать пепелище. Под прогоревшим полом веранды нашли несколько папок, утонувших в снегу. Хозяйский сын Вася привез их Заволокину. Саша не знала, показывать ему их или нет, боялась, он с ума сойдет.

– Помню: зима, сквозняк, – говорила Саша, – стоит Заволокин полуголый – и сдувает пыль с обгоревших по краям папок…

Так он начал всё сначала.

Ему нравилось гулять по блошиному рынку на Тишинке, где за каждой вещью – история, чья-то драма, тайна любви. Среди вещей, поломанных и целых, выцветших фамильных портретов, свадебных платьев с давно отшумевших торжеств, курительных трубок из слоновой кости, елочных игрушек, кружевных вееров, зычных советских будильников, шляпок, турецких чайников, чугунных утюгов, отапливаемых горящими углями, латунных конских бубенцов, граммофонов, первых радиоприемников.

Не дай бог чтобы что-то живое, сияющее пропадало не за понюшку табака. Домашние растения подбирал на улице. Кто-то поскандалит, крики, ругань, перебранка, возможно, рукоприкладство. Окно распахнется: ба-бах! – и вышвырнут в сердцах горшок с разлапистым „декабристом“.

Гордо реет „декабрист“, готовится к приземлению, растопырив темно-болотные клешни, мрачный и угрюмый. „Декабристы“ не любят перемен. Их даже нельзя другим боком к свету поворачивать. А тут – целая ссылка: из Петербурга в Тобольск.

Заволокин подберет, пересадит. Глядишь, года через три хмурый суккулент просветлеет, вольно вздохнет да и выстрелит клейкими розовыми почками. Весь заснеженный декабрь будет полыхать малиновым и багряным на удивление Заволокину, он-то и не подозревал, что под такой грубоватой оболочкой сокрыто столько нежности и красоты.

Развал СССР, перестройка, уничтожение железного занавеса распахнули перед ним блошиные рынки всей нашей необъятной планеты. Куда бы ни прилетел – в Гамбург или Будапешт, Париж, Нью-Йорк, Прагу, не говоря уже об Индии и Китае, в составе какой бы ни был пафосной делегации, – с трапа самолета бежал на „флёмаркт“ или „ярд-сейл“. И уж никакими силами его невозможно оттуда вытянуть, часами бродит, высматривает, копается в куче хлама, пока не сверкнет какая-нибудь штуковина и не поманит, суля приоткрыть завесу над тайной своего бытия.

Подумать только: чья-то рука сотворила этот кувшин и наполняла водой или вином, а может, кто знает, и превращала одно в другое; потом он упал, разбился, но Заволокин – за гранями времен, на краю света – его добудет, склеит, вдохнет новую жизнь.

И до утра скоблит на кухне какие-то черепки: они пятьсот лет пролежали в земле, вот он их надраивает!

– Радио орет, телевизор орет, – Саша говорила, – а он до рассвета расчищает фрагмент вазы или полирует бронзу.

Этот пылкий полевой азарт, обращение Заволокина к памяти вещи как сердцевине, солнечному ядру, откуда исходят лучи судеб ее прежних обладателей, имело прямое отношение к древней надежде на всеобщее воскрешение, о котором грезил Николай Фёдоров, между прочим тоже учитель и библиотекарь.

Если от человека осталась хотя бы одна вещь, которую он по-настоящему берег и любил, его можно воскресить, – считал Фёдоров. – И не только душу, но тело! Вот какие давал прогнозы. И если кто-то собрался остановить вереницу смертей, а также процесс постепенного исчезновения человечества в целом, обязан повсеместно открывать музеи!

Заволокин готов был во всём следовать указаниям Учителя – он мечтал основать музей в Пучеже, передав туда безвозмездно свою коллекцию. И провозгласить Пучеж культурным центром планеты. А родные Погорелки в десять домов превратить в природный ландшафтный заповедник.

Но главное, что Заволокин с гордостью мог предъявить Наставнику по борьбе с всепоглощающим временем, – это собственный заволокинский синодик, поминальный список умерших художников, именно, как формулировал Фёдоров, „обрастающий конкретными чертами прежде существовавших личностей“.

Много лет Саша составлял картотеку – нескончаемые фанерные коробки с плотными библиотечными карточками – некую антитезу реке забвения. А когда картотека сгорела, он ее не только восстановил, но и углубил, расширил русло, укрепил берега.

Например, „Иван Горошкин, родился в Самаре в таком-то году“. И дополнительные сведения, какие удалось откопать, в том числе название или описание работы художника Вани Горошкина, которую Саша добыл себе в коллекцию.

Кто-нибудь посмотрит – махнет рукой:

– Да у него там половина – мусор, почеркушки неатрибутированные, за которые никто не заплатит и ста пиастров, сплошь неизвестные имена!

А Заволокин ему в ответ:

– Да что вы понимаете все? Тот „великий“, этот „гениальный“ – канарейки! Сотни безымянных художников, точно таких же, а то и более великих – жили, творили, они бы создали шедевры, распорядись их судьба по-другому. История несправедливо отнеслась к этим рисовальщикам, она не сохранила их имен.

Как слава находит художника? Кто-то начинает его коллекционировать, покупать, выставлять – кто-то в него поверил! Два брата-инженера двадцать лет собирали никому неизвестного Бойса, все тумбочки со шкафами набили. Галеристы не интересовались им, музейщикам было наплевать. А теперь попробуй, купи его войлочную шляпу! К тому же оглянитесь – кругом подделки! А у меня подлинники. Каждая работа сделана рукой художника!!!

– Вермеера забыли на двести лет! Еле вспомнили! – Саша говорил. – Или Михаил Ксенофонтович Соколов – уж на что почитаем искусствоведами! О нем пишут книги, защищают диссертации, устраивают выставки, а он только-только извлечен из забвения со своими хармсовскими повадками, трагической судьбой и двумя чемоданами работ, которые чудом сохранили две его любимые женщины. А есть другой Соколов, и третий, и четвертый, и столько же Куприяновых, если не больше!

Заволокин поставил перед собой сверхзадачу – собрать всех, без исключения, несметных, неисчислимых, и поименно назвать, чтоб они не канули в вечность. Вот истинный подход архивариуса: „оживить и раскрутить свернутое временем полотно сознательной чувствующей личности“. Если ты отыскал Ивана Горошкина – всё, он ожил. Он тут, с тобой, на Земле, глядит на тебя васильковыми глазами, речной ветер заполаскивает льняную рубаху, ворошит русый чуб. Счастливый, молодой, он стоит с деревянным ящиком красок на крутом волжском берегу, разве можно его забыть, невзирая на то – знаменит он, не знаменит; да какая разница?

– История двадцатого века такова, – горячился Заволокин, – сколько было потеряно, загублено, мы понятия не имели, какие художественные миры канули в небытие, сколько мы потеряли и чего лишились! У кого-то вдова сообразила, как распорядиться наследием, у другой не получилось. От кого-то осталось две-три картины…

Был такой художник Евгений Александрович Лысенко, известно, что он приехал в Ташкент в девятнадцатом году, работал проводником, жил в Москве, учился у Тышлера – это всё. Четыре могучих полотна свидетельствуют о том, что на Земле гостил этот выдающийся художник. Их нашли в плачевном состоянии, без подрамников, сложенные во много раз, как куски обычной ткани. Четыре шедевра. „Великие силы“, „Силы Земли“, „Автопортрет“ и „Бык“.

И этот „Бык“ – всем быкам бык!

– Вот книга „Дар“, полюбуйся, – возмущенно говорил Тишкову Заволокин, – тут перечислены художники и сколько они стоят. А ты открываешь и видишь – здесь нет многих и многих! Мы знаем процентов десять или пять, а остальные девяносто? Они не участвуют в выставках, не продаются, ну и что? Их не существует в природе? А я хочу, чтоб они заняли свое место в истории искусства.

– Это как планктон, – Лёня вторил ему, – такой агар-агар, знаешь, в чашках биологи выращивают колонии бактерий? Он тоже из водорослей, живой, но исследователям неинтересен. Агар-агар – питательная среда для какого-нибудь грибка, волнующего ученых. Так и в художественном мире – мы знаем Фалька, Машкова, Ларионова, а рядом жил мастер, которого мы не знаем и никогда не узнаем, а он был гениален! Вот художник Чекрыгин…

О Чекрыгине они могли говорить часами.

В 81-м или 82-м для Заволокина и художника Тишкова, еще не знакомых, даже и не подозревавших о существовании друг друга, произошло событие, которое предопределило их дальнейший путь среди звезд, галактик и планетарных систем. Именно этот, казалось бы ничем не примечательный, случай соединил их пути, как параллельные линии Лобачевского, имеющие неминуемую точку пересечения в бесконечности.

В Доме графики при Музее изящных искусств имени Пушкина открылась выставка художника Василия Чекрыгина. Бесчисленное множество рисунков, выполненных углем на бумаге, висели на стенах уютного особняка на Волхонке, теснясь в простенках и между окон с занавесками. Всё это непонятно как сохранилось: Чекрыгин рисовал углем и никогда не фиксировал рисунок. Уголь ложится легко, бархатисто, он живой, как пыльца на крыльях бабочки. Все работы Василия Чекрыгина можно стереть пальцем. Неудачно заденешь – и сотрешь.

Гудение угольной пыли, прикрытое стеклами рам, стояло в воздухе, наэлектризовывая пространство музея, солнечный свет пронизывал его, материализуя прозрачные радужные тела душ, все они жаждали неподдельного воскрешения, как будто им мало было того, что гениальный художник уже вывел их из небытия и воскресил на бумаге.

На эту выставку в одно и то же время, или разминувшись на два-три дня, пришли Тишков и Заволокин. Они ходили по комнатам музейчика, одинаково созерцая невероятные сгустки энергий, а не просто нагромождение фигур.

Рисунки, названные Василием Чекрыгиным „Воскрешение мертвых“, кружились вокруг этих с виду обыкновенных зрителей, двух молодых людей, им тогда было двадцать восемь и двадцать девять лет, у одного – длинные волосы и легкая сутулость, второй – близорук, высок и так же, как первый, худ. Почему они оказались на этой выставке, станет ясно через много лет.

Александр Заволокин будет строить свой „Собор воскрешающего музея“, именно так назывался текст Василия Николаевича Чекрыгина, вывешенный тогда на стенке между угольными изображениями встающих с колен обнаженных людей, простирающих руки к фигуре – в центре листа.

А Тишков через двадцать пять лет построит инсталляцию „Небесные водолазы“, в которой расскажет об ушедших отцах, вечных уральцах, ставших ласточками небесными и взыскующих воскрешения.

Разноцветными пуговицами, собранными в шкатулки его матерью Раей и моей Люсей, старыми пуговицами с одежд наших лучистых предков он выклеит на холсте – метр на полтора – лик Богородицы „Оранты Панагии“ и назовет это „Воссозданием образа из частиц утраченных жизней“.

„После смерти моей матери в доме осталась ее одежда, – четверть века спустя будет читать Саша Лёнин текст, вывешенный на стенке у фотографий разрезанных платьев на выставке Тишкова. – Одинокие платья висели в шкафу, молчаливые, на деревянных плечиках.

Вот одно из них, черное строгое шерстяное платье учительницы начальных классов. Другое, из крепдешина, цветастое, она надевала на праздники. Что мне делать со всем этим невеселым наследством? Памятуя о том, как моя мать разрывала на ленты старую одежду, чтобы вязать коврики, я разрезал ее платье на ленты, на одну бесконечную ленту, скручивая клубок за клубком. Разорвал на „махорики“, как говорила она. Так произошла дематериализация одежды, превращение ее в клубочки, в подобие атомов, скрученных из электронов, хранящих внутри ядро материи. В слове „дематериализация“ слышится и „материя“, и „мать“. И вот остались только тени платьев на стене, голые плечики на гвозде, память в сердце, сердечная печаль, бархатный альбом с фотографиями и множество пестрых клубков-атомов, из которых строится теперешняя реальность, дом мира, укрепленный памятью и любовью“.

Заволокин будет читать это и плакать.

– Знаешь, – скажет он Лёне. – Когда у нас с Таней умерла мама, я собрал ее вещи и сжег во дворе.

Не мог ни дарить, ни раздавать, тем более – выбросить. Всё было тоже ветхое, никому не нужное, а выбросить – невозможно. Как представил себе ее платье, лежащее в мусорном баке… И сжег.

Огонь следовал по пятам Заволокина. Тихо крался за ним, неслышно ступая лепестками пламени, дыша теплом в его прямую спину, на которой четко выделялись два острых выступа, это были ростки неотвратимых крыльев, какие обыкновенно бывают у худых высоких людей.

Так в Доме графики при Музее изящных искусств началось их „общее дело“, которое в конечном счете свело вместе, как два луча, – художника и коллекционера. Вышли они из Дома графики, и каждый пошел своей дорогой. В тесной прихожей музея Саша обратил внимание на тихого сутуловатого парня, который, как и он, купил каталог выставки. Но не окликнул, не стал кричать вдогонку: „Эй, Лёня, это ты – мой будущий друг, художник Тишков?“ Если бы он это сделал, то все сочли бы, что он сошел с ума. По крайней мере, две степенные пожилые гардеробщицы музея уж точно заподозрили бы: парень с приветом.

И они расстались на десять лет.

Леонид внимательно изучил каталог, отвез его в Нижние Серги и начал пробовать рисовать углем. Однажды скопировал, как это делал Чекрыгин, картину итальянца Тинторетто из Большой детской энциклопедии. Потом в местной библиотеке, где ему, как москвичу, разрешали брать книги из фонда читального зала, взял томик Николая Фёдорова „Философия общего дела“ и, уплыв на голубой лодочке вверх пруда, поднял весла и погрузился в чтение.

Александр мечтал отыскать рисунки Василия Чекрыгина, он спрашивал у антикваров, просматривал папки букинистических магазинов, но никак ему не удавалась найти что-нибудь даже отдаленно похожее на бархатистые черно-угольные картины или наброски этого художника.

Саша изучил его биографию, как тот упорно восходил по крепким ступеням какой-то бесконечной, ему одному явленной лестницы, осваивал разные направления в искусстве, оттачивал перо, кисть, резец – шесть лет в иконописной школе при Киево-Печерской лавре, четыре года – в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Успел посмотреть Германию, Францию, Австрию, Англию. Был пулеметчиком на фронте в Первую мировую войну. Участвовал в выставках футуристов, лучистов, примитивистов. Как мало он прожил – и так много нарисовал. В двадцать пять лет он погиб под колесами загородного поезда, создав тысячи одинаково устремленных рисунков, несколько тысяч графических опытов воскресения мертвых. Он рисовал без перерыва, сидя у керосиновой лампы, разложив бумагу на кухонном столе. Рисует один рисунок, а на подходе уже – другой. И всё читал книгу Николая Фёдорова „Философия общего дела“, прямо нигде с ней не расставался.

И Саша тоже прочел эту книгу. В его голове стали возникать картины Чекрыгина, которые он никогда не видел и мечтал когда-нибудь найти. Он зарисовывал их на клочках бумаги. Его влекло воссоздание утерянного, воскрешение утраченного, возвращение из того непоправимого двадцать второго года, когда совсем юный, но уже великий художник шагал по путям из Мамонтовки в сторону Москвы и не услышал огромного железного Молоха, оборвавшего его жизнь.

Вот рисунок Чекрыгина, подписанный 1923 годом. Значит, Вася был жив тогда, значит – выдумки, что он погиб! Маленькие свидетельства, нарисованные Заволокиным углем на желтых листах бумаги, говорят нам об этом.

Теперь он понял, что рисунки и картины художников служат подтверждением их бессмертия, раз они могли так остановить мгновение, ощутить свежесть, радость бытия. Даже один маленький листок с одной-единственной линией художника способен вернуть его к жизни, если ты находишь этот рисунок, спасаешь от уничтожения, обрамляешь в паспарту, расшифровываешь подпись, внимательно рассматриваешь, кладешь в папку.

…А то и рисуешь за него – что бы тот сам нарисовал, продлись его жизнь хотя бы немного…

И Заволокин создал серию странных рисунков углем на бумаге. Некоторые он подарил своим друзьям. Лёня говорит, он видел Сашину работу в музее. Под ней гордо красовалась надпись:

„Василий Чекрыгин. Воскрешение отцов. Бумага, уголь, 1909“.

Еще одну подаренную кому-то работу, снова под видом Чекрыгина, продали за немалые деньги.

– Вы что ж делаете? – возмутился Саша.

А ему отвечают:

– Ты, брат, молчи теперь. Ну, продали и продали. Назад ходу нет.

Заволокин явился в мастерскую Лёни на Чистых прудах, до революции она принадлежала семье архитектора, потом ее превратили в коммуналку, и уж напоследок оккупировали художники. Тишков занимал крайнюю комнату, рядом гнездились одесситы Войцехов и Сеня Узенькие Глазки.

Саша был редким и почетным гостем в мастерских на Чистопрудном бульваре. С некоторых пор он стал арт-директором галереи „Мезальянс“. Его туда переманил из библиотеки Ленина бизнесмен Анатоль, в прошлом ювелир Анатолий Степанович Лукьяненко. Он решил образовать галерею и пригласил Заволокина, чтобы тот возглавил это направление как знаток искусства.

Они познакомились в Ленинке.

– Уходи из библиотеки, – сказал Анатоль. – Я беру тебя на работу. Будешь картины выставлять.

И положил невиданную зарплату – четыре тысячи рублей в месяц (по тем временам сумасшедшие деньги): твори, Заволокин, что тебе только заблагорассудится, в галерее на Брестской!

Заволокин был озарен, окрылен, он вернулся домой и стал швырять в Сашу с Машей и с Шуриком банкноты.

В связи с новым положением Саша уговорила его обзавестись английским костюмом из тонкой шерсти в полоску, а также мягкими кожаными итальянскими ботинками „Барракуда“. И Заволокин в шикарном костюме и фирменных ботинках устремился в мастерскую к Тишкову.

Усадив Сашу на черный дерматиновый диван, Лёня развернул у него перед носом шестиметровый свиток из Большой Библиотеки Водолазов. Потом еще один – трехметровый, потом – двурогий, половина – четыре метра, половина – восемь.

С огромным трепетом тот принимал и разглядывал таинственные рукописи на необычной для палимпсестов бумаге – плотной, коричневой, такую бумагу используют штукатуры или маляры – они постилают ее на пол, чтобы случайно не закапать паркет.

Палимпсестами называют древние книги, написанные на пергаменте поверх текста, который предварительно стирают пемзой или зачищают ножом. Так и Лёня, древний человек, не желал слышать ни о чем, касающемся обычной мирской жизни, а только рисовал на кальке тенистые иероглифы, знаки, буквицы, а поверх наслаивал текст, который сам не мог прочитать.

Когда всё высыхало, рисовал опять, оборот свитков закрашивал акрилом и цветными чернилами. Потом эту кальку наклеивал конторским клеем „жидкое стекло“ на закрашенную бумагу и гладил утюгом. Жар утюга припрессовывал кальку, свиток становился морщинистый, „старый“, будто найденный в Сарагосе. А утюг можно было смело выбрасывать на помойку, поскольку цветные чернила весело прижаривались к днищу и намертво припечатывались ко всему, вздумай мы хоть что-нибудь погладить.

Годы и годы создавалась Тишковым Библиотека Водолазов, всё это время он не ел, не пил, сутками напролет ползал по полу вдоль нескончаемых жестоковыйных рулонов.

Он превратился в иллюминатора, скриптора, писца водолазного братства. Когда же, всерьез обеспокоенная таким положением вещей, я читала ему статьи, в начале девяностых они стали просачиваться в прессу, что секс крайне способствует духовному самосовершенствованию, он отвечал мне, махнув рукой:

– Да ну его, этот секс!

Результатом Лёниной аскетической жизни на четвереньках стали около тридцати свитков, листов, сверхъестественных книг: „Иловайская долина“, „Корни Неба“, „Свитки Желтого Нила“, „Камышовая Хижина“, „О полетах Птиц“, „Окна, обращенные внутрь“ и многие, многие другие.

Заволокину он показал все.

Они сидели вдвоем на дерматиновом диване и пристально всматривались в созданную Лёней Библиотеку, стараясь понять темный смысл, заключенный в изображении, удивляясь ее загадочности, причем Тишков удивлялся не меньше Заволокина. Было очевидно, что эти книги и свитки содержат какие-то редкие, весьма значительные сведения о жизни и быте племени водолазов, описание городов, обычаев и религии этих странных существ, но написано там всё на языке давно утерянном, забытом. Даже картинки на свитке оказались столь малы и невнятны, что невозможно было установить их первичный облик. Лишь необъяснимые знаки давали надежду воочию представить, что существовал на земле когда-то полностью неизвестный народ, говоривший на неведомом языке.

Сквозь паутину линий увидел Заволокин карты земель, где обитают Водолазы. И Солнце водолазов – оно всходило над морем – черное и в то же время сияющее.

– Может быть, дело в том, что их Солнце – это огромный-преогромный водолаз? – спросил Саша.

В ответ – в сплетениях линий на свитках предстал перед Заволокиным сам водолаз: вытянутое существо, а вместо лица – круглая дыра.

– Попробуй загляни в нее, – предложил Лёня, – голова закружится!

– Послушай, – он втолковывал Саше, – если ангелы – неболазы, то водолазы – жители хтонических глубин, живые раковины, скрывающие тайны своего содержимого… Никто не знает зашифрованные в них смыслы. Только он, – Лёня показал на стоящего в углу водолаза – модель из бархата с электрической лампой в голове. Потом взял резиновый шланг и включил его в розетку.

В голове водолаза вспыхнул свет и озарил лицо Заволокина, его восторженные глаза. Ему было ясно, что Лёня – тот самый художник, чью выставку надо незамедлительно устраивать в галерее „Мезальянс“.

В дверь просунулась голова Сени. Он посмотрел на Александра, на его элегантный костюм, итальянские ботинки и сказал:

– Заходите к нам, к одесситам, у нас тоже есть что показать.

Но Александр Заволокин уже углубился в космогонию доктора Тишкова, в это запойное мифотворчество любой ценой, художественную сумятицу, сваленные в одну кучу объекты, картины, стихи, альбомы и книги – всё на алтарь воображаемого храма, возводимого Лёней во славу придуманных им существ: даблоидов, водолазов, стомаков, чурок, карликов и живущих в хоботах. Даже маленькие почеркушки, выполненные Лёниной, как нам казалось, неуклюжей рукой, вызвали у него взрыв восторга.

Он и стал его первым коллекционером. А это много значит для художника – коллекционер. Без коллекционера художник вроде бы одинокий еж, который носит свои яблоки на спине туда-сюда, и нужны они только ему самому, а тут – появился меценат, который покупает работы, отправляет их к себе в портфель, словно охотник отправляет в ягдташ подстреленного вальдшнепа.

– Будем делать большую выставку! – сказал, уходя, Заволокин. – Что нужно?

Лёня предложил напечатать невиданную книгу и назвать ее „Желудок в печали“.

Он достал из-под дивана длинную бархатную кишку, высоко поднял над головой, словно Лаокоон, борющийся с удавом, и закричал:

– Видишь? Видишь? Из прямой кишки торчат ступни? Это что, как ты думаешь? Там человек прячется или это его собственные ноги? Ни то и ни другое – это Стомак. Новое мое существо! А всех остальных я покажу в следующий раз, потому что у тебя может сложиться мнение, что я не знаю чувства меры.

Саша, не сходя с места, отвалил сто долларов на оплату печатника. Лёня нарисовал проект книги – всего двадцать пять экземпляров, цветная литография, каждая книга будет подписана и уложена в коробку.

– Коробки я беру на себя, – сказал Заволокин, зажигаясь.

С огромным энтузиазмом он взялся за это дело: отправился в „Детский мир“ в отдел „Всё для школьного труда“, купил двадцать пять деревянных коробок с чертежным набором. Линейки, угольник и прочую лабуду выбросил тут же, завернув за угол магазина, а сами коробки собственноручно покрыл морилкой, навощил и отполировал.

Через неделю он приволок Лёне сумку этих коробок, пахнувших табаком и сандалом, и с гордостью водрузил их на стол. Коробки ослепительной красоты. Они переливались марсом коричневым, коньячным, оливковым и горчичным – излюбленными цветами Брейгеля Старшего, Гальса, Класа де Вельде и других голландских мастеров. При этом крышки скользили в пазах, как Плющенко на льду, без задоринки и скрипа.

На диване уже разложены были и ждали своего звездного часа свежеотпечатанные листы новой книги с Лёниными рисунками и стихами.

На развороте – цветная литография человека с пробиркой, переплывающего озеро на огромном желудке. На противоположном берегу расцветают георгинами почки на мочеточниках. На последней странице надпись: „Книга напечатана при содействии А.С.Заволокина в количестве 25 экземпляров“.

– Продавать ее будем на открытии, поставим цену – сто долларов! – возбужденно произнес Лёня, когда увидел столь неподражаемые коробки.

– Да в таких коробках у нас и дороже купят, но не будем рисковать, – добавил он.

Галерею устроили в здании бывшего Моспроекта. Заволокину отдали первый этаж – огромный зал с квадратными колоннами и множеством закутков. В одном закутке хранились работы художников, в другом – чтобы согреться и набраться храбрости – пили чай и кое-что покрепче бродяги-художники, готовые вверить Саше свои судьбы. Наконец-то они прибились к пирсу надежного порта в тихой гавани, где им не дадут пропасть. Всех, в том числе сирых и убогих, Заволокин рано или поздно предполагал пригреть на своей груди, когда-нибудь да выставить и приголубить. Он разводил пары, поднимал якоря и вывешивал сигнальные огни.

Объединенными усилиями Саша с Лёней начали готовить большущую выставку.

– Вези всё, что есть в мастерской, – ликовал Заволокин. – Пространство позволяет!

Еще никогда у Тишкова не возникало перспективы завесить такой необъятный зал своими произведениями. Выставку назвали „Не только даблоиды“, в этом был настоящий, как бы сейчас сказали, пиар-ход: все уже знают Лёню как автора известной серии про даблоидов, а тут – раз! Не только эти самые пресловутые даблоиды. А нечто другое. ^ЧТО???

И все ломанутся на Брестскую.

– Никто не сможет переплюнуть Лёню – у него в каждой корявинке прячутся таланты! – говорил Заволокин, охваченный пламенной любовью к Тишкову и верой в торжество его идей.

Кроме крошечных даблоидов, слепленных из пластилина, которые были празднично расставлены на белоснежных подиумах под колоннами, на колоннах висели гигантские карлики, нарисованные краской на рулонах гознаковского ватмана: „Спящий карлик“, „Влюбленный карлик“, „Карлица с детенышем крокодила“ и „Карлик упал с табуретки“.

Гордостью выставки, по мнению Заволокина, были огромные живописные свитки из Большой библиотеки Водолазов. Они свисали с высоченного потолка вниз, до самого серого, покрытого ковролином пола, ветвились в разные стороны, тихо шевелились от сквозняка – целые миры с собственным временем и пространством и с многочисленными планами существования.

Открытие было грандиозным, пришел весь художественный бомонд: Гарик Виноградов в красных штанах с лягушкой на голове – у него тогда только начинался период „Дуремара“, Юрий Савельевич Злотников с портфелем, искусствовед Юрий Молок похвалил кураторский, Сашин, замысел.

– Лёня – диковинный художник, – сказал он, оглаживая седую шкиперскую бороду, попыхивая капитанской трубкой, – на его выставке – будто в тропическом саду с горячим солнцем и причудливыми плодами.

И рассказал, как Тишкова не пустили в Югославию получать первую премию за свою карикатуру, поскольку он не мог ответить, кто возглавляет коммунистическую партию Мозамбика.

На вернисаже Леонид устроил „Раздачу даблоидов“, выложил девять картин с даблоидами и раздал наугад номерки зрителям. Первым получил своего даблоида Заволокин: вот он сидит на черно-белой фотографии Александа Забрина, держа перед собой лист с нарисованным сияющим даблоидом, и сияет сам, как полуденное солнце.

Получили своих даблоидов и другие известные люди, в том числе сын Димы Крымова Миша. После чего Крымов рассказывал, что его сынок устроил из своей комнаты королевство даблоидов. Они были повсюду: Миша рисовал про них комиксы, лепил из глины, выпиливал лобзиком.

Явился и сам Анатоль, а с ним два будущих инвестора в розовых пиджаках и широких брюках. Сразу подали фуршет – шампанское и тарталетки, но это для всех. А для гостей Анатоля был накрыт отдельный стол в одном из закутков, откуда они через десять минут вышли раскрасневшиеся, в приподнятом настроении. Анатоль подвел их к водолазу с лампой в голове и произнес, погружая своих гостей в зашифрованные художником смыслы:

– Вот так и мы, стоим одиноко на дне глубокого моря и всю душу вкладываем, чтобы светить людям!

Инвесторы поняли аллегорию. Воодушевленные исполинскими карликами и сияющими водолазами, они вдруг ощутили желание разделить с Анатолем все превратности судьбы, чтобы, взявшись с ним за руки, смело черпать от всего, что пошлет им удача в Старом и Новом Свете.

– Мы готовы помочь, – ответили они Анатолю.

Успех выставки был налицо. Александр подходил к искусствоведам и делился своими планами. Его поздравляли, отечественное современное искусство доверилось ему как родному отцу.

На столике у входа лежали самодельные книги, альбомы Тишкова, визуальная поэзия, на почетном месте – „Желудок в печали“. Не купили ни одной. Народу было много, все дергали стомака за поджелудочную железу, рассматривали картины „Одинокого стомака в домик не пускают“ и „Один горит, другой поливает“, листали книгу, цокали языком, но никто даже не спросил, сколько она стоит.

Это совсем не расстроило Заволокина, а художника тем более. Как будто им было заранее известно: через двенадцать лет „Желудок в печали“ приобретет в свою коллекцию Нью-Йоркский музей современного искусства, и она будет аккуратно стоять в бесподобной заволокинской коробочке рядом с книгами Энди Уорхола и Пабло Пикассо.

Прошел месяц, в галерее „Мезальянс“ должна была состояться следующая выставка. Но внезапно налетевший в тихую гавань ураган разметал утлые джонки художников, поломал пирс на дощечки, порт вынужденно закрылся, а директор галереи остался без работы. Анатоль срочно свернул свой бизнес.

Он оказался аферистом похлеще Остапа Бендера. Знакомился с богатыми авантажными людьми, возил их во Францию, в Испанию, они там отдыхали, катались на яхтах, питались в роскошных ресторанах, кушали фуа-гра, брюхоногих моллюсков, жаренных с чесноком, луком и ароматной петрушкой, андалузский гаспачо и рулеты из морского черта в беконе, запивая холодным белым шабли „Olivier Leflaive Les Deux Rives“. Когда увеселения достигали апогея, Анатоль улучал момент и как бы невзначай предлагал своим утомленным солнцем друзьям ссудить ему некоторую сумму, ну, скажем, на… строительство автострады. Ему доверчиво давали взаймы, и на эти кредиты он содержал солидную финансовую фирму.

Искусство мало его занимало, он ворочал огромными капиталами. А выставки нужны были для отвода глаз. Но это выяснилось потом, когда Анатолю село на хвост ФСБ. И тут он совершил фантастическое сальто-мортале, можно даже сказать, героическое: всего за одну ночь Анатоль вывез шестьдесят своих клерков, включая бухгалтеров и кассиров, предварительно обеспечив их заграничными паспортами и авиабилетами, во Францию! Так он спас боевых товарищей от тюрьмы. Причем разместил их с большими удобствами.

В ту штормовую ночь Заволокину предложили поехать вместе со всеми, но он отказался. Здесь его коллекция, жена Саша, дочка Маша, кот Шурик, бульдог Федя. И конечно, художники, которые вращались вокруг него – маленькие планеты-астероиды.

Анатоль отсиделся в Париже, промотал все деньги, вернулся в Россию, создал новый банк, крутанул большую сумму, снова страшно разбогател – и уже навсегда растворился в синей дымке паровоза, отряхнув с ног своих прах нашей хлебосольной земли.

Стоило империи Анатоля рухнуть, а его подданным разбежаться кто куда – галерея „Мезальянс“ вмиг захирела. Несколько дней Саша раздавал картины и скульптуры удрученным творцам. Впрочем, все уже привыкли, что галереи то вспыхивали, словно сияющие болиды на горизонте, а потом в одночасье рассыпались на мириады искр, как новогодние хлопушки.

Порой они тихо пропадали вместе с произведениями искусства. Иногда – сами оставались, а произведения исчезали.

Но не таков Александр, он извинился за форс-мажорные обстоятельства и отдал шедевры их создателям, а бывший Моспроект отошел к новым арендаторам. Вряд ли те потерпели бы какие-то левые холсты и бронзовые болванки у себя под носом.

То же самое тогда творилось с мастерскими художников. Приходили одетые в черное, посланные каким-то неизвестным командиром „чоповцы“, взламывали двери и выносили картины, подрамники и мольберты, сваливали в кучу скульптуры и рулоны бумаги, меняли входные замки: недвижимость-то в цене, а художники напрасно коптят землю, сидя в своих подвалах и чердаках, тогда как лучше с умом и доходом распорядиться квадратными метрами.

Из чердака на Рождественском бульваре управдом решил сделать ресторан, а там художники. Вот незадача. В условиях борьбы за культурное преобладание поломали двери, выставили во двор барахло, старье, рухлядь, мазню, загрузили в контейнер и отвезли на подмосковную свалку.

Хорошо, художников не постигла та же участь, а могла бы – сидят там с кисточками, что-то малюют… бестолковые людишки!

На Чистопрудном бульваре у себя в мастерской смотрел как-то Лёня задумчиво в мутное окно – огромное окно с деревянными переплетами, – сочинял стихотворение:

Внезапно раздался грохот, сверху полетели палки, стекла, куски крыши. Это начали разбирать дом, чтобы переделать его и продать банку. Мол, если тебе дорога жизнь и твои картины, собирайся и сваливай, пока потолок не обрушился.

Выезжали художники из своих отобранных мастерских, сдавали редуты, унося, как свернутые флаги, рулоны рисунков и картин; что не могли унести, бросали, теряли тут же. Главное самому не пропасть, не сгинуть в этой битве между толстыми и худыми, как на офорте Питера Брейгеля, а там посмотрим, еще сотворим чего-нибудь, если выберемся живыми. Времена всё-таки не те, когда запросто на Лубянку, расстрелять или сослать в ГУЛАГ, будешь там в лучшем случае рисовать портрет Сталина в тюремном клубе.

Нет, сейчас другое дело. Кто-то взялся за ум, открыл кафе, занялся ресторанным бизнесом, купил себе „мерседес“, прислушавшись к неумолимой поступи жизни, стал поэтом зарабатывания денег.

А Лёня перебрался в Чертаново, на двадцать пятый этаж, под крышу „Поднебесной“, как ласточка под стреху. Туда к нему прибегал Заволокин, несмотря на свои труды, тяготы и треволнения. Как редкого знатока искусства, его призвали на службу в Министерство культуры, в отдел ИЗО.

В ведомстве Александра были провинциальные музеи, он их радушно привечал, особенно родные, волжские. Они стояли на высоком берегу реки, окнами на пароходы, на волны, на чаек, на простор без конца и края.

Ярославский музей, яблони в окне… Музейщики сидят, чай пьют, а Заволокин – считай, родственник, волжанин, ему отпирали запасники, показывали богатства. Сколько радости было, когда вдруг в хранилище Ярославского музея он обнаружит целую папку неизвестных рисунков Михаила Ксенофонтовича Соколова, и солнечно-зеленые лучи, пробившиеся через деревянные переплеты старинного окна, высветят каждый из них так, что видна малейшая черточка, любой штришок. Графику ведь надолго не вывешивают в залах, прячут в папки. А он приедет – ему все сокровища выставят напоказ.

И снова у него в кабинете, уже в Министерстве культуры, – книги разбросаны, статуэтки, иконы везде, шкатулки, картины опять несут. Он был странный чиновник, незаурядный. В нем гудел огонь, и этот огонь помогал ему всякий раз обрести почву под ногами.

Его кабинет был открыт любому, и вереницей шли к Саше не только музейщики, но и художники – бородатые, смурные, немолодые, да и молодые – посидеть, покурить, попросить – кто выставку, кто денег, кто просто сочувствия.

Деньги шевелились у него в кармане, когда они туда попадали. Сестре купил дом в Пучеже. Племянникам на Новый год посылал сказочные подарки.

– Хватит деньги-то изводить! – ругалась Таня.

А он отвечал:

– Пусть я у них останусь в жизни ненормальным Дедом Морозом!

Лёне подарил свой фотоаппарат „Зенит“ с набором объективов для съемки макро- и микромира.

Зое Ивановне Саша с Сашей организовали поездку в Париж. Перед отлетом Заволокин вручил ей двести долларов.

– Это я вам зачем даю? – сказал он. – Когда приедете, сразу же наймите такси и с ветерком покатайтесь по городу!

– Я, конечно, этого не сделала, – говорила потом Зоя Ивановна. – Хотя мы столько ходили, что я к вечеру падала. Но запомнила его благородный жест.

– В нашем доме – кругом Саша, – она говорит. – Эти акварели он подарил, эти гравюры Саша оформил и повесил на стену. Как барчук приезжает в гости к тетке своей – это был для нас праздник. И всегда я пекла пироги. Он войдет и скажет:

– Ой, как пирогами пахнет! Как у Али моей в Пучеже!

На оставшиеся от Анатоля золотые дублоны Саша купил у Лёни самодельную книжку, о которой он пламенно мечтал: абстрактные рисунки ветра, несколько часов бушевавшего на крыше чертановской мастерской. Лёня вывесил кисти на веревках, обмакнул их в тушь, прикнопил бумагу на мягкое покрытие крыши. Кисти свободно болтались, чертили картины на листах бумаги, и эти образцы чистых линий, чистого порыва, пятен, точек, движений абсолютной свободы легли в основу книги, изданной в пятнадцати экземплярах и напечатанной в шелкографской технике. Причем в выходных сведениях Лёня честно признавался: „Художник – Ветер. А я – простой его ассистент“.

Смело можно было сказать, что Александр выкинул деньги на ветер. Отдал их за ветряные рисунки, изобразительное искусство Открытого Пространства высокогорной страны Постоянного Ветра.

Однажды Саша решил привести к Лёне в мастерскую шведов. Лёня симпатизировал шведам. Когда-то месяц он прожил на острове Готланд и там обнаружил Общество любителей птиц.

– Такие люди кудрявые, – рассказывал Лёня, – высокие, краснолицые, белокурые, голубоглазые – сидят в кустах и наблюдают за куликами.

Но Саша предупредил, что будут серьезные гости – министр иностранных дел Пьер Шори со свитой, шведский посол, культурный атташе и другие.

– Сможешь развлечь таких гостей?

– Легко, как хурму сосать! – ответил Лёня.

Я собралась бежать в магазин, а Заволокин:

– Не суетись. Они приедут со своими продуктами – вряд ли тебе доверят угощение столь высокопоставленных политических деятелей.

И действительно, к вечеру прибыли шведы с коробами, полными всевозможных яств, алкогольных напитков, тарелок, чашек, ложек, вилок, ножей, бокалов…

Не удостоив и взглядом шведский харч, Леонид открыл дверь на крышу и шагнул в темноту, приглашая последовать за ним иностранную делегацию. Шведы осторожно ступили на кровлю высотного дома. Черный купол неба во всю ширь был подсвечен красным светом огней огромного города. Миллионы окон переливались внизу, как опрокинутое звездное небо. В самом небе не видно ни звезды. Погода осенняя, хмурая, ветреная, как начало ледохода на реке Времени.

Лёня метнулся в сторону и пропал в темноте.

Через секунду там вспыхнул факел, озарив Леонида, и тот, как Данко, высоко поднял палку с горящей паклей над головой.

– Аванти! – вскричал он, приблизившись к бетонной стене.

Яркий свет бензинового факела высветил гигантскую картину с красной ногой, лежащей на кровати.

– „Даблоид номер три: явление учительницы спящему даблоиду“, – с пафосом произнес Лёня.

Саша перевел и объяснил оторопевшим шведам, мол, это выставка-перформанс, чтобы они не пугались и не думали, что художник – психически больной пироман, который собирается поджечь министра иностранных дел Швеции и его друзей вместе с густонаселенной высоткой.

Лёня ринулся вглубь крыши и направил шипящий факел к металлической пожарной лестнице, прямо на глазах приобретая громадную энергию, становясь белым, светящимся и бесформенным.

На лестнице висел расслабленный водолаз, его правая рука зацепилась подмышкой за перекладину, а левая плетью свисала вниз. В голове его плясал огненный блик – там было зеркало.

– „Deepsea Diver!“ – произнес загадочно Лёня и попросил Сашу перевести.

– „Skafandre“, – перевел на французский Саша Силь Ву Пле.

Теперь они вместе метались по крыше от одного живописного полотна к другому: „Стомаки идут по земле“, „Чурки обижают стомака“, „Последний пожарник“… И, наконец, картина „Спасает свое дитя“! Факел осиял огненно-красного голого человека, бегущего с ребенком на руках от маленького домика на горизонте, объятого пламенем. Высветил и сразу погас.

Шведы оказались в полном мраке, как под Полтавой, как на дне Чудского озера, так им стало страшно на этой крыше, да еще с безумным художником. Его друг из министерства сначала производил хорошее впечатление: одет прилично и по-французски говорит. А теперь и ему нельзя было доверять.

Спасла положение я – вышла на крышу с фонариком.

Ко мне кинулся культурный атташе Юхан, прижимая к груди шляпу.

– Где наша пища? – взволнованно крикнул он. – Кто будет ее раздавать?

– Я раздам вашу пищу, – отозвалась я гостеприимно.

Салат, рыбу, ветчину, маслины, зелень, шампанское – всё выставила на стол, ничего не зажала.

– Прошу вас обратно, господа, – говорю, – пожалуйста, не споткнитесь…

И шведы облегченно вздохнули, что перформанс благополучно завершился, никто не упал с крыши, не сгорел в огне факела.

Саше безумно понравилось это представление с огнем.

– Именно так надо показывать твои работы! – говорил он с жаром. – Мы устроим в Стокгольме выставку – в темноте, а ты будешь бежать от картины к картине с факелом, как олимпиец!

– Грандиозно, правда? – спрашивал он Пьера и Юхана. – Се жениаль, жениаль!!!

Они вежливо кивали, брали бутерброды с икрой и наливали шампанское.

Я одни блюда уносила, другие приносила, вдруг слышу – Юхан-коробейник говорит:

– Икра нье харошая.

И Заволокин подтвердил бескомпромиссно:

– Да. Красная икра испорчена.

– Ну, ничего, – подал голос Юхан, – я завтра куплю новую банку… И буду кушать хорошую.

Тут я возблагодарила бога, что не мы это всё притащили из „Пятерочки“. Еще подумали бы, что мы с Лёней хотим отравить шведского министра иностранных дел.

Впрочем, Пьер Шори был наиболее адекватным из их инопланетной компании – ему приглянулись и водолазы, и Живущие в хоботе, он даже попросил сфотографировать его с даблоидом на коленях. А на прощание оставил Лёне визитную карточку.

Забегая вперед, скажу: когда Лёня оказался пролетом в Стокгольме – надо было забрать свои работы с выставки, оказалось, что у него нет визы. (Он думал, что Швеция – шенген, а она не шенген.) Ему говорят:

– У вас нет визы, поэтому мы вас не выпустим из аэропорта.

– Да? – говорит Лёня и протягивает визитку Пьера Шори. – А можно мне позвонить вот этому человеку?

Они чуть со стульев не попадали. И мгновенно поставили ему визу – в аэропорту. Даже не спросив, с какой целью он, собственно, прибыл в Швецию. Такой волшебной силой обладала карточка, врученная в тот вечер Лёне.

А надо сказать, советник Пьера Шори, его „правая рука“, даже на фоне шикарно разодетых коллег вырядился большим фертом. То, что у него очень дорогой костюм, очень дорогая рубашка, галстук и ботинки – это, как потом комментировал Заволокин, выплескивалось изо всех карманов, светилось в глазах, во лбу, струилось из ушей.

Вдруг он приходит ко мне на кухню, ужасно огорченный, просит соль.

– Заляпались? – спросила я простодушно.

– Да, – скорбно ответил он.

На лацкане его драгоценного пиджака чернело большущее пятно.

– Чем же вы умудрились? – всплеснула я руками. – Вроде и масла никакого не было. Ах, сметаной? Ну, может, снимете, я застираю? Но тогда остаток вечера вы проведете с огромным мокрым пятном во всю грудь, – предупредила я, понизив голос.

А у него костюм – помесь шелка с шерстью, я даже не знаю – стирают ли вообще подобные пиджаки? Еще закоробится как-нибудь ужасно на самом видном месте, и это аукнется на его карьере?

К счастью, он побоялся доверить мне свой пиджак, а только втирал соль и повторял, как заклинание:

– Дома, дома… – наверное, уже не чаял оказаться в шведском посольстве, пусть тоже временном, а всё-таки гораздо более надежном пристанище, нежели наша „Поднебесная“.

Когда они распрощались и ушли, унося свои короба, я рассказала Лёне с Сашей эту кошмарную историю. Есть нам было нечего, выпить – тоже: остатки от вечеринки Юхан гордо унес с собой. Его ложки, вилки, тарелки, бокалы, ножи я тщательно вымыла, вытерла накрахмаленным шведским полотенцем, а Юхан пересчитал. Продукты под его недремлющим оком я упаковала в контейнеры. Невыпитые вина, в том числе початые, – в специально оборудованный ящик для бутылок. Юхан лично проследил, чтоб нам было нечем поживиться. От нас уплыла даже икра с подмоченной репутацией.

Нам оставалось только делиться наблюдениями и хохотать.

– Он еще как сел за стол – галстук завернул под пиджак, – говорил Заволокин. – И всё равно изгваздался! Я был свидетелем, как это произошло. Я почувствовал: страшный холод, леденящий, стал распространяться. Мне даже сковало члены. Я показываю Лёнины книги, картины, а он глядит невидящими глазами – и на лице у него Армагеддон. Это я ему посоветовал идти соль искать. Надо же! Видно, купил на последние – у Кардена. Ну и что? У меня есть галстук – четыреста пятьдесят долларов стоил! Я когда на него во-от такое жирное пятно посадил, ничего во мне не дрогнуло! А сейчас на мне галстук – двести долларов – с золотыми утками на синем атласе! Я же его не заворачиваю, сижу достойно и ем. Хотя риск, конечно, имеется. А он и галстук завернул, и предусмотрел все возможные катаклизмы, а толку?!

– Есть люди, – доверительно говорил Саша, – у них такая планида. Они застрахуются на сто процентов, а всё равно! Мы с Лёней, когда их на крышу вывели – ветер резкий, холодный, сырой, Пьер Шори стоит, непреклонный, как скала. Уж не дешевле у него костюм и шляпа, а он себя так естественно во всём этом держит. А этот – сам отдельно, костюм отдельно…

– Все шведы, – вторил ему Лёня, – шляпы на крыше сняли, прижали к груди, испугались – ну на фиг, еще шляпа улетит!

– Нет, ты представляешь? – возмущался Заволокин. – Этот Юхан посмел у меня спросить, где я умудрился так выучить французский?! А?! Видите ли, обезьяна научилась по-французски! „Да так… – говорю. – Четыре месяца во Франции побыл и научился…“ Да я твой шведский за месяц выучу!

Тут я с ужасом обнаружила три чайные ложечки и один ножик Юхана.

– Всё, – сказал Заволокин. – Завтра вас разбудит звонок: „Ми забили три лошечки и один ношик…“

Мы посмеялись и разошлись по домам.

Утром раздался телефонный звонок. Это был Юхан:

– Леонид, ми забили три ложечки и один ножик, вот эта Катя говорит, которая купила плохую икру…

Постепенно Сашино могущество начало распространяться на целую планету. Потому что он был страстен, а страсть владычествует миром. Он устраивал фестивали искусств, показывал хороших художников людям Земли, погружая в водоворот своей любви немного твердолобый мир, в котором мы живем.

Заволокин сгорал от нетерпения показать земному шару Лёню, его теплую и живую глубину. Лёня смахивает на полоумного, но ведь именно дети и сумасшедшие ближе всего к сердцевине искусства. Да, создание мифа – некое сумасшествие, но это всегда интересно для любого человека, потому что миф дает отдохновение, открывает краны, откуда вытекает тоска.

Каким-то зюйд-вестом к Лёне в „Поднебесную“ принесло теннисистку Штеффи Граф, так она обняла самого большого даблоида и вообще не хотела оттуда уходить.

– Придется мне стать чемпионкой мира по теннису, – тревожно сказала я Заволокину, – и сразиться со Штеффи Граф, чтобы отбить у нее Лёню.

На что Саша ответил:

– Пока ты станешь чемпионкой, она уже сойдет.

Человек встроен в жесткую систему: работа, утренняя газета, семья, стул, стол, коридор, толкучка, ежедневный маршрут – вдруг он поднимает глаза и видит „Небесных водолазов“ Тишкова – фотографии предков, глядящих из выцветших клубков их распущенных одежд – пуповины памяти, затихающий гул прошедших страданий и сновидений.

Триста сказочных клубков, за которыми неотступно следуют живущие на Земле – в ту заоблачную страну, где ожидают тебя родные тени в гнездах небесных ласточек.

Заволокина влекло это невыразимое пламя. Он мечтал продемонстрировать клубочки с Лёниными праотцами всем народам.

А Лёня:

– Представляю, как меня будут шмонать таможенники! Увидят – из клубочков фотографии умерших родственников глядят на них вечными глазами! Заставят разматывать каждый клубок – вдруг я спрятал в них бриллианты или кокаин? Если это произведения искусства, то где декларация и документы? А если просто так человек разъезжает по разным странам, и у него никакого багажа, кроме этих подозрительных клубочков, то – как бы меня не сняли с поезда и не отправили в психбольницу.

Мы с ним везли уже однажды во Львов двухметрового „дедушку-ангела“, сложенного вчетверо, и таможенник всё порывался открыть нашу сумку, а мы не советовали, объясняли, что это потом будет сниться ему ночами. Но он не послушался, расстегнул молнию: из сумки на него смотрела, не мигая, абсолютно живая человеческая голова с бездонными глазами, пронизывающими тебя насквозь. Он даже вскрикнул от неожиданности.

– В общем, пограничнику я так скажу, – решил Лёня. – Если ты не уверен в своем психическом здоровье, не заглядывай в этот пакет. А если психика нормальная и весенне-осенних обострений не бывает – загляни.

В конце концов на фестиваль русского искусства в Тбилиси Заволокин вывез Лёнину инсталляцию „Сольвейг“, самую экономную из всех возможных, ибо на провоз картин и скульптур денег не осталось, бюджет мероприятия целиком был потрачен на танцоров хора Пятницкого.

Лёня взял с собой диск с записью соляного танца под музыку Эдварда Грига и в рюкзачок посадил маленького нитяного лыжника с лыжами из деревянных зубочисток. Остальное можно было сделать на месте.

В Тбилисском музее истории Карвасла плотник-грузин сколотил огромный стол – из дерева, а не ДСП. Покрасил его черной краской. В зале занавесили окна, сгустили полумрак. Привезли соль – соль у них турецкая, собственной соли в Грузии нет. А под потолок подвесили экран.

Сработанный на славу деревенский стол, который лучше всего было бы уставить яствами, как в фильме „Не горюй“, провозглашать заздравные тосты и петь многоголосые грузинские песни, Лёня покрыл стеклом и выстроил снежный ландшафт из ста килограммов соли с озером во льду.

Над соляными горами на стену спроецировал видео: живые морозные узоры рисует он солью своими руками. Мерцающее голубое сияние отражается в озере, освещает маленького лыжника на берегу.

Это сам Лёня в детстве под песню Сольвейг из оперы Грига медленно идет по снежным холмам на лыжах-зубочистках, шапка и курточка у него – из шерстяных ниточек. На лыжной прогулке на краю леса, у берега пруда, среди заснеженных Уральских гор.

Ландшафт его памяти, в котором снег имеет вкус соли, горький и сжигающий всё, оставляющий космос над головами, – всего лишь соль, рассыпанную по столу, пришли посмотреть толпы людей. В том числе грузинский министр культуры вместе с нашим начальником по культуре сидели на низенькой скамеечке плечом к плечу и завороженно смотрели на мерцающие небесные узоры.

Так началось путешествие маленького лыжника из уральской глубинки по странам и континентам огромной Земли. Отталкиваясь тычинками палочек, перебирая лыжи, нитяной человечек понесся по соляному простору, а вместе с ним и сам художник, Тишков, размахивая руками, разгребая пространство, поехал-помчался на поездах, на самолетах, на перекладных. Его встречали уже со столами, с мешками соли, с аппаратурой для воспроизведения музыки и видео. Москва, Лондон, Саратов, Красноярск, Варшава, Ижевск, Санкт-Петербург, Рига, далее – везде!

И вот из Вьетнама в Министерство культуры приходит депеша – привезите, покажите и нам ту самую соляную картину известного русского художника Леонида Александровича Тишкова.

– Отлично! – сказал Заволокин, у него было поразительное чутье, он смотрел в корень, – благо не надо городить ящики для упаковки этой картины, оплачивать двадцать грузчиков и транспортный самолет для перевозки, а просто прилетит сам автор, вытащит из кармана человечка, насыплет сугробы из соли – вот и чудо!

И мне улыбнулась фортуна – я тоже полетела во Вьетнам, уж очень меня всегда привлекали восточные страны. Мать моя, Люся, удивлялась: „Мариночка! Бабушка у тебя цыганка по партийной линии, мама полуцыганка, а ты – буддистка?!“

…Нет, я не буду рассказывать, как выбрались мы из „боинга“, разминая усталые члены, и покатили в Ханой по мосту, пересекая излучину Красной реки. Какой изморосью, клочьями тумана встретил нас волшебный город с его разноцветными башенками, устремленными ввысь. Какие по обочинам дороги вскипали божественные дерева – магнолии, мимозы, пальмы и секвойи, касаясь малахитовыми кронами нависших туч, а меж стволами в три обхвата пружинящей походкой с коромыслом на плече в классической вьетнамской островерхой шляпе несли торговцы горы ананасов, охапки роз, опять-таки – шляпы из соломы, воздушные шары.

Лирическим пейзажам и особенностям национального колорита здесь уже нет ни времени, ни места.

На исполинском баннере „Центра художественной и культурной выставки Вьетнама“, а также „Центра по обмену культуры народов“ – на фоне зубчатой Кремлевской стены, Спасской башни, колокольни Ивана Великого и собора Василия Блаженного – было начертано аршинными буквами:

Лёню радушно привечали, и у него было три помощника: ассистентка – Ань, переводчица – Хань и гид – Линь. Три эти грациозных существа немедленно устроили ему встречу на высшем уровне с директором Дома культуры.

Тишков держал спич.

– Я люблю Вьетнам! – сказал Лёня. – Еще будучи школьником, я рисовал сатирические плакаты против американских агрессоров.

– А мы так любим Россию! – воскликнул директор. – Мы сделаем для вас всё, что захотите! И если нужно – у нас есть русская водка!

– Берегите ее, – ответил Лёня. – Мы вам скажем, когда она понадобится.

К его приходу выставочный зал от пола до потолка вьетнамцы выкрасили эмульсионной краской, причем прошлись раза четыре, поэтому больше минуты невозможно там было находиться: ядовитые испарения жгли глаза и дыхательные пути. Он еле остановил этих оголтелых маляров, когда с валиками и стремянками они целеустремленно шли на пятый круг.

Зато работники по организации внутреннего пространства оказались на редкость расслаблены и безмятежны. Их пришла целая дюжина, и каждый себе на уме. Один из них, ветеран вьетнамо-американской войны, похожий на старика Хоттабыча, явился на построение инсталляции „Сольвейг“ во хмелю и важно командовал: в центре поставить цветы, а по краям повесить шторы.

Приволокли экран во всю стену для видеопроекции, но повесили его не той стороной – лакированной, отражающей свет.

– Так гораздо красивее, – уверяли они Леонида.

Им было неохота перетягивать экран. Они курили, делали вид, что не понимают, в чем фишка, сидели на корточках, из стороны в сторону качали головами.

– Они потому так спокойны, – объяснял секретарь российского посольства, – что знают: мир не перевернется. Всё – не торопясь, в последнюю секунду…

Жаловаться некому, Заволокин по прибытии в Ханой сразу завертелся в высших сферах – его водили под ручку члены Компартии Вьетнама, устраивали собрания и торжественные встречи в Министерстве культуры.

Оставленному один на один с местными работягами Лёне пришлось наорать на них, вращая глазами и театрально жестикулируя: молодое поколение русский язык уже не помнило, а английский еще не выучило.

Взбучка подействовала. Быстро поменяли экран, составили вместе два стола, накрыли черной тканью, ткани во Вьетнаме – море. К двери подъехал мотороллер, на заднем сиденье маленький человечек держал двухметровый лист оргстекла. Как они ехали по городу, как их не сдуло с дороги вместе с мопедом, одному вьетнамскому богу известно.

Кстати, о вьетнамских богах. Пока Лёня боролся за свое место под солнцем, прямо во дворе Культурного центра я увидела древний белый храм с высокими ступенями, такими старыми, что от ступней молящихся был сточен камень. Я поднялась и вошла под его прокопченные своды. Меня окутали ароматы сандала, мирры, пачули, повсюду курились дымные палочки, горели масляные лампы, мерцали свечи. В алтаре возвышалась сияющая золотая статуя, вернее погрудный бюст, украшенный гирляндами цветов.

Объятая трепетом, я склонилась в глубоком поклоне. Возожгла свечи, воскурила благовония, а уходя, дай, думаю, полюбопытствую – кто этот святой? Явно не Будда. Видимо, неизвестный мне вьетнамский Бодхисатва.

Каково же было мое удивление, когда я обнаружила, что это бюст Хо Ши Мина, старого доброго председателя президиума Компартии Вьетнама. После чего я долго сидела на приступочке древнейшего храма с дядюшкой Хо в алтаре.

Тем временем пять работников притащили колониальный белый мешок и положили к ногам Лёни: вот соль, как вы просили. Сто килограммов.

На мешке крупно было написано печатными буквами: „sugar from india“.

– Это же сахар! – закричал Лёня. – А я просил соль. С-о-л-ь! S-o-l-t!

– А это и есть сол, – невозмутимо произнес старик Хоттабыч. – Просто мешок из-под сахара, а внутри – сол. Нам привозят сахар из Индии, мы сахар съедим, а в мешок сол положим и пошлем обратно…

Соль оказалась морская, ядреная, белая с желтыми крапинами и крупинками коричневого песка. Она нехотя рассыпалась, ложась на стекло комками, возникал какой-то пейзаж Исаака Левитана – снег в конце февраля, подсвеченный теплым солнцем, с желтыми пятнами лошадиного навоза.

Хань и Ань, посовещавшись, решили сделать заявление.

– Леонид! – сказала Хань. – Вы сейчас сол не надо сыпать. Завтра посыплете.

– Почему?

– У нас очень большая влажность – сол растает.

– Или окаменеет, – добавила Ань.

Лёня застонал.

– Вся не растает, еще не жарко, – успокоил его Андрей, секретарь посольства. – Вот через месяц будет действительно жарко. А сейчас всего-то тридцать восемь градусов, благодать.

– Эх, была не была! – Лёня рискнул, насыпал вокруг черного озера соляные холмы.

Свет выключили, засветился видеопроектор, над холмами сгустилась синь, зазвучала музыка Грига – и вьетнамская соль превратилась в уральский снег.

Но холоднее не стало, хотя кондиционеры гудели на полную катушку. Мелкие крупинки соли вдруг стали таять, прямо на глазах превращаться в капельки воды. И в каждой капле звучала песня Сольвейг, танцевали узоры.

Вечером в главном столичном театре состоялся концерт. Мы наконец узрели Заволокина, он сидел в первом ряду партера, далекий, как звезда, – Саша был внизу, а мы на верхотуре.

Правда, прославленный оперный солист, исполняя арию князя Игоря „О, дайте, дайте мне свободу, я свой позор сумею искупить!..“ – Заволокин нам потом жаловался, – то ли не сумел после вчерашнего взять нижнее „до“, то ли верхнее „ля“, в общем, „дал петуха“. Но это было заметно лишь маэстро вроде Заволокина, который в детстве учился на баяне. А когда пробил звездный час выступить на концерте в Пучежской музыкальной школе и вся родня, поскрипывая валенками по снежку, в приподнятом настроении шагала к нему на выступление, Саша зарыл баян в сугроб, до весны избавившись от этого сладкого мучения.

На открытие выставки явились сотрудники партийного аппарата, министр культуры Ле Зоан Хоп с целым министерством культуры и информации, наш посол со свитой, фотографы, газетчики, телекамеры. Руководящие посты, мы заметили, занимали крупные вьетнамцы: члены ЦК, например, явственно возвышались над своим народом, но Заволокин и среди них казался Гулливером. Он уже знал о проблеме с солью и переживал вместе с нами – растает или нет?

Соль не подвела. Она торжественно лежала вокруг озера и создавала иллюзию русского заснеженного пейзажа, по которому, как обычно, брел маленький лыжник в шапке и валенках. Все газеты на третьей странице написали про „соляную картину русского художника“. Зато на первых страницах поместили портрет Владимира Ильича Ленина. 22 апреля, день его рождения. Вьетнамцы эту дату помнят и чтят.

В отеле нам передали записку от Заволокина:

„Жду в восемь в „Хилтоне“, обязательно приходите!“

Гостиница, где жил Саша, была всего в двух кварталах. Огромное высотное здание сияло, наполненное желтым светом, разноязыким гомоном и музыкой – на рояле играла джаз маленькая вьетнамская пианистка.

Саша сидел за столиком – с апельсиновым соком и кофе.

– Ребята! Вам кофе? И сок? Сейчас принесут! – закричал Заволокин и бросился нас обнимать, опрокинув стакан со льдом.

– Лёня, это именины сердца! Вьетнамцы покорены твоей инсталляцией! А говорили мне в Москве, ну куда – современное искусство во Вьетнам, ты с ума сошел, туда надо хохлому и пейзажи русские маслом, иначе не поймут! И что теперь? Утерли им нос.

Саша повел нас в номер показывать трофеи. На огромной кровати, на взъерошенном одеяле, на подушках лежали какие-то чашки, тарелки и миски, очень старые, обросшие мхом, с кусочками почвы, въевшейся в эмаль за тысячу лет, мол, они пролежали под землей, пока их не откопали археологи и не сдали в антикварную лавку. А там этот сумасшедший русский, который совсем не торговался, а сразу отвалил за них кругленькую сумму. Даже счастливый продавец дал ему в довесок чашку с драконом.

– Ей пятьсот лет, – сказал он, – и вы будете пить из нее чай еще сто лет, здоровья вам и долголетия!

– Я нашел эти богатства – здесь, недалеко, два шага от гостиницы, прямо среди сувениров, на полке стояли седые древности! Просто повезло! – Саша протянул огромный фолиант „Керамика древнего Вьетнама“ и открыл на странице, где сфотографированы эти самые плошки, или почти эти же. В юго-восточном краю ловко старят „антиквариат“ – налепят, обожгут, в землю зароют на полтора года, вытащат и продают таким вот, как Саша Заволокин, – с горящими глазами.

На оставшиеся деньги он купил книгу, теперь чемодан будет нагружен керамикой и книгами. Вот и всё, что он привезет в Москву – порадовать Сашу, Машу, Федю и Шурика.

Пара уникальных мисок разобьется, не выдержав долгой дороги.

А пока мы возвращались к себе. Быстро стемнело. Саша нас провожал – шагал впереди, ноги верстами, пересекал дороги, не глядя по сторонам, раскалывая потоки мотоциклистов, как атомный ледокол „Ленин“, как Барклай-де-Толли, ведущий полк на прорыв.

Город гудел и благоухал – о, это волнующее благоухание ночного Ханоя, ароматы акации и мимозы! Весна в разгаре, а ветер подул – и золотая осень. Круглый год желтые листья кружат над головами, ночи напролет дворники метлами мерно метут листву. Черные подворотни, попкорн, светящиеся музыкальные ящики, „ясельные“ стульчики и столики на уличной прохладе, будто для детей. За таким столиком сидел европеец, вокруг три вьетнамца, он их угощал лапшой и пивом.

– Знаешь, почему европейцев тянет на Восток? – говорил Заволокину Лёня. – Потому что у тебя в твоем упорядоченном Бирмингеме, или Гамбурге, или Стокгольме всё ясно: пенсия, страховка, кредит… А тут мощь, непредсказуемость, неизвестность – сел на маленькую табуреточку в грязной дыре на углу неизвестно какой улицы, поговорил по душам со случайным вьетнамцем, единственным человеком, который тебя понимает, хотя он ни слова не понимает. И соприкоснулся душой с чем-то безымянным, бесформенным, непреходящим. У нас же в России – похожий вселенский сквозняк: спонтанность бытия, торжество стихии, отсутствие какой-либо опоры, – те же предпосылки для поиска просветления!

– Ну да, „те же“! – воскликнул Заволокин. – У них у всех дух захватывает, когда они смотрят в нашу сторону. Стоят и глядят, зачарованные, как мы получаем питание прямо из мирового пространства!

– Всё, ребята, – сказал Саша, – вот улица – идите вперед и там, справа, ваш отель. Я завтра в Хошимин вместе с танцорами и певцами. Увидимся в Москве!

Он махнул рукой, повернулся, шагнул в тень огромной акации и растворился в темной густой влажной ханойской ночи.

А мы с нашей снежной „Сольвейг“ еще на пять дней оставались в Ханое.

Пять дней! Целая вечность! Я стала манить Лёню в какое-нибудь увлекательное путешествие. Ань, Хань и Линь боялись нас отпускать, обещали гулять с нами по Ханою, показывать достопримечательности – Храм Литературы, в котором еще обучались прямые последователи Конфуция, кукольный театр на воде, воздушные пагоды, озеро Возвращенного Меча с гигантской черепахой-вековухой.

Но, слышала я, в трех часах езды от Ханоя раскинулась бухта Халонг с причудливыми скалистыми островами, нависшими над бирюзовыми водами залива, похожими на уши, гребень и хвост затонувшего дракона. Говорили, это одно из Чудес Света, древнейшая колыбель человечества в Южном полушарии, природный заповедник, тысячи видов птиц и зверей, коралловые рифы и тропические джунгли, а также гектары лесов, затопленных солеными водами.

– В Халонг, в Халонг, в Халонг! – молила я Тишкова с той же тоской и страстью, с какой чеховские три сестры рвались в Москву.

Ну, сели в микроавтобус, едем. А тучи, тучи, туман, дождь накрапывает.

– Разве это дождь? – рассуждал Лёня. – Андрей говорит: здесь бывают такие дожди – сплошной сокрушительный поток, дамбы прорывает, русский человек неизбежно впадает в депресняк, начинает квасить. Наверное, тут должна быть полная растворенность в природе – туман, река, отмели – ни тебе низа, ни верха…

Выбрались из автобуса, ничего не видать, всё растворено во всём. Парилка, дождь, мгла, я несу два пальто – Лёнино французское кашемировое и свой немецкий бушлат китобоя Измаила. („Что мы, как идиоты, в сорокаградусной жаре – в пальто? Ха-ха-ха! Посмотрите на нее!“ – возмущался Лёня, когда я брала их с собой.)

Люди, нас окружавшие, заслуживали поэмы Киплинга, многие в шлемах колонистов, им только вышагивать в сторону гавани в надувных резиновых жилетах, а морякам, потея и пыхтя, тащить за ними морские сундуки и кувшины с вином.

– Fucking rain! – слышалось отовсюду.

У пристани морская зыбь беззвучно покачивала деревянные корабли с лесом мачт и огнедышащими головами драконов на носу. Наш „Duong Jong 36“ – раздолбанный корабль, сумрачный, угрюмый, впрочем, вполне достойный, чтобы мы с Лёней вверили ему свои судьбы. Корпус его, обветренный и огрубелый под тайфунами и штормами, был прокопченной каштановой масти, мачты высились ровные и несгибаемые, а палубы – ветхие, испещренные трещинами, – словом, уменьшенная копия „летучего голландца“, по-старомодному раздутая в боках.

– Это не джонка называется? – я робко пыталась ее классифицировать.

– Это называется СУПЕРджонка, – отвечал Лёня.

Флот у пристаней ожил, зарокотал, кормой вперед отвалил от берега и стал кружить, толпиться и роиться.

– Такое впечатление, – сказал Лёня, – что мы готовимся к нападению… на Камбоджу.

Двинули густо, всей безнадежно старой флотилией, но незаметно парусники (у них на борту маячили сиротливые кучки таких же, как мы, искателей приключений и восточной экзотики) рассыпались по заливу, превратились в черточки, истаяли в тумане.

А перед нами простиралось изумрудное море. Только во сне я видела, в детстве, такой оттенок чистого зеленого цвета, абсолютно прозрачную зелень и голубизну с тонкими пульсирующими прожилками.

По мере того как удалялись мы от берега, свежий ветер крепчал, и наша неторопливая посудина, бредущая ни шатко ни валко, раскочегарилась, давай накручивать узлы, раскидывая носом быструю пену.

С какой жадностью вдыхала я этот воздух морских скитаний!

Группа наша являла собой некую версию Ноева ковчега: четверо японцев, двое англичан, семеро австралийцев, шестеро новозеландцев, немцы, шведы, датчане, пара французов, двое русских – это мы с Лёней, подданный королевства Лихтенштейн и два не идентифицированных патрульной службой молодых человека – с какими-то ксероксами вместо паспортов. Слово „fuck“ буквально не сходило с их уст. Всё вперед и вперед летели мы.

Лёня тревожно спрашивал:

– Куда мы несемся, ты не знаешь? Единственное меня утешает, что вокруг люди из культурных стран, не дадут нам вляпаться совсем-то уж в несуразную историю… Вон парень из Лихтенштейна…

И тут из тумана выплыл остров. Его пики и отроги в самом деле напоминали драконьи уши. За ним – другой, потом еще десятки, сотни островов: драконий гребень, хвост, бугры на богатырском теле. Островное царство с неясными, тающими в тумане очертаниями обступало нас, три тысячи рифов и утесов взмывали из недр морских.

– Теперь мы будем знать, что есть такое место на Земле, – говорил Лёня, глядя, как над вершинами островов кружат огромные черные птицы с гигантским размахом крыльев (не орлы и не грифы!), глядя в широкий безбрежный океан, ограниченный только невидимыми восточными материками, глядя направо и налево, туда и сюда, а вернее, никуда. – Представляешь, проснуться утром и увидеть это всё вокруг? Ни лунного света, ни солнечного.

Вальхалла.

Темнеет в южных широтах рано и быстро. Где-то в шесть вечера белесый туман померк, потускнел.

Ветер стих. Когда глушили мотор, наваливалась такая тишина, что всем становилось не по себе. Море колыхалось вокруг как студень, вот-вот и оно застынет, и наше суденышко встанет навечно здесь, среди белоголовых островов. Палуба, мачты, всё покрылось влагой, дерево остыло и потемнело. Ясно, что нам тут не собираются показывать пурпурно-золотые закаты.

На почерневшей глади океана жизнь как-то съежилась и постепенно замирала, день угасал, превращаясь в кромешную ночь.

– В „страну без возврата“ приплыли мы на своем „летучем голландце“. Кур-ну-ги, Шибальба, Дуад, Вы-рий, – невнятно бормотал Лёня, спускаясь посмотреть, куда можно бросить рюкзаки. – Каюты есть тут, интересно? Или внизу полки? Или без всяких полок – рухнул и тушите свет?

Вернулся растерянный:

– Ты знаешь, вся наша каюта… одна большая кровать. Она такая большая, – сказал он, – что места хватит и тараканам – даже о-очень крупным! Мне уже встретились три экземпляра. Одеяла истрепанные, волглая простыня, плоские подушки в наволочках, не стиранные с тех пор, как эта посудина сошла со стапелей. Впрочем, унитаз, умывальник – не „Шота Руставели“, но всё-таки…

Над головами у нас грянули какие-то легкомысленные песни, наши товарищи по мореплаванию выпили и пустились в пляс.

– Остановите музыку, – сказал Лёня. – Тут должна быть полная тишина. Бескомпромиссная. Здесь не место развлечениям.

Его никто не понял и не услышал, да и поразмыслить об этом не было никакой возможности. „Duong Jonq 36“ на всех парусах уносился в темноту. С запада наплывали грозовые тучи, временами сверкали молнии. Окрашивая туман медно-красным светом, они бесшумно метались между небом и водой, как огромные остроконечные копья восьмисот воинов Хеймдалля, Пристанища Ветра, сына бога Одина и девяти матерей – набегающих морских волн.

Внезапно гроза прекратилась. Нас окутала бездонная беспросветная тьма. Мы парили на грани двух миров, это могло кого угодно обескуражить. Люди жались друг к другу боязливо, просили поярче зажечь судовые огни, старались узнать, кто откуда, кем был до этого странного вечера, как тут оказался?

Движок потарахтел-потарахтел и затих. Свет погас. Наступила беспросветная тьма. Отовсюду слышался пушечный перекатистый храп.

Я надела бушлат, взяла ковер, наброшенный на бесприютную кровать, и с неумолимой решимостью отправилась на верхнюю палубу. Лёня поплелся за мной.

Мы поднялись по скрипучим ступеням на самый верх и оказались по ту сторону реальности. Клочья тумана плыли по доскам палубы, демонстрируя проявление, существование и исчезновение миров. Мы свесились за борт и, завороженные, уставились на эту светящуюся массу воды в непрерывном движении. Вода была живой, одушевленной. Какие-то первозданные запахи проникали в легкие, запахи морских трав и камней. Веяло ветерком – до того слабым, что он не мог расшевелить плотную мглистую момру. А всё же и простужаться в этой духоте тоже не хотелось. Поэтому я хорошенько закутала Лёню в пальто, замотала в ковер, уложила его на деревянную скамейку, сама тоже подняла воротник, застегнулась на все пуговицы и стала стеречь его сон.

Дело в том, что я не могу спать на природе. Однажды попробовала переночевать у себя на балконе – поставила раскладушку, легла, увидела над собой созвездия, планеты и луны, только залюбовалась мирозданием, тут мой вестибулярный аппарат забил тревогу, и меня чуть не стошнило.

А Лёня – нет, он мигом заснул в моем платке, завернутый в цветастый ковер, как палестинский лидер. Я же не смыкала глаз. Сначала я боялась летающей тарелки – что Тишкова в этом беззащитном состоянии похитят с палубы инопланетяне.

Потом – что мы растворимся оба в южном морском пейзаже, как соль вьетнамская. Особенно я волновалась за Лёню, он весь вспотел в пальто и в ковре, и я постоянно посматривала, не растворился ли Лёня.

Какой-то мужик вышел на палубу покурить, стал беседовать сам с собой, думая, что он один в целом мире, и вздрогнул, когда мы зашевелились.

Потом я забылась часа на полтора без снов. А когда очнулась – всё было окутано мраком. Океан, как гигантский ворон или черный дракон, поднял крылья над нашим суденышком, прилипшим к его спине чешуйкой или сухой щепкой. Небо исчезло – всё стало океаном или всё – черным небом, понять невозможно, так потемнело вокруг. Вверху было непроглядно черно, внизу вспыхивали и гасли голубые звезды, светился Млечный Путь. И мне показалось, что мир перевернулся.

Вдали проявилось множество островов, словно вырезанные из черной бумаги искусным художником, они вырастали откуда-то снизу и возвышались над моей головой. Они казались мне человеческими фигурами, и почему-то, по неизвестной причине, я угадывала в них силуэты художников, некогда обитавших на Земле. Вон тот большой скалистый остров – это остров Филонов, тот, похожий на дирижабль, – остров Лабас, а этот, прямой и тощий, – остров Соколов Михаил Ксенофонтович, а тот – как будто бы в кепке – Чекрыгин.

Их было так много, что вдали они сливались в сплошную гряду. А прямо передо мной высился одинокий остров. Вдруг я увидела, что этот остров очень похож на Сашу Заволокина. Это его угловатый профиль, длинные руки и немного сутулая спина. Он стоял, не шелохнувшись, по пояс в воде, и только яркие огоньки кружились вокруг, мерцали.

Острова поднимались и поднимались вокруг, они проплывали мимо нашего корабля, увлекая Сашу за собой. Сначала он стоял поодаль, словно не хотел стать частью этого архипелага. Потом медленно повернулся и пошел островам навстречу, волнуя застывшее море, туда, в темную вечную ночь. И вскоре видно было только сплошную горную гряду, тающую во мгле, и пару огоньков, которые долго плыли за кормой, пока и они тоже не погасли. Сначала один, потом второй.

Мы погрузились в холодный белый туман. Исчезло всё: небо, море, корабль, мы сами-то живы? Я протянула руку и почувствовала теплое плечо Лёни.

Когда мы сходили на берег, наш старый кэп попросил заполнить анкету – как нам понравилась его развалюха. Лёня на всё ответил: excellent, и только жилищные условия отметил: good.

Это случилось будущей весной на Пасху в конце апреля. Сашина сестра Таня рассказывала мне:

– Санька позвонил: „Давай, – говорит, – приезжай“. Я в субботу утречком полпятого села в Кинешме на автобус. Приезжаю – около шести обычно еще темно, звонишь, перебудишь всех, Федька заорет. А тут подхожу, свет во всех окнах. Удивленная, поднимаюсь – он уже одетый. „Куда это в такую рань?“ Я подарки достаю – соленостей и вареньев, он так радостно их всегда принимал. Маринованных помидоров полбанки съедал в один присест. А тут: „Ладно, ладно, я скоро приду“. В Измайловском парке вернисаж. Мальчишки из Нижнего, Саня у них покупал иконки, картины, что-то хорошее привезли.

Мы с Лександрой – кофеек, ждем его, вдруг он звонит по мобильнику: „Мне плохо стало. Я тут возбудился, но по-хорошему! Чего я купил, я еще такого не покупал!“

Вот он зарадовался, и ему в голову ударило. Пришел домой: „Ну, всё, – говорит, – девчонки, картину купил – никогда такой не попадалось!“ А самого бьет озноб, мы его одеялами накрыли, вызвали скорую. Он: „Да не надо скорую, пройдет“. С врачами не особо ладил, а у него гипертоническая болезнь. Определили криз. Но, видимо, была аневризма в связи с обилием положительных эмоций. Саня так нам и заявил: „Кто от жадности, от злости погибает, а я – от радости!“

Леонид Болеславович, муж-то Зои Ивановны, профессор, сказал: „Надеяться только на чудо“. Вот мы и надеялись обе.

Ровно неделю Саша лежал в реанимации. К нему никого не пускали, пока Лёня Тишков, как врач врача, попросил завотделением пропустить жену и сестру.

Тот сказал:

– Я боюсь ту черноволосую женщину. Она сидит и чего-то бормочет ему низким голосом… по-грузински. Они что, грузины?

– По-французски, – ответил Лёня. – Она по-французски с ним говорит. Он же ее слышит, понимает…

У Саши как раз спала температура. Ой, хорошо, мы думали.

И надеялись, надеялись.

В храме святителя Николая Мирликийского в Толмачах около Третьяковской галереи отпевали нашего Сашу ликующей песней:

– Христос Воскресе!..

– Да веселятся небесная, да радуются земная, яко сотвори державу мышцею Своею Господь, попра смер-тию смерть…

– Пасха красная, Пасха, Господня Пасха! Пасха всечестная нам возсия! Пасха! Радостию друг друга обымем! О Пасха! Избавление скорби, двери райские нам отверзающая!..

А на кладбище одновременно с Сашей хоронили генерала. Оркестр играл марши, солдаты палили из ружей.

– Правда, Сане понравилось бы, – сказала Саша, – что его салютом провожают?

В ночь на сороковины тетке Але, той самой, чьи первые часы племянник разобрал на винтики с колесиками, приснился сон, что он заходит в ее старый еще дом, замерз – с улицы. „А я как раз борщ наварила, – она говорит, – в огромной кастрюле. Вот он к этой кастрюле – нюхает прям: „Ой, хочу, хочу!““

Они с Таней собрались и поехали в Москву, борщ варить. То думали: ехать – не ехать? А после этого сна решили: едем! Сели на автобус, приехали, наварили борща и давай всех борщом кормить, люди после работы приходили. Ели и слушали, что это Саша борща попросил.

А на стене над диваном висела та картина, какая коллекционеру Заволокину за всю его долгую жизнь ни разу не попадалась, чего он за пятьдесят с лишним лет не видел никогда и не покупал: обыкновенный деревенский пейзаж на берегу реки, несколько желто-коричневых домов, стоящих рядком, открытый дворик, желтые бельевые веревки, на них полощутся от волжского ветра две простыни. Двумя мазками написана фигурка молодой женщины, рядом мальчик на трехколесном велосипеде.

И воздух, такой легкий прозрачный воздух, какой бывает только на высоких волжских берегах, пронизанный солнцем, ясный, чистый, каким мы легко дышали, когда были детьми.

Слышь, Андрюха! Помнишь, мы говорили с тобой и Седовым: ребята, если что – сразу устремляемся к Чистому Свету. Особенно Седов любил по радио у меня в передаче читать "Бардо тхё-дол", священную тибетскую книгу, где раскрывается извечная тайна жизни после смерти и достижения бессмертного сознания. "Близится время ухода твоего из этой яви, – слышался из радиоприемника его таинственный голос. – Будь внимателен. Соберись. Гляди, слушай. Скоро увидишь ты предвечный Чистый Свет. Перед тобой распахнется невероятный простор. Ты будешь плыть, как пушинка, свободно, один. Не отвлекайся, не ликуй, не бойся… – дружески советовал он оцепеневшим радиослушателям кухонных приемников Советского Союза. – Ибо это великая возможность. Сохраняй ясность мыслей. Пусть любовь твоя станет бесстрастной. Хорошо если кто-нибудь прямо в ухо отчетливо прочитает такие слова: "Ты сейчас в Предвечном Свете, пробуй остаться в том состоянии, какое испытываешь"". Это ж наша настольная книга любимая. После Юрия Левитанского.

Пицунда. Семинар молодых писателей. В столовой пока еще незнакомый Седов "случайно" садится за мой стол, расфокусированным взором даоса поглядывает на меня, предчувствуя, наверно, какая важная это встреча в нашей жизни, однако по молодости не веря, что в жизни в принципе могут быть важные встречи.

Внезапно в дверном проеме веранды возникают очертания странного существа, инопланетянина. Лик Божий явственно проступал сквозь его лицо, сиянье сини окружало его. Слегка улыбаясь, лавируя между столами, спокойно глядя мне в глаза, он направляется к нашему столу.

В тот май тебе было двадцать пять, мне тридцать три – у меня семья, дети, собака. Я почувствовала, что я Ассоль с полностью состоявшейся судьбой, когда вдруг на горизонте возникли алые паруса.

– Это мой друг. Красавец, правда? – сказал Седов, заметив мое ошеломление. – Я таких красавцев нигде больше не встречал.

– Вот и я тоже не встречал таких красавцев, как я, – сказал ты, подсев к нам. – Серьезно говорю, – продолжал ты. – Ведь мы с Седовым решительно покончили с ироничностью. Совсем. А то даже пукнуть не могли. Иронично не получалось, а просто, без затей – душа не лежала. Прямо живот стал дуться. …А тебе нравится, как он пишет?

– Нравится, – твердо говорю я.

– Она ничего не читала, – сказал Седов.

– А говорит, что нравится. Молодец. Мне тоже нравится, как она пишет. Хоть я и не читал.

– Да большинство писателей лучше не читать, чтобы сказать, что они хорошо пишут, – заявил ты.

– Чтоб так сказать про этих писателей, – говорю, – им лучше было бы и не рождаться.

– Конечно! – ты обрадовался. – Так и говорили бы: "Если б Маринка Москвина родилась, она бы такое написала!.."

Час пробил. Мы, трое, встретились.

Без путевки, без приглашения ты приехал в Пицунду к Седову, который в то время работал дворником на московском Рождественском бульваре, и его торжественно пригласили на этот приморский семинар в награду за эпохальные сказки "Про мальчика Лёшу, который превращался во всё-всё-всё".

Со свойственной тебе непринужденностью ("не на нашем уровне волноваться, где мы будем спать и что мы будем есть") ты мгновенно просто так получил и стол, и кров, все до одной женщины Пицунды ахнули не хуже моего, увидев тебя – в голубом джинсовом костюме прогуливающимся по берегу, май, море, розы, песчаный пляж, кофе по-восточному в "Правде", виски со льдом в Доме творчества кинематографистов, красное вино домашнее льется рекой…

– Это наш семинарист? – недоуменно спрашивал руководитель семинара Иванов, наблюдая, с каким размахом ты получаешь абсолютно несанкционированные удовольствия от жизни.

– Это мой лучший друг, – отвечал ему Седов.

– Где этот подонок Антонов? Я что-то по нему соскучился, – спрашивал потом Серёжа Иванов, когда долго тебя не видел.

Ты улыбался, обнимал его, отвечал с любовью:

– Где Лермонтов? И где Пушкин? Отчего мы живем теперь в мире Ивановых?

Справедливости ради надо отметить, что в Дом творчества писателей вы с Седовым не груши приехали околачивать. Седов в авоське привез с собой печатную машинку поэта Володи Друка. И вы неустанно трудились над эротическими притчами под названием "Новеллы о любви и смерти", страшилками про Ленина и Сталина, а также матерными хокку, публично оглашая их перед смущенными молодыми детскими писателями, съехавшимися в Пицунду со всего Советского Союза.

Помню ваше "японское" трехстишие:

Вы эпатировали всё побережье, хватали без разбору девушек за задницы, дико танцевали – одинаково обстриженные, чем-то ужасно смахивающие друг на друга, уж слишком нежные и утонченные на вид, то ли вы голубые, то ли сумасшедшие, полностью непредсказуемые – от вас чего угодно можно было ожидать.

Вы нарочно просили меня:

– Почитай что-нибудь.

Я читаю, стараюсь. А вы:

– Хуйня какая!

– Меня чуть не стошнило несколько раз!

Вспомни, вспомни, как вы доводили меня до слез. Как орали на всю столовую:

– Маринке Москвиной муж изменяет!!!

Однажды ночью я гуляла у моря. На берегу туман. Море: ш-ш-ш!.. Смотрю – вы идете вдвоем. Вы шли и тихонько пели – пели, а может, молились. Увидели меня:

– Крокодил! – замахали. – Иди сюда!

Потом опустились с головой в туман и двинули ко мне на четвереньках. Я села к тебе на спину, и мы поехали вдоль берега в этом тумане. Море: ш-ш-ш! Небо в звездах. Стоит ли говорить, что эту ночь я не забуду никогда?

Про тебя ходили легенды, что ты был манекенщиком у Зайцева. Что ты экстрасенс, целитель, ученик Джуны. Этакий герой из кинофильма Отара Иоселиани.

– Хотел бы я посмотреть, – говорил умудренный жизненным опытом Седов, – каким будет Андрюха, когда станет взрослым. Наверное, деловой, в костюме, с дипломатом…

Впрочем, на свое выступление Серёга пришел в твоих джинсах голубых, в твоей куртке и даже в твоих ослепительно белых носках. Он ведь всегда снимает ботинки на светских раутах, особенно на сцене. Так что Седов был просто неотразим.

Гордясь другом, ты сидел в первом ряду – в его трениках с вытянутыми коленками, в его разношенных сандалиях на босу ногу и в его майке с нотами и словами песни "Я люблю тебя, жизнь!" на груди.

Седов имел оглушительный успех. Все так хохотали, так радовались. Отныне он сделался признанным гуру в детской литературе и стал всех поучать.

– Полегче, полегче, – говорил нам Серёга. – Сказочный ход и – прямое попадание от бога. Как начнешь требовать, ничего не выйдет.

– Надо быть "злей" на сюжет! – говорил он, дописывая мои сказки. – Тут надо как? Бить, бить, бить в одну точку, а потом – раз! И перевернуть всё с ног на голову!

Там, в Пицунде, Юрий Кушак подарил мне книжку своих стихов. Вы схватили ее, полистали высокомерно… Кушак был руководителем поэтического семинара. А все на свете семинары – вы говорили, – это когда зрелые дебилы учат жизни дебилов начинающих.

Ты начал вслух читать:

– Аты-баты, Шли солдаты, Аты-баты, На войну…

Аты-баты, Шли солдаты… Защищать свою страну. Не солдатик оловянный С оловянною трубой, А трубач в тиши туманной Сбор играет боевой… …Я над кручею стою, Я, как дедушка, пою. "Ты не вейся, черный ворон, Над моею головой… Черный ворон, Я не твой!" А наутро снова бой. …Воют в небе "мессершмитты", Бьют зенитки по врагу… Это я совсем убитый Умираю на снегу.

За тебя, родная школа, И за мир на всей земле… Вот тогда-то уж, Мешкова, Ты поплачешь обо мне!..

– Я открыл для себя Кушака! – сказал ты, потрясенный. И мигом сочинил:

– Да! Хорей у Кушака больше ямба Маршака!.. – двусмысленно подтвердил Седов.

С этими стихами вы ввалились в номер к Юрию Кушаку, приплясывая, без стука, обняли его и по очереди благодарно прижали к груди.

Из знаменитостей в Доме творчества отдыхал психолог Владимир Леви. Ты заинтересовался. Долго разглядывал его биополе. Пришел к выводу, что аура у Владимира Львовича – черная и прозрачная.

Леви с этой своей черной аурой как ни в чем не бывало ухаживал за моей подружкой Светкой. Они о чем-то поспорили – "на желание". Светка приходит ко мне и говорит:

– Загадай какое-нибудь желание? А Леви исполнит.

Я говорю:

– Попроси, чтоб Седов с Антоновым меня никогда не забыли.

– Не трать желание, – сказал Седов. – Мы тебя и так не забудем.

– Тогда пусть в нашем туалете появится туалетная бумага!

Часа не прошло, смотрю: на холодильнике – рулон туалетной бумаги. И надпись: "Марине от Леви". Я это долго расценивала как чудо. А спустя много лет узнала, что ее Седов с Антоновым купили.

Седьмого мая у Светки был день рождения. Все собрались, выпили вина. Ты и Седов на протяжении часа неутомимо приплясывали (как последние идиоты) и распевали частушки типа: "…В общем, неудобно, зато бесподобно…" Вы уморили нас народным фольклором.

Потом ты сел за стол, помолчал и вдруг запел в тишине, знаешь, я всегда это вспоминаю как очень важный момент, судьбоносный для нас, так ты тогда запел – лучше всех на свете, ты слышишь или нет? Глаза закрыл, поднял вверх указательный палец, вроде акцентируя каждую строку, каждый вдох этой песни и каждый выдох, ее простор и пустоту. Мне даже страшно за тебя стало. Будто ты пел о себе самом.

– А первая пуля… А первая пуля… А первая пуля, дура, ранила коня… А вторая пуля… А вторая пуля… А вторая пуля, дура, ранила меня…

Потом все напились, бузили ночью на крыше. Толстый Колька Ламм завалился к нам со Светкой в номер и занял мою кровать. Мы пытались его вытолкать, но он с огромным артистизмом изобразил сердечный приступ. Стал издавать какие-то ужасные предсмертные хрипы. Мне пришлось лечь на кожаном диване в коридоре.

Помнишь, наутро я, ты, Воскобойников с Наташей, Коля Ламм и Яхнин поехали за пивом? И я попросила фотографа снять нашу компанию, хотя все были с похмелья. Я забралась на голубого слона из папье-маше. Ты встал рядом. Я взяла тебя под руку.

…И теперь ты, Андрюха, всегда со мной, даже смерть не разлучит нас.

Кстати, знаешь, что наш Колька Ламм четыре года назад вдруг внезапно умер от инфаркта? Пришел домой, вроде всё нормально. Лег спать. А ночью приступ.

Промозглым зимним деньком проводили мы его, совсем не таким лучезарным, каким мы запечатлены на фотографии в Пицунде.

Недавно иду по Новодевичьему кладбищу. Вижу, на центральной аллее – справа Федор Иванович Шаляпин, а слева – Ламчик: большой улыбающийся портрет – веселый, бородатый, добродушный. Там похоронен Анькин дедушка, профессор. Он его и приютил.

Я рассказала Седову, а Серёга – с уважением:

– Наш Колька Ламм, он всегда хорошо устроится.

В Пицунде началась предотъездная суета.

– Хаос. Нет гармонии, – сказал ты задумчиво, встал и всё надел на себя свое, явно собираясь отправиться в какие-то неведомые нам прекрасные дали.

Я очень испугалась, что мы больше не увидимся. И попросила у тебя фотографию на память.

– Держи, Маринка, – сказал ты. – Даже не одну, а три! – и в порыве великодушия протянул мне три одинаковые фотокарточки "три на четыре" – на что ты там сфотографировался перед отъездом в Пицунду? На пропуск на завод?

Из окна я видела сквозь цветущее гранатовое дерево, как ты сел в автобус и уехал.

– О благороднорожденный, в тот момент, когда твое сознание отделилось от тела, ты должен увидеть сияние Чистой Истины, неуловимой, сверкающей, яркой, ослепительной, чудесной, величественной, лучезарной, похожей на мираж, который непрерывным пульсирующим потоком пронизывает весенний пейзаж. Не пугайся его, не страшись, не ужасайся – это сияние твоей истинной сущности. Познай его, и тогда серебристый свет будет сопровождать тебя повсюду, – читал Седов у меня в радиопередаче, после чего мою авторскую программу прикрыли на время, а редактора Жанну лишили квартальной премии.

Вдруг, уже в Москве, ты звонишь и говоришь:

– Ну-ка переведи мне кое-что на английский язык. Это мое заявление в посольство Норвегии – почему я решил туда поехать и остаться.

– Но я не хочу, чтобы ты уезжал! – говорю.

Я страшно обрадовалась, что ты позвонил.

– Тогда всё в твоих руках, – ответил ты. – Можешь так перевести, чтобы никто ничего не понял.

Мы встретились в гостях, и тебе не понравился один мужик, незнакомый нам, слишком уж чернобородый и черноглазый. Ты раздул ноздри и неожиданно разозлился:

– Смотри, в каком коконе сидит человек. Я могу этот кокон раздолбать в один момент. Могу сглаз навести, порчу!..

Но ограничился тем, что, когда этот бедолага встал из-за стола и оказался нечеловечески великанского роста, воскликнул восхищенно:

– Ну ты длинный – обосраться можно!

Хотя вряд ли тебе удалось бы кого-то сглазить. Ведь ты настоящий белый маг. Уж я-то в этом деле разбираюсь. Чтобы от тебя особо не отставать, я специально ходила на курсы экстрасенсов.

Помнишь, я, ты и Седов были у Володи Друка на новоселье? И Вовкина жена, Ольга – у нее всегда какая-то тяжесть на душе, – попросила меня поправить ей биополе и научить заряжаться от космоса. Мы удалились в отдельную комнату, она уселась на табуретку, а я стала кружить над ней, расправив крылья, помавая и произнося волшебные заклинания.

Ты заглянул в комнату, улыбнулся и тихо закрыл дверь.

На обратном пути сказал мне:

– Махать руками это ерунда. Даже Кашпировский не машет руками, а только сидит и пялится с экрана.

– Представляю, – ответила я, – какое на Ольгу это произвело бы неприятное впечатление.

– А ей можно вообще ничего не говорить, – сказал ты. – Даже к ней в гости не ходить. Села у себя дома на кухне и сделала свое дело. Это как нищему незаметно положить в карман рублик.

Однажды мы возвращались от Седова – был жуткий снегопад. Мы зашли в телефон-автомат, ты кому-то хотел позвонить. И вдруг начали сочинять сказочную повесть, как один Пахомыч, ему тоже надо было из города позвонить по серьезному делу, заходит в автомат, набирает номер. "Бум-бум-бум!" – ему постучали монеткой в стекло. Тот обернулся, а за ним в очереди… черт-те кто за ним стоит!

– Вы попали в волшебную страну, – сказали Пахомычу в трубке. Он выходит, а мир вокруг него разъезжается по швам. Мы вышли из автомата, снег в глаза, не видно ни зги! Какая-то пушкинская мела в тот вечер метель! И неожиданно из снежной мглы крикнули:

– Челентано!

Ты остановился.

Так я узнала про это шикарное прозвище.

Мы везде гуляли втроем, весной, осенью, зимой ходили по бульварам, полная расслабленность, вы с Седовым всё время хотели то театр сотворить, то кино…

– Мы могли бы делать кино, – ты говорил, – собрать несколько живых людей и сделать. Как эти англичане – трое – всех оскорбляют и смеются надо всем, что свято для Англии. Берут, например, спор протестантов и католиков: можно или нельзя пользоваться противозачаточными средствами. Сюжет такой. В огромной комнате двадцать человек детей. Входит изнуренный отец и говорит: "Дети мои! Ужасное известие". Все: "Папа, папа! Что случилось?" – "Меня лишили работы. И теперь я не смогу вас кормить. Придется мне сдать вас на медицинские эксперименты. Другого выхода нет". Мать постоянно стирает, изнуренная. Ее играет мужик. "Есть выход, – говорит один мальчик. – Оторвать тебе, папа, яйца". "Нет, – возвышенно говорит отец. – Что Бог подвесил, должно висеть". С песнями идут дети на медицинскую экспертизу. Там протестанты и католики спорят – пользоваться презервативами или нет. С религиозной точки зрения.

Так мы болтались иногда целыми днями и строили прожекты. То зайдем в ТЮЗ на "Елизавету Бам", кто-то тебе оставил контрамарку. Ты шагаешь по улице, залитой солнечным светом, будто на подиуме, – в новой кожаной куртке, небрежно махнув рукой знакомым девушкам в "шевроле", а мы с Седовым стоим и глядим на тебя восхищенно.

– Тибул, – говорит Седов.

Ты проходишь в кассу.

– Вам сколько контрамарок? – спрашивают у тебя, хотя билеты распроданы на год вперед. – Одну?

– Три!

Седов снимает сандалии, забирается с ногами в бархатное кресло на первом ряду. Естественно, больше десяти минут сидеть и смотреть, как играют другие актеры, вы не можете. И вот он опять надевает сандалии, и мы направляемся в "Пингвин", где я покупаю на всех мороженое: нам с Седовым – банановое и ванильное, а тебе – шоколадное и малиновое. Идем, едим вафельные рожки, встречаем знакомых, даем откусить. Мы тогда очень много знакомых встречали на улице, где они все?..

Как-то раз повстречали композитора Шаинского. Он меня увидел, стал рассказывать, что сочинил серьезное музыкальное произведение (а то за песни маловато платят!). И уже исполнил его с оркестром во Владивостоке.

– Очень большое! И очень серьезное, – для пущей важности повторил крошечный Владимир Шаинский, горделиво поглядывая на тебя снизу вверх. – Я его назвал "Клавир".

– …Хорошо темперированный? – спросил ты участливо.

– Ну, желаем, чтобы ваши доходы, – сказал ты ему на прощание, – выросли крупнее дальневосточных крабов!

А иной раз закатимся на какой-нибудь литературный семинар… Помнишь, кто-то читал трагический рассказ, как один негодяй собрался утопить котенка. И всё никак у него не получалось. То одно помешает, то другое.

– Тут надо так, – сказал ты. – Вот он решил, значит, извести своего котенка, но это было невозможно. То он себе руку отрубил, когда хотел его топором зарубить, то камнем ногу себе перебил в трех местах. Еще разные попытки предпринимал на протяжении рассказа, практически всего себя изувечил. А котенок рос, рос и вырос большим пушистым котом, который очень любил своего хозяина…

Как-то на Чистых прудах встретили твоего приятеля Дика, дворами, дворами пошли к нему в гости, он сторожил черную лестницу в Булгаковском доме на Садовой.

– Если кого-нибудь будут убивать, – сказал Дик, – я крикну и вспугну.

Выселенная квартира, опустевший гулкий "коммунал". Сели пить чай ни с чем. И ты поведал нам страшные древнегреческие мифы про ваши раскопки в Тамани, как ты пошел за вином, притащил десять литров, выпили, вдруг явился какой-то субъект и начал оскорблять археологов. Те погнались за ним с лопатами, пока он не прыгнул с обрыва и не исчез в клубах пыли.

Тот набрал уголовных элементов, ночью прикатили. Все спали в домике, ты в палатке на улице, а товарищ твой, голый, дремал безмятежно в кустах сирени. Видишь, как я запомнила всё в деталях? Они тебя побили, но ты не очнулся. Тогда побили в кустах сирени твоего голого товарища. И двинулись в дом убивать остальных. Но пока они закурили и стали думать, кого убивать, кого нет, прибежал Телюшин с саперной лопатой, встал в дверях – тоже голый, естественно, – и закричал: "А ну подходите! Сейчас всех буду убивать без разбора!!!"

– А от страха и волнения, – ты рассказывал, – у него началось непроизвольное мочеиспускание. И вот стоит такой голый, ссущий, с саперной лопатой. Те поняли, что мы нормальные ребята, и пошли на попятный. А он: "Нет!!! Подходи!!!"

Потом мы с тобой забрели в ЦДЛ. А там вечеринка. Юрий Коваль, Сергеев Лёня. Ты затих, ушел в себя, а потом и весь ушел. Я видела, как ты уходил по Никитской, сначала медленно, как бы: догоняй! – с горящей в темноте сигаретой, потом незаметно убыстрил шаг, перешел через дорогу, свернул за угол дома и исчез.

Ты прекрасно приходил и – не прощаясь, не оборачиваясь – уходил:

– Я ухожу, как воздух между пальцев!

Втроем гуляли мы в Ботаническом саду.

– Ну? Куда пойдем? – спросил Седов на развилке дорог.

Ты посмотрел на небо:

– Вверх. И разлететься в разные стороны.

"Ты умер, пойми это. Будь осторожен и внимателен.

Не спеши. Не пугайся. Тело, которым ты сейчас обладаешь, оно не из плоти и крови, поэтому, оглядев себя, мы обнаружим, что стали прозрачными, что наше тело – всего лишь игра света, бликов. Ты не стеснен плотью, ты можешь проникать сквозь толщи стен, скал и даже гор. Теперь ни звуки, ни видения, ничто не причинит тебе вреда: ты больше не подвержен смерти. Стоит распознать это и не испугаться – вмиг придет спасение. Откроется тайная тропа…"

Муж мой Лёня уехал в Америку, у него в Вашингтоне выставка. Вдруг телефонный звонок: незнакомый голос – издалека, пробиваясь сквозь помехи.

– Маринка, это Антонов. Запиши адрес, я в больнице, возьми меня отсюда.

Ты попал в больницу с ножевым ранением, рана слева на шее, лезвие чудом не задело сонную артерию.

Я приехала. В палате семь человек. Сам бледный, забинтованный, еще раз повторяю – чудом оставшийся в живых, мне шепчешь на ухо:

– Смотри, у моего соседа аура – как траченная молью. Не биополе, а зубчатая кремлевская стена. Маринка, забирай меня скорей. Иначе сколько ж я могу тут находиться?..

Как я решилась?!! Мы ехали в метро в час пик – никто не согласился нас подбросить до "Красногвардейской". Зима, куртку мы твою не нашли, ты едешь в моем свитере, стоя, в переполненном вагоне.

Я тогда спросила у тебя: что ты думал, когда это случилось? Какие-нибудь мысли были?

– Конкретно – нет, – сказал ты. – Мысль была одна – жить. Больше ничего. Видимо, прошел какую-то серьезную кармическую отработку.

Да, мощный у тебя, Андрюха, ангел-хранитель. Надеюсь, он тебя охраняет и там, где ты сейчас. Но тогда он меня гонял и в хвост и в гриву. Клянусь, мое дело сторона. Бинты, мазь Вишневского, стирка, готовка, массаж – курс реабилитации по полной программе. Всю меня без остатка они бросили на это предприятие.

Ты медленно приходил в себя. Всклокоченный, небритый, забинтованный, в моей тельняшке, в бабушкиной душегрейке, как раненый моряк с подорванного врагами эсминца, неделю лежал на диване и неотрывно смотрел телевизор. Даже ручку переключателя отломил, к возмущению моего ребенка.

В сортире у меня базировался толстый том "Мок-шадхармы". Я его старательно изучала.

почитывал там и ты тоже, а что тебе оставалось? – Однако! Какие книги прорабатываешь в отхожем месте, – заметил ты иронично. – Вот интересно, после смерти мы с тобой окажемся в одной тусовке?

– Хотелось бы, – ответила я с надеждой.

– Могу себе представить, – проговорил ты царственно, – сколько тебе таких "Мокшадхарм" еще придется проштудировать, прежде чем удастся туда попасть.

Впрочем, за то время, что ты со мной вел общее хозяйство, мы написали мюзикл – про Каина и Авеля. Там была фраза, мы гордились ею:

"Бедный Авель! …И Каин тоже бедный".

Седов нас похвалил.

Когда тебе стало полегче, ты встал с дивана, принял душ, побрился, надел всё мужа моего Лёни – и, уходя, произнес на пороге с улыбкой:

– Вот мы с тобою и пожили вместе…

Больше этой одежды никто никогда не видел, в том числе и ты.

– Я перерыл все антресоли, – сказал ты чистую правду. – И ничего не нашел!

Видимо, предназначенье мое в твоей жизни сбылось, исполнилось именно так, как это было задумано свыше, ибо мы с тобой больше почти не виделись.

Иногда я звонила тебе и спрашивала:

– Андрюха, ты меня узнаёшь?

– Только последний дурак может не узнать тебя, – отвечал ты.

Редко-редко звонил и ты мне, и мы разговаривали, будто ты ушел от меня лишь вчера, а не много лет тому назад.

Кстати, что интересно, ты, такой необязательный, всегда приходил на выставки к Лёне, когда мы тебя звали. И очень удивлялся, почему такой великий художник на протяжении многих лет рисует, лепит, из камня вырубает, льет из стали, во всевозможных формах созидает какую-то большую красную ногу с маленькой головой, которую он зовет "даблоид"?

И вот на одной из последних твоих фотографий – стоишь ты с так и не разгаданным тряпичным даблоидом под мышкой на фоне громадного желтого флага с такою же красной ногой, и с обеих сторон окружают тебя картины на стенках с изображениями опять же – ноги с головой.

Я разве не говорила тебе? Это двойной иероглиф Пути, плотно заполненного семенами всех сил и вещей Вселенной, того самого Пути, который волнует Лёню Тишкова не меньше, чем он волновал и манил всегда нас – меня и Серёгу Седова, а также Андрюху Антонова по прозвищу Челентано.

Ты бережно держишь даблоид, и Лёня фотографирует тебя – для меня.

Летом ты построил дом на берегу моря в Лазаревском, неподалеку от твоей любимой Тамани, и около дома разбил цветущий сад.

– Я вырыл цветущую акацию в диком месте, посадил у окна, и она продолжает цвести, представляешь? Ты, конечно, приедешь с Седовым туда? Я тебе покажу и балкон, и камин.

Ты звонил в середине сентября. А в середине октября ко мне пришел Седов, принес нам с Лёней лекарства, мы заболели, и говорит:

– Вот, лечитесь и никогда не поступайте так, как некоторые…

– Что, кто-то умер? – спросил Лёня.

– Да, – ответил Седов.

– Кто? – я спрашиваю.

– …Андрюха.

Свет померк. Я увидела, как это бывает на самом деле. Не фигурально говоря. Билли Пилигрим, Певчий Дрозд, Маленький Принц, Теофил Норт – все они умерли в этот момент. Такие дела.

– Тебе покажется, что я умираю, но это неправда, – услышала я голос кого-то из них, не разобрала, кого именно. – И когда ты утешишься (в конце концов всегда утешаются), ты будешь рад, что знал меня когда-то.

Но эта история еще не окончена.

Слышь, Андрюха, я буду упорно штудировать всякие духоборческие книги, чтобы в конце концов оказаться по крайней мере поблизости от той тусовки, где можно встретиться с тобой. Хотя ты сам ничем подобным себя тут не утруждал, спокойно обходясь поэтом Юрием Левитанским, подаренным тебе и мне в свое время Серёгой Седовым.

Твой томик Левитанского – один из наших трех – дала тебе с собой твоя жена Ленка в комплекте с перочинным ножом и флягой на всякий пожарный случай в ту дальнюю дорогу, где один Бог знает, что может пригодиться.

Вдруг в конце апреля пошел снег. – Как же так? – удивлялся мой брат Юрик. – Такой холод? Ведь могут цветы замерзнуть! Апрель, новая весна – снежная, холодная, а всё равно – весна есть весна, и ты дожил до нее! Почему-то весной мне всегда приходит это в голову.

В тот день я уговорила Юрика вместе сходить в театр "Эрмитаж" на спектакль швейцарца Петера Риндеркнехта – "с музыкой и куклами (так было написано в афише), для любопытных зрителей от восьми лет и старше…"

Мы-то с Юриком гораздо старше. Юрик вообще уже весь седой. Мы с ним так редко видимся. Юрик – военный геодезист, майор, всё время командировки, живет он один с двумя попугаями: желтенький Петька и зелененький Чапай.

Еще у него есть рыбки.

– Это моя большая холоднокровная семья! – с гордостью говорит о них Юрик.

Уезжая в командировку, брат оставляет мне червей в холодильнике и записку:

"Машка! Не клади продукты на червяков, а то им душно".

Юрик соорудил такой большой аквариум во всю стену, что однажды пол не выдержал тяжести и аквариум у него провалился в нижнюю квартиру.

Все остались живы, к немалому своему удивлению, – и соседи, и братец, и огненные барбусики, даже золотые вуалехвосты и нежные полосатые скалярии почти не пострадали, а сом Алёшка отделался легким испугом. Но всё же не хотелось бы останавливаться на этом случае подробно.

Билеты я упросила по телефону забронировать нам заранее и очень благодарила кассира, что Юрику не понравилось.

– Почему ты заискиваешь перед кассиром? – спросил он строго. – Кассир должен благодарить покупателя, а не покупатель – кассира.

Зато он был страшно доволен, что в фойе стояли разные телевизоры и музыкальные центры фирмы "Самсунг". Юрик просто помешан на музыкальных центрах. Всю зарплату целиком он тратит на джазовые диски, а над аквариумом у него висит многозначительный плакат:

"Огонь любви разгорается от мелодий!"

В театр "Эрмитаж" он пошел со мной только потому, что я пообещала ему обалденный концерт на контрабасе. Мол, Петер Риндеркнехт – великий швейцарский контрабасист. И показала ему на афише – издалека – лохматого великана черноволосого, тот в красном бархатном фраке и бабочке самозабвенно играет на контрабасе.

Когда оказалось, что контрабас Петеру служит "волшебным ящиком", вертепом, весь свой театр он упрятал в контрабас! – Юрик не мог скрыть разочарования.

– Ой, какой у него пыльный бархатный фрак, – недовольно зашептал Юрик. – Вообще театральные люди мне кажутся очень пыльными. Театр – это скопище пыли. Мы не замечаем пыли в обычной жизни, – шептал он, – а в театре – то ли оттого, что свет слишком яркий? – одна только пыль.

Он ворчал и ворчал, но я не жалела, что завлекла его сюда, хотя бы и обманом.

Мне так хорошо с ним всегда, я в детстве от него не отставала. Куда он, туда и я. Я и за пивом им бегала, только бы не прогоняли.

Юрик мне брат по маме. Отец Юрика – военный. Мама говорит: "Он вернулся с войны – такой герой, тяжелое ранение, и всё показывал какой-то необычайный орден, который, как потом оказалось, он не заслужил, а просто нашел в Румынии…"

Но всё равно Юрик для меня роднее брата. Я иногда размышляю: с чего началась моя божественная удача в этой жизни? И понимаю – с того, что всё мое детство длиною в жизнь я провела за его широкой, надежной спиной.

Если б кто-нибудь спросил у меня, чего я ищу, что я больше всего ценю в этом мире, я бы ответила: не любовь (она вечно оканчивается скандалом), не дружбу (дружба тает с годами, рассеивается, превращается в воспоминание), а братство – братство я ставлю превыше и дружбы, и любви, потому что это единственное, мне кажется, на что можно положиться.

Но был момент – даже Юрик закайфовал: когда сам артист наконец-то расслабился, сел на стул, открыл в контрабасе дверку, а там – настоящая кофеварка. Он стал варить себе кофе, чудесный запах распространился на целый зрительный зал, и вот он лениво извлек из контрабаса открытку с изображением, может быть, южной Италии и прочитал:

"Дорогая мама! У нас всё хорошо! Микелле в полном порядке, он в тюрьме…"

Петер Риндеркнехт сидел на сцене и наслаждался чашечкой кофе, а мне этот эпизод понравился больше всего, потому что я сама очень люблю сесть где-нибудь в хорошем месте – немноголюдном, с Юриком, в тепле и тишине, пускай даже в "Макдональдсе", пить капучино с жареным картофелем, есть ванильное мороженое, ну, можно взять ещё по слоеному пирожку с ежевикой…

Юрик что-то рассказывает из своих путешествий по Уралу, Сибири и Дальнему Востоку. Эти истории обычно связаны с каким-нибудь подвигом, который он совершил. То на Севере из ледяной воды вытащил стопудовых мужиков утопающих, то в сибирской деревне вытянул из горящего коровника коров. А однажды на даче в Кратово он меня спас от неминуемой гибели, когда я в лодке на пруду подавилась огурцом. Другой бы растерялся, а Юрик – нет. Он схватил меня за ноги и так стал трясти, что огурец вылетел и упал в воду!

После чего брат всегда интересуется: как мои дела на издательском фронте?

– Если никто не издаст твою книжку, – он всякий раз говорит мне, – ты только не расстраивайся. Я ее опубликую за свои деньги. Да, армия сейчас не в почете, наука в загоне – ничего, подкоплю, затяну ремень потуже – …и твоя книга найдет своего читателя! Иначе зачем ты ее написала?!..

С книжкой вот какие дела: книжки пока нету. Только публикации в журналах – главы, отрывки, фрагменты… Но всё полностью готово, чтобы она появилась. В зеленой картонной папке лежит эта повесть – я назвала ее "Загогулина" – о моем босоногом интернатском детстве. ("Как??? Вы учились в интернате??? – воскликнули в одном издательстве, возвращая мне эту папку. – Ни за что бы не подумали! У вас такой взлелеянный вид…")

А что такого? Родители уезжали на полгода за границу, бабушка отказалась остаться с двумя детьми, тем более Юрик был трудный подросток, и меня уговорили пойти учиться в интернат, хотели ненадолго, а я пообжилась, привыкла и отмотала там четыре года.

Но с книжкой пока не вытанцовывалось. Раз как-то позвонили из очень странного издательства (сами позвонили!). Издательство "Восход". Бывший "Спутник".

– Ало! – произнес мужской голос, после чего этот человек то ли глубоко вздохнул, то ли зевнул. – Ну, что вы там? Детская писательница?

– …Да, – говорю, немного удивленная началом нашего разговора.

– А есть у вас, – спрашивает, – какой-нибудь "готовый романс"?

– ???

– Ну что-то готовое, – он объяснил. – Так у нас дед говорил: "готовый романс" или "неготовый"…

– Есть-есть! – говорю я обрадованно. – Абсолютно "готовый романс"!

– Тогда соберите, что у вас есть, и позвоните Владимиру Абрамычу. На детскую литературу сейчас льготы, ее выгодно печатать. Только лапшу ему на уши не вешайте, а то некоторые "классики" рассядутся в кабинете и тюльку гонят часами о своих достижениях. Он там чуть в обморок не падает. Чтобы словам было тесно, а мыслям просторно. Надеюсь, вы меня поняли. Вот семь его телефонов. Он возьмет рукопись и отнесет в типографию.

– А вы кто?!! – я спрашиваю.

Он – лениво:

– Да какая разница?

– Так вы что-нибудь читали – мое? – растерянно спрашиваю.

– Ну, знаете! – воскликнул он возмущенно. – Я уже вышел из этого возраста. У вас там что – проза или стихи?..

– Я бы предложила повесть под названием…

– Понял. Сейчас я им позвоню и скажу что вы придете. Если они меня не пошлют, – достойно добавил он. – Вы как расходитесь-то? Хорошо? На прилавках не залеживаетесь? Выйдет всё путем, отстегнете мне там немного – сколько не жалко, когда получите…

Потом мне сказали: названивал некий литературный агент Барыкин, видимо, его настоящая фамилия Барыгин. Когда-то он учился в школе для одаренных детей, подрос и двинулся по пути накопления капитала и страшного корыстолюбия.

На другой день он опять объявился:

– Звонили? По семи номерам? Нигде никого? Тогда зачеркните все эти телефоны и больше никогда по ним не звоните. Вы слышите? НИКОГДА! А позвоните по этому номеру, позовите Семен Михалыча. Не провороньте, ситуация меняется каждую минуту.

По новому телефону опять никто не подошел. И я его тоже вычеркнула.

– Вот жук! – вскричал Юрик, когда узнал о переговорах с Барыкиным. – Если он когда-нибудь еще позвонит, этот пройдоха, гусь лапчатый, отсылай ко мне. Я найду, что ответить таким пронырам.

А я смотрю на него, и такое ощущение блаженное, будто я уже давно на том свете и меня выпустили оттуда погулять.

– …Да! Как у тебя с книжкой? – поздно вечером позвонила старая моя редактор Юля. Старая, веселая, я ее обожаю. Недавно ей пришлось уйти из издательства – у Юли катастрофически "садится" зрение.

– Никак, – я говорю.

– Тогда тащи рукопись! – сказала Юля. – Хорошие новости! Одна моя знакомая всю жизнь работала в "Аэрофлоте" и сколотила крупный капитал. Теперь она решила выпускать литературу для детей. Я буду главным консультантом. Первой ласточкой издадим Раскина "Как папа был маленьким". Второй – с моей легкой руки – будешь ты.

И вот я взяла свою зеленую папку, она у меня считается счастливой, на ней начертано большими буквами название "Загогулина", и с этой папкой явилась к Юле.

Сидим с ней на кухне, пьем чай, она говорит:

– Елена со своим капиталом – как снег на голову свалилась! А я думала – всё, теперь буду сама рассказы писать. Решила написать рассказ про свою няню. Хотя она не была мягкой, она была очень жесткой. Когда я канючила: "Во-от, мне скучно…" Она отвечала: "Щас! Я тебе в жопу оркестр вызову!"

В дверь позвонили. Юля пошла открывать. Я приосанилась и застыла с приветливым выражением лица.

В прихожей зазвучали голоса – певучий, Юлин, и – чуть хрипловатый, низкий, ну, как такие называют? Грудной, волнующий, и – чтоб меня разорвало и три раза подбросило – до ужаса знакомый. Ведь у меня абсолютный слух на это дело, я фанат интонации! Если я слышу в голосе мелодию, сверхзвук, музыканты его называют эвфония, меня бросает в жар. Особенно такие вот грудные голоса с богатой модуляцией я чую за версту, как сеттер селезня. Хоть раз услышал мимолетно – запомнил навсегда!

Я встала.

В кухню вслед за Юлей – трах-тибидох-дох-дох! – вошла Елена Фёдоровна Голицына собственной персоной, мой бывший ночвос – это значит ночной воспитатель – из того далекого интернатского детства, о котором я сквозь смех и слезы поведала в "Загогулине".

Конечно, она возмужала, потучнела, но все эти позднейшие наслоения не скрыли от моего взора ее немного резковатые, но, в общем-то, прекрасные черты.

– Знакомьтесь, автор "Загогулины", – представила меня Юля. – Хотя, по-моему, назвать книгу "Загогулина" – всё равно что назвать ее "Херовина". А это наш будущий издатель…

– Здравствуйте, Елена Фёдоровна, – сказала я.

Елена пристально посмотрела на меня и говорит:

– …Маруся.

Узнала! А мне, между прочим, за сорок, я что, не изменилась с третьего класса?

Как раз она к нам пришла, когда я училась в третьем классе. Красивая, высокая, такие у нее крепкие ноги! "В миру" она была стюардессой, а в интернат приходила четыре ночи в неделю – подрабатывать.

До этого у нас ночами царил другой ночвос – мы звали его Пергюнт, хотя никто из нас даже и слыхом не слыхивал оперы Грига. Пергюнт работал артистом оперетты. Только не прима, а хор и кордебалет. Свою ночную вахту несколько лет подряд он нес в бархатном пиджаке и белых велюровых брюках.

Когда директор спросил его:

– Почему вы всегда ходите в бархатном пиджаке и белых брюках?

Пергюнт ответил:

– Я хожу в бархатном пиджаке и белых брюках потому, что у меня ничего больше нет.

Зато у Пергюнта была борода, которую он холил и причесывал расчесочкой на прямой пробор, что делало его ужасно похожим на Александра Третьего.

Дореволюционный вид и мелодии прошлых лет, беспрестанно насвистываемые ночвосом, насторожили директора интерната, и в приказном порядке в двадцать четыре часа Владимир Павлович велел ему сбрить бороду.

Пергюнт всячески увиливал, говорил, что у него подбородок безвольный, в конце концов вынужден был подчиниться, оставив усики в стиле танго, как у аргентинского бандита. В плюс к усикам, на всякий пожарный, он жутко усилил служебное рвение.

От спальни к спальне он двигался бесшумно, следил, преследовал, ловил с поличным, без зазрения совести подслушивал под дверью, а после, мобилизовав весь опыт оперетточного артиста – по голосу! – обнаруживал сказителя и, ликуя, обрушивал на его голову наказание трудом.

Сколько раз он врывался к нам в спальню: "Маруся! Марш мыть уборную!" – не счесть. И это человек, чьим девизом, нет, жизненным кредо было: "Побольше врожденного аристократизма!"

За дверью в углу стояли швабры и ведра с тряпками. С горьким чувством я принималась возить шваброй по полу. Мысли одолевали одна печальнее другой. Видели бы родители, как их ненаглядный ребенок темной ночью беззвездной моет общественный туалет.

Однажды папа открыл мне секрет оптимизма.

– Во всём, – сказал он, – старайся найти что-нибудь хорошее. Речь не о вопиющих безобразиях, ты меня понимаешь. Скажем, неохота стоять в очереди за огурцами. Думай, что ты специально вышел тут поторчать.

Из последних сил я пыталась представить, что меня сюда привел душевный порыв. Но всё рушилось, когда с санинспекцией являлся Пергюнт. Указательным пальцем проводил он в углу за дальним унитазом и очень внимательно проверочный перст изучал.

Это было равносильно тому, как капитану одного корабля доложили:

– Палуба надраена!

Тот снял парадную фуражку и запустил по доскам – белым верхом вниз.

Приносят ему ее, а она запачкана.

Приходилось мне и матросам – каждому свое – перемывать.

Всё это я рассказываю, чтобы стало понятно, как мы обрадовались, когда к нам пришла Елена. Нет, не пришла. В те ночи, когда она дежурила, Елена спускалась к нам с небес на землю в прямом смысле этого слова, и в каждой спальне ее ждали – чтобы услышать поскорей, как проходил полет и на какой высоте, какая за бортом температура, встречались ли воздушные ямы, ну, и конечно, про несбыточный город Хабаровск – Елена работала на дальневосточной авиалинии, там летчики и стюардессы получали хорошую зарплату. А у нее была дочка Даша, совсем крошка. Елена ее учила балету.

Я помню, как она сказала однажды с гордостью:

– Сегодня Даша впервые встала на пуанты…

Довольно долгое время мы Елену почти не видели. Лишь силуэт в тускло освещенном проеме двери. Она приходила во тьме и уходила до рассвета. Черными ночами она разговаривала с нами, убаюкивая этим своим голосом. Потом поправляла одеяла. И мы засыпали, представляя себе счастливицу Дашку, что у неё такая мама.

Я, кстати, однажды была у них дома. Они жили с бабушкой на втором этаже в какой-то уж слишком тесной квартире в Чертаново. Даша была не в духе, час просидела под столом, не хотела вылезать. А на прощание вдруг вышла ко мне в прихожую и спрашивает:

– Ты что, уходишь?

Я говорю:

– Да.

И тут она говорит:

– Поцелуй меня!

Я наклонилась и ее поцеловала.

– Теперь дай я тебя поцелую!

Я ушла с растопленным сердцем.

А интернат у нас был с каким-то военным уклоном.

Там год от года, набирая обороты, с эпическим размахом разворачивались странные, до глубины души меня изумлявшие боевые действия! Расчерченные белыми линиями асфальт во дворе, пол в учебном и спальном корпусах непосвященному казались бы загадочными, как рисунки в пустыне Наска. А это чтобы удобней строиться. Мы в интернате то и дело строились, рассчитывались на "первый" и "второй", маршировали, громко топая, размахивая руками, постоянно ходили "в ногу" – неважно, вели нас в столовую, петь в хоре, на доблестный труд или на ратные подвиги.

Теперь может показаться диковатым, что прямо посреди ночи тебя неожиданно могла разбудить военная тревога, коварно объявленная тихим голосом по громкоговорителям на стенках спален – в надежде, что кто-то не проснется, не услышит, не выскочит, как ошпаренный, в полной амуниции. Тогда твоему классу снизят баллы, и все тебя за это будут считать мямлей и мокрой курицей.

И вот мы стоим, затылок в затылок, по стойке смирно, в одинаковых фланелевых куртках "маоцзэдуновках" унылого синего цвета, и сами не знаем: или это проверка слуха, или начало большого похода.

Елена провожала нас, утешала как могла. Помню, она сказала мне (представляю, какой у меня был затюканный вид!):

– …Ну ничего, иди прогуляйся. А то уже забыла, как звезды выглядят.

Далее следует сюрреалистическая картина: ночь, Варшавское шоссе – ветер, тоненький месяц, осенний холодок, а мы идем по проезжей части дороги, чеканя шаг, нескончаемой колонной в одинаковых, как я уже говорила, фланелевых костюмах с лампасами, выданных в интернатской кастелянной.

Это были суровые будни, но случались в интернате и праздники, хотя они тоже носили немного казарменный характер. Взять хотя бы смотр строевой подготовки, когда на глазах у представителей РОНО надо браво прошагать всем классом точно по периметру актового зала (господи, до чего я давно не произносила этих слов, странно, что они не стерлись из памяти!), а потом грянуть строевую песню, как напутствовал нас военрук Нахабин, "чтоб дым из ушей валил!".

В общем, мне поручили выбрать для класса песню. Я вернулась домой – нас отпускали на воскресенье – и спрашиваю:

– Юр, как думаешь, какую нам песню спеть на смотре по стройподготовке? Главное, чтобы солдатско-матросскую!..

Юрик знал сотни песен и по "Самоучителю" научился играть на шестиструнной гитаре. Во дворе ему не было равных бардов и менестрелей. Теплыми вечерами в Черёмушках из своих распахнутых окон обитатели нашей пятиэтажки выслушивали многочасовые концерты, которые Юрик закатывал на лавочке в беседке.

– "Вот ты опять сегодня не пришла, – пел наш Юрик, подыгрывая себе на гитаре – то перебором, то зажигательным чёсом, – а я так ждал, надеялся и верил, что зазвонят опять колокола, и ты войдешь в распахнутые двери…"

Потом шла "Гостиница". Дальше – по нарастающей – "Тише, люди, ради бога, тише, голуби целуются на крыше…" – короче, классика московских подворотен, в основном, разумеется, про любовь.

– Знаю я одну матросскую песню, – сказал Юрик. – Значит, дело было на корабле. Слова там такие:

– Видишь, – он говорит, – какая матросская?

– А дальше?

– Дальше припев:

– Подходящая? – Сила, – говорю. – Маршировать-то под нее можно? – Это как спеть, – сказал Юрик. – Ать-два – левой! Ать-два – ле… Но на при-зы-ы-ыв влю-блен-ного ма-тро-оса ска-за-ла леди: "^НЕТ!", по-тупив в во-ду взор! За-би-лось серд-це в нем, словно крылья аль-батро-оса, и бросил леди он в бу-шу-ю-щий простор!!!

Вот это была песня! Прямо потрясающая! Только леди жалко. Я как представила валы – с нашу пятиэтажку, – сразу поняла, чего она всю дорогу стояла, потупив в воду взор. Ее просто-напросто укачало. Да и матроса явно укачало. Сто против одного: если б не свирепая болтанка, в жизни бы он на такое не решился.

В понедельник слова "Моря грозного" я продиктовала всему классу. Друзья, разумеется, одобрили мой выбор. Особенно эта песня запала в африканское сердце Фреда Отуко из Кении. (Фред – свой парень, не жмот, угощал нас жвачкой и кока-колой – никто ведь понятия не имел, что это за напиток, думали, пиво. Он и вещами не пижонил, носил что выдавали со склада. И так сидело на нем ладно само по себе невзрачное пальто, так был к лицу черный воротник и черная цигейковая ушанка. Особенно когда он во всём этом усаживался в серебристый "мерседес", который привозил их с братом в интернат и увозил обратно в посольство Кении.)

А через три дня мы выстроились на верхнем этаже.

Нас поджидала комиссия – учителя и воспитатели – по четверо в каждом углу. Не было только нашего классного руководителя – историка, он отпросился на несколько дней в родную деревню помочь старенькой маме убрать с огорода картошку. Его заменить попросили Елену, чему я очень обрадовалась, именно ее больше всех мне хотелось как громом поразить "Морем грозным".

В центре стояли главные военачальники: директор Владимир Павлович – он в старших классах преподавал обществоведение, завуч Евдокия Васильевна и какой-то неизвестный в костюме, видно представитель ^РОНО.

– Здравствуйте, учащиеся четвертого "Б"! – Евдокия Васильевна улыбнулась и ласково посмотрела на представителя.

Представитель многозначительно кашлянул и заложил руки за спину.

– Здрав-ствуй-те!!! – мы гаркнули так, как будто перед нами стояли по крайней мере Суворов, Кутузов и Барклай-де-Толли.

– Нале-во! – сказала Евдокия Васильевна. – Шагом марш! Песню запе-вай!

– О-ни сто-я-а-ли, – грянули мы все вместе, – на ко-ра-бле у бо-орта! Он пе-ред ней стоял с прот-тя-ну-той ру-кой! На ней бо-га-тый шелк! На нем бушлат по-те-ортый! Он на не-е смотрел с на-деждой и моль-бой!

Евдокия Васильевна улыбаться перестала. Почувствовала, наверное, что песня будет невеселой. На этот раз она даже не взглянула на представителя, зато он повел себя как-то странно. Сорвал с носа очки, сунул их в карман, потом опять надел и, стуча ногой в такт песни, воззрился на Евдокию.

Когда мы дошли до места, где матрос выбрасывает леди в бушующий простор, представитель поправил галстук и говорит:

– Да-а! Вот так история!

Что он этим хотел сказать – не знаю. Но по тому, как потупив взор стояла Евдокия Васильевна и закачался Владимир Павлович, как переглядывались, перешептывались и прыскали по углам члены комиссии, мы почуяли неладное и поддали жару!

– А поутру, – загорланили мы что есть мочи, – когда восходит солнце, в прибрежном кабаке в углу матрос рыдал!.. И пил он жгучий ром в кругу друзей матросов! И страшным голосом он леди призывал!!!

– Виноват, не расслышал… В каком кабаке? – спросил тут на весь зал представитель РОНО.

– В прибрежном, – ответила ему Евдокия Васильевна. – А ну-ка, четвертый "Б", – сказала она, – спускайтесь и подождите меня у раздевалки!

Разразился жуткий, вселенский скандал. Елене велели вызвать меня на родительское собрание и задать перцу при всём честном народе, чтобы другим неповадно было, поскольку благодаря "Морю грозному", сказала Евдокия Васильевна, мы вляпались в неприятное положение, нас будут склонять в самых высших инстанциях, теперь нам не видать как своих ушей, яростно горевала она, переходящего красного знамени "Зарницы".

И вот наступило родительское собрание. В интернате это особый ритуал, когда из разных уголков Земли, из темных норок и пещер вылезают близкие и дальние родственники интернатских воспитанников, похожие на героев кельтских или адыгейских мифов. Отцы семейств – всех видов и мастей, седьмая вода на киселе – опекуны, одна прабабушка являлась регулярно к нам с гостинцами из запредельных миров, кругосветные путешественники, рыцари Круглого стола короля Артура, куртизанки, отшельники в толстых вязаных носках, водолазы, громко топая, поднимались по лестнице, оставив в гардеробе водолазные шлемы, полярные летчики в лыжных ботинках, докеры, отловщики собак, рыбаки и контрабандисты, ловцы жемчуга, иссиня-черный посол Кении с супругой – отец с матерью Фреда-африканца, создатели ядерных реакторов, шахтеры, годами сидящие в шахте, крестьяне, пропадающие в полях, исследователи далеких галактик (когда моего одноклассника Женьку Путника спрашивали – кем работает его отец, он гордо отвечал: "Колебрастроителем!") – вот эти слои народонаселения, которым несподручно держать детей дома, с шумом рассаживались за парты.

Пожаловала Евдокия Васильевна, примаршировал военрук Нахабин, поднялся из своего кабинета с первого этажа Владимир Павлович. Директор – понятно, он должен всё время печься о том, чтобы жизнь в интернате шла как трамвай по наезженным рельсам. Для этого надо потихоньку вкладывать в душу, считал он, – немного страха, немного почтения, немного веры в авторитет, ростки постепенно прорастут, а тем временем – одного заставить, другого уговорить, третьего прищучить!.. А вот зачем привалил трудовик Витя Паничкин? Наверняка из одного только любопытства!

…Весь оркестр в сборе, никто не был в отпуске. А самыми распоследними, слегка под хмельком, явились мой брат Юрик и его приятель по прозвищу Боцман.

Тучи сгустились у меня над головой. Я стояла в коридоре, ждала, когда присяжные заседатели пригласят меня в зал суда, и чуяла, что дело будет нешуточным. Хотя, понятно, Елена не даст в обиду. Я знаю, что она меня любила. Нет, лучше так: меня она любила больше всех. Серьезно. Мы с ней вечерами подолгу разговаривали вдвоем. Все молчат, слушают, а мы с ней разговариваем.

Я как-то ночью жутко проголодалась, мы с ней разъели по пирожку, и голод утих.

Елена меня научила школьную форму гладить под матрацем. Кладешь с вечера платье, фартук под матрац, ложишься спать, а утром встал – всё гладкое, никакого утюга не надо.

Мы понимали друг друга без слов.

У нас перед сном в интернате под предводительством Пергюнта дежурные проверяли свежесть ног интернатских воспитанников. Не взирая на лица, откидывают одеяла:

– Это у кого такие черные ноги???

Негр Фред Отуко:

– Я мыл, клянусь мамой!!!

Однажды я в знак протеста синими чернилами написала на ногах:

"Они устали, дайте им отдохнуть!"

Пергюнт прямо взвился до потолка, подумал, я сделала татуировку.

Елена его еле угомонила.

Поэтому, когда она позвала меня:

"Маруся!"

Я смело шагнула в класс и встала перед публикой – с таким же точно видом, с каким я теперь, профессиональный детский клоун, всю жизнь выхожу и говорю:

"Здравствуйте, дорогие друзья!.."

– Итак! – сказала Елена каким-то неожиданно чужим голосом. – Произошло ЧП. В классе была распространена скверная песня, петь которую – стыд!

– И позор! – добавила Евдокия Васильевна.

– А распространила ее… – Елена вытянула руку в мою сторону, – вот эта вот Маруся!

И как она пошла меня разделывать под орех. А я смотрю на нее, смотрю, смотрю не отрываясь, жду, что она подмигнет. Мол, так и так, войди в мое положение! Велели пропесочить – я песочу. Но мы-то с тобой знаем, что почем.

Нет, ничего, ни знака, ни улыбки. Она с ледяным спокойствием встретила мой ожидающий тайного жеста взгляд, и в голосе ее зазвучал титан.

Я остолбенела.

Еще вчера мы с ней гуляли в рябиновой роще за интернатом, отогревали свиристелей. Сюда в морозы слетаются из леса свиристели. Наедятся мороженой рябины, набьют животы и падают с деревьев – у них внутри всё замерзает. Возьмешь его, положишь за пазуху, отогреешь, он дальше летит.

С Еленой вдвоем мы ходили здороваться с этой рощей. До сих пор я помню в своей руке ее теплую руку.

И вдруг этот холод и безразличный тон. Ее науськали, ясно, ей дали команду, спустили распоряжение – она не сама.

…Но где, где, где она взяла такие слова?

Причем все в классе, как мне показалось, кроме Владимира Павловича и Евдокии Васильевны, глядели на меня с нескрываемым сочувствием. Особенно африканский посол. Ну правда: дикость и несуразность – за партами сидят взрослые люди, а перед ними, втянув голову в плечи, стоит маленькая девочка, довольно неказистая. Ее срамят, жучат и чихвостят и доказывают, опираясь на теоретические доводы, которых никто из присутствующих так и не понял, что она привнесла в жизнь достойного учебного заведения какую-то страшную, неприличную песню, навеки подмочившую авторитет интерната.

Елена распекала меня, корила и честила, в конце концов вздохнула и сказала:

– Итак, мы ждем твоего извинения. Этим ты хотя бы частично загладишь свой гадкий поступок.

Что мне оставалось делать? В ту пору я еще не знала заклятия, делающего человека невидимым, войско мое наголову разбито, сама я пригвождена к позорному столбу, ну, и поскольку мне всегда была более близка позиция Галилео Галилея, чем Джордано Бруно, я сказала:

– …Извините.

И тут раздался голос Юрика.

– Машка ни при чем! Этой песне ее научил…

– Этой революционной песне, – перебил Юрика Боцман, – Машку выучил их сосед – старый большевик Соломон Израилевич… Штурман!..

– Революционной??? – насторожился Владимир Павлович.

– А как же? – плывущим баритоном отвечает Боцман. – Если между леди и "простым матросом" развертывается явная классовая борьба?!! Ее еще певали политзаключенные на каторге.

– "Море грозное" – песня недетская! – стояла на своем Евдокия Васильевна. – И вообще, все эти "Моря" развивают у ребят дурной вкус. Борьба борьбой, но зачем же человека за борт выкидывать?..

– Раньше все так делали, – ответил Юрик.

Восторг и полоумие играли в его глазах. Они переглянулись с Боцманом, поглубже вдохнули и запели – к неописуемой радости и облегчению собравшихся (изрядно, как я теперь понимаю, поддатые):

Нет, никогда в жизни мне всё-таки не понять, что происходит в мире, в людях, во мне самой. Я вылетела из класса и – побежала вниз по лестнице, в подвал, в раздевалку, а вслед мне гулко неслось по коридорам учебного корпуса:

Сначала я хотела одеться, схватить свой чемодан и, не дожидаясь Юрика, удрать домой, чтоб никогда уже сюда не возвращаться. Наши чемоданы стоят на полках плечом к плечу, подписанные большими печатными буквами. Эти интернатские чемоданы с ума могут свести своими фамилиями: Подкидышев, Ядов, Кащеева, Грущук, Одиноков, Малявка… Имена даются людям не так уж закономерно, а всё же с Малявки, наверное, в жизни спрос маленький. Не то что вон чемодан Валерика Могучего. Как быть с такой фамилией? Ведь ей худо-бедно нужно соответствовать. Очень уместно смотрится на чемодане Женькина фамилия – Путник.

Тапочек везде навалом. Если интернатские тапочки собрать и поставить рядом, то ими можно опоясать земной шар. Вид у них – оторви и брось, непарные, без шнурков. А стоптанные! Ясно, что эти тапки огонь, воду и медные трубы прошли.

Я направилась в глубь подвала. Две красные лампочки в тупике почти не давали света. Они горели, как густые огни концевого вагона в поезде, на котором осенью уехала мама.

Поезд уходил в полночь. Лил дождь. Мама из тамбура нам с Юриком кричит: "Домой!" Проводники светят фонарями на платформу. Из каждой двери поезда – рука и фонарь. Вымокший до нитки Юрик ловит на стоянке неостанавливающиеся такси…

К черту чемоданы! Шагать вот так, без чемоданов, легче. Было еще не поздно, хотя уже темнело. Я выбежала во двор – вдохнула и чуть не задохнулась. Теперь мне хотелось холода, так же, как когда-то хотелось тепла. И отныне всё будет за меня: снег расстилался передо мной, он падал мне прямо в руки, вчерашние лужи покрылись ледком, земля соскальзывала с орбиты, теряя ось, очертания мира утрачивали свою четкость… Куда мне ехать? Домой? Да есть ли у меня дом?..

Вольному воля! Мне всегда нравилось болтаться в метро. По сей день, впав в тоску, я спускаюсь в метро. Теплыми и надежными кажутся чужие спины в толпе. За каждую в случае чего можно спрятаться, на каждое незнакомое плечо опереться.

На переходе от станции к станции на мосту встаешь над поездом. Поезд трогается, набирает ход, вагоны проносятся под тобой, мелькают, сливаются в одну непрерывную линию, а ты так близко от нее… В-в-вух!.. Прямая поезда обрывается. Всё. Ты полетел. Чувство полета гарантировано.

(Бабушка рассказывала, что первый раз людей в метро пускали по пригласительным билетам. Громадное, говорила она, все испытали потрясение…)

А впрочем, я часто сбегала из интерната. Меня даже показывали психиатру. Именно тогда мне поставили этот диагноз – "синдром перелетных птиц", свойственный детдомовцам и старикам в доме престарелых.

Только бы не повстречать никого из знакомых!..

– Знаешь, как надо, чтоб тебя не узнали? – учил меня Женька Путник, проводивший в бегах львиную долю учебного года. – Голову надо наклонить, и тебя не узнают!

Бежать! Сломя голову, всю жизнь, до ночи, до самой старости, пока наконец бесследно не исчезнешь…

А пока во мне бурлило столько надежд, такие радужные открывались перспективы, что, когда я выходила из берегов, сразу на перекладных катила в Петро-веригский переулок, где продавали туристические путевки.

Сам ветер странствий гуляет в коридоре старинного особняка, овевая мое лицо, отовсюду доносятся запахи и звуки путешествий. Я чувствовала морскую зыбь под ногами и брызги соленой воды на лице, гул дрейфующего материка, эонами прокладывающего себе дорогу в океане к неведомым горизонтам, и слушала пенье кузнечиков в крымских сумерках Кара-Дага – в центре Москвы, блаженно прикрыв глаза, в обшарпанном кресле, обитом дерматином.

– Ильмень-озеро, пятьдесят шесть рублей!

– На Ильмене позавчера теплоход затонул!

– Ну и что?! Нравится – плывите!..

Потолкаться в Петроверигском, повариться, глядишь – и успокоилась душа, унялась, можно возвращаться в интернат.

Но мне больше нет возврата.

Как в детстве трудно переживать – обиду, страсть, предательство, разлуку. Ведь ничего еще не знаешь, как с этим справиться – ни техники дыхания, ни воинских искусств, ни даосских практик школы Дикого Гуся, ни важности использования секса для укрепления жизненных сил, ни транквилизаторов, ни кокаина, ни "грибов", ни тебе даже выкурить гаванскую сигару и хлопнуть рюмку коньяка!

Пока ты не умеешь хлеб превращать в вино, а вино – в песню, как проходить от пропасти к звездам и добираться до сердцевины тайны? Туда, где торжествует экстаз и вещи сами по себе нереальны, реально лишь – пронизывающее их Единое дыхание мира.

– Что? Что тебе посоветовать? – спрашивал у меня Юрик, когда я отчаянно твердила о невозможности для человека находиться больше одного месяца на одном и том же месте. – Хочешь уехать на пароходе "Юность"? Езжай. Если бы был пароход "Старость", я бы тебе не посоветовал!..

Помню, старенький дедушка шел нам навстречу со стаканчиком пломбира. Я попросила мороженого.

– Нет, – ответил Юрик сердито. – Слишком большая очередь. Наверное, этот дедушка встал в нее еще мальчиком.

Ночь я провела в подъезде у теплой батареи. Юрик нашел меня там под утро – спокойно спящей. И хотя только наступала среда, до понедельника он разрешил мне побыть дома.

…Больше я ее не помню. То ли Елена ушла от нас или улетела, то ли просто не помню, хотя она по-прежнему находилась где-то рядом. Память моя избирательна, а ведь я тысячу раз говорила себе: не выбирай, ибо, выбирая, ты утрачиваешь.

– Хотели за ней приударить с Боцманом, – сказал потом Юрик. – Ты столько про нее рассказывала хорошего. А после собрания расхотели. Не женщина, а понедельник.

А впрочем, это был невеликий момент, и нет смысла его вспоминать. Случай-то мелкий, пустой. Главное, что в этой битве никто не погиб. К тому ж мне давно знакомо средство для забвения неприятных воспоминаний.

Я посвятила истории о "Море грозном" веселую главу той повести, которую – спустя столько лет – в счастливой картонной папке с надписью "Загогулина" притащила Юле.

И вдруг эту папку (о совпадения, случайные лишь на первый взгляд, короткое замыкание неизмеримых сил, перекрестки судьбы!..) мне надлежит вручить – то ли сошедшей со страниц моей рукописи, то ли свалившейся с небес – бывшей стюардессе Елене, ночному интернатскому ангелу, на краткий миг осенившему нас крылами, нежданно явившейся передо мною – в натуральную величину, в физическом теле, из плоти и крови.

– Как ты живешь? – спросила Елена, внимательно вглядываясь в мое лицо.

– Да ничего, – ответила я, пытаясь скрыть смятение.

– Ты замужем? У тебя есть дети? …А моя дочь Даша стала балериной, – с гордостью сказала она. – В Лондонском театре оперы и балета танцует ведущие партии – Жизель, Кармен, Одетту в "Лебедином"…

– Ого! – говорю.

Когда она уходила, унося с собой мою рукопись, я вдруг вспомнила, как Елена коптила мне стеклышко – смотреть на затмение солнца.

Через неделю я встретила Юлю. – Полный порядок! – сказала она, потирая руки. И покатилось – редактура, корректура, сверка, верстка, макет… Художника хорошего нашли. Он всё звонил мне, спрашивал: чего там больше, в этой моей повести, в процентном отношении – смеха или печали?

– Я постоянно думаю, – он жаловался, Коля его звали, – днем и ночью всё думаю, думаю об одном и не нахожу ответа: в каком ключе рисовать вашу книжку – серьезном или юмористическом?

Спустя два месяца Коля принес иллюстрации. Я онемела, когда их увидела.

Он просто всё нарисовал, как это действительно было.

И площадь перед интернатом, и рябиновую рощу, всю сплошь в красных ягодах и черных свиристелях. Оленьи рога, которые ветвились над головой Владимира Павловича, прибитые к стенке гвоздями у него в кабинете. Ветры, гулявшие ночами по лестницам и коридорам интерната, такие буйные, что даже тяжелые гардины в переходе из спального корпуса – с изображением кокосов – норовили надуться и парусить. Окно хлеборезки, оттуда всегда запах хлеба какой-то волнующий. И там, над ящиком для горбушек – плакат: "Кто хлебушком не дорожит, тот мимо жизни пробежит!" Горбушками народ набивал карманы и ел их на ночь или на прогулке. Первый снег – как на большой перемене трудовик Витя Паничкин велел его убирать.

– Да вы что? – все кричат. – Первый снег! Первый снег всегда тает!

А Паничкин:

– Это неважно, что тает. Мне, как трудовику, важно трудовое воспитание воспитанника.

С Витей Паничкиным мы клеили коробки, вязали веники, точили кухонные ножи, унавоживали яблони…

– Хорош баклуши бить! Избаклушились! – покрикивал Паничкин. – Не замирай! Не уходи в себя! Что ты идешь еле-еле?! Надо бодрей, а ты что?! Идешь, как в штаны наложил!

Снег падал будто сквозь землю, а не на землю на Колиных картинках. Всё было сплошь в снегу – яблоневый сад и воздух. И уже неясно, неважно, где это происходит – город какой, что за белая улица… Есть только точка на планете с опознавательным знаком: там на ветке шиповника надета коричневая варежка. Там я и мои друзья собрались убирать первый снег.

Вот основной аккорд празднества: веселье и свобода, снег и мы. А над нами летит самолет, и в стекло иллюминатора машет мне рукой стюардесса в пилотке…

Дальше – больше. Звонит Юля – радостная!

– Хорошие новости, – сказала она. И сердце мое учащенно забилось. – Завтра будет раздача авансов населению.

На другой день мне вручили увесистый конверт с весьма солидным гонораром. Из человека, по нашим временам пребывающего за чертой бедности, в один момент я превратилась в горожанина среднего достатка.

– Ну, Маруся, – сказала Елена, когда мы пили втроем английский чай с шоколадными конфетами, – дело сделано. Сдаем книгу в типографию. Недели через три, от силы через месяц я обещаю, что ты проснешься знаменитой.

О, Иегова! Как расступилось Красное море перед беглецами из Египта и они оказались на другом берегу – неиссякаемое изобилие бытия со всеми его чудесами обрушилось на меня, только непонятно, то сон или явь? Я очень легко всегда прихожу в волнение, а тут даже испугалась: как удержаться на этом головокружительном гребне?

Прямо от Юли поехала я к своему интернату и побродила немного вокруг. Мне хотелось подумать о том, о чем я часто думаю теперь: что всё не зря, не напрасно, недаром. Что каждый миг нашей жизни – действительно важный фрагмент какой-то огромной чудесной картины, который имеет и собственную ценность, и смысл, и свет.

Я рассказываю о том, как мне повезло, ведь теперь я уже была не той Марусей, что прежде. Теперь я – писатель, у которого скоро выйдет настоящая книга.

В мыслях я уже видела свою книжку – в твердом переплете, мягкий кожаный корешок, с золотым обрезом, название "Загогулина" оттиснено серебром, шелковая закладочка, цветные иллюстрации в четыре краски, мелованная бумага… – короче, идеальное воплощение моих грез.

Я гуляла в зеленой рябиновой роще, сидела на лавочке во дворе, который веснами напролет директор Владимир Павлович заставлял нас поливать из холодной и черной резиновой кишки – поражаясь своему необыкновенному счастью. Не из убогого тщеславия, нет! Ибо это в порядке вещей, в этом суть, весь шум из-за этого! Чтобы моя жизнь не растаяла, как дым, а была воспета и отблагодарена.

Естественно, Владимир Павлович давно уже тут не работал. Я слышала, некоторое время он заведовал кафедрой обществоведения в Медицинском институте. Но Владимира Павловича невзлюбили студенты и нарочно задавали ему каверзные вопросы.

Погорел он вот на чем. В присутствии комиссии из райкома партии его кто-то спросил:

– Где похоронен Энгельс?

– Там же, где и Маркс, – с достоинством ответил Владимир Павлович, – на Хайгейтском кладбище.

А оказывается, Энгельс попросил развеять его прах выстрелом из пушки.

Роковая ошибка стоила Владимиру Павловичу кафедры. Потом его следы затерялись.

Внезапно я почувствовала симпатию и сострадание к этому человеку.

Мысленно поблагодарив моих учителей за их доброту, я отправилась бродить по городу; сгущались сумерки, зажигались звезды, сияющие лица плыли мне навстречу, не обращая на меня ни малейшего внимания, даже не подозревая о том, что весь этот мир, всё человечество, да что там, целое мироздание! – вскоре получит от меня королевский подарок – роскошную книгу "Загогулина"!

Я зашла в телефон-автомат и позвонила Юрику.

– Надо увидеться! – коротко сказала я.

Он мгновенно примчался. И хотя по большому счету его интересовали всего три проблемы: человек, Земля, на которой он живет, и космос, в который он погружен, – Юрик всё равно удивился, растерялся, обрадовался, испугался.

К писательскому ремеслу мой старший брат всегда испытывал некоторый священный трепет. Он верил, что книга может поднять человека из бедности, избавить от смятения, излечить от недугов. С помощью книги, ему казалось, можно услышать зов истины, достичь чего-то нового, справедливого или хотя бы человечного.

Правда, такой книги, он оговаривал, которую написал Уильям Шекспир, Уильям Сароян, Уильям Теккерей… А его сеструха Маруся, если и сделала скромную попытку в этой области… что ж, Юрик был готов за свои деньги издать пару сотен экземпляров для близких родственников. Никак он не ожидал всё-таки, что это дело примет настолько серьезный оборот.

Ну, мы зашли в ресторан, взяли коньяку, запеченную курицу на решетке, набрали с ним всякой всячины – в кои-то веки я угощала его! – короче, мы закатили грандиозный пир.

Оттуда отправились в магазин – прямо на Тверской, фирменный, мне там понравились белые французские брюки. Я стала мерить, они мне в бедрах оказались узки, а в талии – до того широки, что сзади образовался мешок!

– Какой пошив неправильный! – воскликнул Юрик. – Всем этим модельерам французским надо руки оторвать.

Потом позвонили маме с папой, хотели им рассказать о книжке, потому что такого рода новости прежде всего касаются родителей.

– Да, мир полон разных чудес! – воскликнула мама, услышав эту невероятную историю. – Вот например, сегодня утром я просыпаюсь и смотрю: летит по небу огромный, зеленый, прекрасный воздушный шар – не шарик воздушный, а настоящий воздушный шар с людьми в корзине. Летит по направлению к Курьяновке. Я дала Лёве очки и показала в окно. А Лёва спрашивает: "Это что, НЛО?"

Тут папа взял трубку и жутко стал удивляться: как мы с Еленой друг друга узнали?

– Что она тебя узнала – это понятно, – сказал он. – Но как ты ее узнала? Ведь она-то, поди, совсем старушка?

– Ну и что? – послышался голос мамы. – В конце концов, все становятся старушками. И если ничего не болит, это очень даже неплохо. Во всяком случае, козлы всякие не пристают!

Кстати, Елена и не думала становиться старушкой. По-прежнему статная, она ходила на высоких каблуках – стюардесса! И говорила о себе:

– Я одинокая замужняя женщина.

Муж ее, отец Даши, пилот Кучегоров, огненно-рыжий красавец, прожигатель жизни, был пьющ, горяч, восторжен, хвастлив и очень легкомыслен – он где-то пропадал уже несколько лет.

Юля мне рассказывала, что Елена совсем недавно влюбилась, и с этим связаны большие переживания. Поскольку ее избранник, видимо, не выдерживал ее сияния, а свою нерешительность объяснял таким образом, будто бы Елена для него недостижима, словно горизонт. В самом деле, она – совершенно неправдоподобная женщина. Юля помнила ее маму, та часто повторяла:

– Лена, не забывай о радуге!..

Наконец Елена воскликнула:

– Как я могу забыть о радуге? У меня даже на заднице радуга!!!

Собственно, никто не знал толком ни о ее личной жизни, ни о размерах ее владений, ни о реальной стоимости ее имущества, но все давно уже свыклись с тем, что Елене, как говорится, подвластны все воды проточные и стоячие, дожди, что пролились и что прольются, все дороги, тропинки, заводы и пароходы, что она богаче индийского набоба, какого-нибудь махараджи с крупнейшим на свете алмазом в чалме и залежами золота и серебра в закромах.

Также ходили слухи о ее тайном дворянском происхождении, иначе откуда в простой семье взялась высокородная княжеская фамилия Голицына. Поговаривали, что мать Елены, к слову и сама никогда не забывавшая о радуге, была возлюбленной князя Фёдора Голицына.

Вскоре мне стало доподлинно известно, что Елена сняла в аренду какой-то шикарный пансионат в Одессе на берегу моря, сначала один, а потом, когда разорился соседний, она не раздумывая прихватила и этот, и они с Юлей махнули туда, позабыв обо всём на свете…

Я звоню узнать, как дела, а мне отвечают – они в Одессе! Купаются, загорают, кушают фрукты. Отправился отдыхать на Черное море даже пес Юли, старый такс Додик, – так стоит ли волноваться о каких-то делах в середине лета?..

Веселые, отдохнувшие, загорелые, они вернулись только в конце августа. Юля рассказывает:

– Елена для черноморского побережья сыграла такую же роль, как царица Савская для Аравии. Ты представляешь, она своими силами возродила два одесских пансионата! Мы с ней каждое утро плавали за буйки, над нами летали чайки, и как-то однажды к нам с Леной близко подплыл дельфин! …А в пансионате она закатывала такие пиры, что приезжали со всей Одессы. Елена царила на званых пирах – всегда в окружении свиты… "Вот запомните, – говорили ее друзья, – что значит настоящий одесский стол – это кровяная колбаса, барабулька и красный перец!"

Я хотела спросить про книжку, но удержалась: понятно – они возьмутся за нее не раньше, чем остынут от своих головокружительных впечатлений.

– Только на одесском базаре еще сохранилось то, о чем писал Бабель! – воскликнула Юля, когда я позвонила в следующий раз. – Стоит мужик, пальцы растопырил – бюстгальтеры продает. На каждом пальце у него болтается по огромному стеганому бюстгальтеру. Жена шьет шестые размеры! Подходит тетка и спрашивает: "А седьмой у вас есть?" Он, взглянув на нее наметанным глазом: "Интересно, что вы будете в него ло́жить?" "Не волнуйтесь, – она отвечает, – я найду, что туда ло́жить!.."

"Еще не пора", – я подумала, и опять ни о чем не спросила.

Потом Юля позвонила сама. Я очень обрадовалась, подумала, что свершилось, сейчас меня позовут смотреть сигнальный экземпляр.

Но Юля сказала:

– Сегодня вечером в "Иностранке" Елена устраивает для писателей благотворительный бал. Явись обязательно, вино будет литься рекой!

Следом прокатилась волна балов для учителей и библиотекарей.

Поздней осенью она отправила в пионерлагерь "Артек" нескончаемую колонну автобусов со школьниками.

К Новому году в подарок родному "Аэрофлоту" выпустила богато оформленный глянцевый календарь с изображениями самолетов.

Однако наше дело тоже потихоньку продвигалось.

Елена заказала марку издательства очень известному дизайнеру, который в своих работах экспериментировал с красной икрой, как раз он недавно получил Государственную премию. Когда ему звонили и заказывали работу, он скромно отвечал: "У меня гонорар меньше тысячи долларов не бывает". Ему денег отвалили. Он сделал. Им не понравилось. В результате марку издательства просто так нарисовал Коля: яблоко с улыбочкой.

В начале мая мне сообщили, что издательство имеет громадный успех в Министерстве просвещения, Елена блистает в высших сферах, правительство приглашает ее на пикники, издательский проект включен в федеральную программу, а моя "Загогулина" ляжет в основу серии лучших книг для подростков.

Летом Елена и Юля уехали в Одессу.

На осенней книжной ярмарке Елена сняла павильон – поскольку книг не было, на полках выставили пустые корешки, а посередке – она заказала бассейн, где плескался живой крокодил.

К Новому году в "Книжном обозрении" напечатали заметку, что моя книга вышла, тираж распродан, а мне и Коле присудили большую денежную премию.

Уже окончательно сбитая с толку, я позвонила Юле. Она ответила:

– Ерунда! Обычная газетная утка.

И добавила:

– Не панихидничать! Жизнь продолжается.

Ну да, да, конечно, надо чуточку подождать, иметь терпение.

И не было этому ожиданию ни конца ни края.

Хорошо, я уже знала, что существуют периоды времени, когда люди и вещи имеют смутные, почти прозрачные очертания, словно в дремоте, а формы выходят за собственные пределы, тают в паутине и дымке, всё истребляется какими-то неясными стихиями, причем это объективная реальность, недаром в доме напротив кто-то скотчем прилепил под окном листок с надписью:

"Город, где никто и никогда".

А чтобы не замыкаться на мысли или желании, надо смотреть на звезды и необъятные дали. Мир мерцает как майский жук. А пока на дворе безжизненная погодка, напоминающая конец света, – можно вырезать из календаря репродукцию Пиросмани "Медведь на суку в лунном свете" – ее хорошо считать видом из окна, но этот эффект возможен только ночью.

Юрик говорит:

– Ты последний романтик на этой Земле.

Да, я многое идеализирую или придумываю сама себе. Например, мне всегда казалось, у нас на конечной станции метро, когда поезд останавливается и пассажиры покидают вагоны, к машинисту подходит коллега и горячо пожимает ему руку. Много лет мне нравилась эта добрая традиция. И вдруг я увидела, что просто один другому передает железный гаечный ключ.

– Может, я чего-то не понял, – спрашивал Юрик. – Когда они собираются издать твою книжку?

– Что слышно от учительницы? – живо интересовался папа.

Знакомые писатели, прослышав о моем издательском взлете, просили их тоже пристроить к Елене. А в Доме литераторов ко мне подрулил и вовсе незнакомый пожилой человек, бедно одетый, в ветхом твидовом пиджаке и в снегоходах:

– Меня зовут Израиль Аркадьевич. Я намного старше вас, поэтому я так представляюсь. Странно было бы, если бы вы звали меня просто Израиль, – сказал он. – Я хочу попросить вас об одолжении. Не могли бы вы ознакомиться с этой рукописью с целью посодействовать в публикации? – и протягивает истрепанные пожелтевшие листы. – Она посвящена жизни и творчеству…

Повисла пауза.

– Не волнуйтесь, – говорю я. – У меня тоже так бывает – вылетит что-то из головы, и никак не вспомнишь. Особенно имена.

Общими усилиями выясняется, что речь идет о Булгарине.

Всё трещало по швам, такое уныние на меня нашло! Я начала терять самообладание. Тут звонит моя мама.

– Ты знаешь, – она говорит, – а за Богородицей пришел сам Христос!

– Когда? – я испуганно спрашиваю.

– Когда настала пора.

– И что?

– …Как-то я боюсь, – сказала она, понизив голос, – чтобы всё это не оказалось выдумкой.

Жизнь представала передо мной во всей своей первозданной бессвязности. Я спускалась в метро и мчалась опять куда-то без цели и смысла. Причем в окошке вагона все отраженные люди как люди, а у меня то лоб вытянется, то подбородок. Даже моя соседка по лавочке взглянула на меня и говорит:

– Ой, господи, как вы непохожи на свое отражение! Все похожи, а вы – нет. Я ваше отражение увидела, думаю: что за человек сидит такой? Смотрю – нормальная женщина.

Вокруг меня, навстречу, да и в том же самом направлении двигались клокочущие потоки жителей этого вероломного мира. Хотелось крикнуть им: "Вставайте, павшие духом! Во мгле отчаяния восстаньте ото сна, пробудитесь!.." И запеть пифийские песни. Так велико во мне было исступленное желание ясности.

Вдруг я увидела художника Колю. Он шагал широкими верблюжьими шагами, в летчицкой куртке, закинув лицо вверх, кусок рубахи голубой торчал из расстегнутой ширинки. Лацкан летчицкой куртки весь в значках – "Аэрофлот" и "Кавказ". Казалось, он тоже не знал, как и я, что ему делать, как быть – одному среди множества людей.

Он заметил меня, поманил легким движением руки, наклонился и прошептал в самое ухо:

– Найди удаленное тихое место, останься там, питай только одну надежду – высохнуть вместе с горными травами и деревьями…

Он был совершенно пьян.

– Вообще я не суеверный, – снова заговорил Коля, – в приметы не верю, но как увижу птицу во сне, обязательно какая-нибудь неприятность. Вот сегодня под утро увидел глухаря.

– Коля, – я стала звать его, – Коля!..

Но он не слышал меня.

– Ловишь себя на том, – произнес он вдруг очень громко, – что независим, свободен наконец, свободен! Эта эпитафия греет душу. У меня два окна в комнате, квартира торцевая. И столько света – что если между окнами поставить мольберт – ну прямо пиши и пиши. У меня тьма, тьма-тьмущая замыслов. Я для всех полная загадка, – и он улыбнулся от счастья и тоски.

Видно было, что с ним произошла какая-то нервная контузия.

– Вы гений, Коля, – говорю. – Как вы нарисовали иллюстрации к моей книге! Как будто всё сами видели и знали!

Это было каким-то чудом услышано.

– А вы знаете, что ваши иллюстрации погрызли собаки? – он достал картинку, и у нее действительно был отгрызен угол. – Елена Фёдоровна прикармливает бездомных собак по всей округе. Так вот это, – сказал он, гневно потрясая в воздухе картинкой, – всё, что осталось.

– Я порвал с издательством, – воскликнул Коля. – Там пошла чертовщина – кто эмигрировал в Нью-Йорк, кто скрывается от налогов, какие-то козни, заговоры, интриги… А мне-то что до всего до этого? Я вообще, когда рисую, имею в виду не издателя, а Создателя.

– В детстве, бывало, я никому этого не рассказывал, – с пылающими глазами он произнес на прощание, – просыпаешься – и весь дрожишь хрен знает от чего. А сейчас я это забыл!

Он отдал мне картинку и пошел – в своих штанах без единой пуговицы, такой независимый, с сумкой через плечо.

Блаженные, сумасшедшие, цыгане с медведями приплясывали на улицах.

Одна только встретилась статичная женщина кавказской национальности, застывшая в тусклом переходе на "Павелецкой" – в одной руке у нее был зажженный фонарик, а в другой она держала картонку с надписью "ФАНАР".

Герои старались обозначить себя, как в пьесах Беккета. По вагонам шагал седой всклокоченный старик с табличкой на шее: "Я – сирота". У вокзала стоял человек в рубище, похожий на разорившегося короля Лира, "Мне – 99 лет" – гласило объявление у него на груди.

Какой-то пьяный выпрашивал деньги.

– Подайте, – он говорил, – в честь праздника осеннего равноденствия!..

Главное, все лица знакомые! Мне показалось, я схожу с ума. Иду в метро, по улице, в автобусе – одни знакомые! Тут не осталось незнакомого лица!..

Наверное, и правда теперь уже не время для страха, как говорил Тот, кто пришел за Богородицей, когда настала пора, – …а время для любви.

Да и не стоит терять из виду совершенство Вселенной…

Возвращаюсь домой – звонит мама, приехал из Саратова ее бывший муж Роман Байкалов.

– У меня мужья такие смешные, – говорит она, – и бывший, и нынешний! Я им рассказываю что-нибудь, а у них, у обоих, глаза слипаются! Я им: "Ну, ложитесь, спите!" А они: "Нет, мы чай пойдем пить!" Умора!

– Ты меня, Маруся, не знаешь и не ценишь, – серьезно сказал мне однажды Байкалов. – Я раньше был очень здоровый, огромного роста, голубоглазый, с пшеничными усами. Она всё выдумывает, твоя мамаша, что вышла за меня по оплошности.

А в этот раз приехал – в военном кителе, штаны галифе с лампасами, как всегда, а на груди – голые металлические станки от орденов.

– А где пластмассовые планки? – спросила мама.

– Я приложил к груди горячий хлеб, – ответил Байкалов, – и они оплавились.

Так вот этот наш Байкалов написал книгу под названием "Бои и сражения Наполеона", которая вышла в солидном военном саратовском издательстве. Она огромная, тяжеленная, Байкалов ее сорок лет писал, десять – издавал, а теперь привез в Москву дарить двоим своим лучшим друзьям. Но оказалось, что один ослеп, а другого давно нету на белом свете.

Как же можно откладывать всё в такой долгий ящик?

Нет, понятно, человек царит в преходящем. Его слава эфемерна. Если хотя бы попробовать осмыслить это, вся наша суета исчезнет, уступив место полному благородства безразличию.

Несколько лет, черт побери, я прожила в ожидании какого-то упоительного сообщения. Кажется, достаточно, чтобы погасить всякую надежду.

– Да! – сказал Юрик, тщательно обследовав погрызенную картинку. – Это следы собачьих зубов и слюней. К тому же она перемазана с двух сторон в помёте какой-то крупной птицы. Мое терпение иссякло. Звони Елене и говори, что ты расторгаешь с ней договоренность!

Я стала звонить, я звонила на протяжении получаса, собравшись с духом, набравшись смелости, будучи на сильном взводе, решившись перейти Рубикон и сжечь корабли. Всё время было занято. В конце концов обнаружилось, что я набираю свой собственный номер.

Тогда мы с Юриком поджарили яичницу, съели по бутерброду с сыром. И вот я, увы, уже не с тем запалом набрала ее номер.

Она взяла трубку.

– Ало?

Я почему-то не сразу откликнулась.

– Ало!..

– Елена Федоровна? Это Маруся.

– Ну здравствуй, Маруся, – сказала она своим голосом ночным.

Как странно, что мир катится в тартарары, в тумане предвечного хаоса рушатся цивилизации, а голос человека остается неизменным.

– Звоню вам сказать, что расторгаю нашу договоренность, считаю себя свободной и прошу вас отдать мне рукопись.

– Я что, тебе мало заплатила? – спросила Елена, помолчав.

– Без денег, конечно, не проживешь, – говорю, – но не для этого я написала свою книжку.

– Тогда тебе придется вернуть гонорар.

– Любой издательский договор истек бы за это время. Вы не знаете законов об авторских правах.

Юрик мне подсказывает:

– Я буду с вами судиться.

– Я буду с вами судиться! – говорю я.

Она сказала:

– Судись.

Тогда я решила забыть об этой рукописи. Забыть, и всё. Ну не судиться же с ней, в самом деле! Тем более я тот еще сутяжник. Недавно один мой знакомый писатель – боец, не чета мне! – рассказывал, как ему где-то отказали в виски, он пошел в другое место – ему и там тоже отказали, он в третье отправился, ему опять отказали!

Я говорю:

– Да что ж это за наваждение! Такому человеку заслуженному в трех местах отказали в виски!!!

– Не в виски, дура! – воскликнул он. – А в иске!!! Я тебе рассказываю, как я ходил по судам, а не по кабакам, идиотка! Ты и представить себе не можешь, что я уже три года живу на компенсацию морального ущерба!..

Я немного еще погоревала, потом думаю: чего я буду горевать, хрен с ним, мне уж давно пора прибегнуть к технике разочарования. Где ты, подбадривающая трость Гуйшаня? Опустись на мое плечо, ибо я опять забыла (хотя сколько раз твердил мне в прошлых и позапрошлых кальпах Желтый Владыка!), что важна не честность и преданность, а смутность и непредсказуемость.

Давно сочинил Он свою книгу, давно достиг просветления, а книга Желтого Владыки всё еще не вышла в свет, не достигла глаз читателей.

– Настоящая книга не должна быть напечатана, – Он когда еще объяснял мне. – Мудрые мысли не могут быть прочитаны. Брось эту затею с книгой, не трать попусту времени. Жизнь слишком быстра для слова. Любое наше утверждение вмиг окажется чучелом птицы, чей стеклянный глаз бессмысленно уставится в пустоту. Иди в Царицыно или в другой какой-нибудь парк, там еще не все листья облетели. И посмотри на деревья.

В тот день я вновь услышала свое сердцебиение рядом с травой и листвой.

А ночью мне приснился сон, что я – огромная – стою меж небом и землей.

Из солнечного сплетения у меня во все стороны тянутся сияющие нити. Вокруг – люди, люди… Как стаи птиц или как листья, поднятые в воздух осенним ветром. И солнечными нитями своими я связана с их пуповиной.

Когда-то, когда я отдала "Загогулину" Елене, у нас за стеной появилась маленькая девочка, она часто плакала ночами, была крикунья, потом – нетрудно догадаться – ее стали учить на фортепиано. А вчера за стенкой случился скандал, и я отчетливо услышала, как она сказала твердым голосом:

– Старики, если вы будете давить, я уйду из дома!

Так шли луны и годы. И ничто не нуждалось в том, чтоб мы это оценивали.

Однажды у меня опять зазвонил телефон. Это была Юля.

– Маруся? – она окликнула меня. – Что слышно?

Знаешь, когда я у своего дедушки спрашивала: "Что такое старость?", он отвечал: "Старость – это постоянная усталость и перечитывание классиков". Я почти полностью погрузилась во мрак и не могу читать, вот в чем ужас. Как наркоман, испытываю ломку. Развлекаюсь тем, что по телевизору смотрю мексиканские сериалы. Но женится он на ней или не женится – мне, видно, узнать не суждено, потому что время у них там идет – реальное.

– Давай я приду, – говорю, – и почитаю тебе вслух?

– Я это ненавижу!!! – вскричала Юля. – Всё равно что двое в постели занимаются любовью, приходит третий и бесстрастно их инструктирует. Но моя жизнь – фейерверк по сравнению с Леной. Всё-таки за ней должен был присматривать здравомыслящий человек. Сколько раз я ей говорила: "Не жалей денег! Возьми коммерческого директора". Она отвечала: "У меня хороший бухгалтер". Ну откуда ей в чем-нибудь разбираться, если она – стюардесса? Все ваши рукописи довела до типографии, а на типографию денег не хватило… "Что ж ты так всё истратишь, – я спрашивала, – а на черный день?" Она отвечала мне: "Черный день у меня будет, когда меня уже не будет"… Ты слушаешь?

– Да, – я отзывалась неохотно.

А сама думаю: может уже Елена не быть в моей орбите, а я – в ее? Пусть на карте ее звездного неба вдали виднеется точка Маруся, но не надо туда посылать ни сигналов, ни радиоволн – ничего. Эти пожизненные связи могут доконать кого угодно. Пора, пора мне повсюду, куда ни бросишь взгляд – находить одну только тишину… и практиковать покой подмышками. Это очень просто: поднял руки вверх – завибрировал – пал ниц – горячо поцеловал землю. И так семь раз по три раза в день на протяжении нескольких месяцев. Потом небольшой перерыв. А дальше с новыми силами – год или полтора.

Мой муж и сын говорят мне:

– Марусенька! У тебя есть места, где застоялось прошлое.

И все выбрасывают мое: старинную бабушкину резиновую грушу для спринцевания – черную, страшную, с длинным изогнутым пластмассовым хоботом, потом чьи-то небесно-голубые мужские носки в намертво закрученной стеклянной банке, будто замаринованные.

Я кричу:

– Не выбрасывайте! Они дороги мне как память, только не помню о ком!..

А сама себя уговариваю: отпускай, отцепляйся, неважно, утонешь ты или взлетишь – и в том и в другом случае тебе откроется тайна скольжения из полноты в пустоту, ты сможешь безупречно следовать потоку жизни.

Вдруг какие-то ржавые колесики неизвестно от чего стало жалко до слез.

– Маруся, – они кричат, – пойми, надо, чтоб свежий ветер надул твои сникшие паруса! Что ты хранишь в ящике стола свою детскую косичку? Где эта девочка, что ее заплетала? Выкинуть к чертовой матери, сломать шкафы, поклеить новые обои! Тогда ты сменишь прическу и начнешь жизнь сначала!!!

– И я не буду плакать, когда позвонят через тысячу лет – те, кто покинули меня, забросили, уехали, позабыли обо мне?..

– Да! – дружный хор весело ответствовал. – Этим людям ты будешь говорить, что ты занята и тебе сейчас некогда с ними разговаривать!!!

Что ж, возможно, вы, ребята, правы! Делать всё ради чистой радости это делать. Наслаждаться моментом ради самого этого момента! Ибо каждый миг бытия имеет свою ценность, каждое услышанное слово – вес и аромат.

Как я люблю проходные реплики, мелькающие лица в толпе, движущиеся фигуры на эскалаторе. Улица, троллейбус, какая-нибудь третьесортная забегаловка для меня – упоительный и непревзойденный театр. Я и сама – всего только персонаж некоей драмы, комедии, фарса, мексиканского телесериала – великолепная модель для наблюдения. Вся глупость мира заключена во мне, вся его нелепость и его вселенские амбиции.

Моя задача в том, чтобы полностью открыться. Я иду, как лунатик, с тетрадью и карандашом, ожидая хотя бы слабого знака или зова, подобно тому безумному оператору, который купил камеру и попросил не упаковывать. С тех пор, а прошло много лет, он ее ни разу не выключал. Храмы, бассейны, пожары, покойники, новорожденные, кочевники, заключенные, аборигены, конкистадоры, Литва, Нью-Йорк, земля, небо, трава, жест, жестокость, любовные объятия, нирвана, Тигр с Евфратом, хвосты комет, звездные скопления, путь Гольфстрима, нефритовый стебель, нефритовые врата и разговоры о смысле жизни – всё является объектом его скачущей, алчущей кинокамеры.

Вот и я тоже докатилась до того, что фиксирую всё без разбора. Я – Царь Кащей над златом. Мои дневники – это потрясающий калейдоскоп неисчерпаемой конкретности, портретов, пейзажей, реплик и ситуаций. Мешки! Вы не поверите – мешки рукописных книг, горы ликующе вдохновенных каракулей…

Иногда мне кажется, когда я их сожгу, я просветлюсь, потому что мне станет доступно единство мира. А пока универсум предстает в моих записках раздробленным и слишком многомерным. Единственное спасение в том – что я наблюдаю его, хотя и со стороны, но не пристальным глазом рептилии, а жарким и любящим взором. Порою чрезмерно жарким, это мешает мне сохранять ясность духа и пребывать в состоянии ребенка, животного, камня, цветка – словом, применить Истину к собственной жизни. Кроме того, у меня чудовищная память.

Кто мне старый пилот Кучегоров? И почему в моем дневнике отведено ему несколько страниц, исполненных изумления перед вечно вьющейся нитью бытия?

Да потому что я помню, Елена рассказывала ночами в интернате о встрече с отцом Даши, о том, как полюбила его и вышла замуж, какой он ни на кого не похожий и как они счастливы вместе, как твердо решили, что дочка у них будет балериной, и пока та еще не родилась, Елена только и делала, что смотрела на фотографии великих балерин.

– Уж я-то знаю, что́ ждет эту девочку! – она говорила с гордостью, ведь носить под сердцем столь выдающуюся балерину это вам не какой-нибудь пустяк!

А дальше – тридцать лет – по маршруту "Москва – Хабаровск", туда-сюда, туда-сюда. Пилот Кучегоров пропал в полосе неразличимости, а чтоб выучить девочку на балерину, нужны большие деньги! Аэропорты, гостиницы, предрассветные сумерки, снег, облачность, туман, обледенелая взлетная полоса, пристегните, пожалуйста, ремни, no smoking, приведите спинки кресел в исходное положение, сейчас вам будет предложен горячий завтрак, не забывайте ручную кладь, просьба всем оставаться на своих местах до подачи трапа… То взлет, то посадка, одна смена семи часовых поясов чего стоит! Ерунда! Только бы не смолкал симфонический оркестр Большого театра под управлением Светланова: Григорович, балетная школа Улановой, кордебалет в "Щелкунчике", вон она, видите – вторая справа в четверке маленьких лебедей, английские гастроли, Риджентс-парк, Уайтхолл, Гайд-парк, через мосты Ватерлоо, Вестминстерский, Тауэр… Биг-Бен: бом! бом! бом!.. Лондонский театр оперы и балета!.. Кровавая роза в твоих волосах, о моя Кармен! Ах, у любви как у пташки крылья… Па-па-па-пам! Меня не любишь, но люблю я, так берегись любви моей! Па-па-па-пам! Лю-юбовь, лю-юбовь, лю-юбовь, лю-юбовь!

– Я-то знаю, какая это девочка! – говорила Елена, когда я, уже большая, а без гармошки, сидела с ней на Юлиной кухне, гоняла чаи. – Тебе надо обязательно увидеть Дашу на сцене!!! Она танцует – как никто никогда до нее не танцевал.

О Господи, помоги мне постичь безграничность предела, тайну рождения и гибели бесчисленных миров, стремительный поток, который несет меня в бездну метаморфоз, где всё исчезает немного раньше, чем обретает зримый образ.

…И когда последняя дверь на этой Земле закрылась перед блудным Кучегоровым, он – спустя два десятка лет – с повинной головой вернулся к Елене и пробыл у нее до конца дней своих. Елена же в свою очередь – за все это время – не просто не развелась с ним, она даже не выписала его из своей квартиры.

Он пил, воровал ее деньги. У Елены был лимон – лимонное дерево в кадке. Оно росло, цвело и плодоносило. Лимоны по триста граммов давало! Елена всегда на их фоне фотографировалась. Так Кучегоров без спроса унес и продал это лимонное дерево в районную сберкассу!

И был у нее Небесный Петух с золотыми перьями, первый раз он начинал голосить на восходе, второй – ровно в полдень, а третий – на закате. И что удивительно, у этого петуха было три лапы! Кучегоров взял его, посадил в мешок и сбыл незадорого на Птичьем рынке.

Когда Кучегоров смертельно занемог, он стал звонить в разные города своим родственникам и знакомым – прощаться и давать последние напутствия.

Звонил в Сыктывкар, Якутск, Нижний Тагил, в Кандалакшу, Петропавловск-Камчатский, Комсомольск-на-Амуре, его бывшая подруга уехала на Сейшельские острова, так он сто раз позвонил на Сейшелы.

На протяжении нескольких месяцев Елене приходили астрономические счета за междугородние телефонные разговоры.

Полгода назад Кучегоров умер на ее руках.

И снова я слушала рассказы о том, что кто-то видел ее тоскливые глаза, бледные губы и взгляд, исполненный скорби. Она была больна, врачи поставили диагноз – полное и абсолютное нарушение биоритмов.

– Не может человек, – развел руками профессор, крупнейшее ученое светило в этой области, – безнаказанно преодолевать немыслимые пространства, пересекать бессчетное количество геомагнитных зон и всю жизнь бороздить небесные просторы, игнорируя вращение Земли.

Грузная, почти неподвижная, бесплодными днями и ночами она сидела в огромном кресле, глядя, как в тишине растворяются краски Вселенной.

Лишь старый холодильник "Апшерон" имитировал звуки дождя, шум листвы, завывание ветра, морской прибой и крики чаек.

Иногда к ней заглядывала ее подруга Маргарита, готовила, прибиралась, бегала в аптеку. В издательстве она когда-то работала корректором.

– Дочь у Лены – прохладная, – сетовала Юля. – Не забежит, ничего. Хотя уже вернулась в Москву и скоро станет мамочкой. У балерин с этим всегда большие проблемы.

Елена звала ее, звонила. А Даша:

– Ну мама, ты же знаешь, мне нельзя нагибаться.

Зимой Елена звала ее, звала. Даша отвечала:

– Я не могу, мама, я лежу, – и не пришла.

Елена не желала распространяться на эту тему. Она благодарила Бога, что у нее такая прекрасная дочь.

Больше того, она не понимала, как ей удалось заполучить в дочери настолько прелестную девушку. Ну просто что-то неземное. В жизни никто не видел подобной грациозности, легкости, такого отточенного мастерства. Интереснейшие мужчины Англии добивались ее внимания. А она выбрала русского танцора Митю Чиндяйкина – жгучий брюнет, младше ее на семь лет, сейчас он танцует с молодыми балеринами – Зигфрид в "Лебедином", Принц в "Спящей красавице", Щелкунчик… Ей бы уже четверых детей иметь с таким мужем, а она только-только решилась на первого! Даше-то под сорок. Конечно, она как на иголках. А нервничать сейчас нельзя: мышцы в тонусе – балерина! Ей надо всё время отдыхать.

Беременность Даши была для Елены чудесным событием. Это будет мальчик, она чувствует, она просто знает. Главное, когда он родится, именно Елена – а то кто же? – должна вырастить его здоровым и честным человеком.

– Я еще встану, – она говорила, – я еще поднимусь. И еще издам Марусину книжку.

Когда-то она казалась самой богатой и самой могущественной властительницей в мире. Поэтому никому не приходило в голову, что она смертна, подобно обычным людям. Да и Елена тоже верила, что проживет больше ста лет, как ее бабка по материнской линии, у которой за долгую жизнь дважды выросли коренные зубы!

Зимним утром Маргарита резала морковку для супа, вдруг в кухню ворвался ветер, какой дует обычно с моря, шторы взметнулись к потолку, странный крик петушиный раздался за окном… Она кинулась в комнату и застала последние минуты Елены на Земле.

Когда это случилось, в конце января в одиннадцать часов утра, Юля позвонила Даше и позвала проститься.

– Я не приду, – сказала Даша.

Юля молчала.

А Даша сказала:

– Мне нельзя нервничать. Мама меня простит.

– Маруся? – мне позвонили только весной. – Это Маргарита Васильевна. Елены Фёдоровны больше нет. Я тут сижу у нее в квартире, перебираю бумаги. Даша сказала все вынести и выбросить, а мне жалко, особенно рукописи. Придите, заберите вашу папку.

Балаклавский проспект, середина апреля, мокрые тополя во дворе, первый солнечный день, а то лили дожди, падал мокрый снег… Вот и дом, где я в детстве была у Елены в гостях, я его мгновенно узнала.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Дверь Маргарита легонько толкнула, та открылась:

– Лена давно уж не запирала дверей. Мало ли, скорую надо вызвать?

Я вошла в квартиру и остолбенела, пораженная скудостью обстановки. Всё было до того сиро и убого, пахло псиной – до последнего Елениного часа здесь имели надежное пристанище пара бездомных собак, подобранных ею на улице не в лучшие для них времена.

Три фотографии висели в рамках над кроватью: портрет Елены в молодости; потом – она с маленькой Дашей на руках. И третья – Даша, видимо, в "Жизели": вся в белых кружевах, прозрачных юбках – в прыжке застигнута, в полете – летучая, как мама.

У окна стояло огромное бархатное кресло – ее затрапезный трон, где она сидела, погружаясь в беззвучное и неопознаваемое.

– Вот ваша папка, – сказала Маргарита и развязала обтрепанные тесемочки.

Запах прошлого изошел от бумаг, что там лежали. Рукопись была отредактирована и сверстана. Подвыцветший оригинал-макет с наклеенными вручную гранками. На обороте каждого листа – причудливые пятна клея. Но сам текст и рисунки, так называемые синьки, напечатанные блёклым синим цветом, оставались хорошо различимы.

Это был технический макет для типографии с подробными выходными данными, только на последней странице не выставлен тираж. Еще там лежала пожелтевшая записка типографам:

"Обрезать заподлицо!"

Отдельно моя фотография – узенький пыльный слайд, где я, окрыленная надеждой, с безумной улыбкой застыла на фоне цветущего амариллиса.

Была даже обложка, наклеенная на картонку, – чтобы все видели: книга настоящая, в переплете, на, читатель, бери в руки, читай! Короче, полностью "готовый романс", так и не дождавшийся своего исполнителя.

Что-то гудело у меня в ушах. То ли огонь внутри? То ли это соседи включили пылесос? Я взяла мою папку, обняла на прощание святую Маргариту и, не оглядываясь, побежала по лестнице.

Глупая у меня всё-таки привычка, несолидная: стоит разволноваться хотя бы немного – кидаюсь бежать со всех ног, а ведь мне уже немало лет, со стороны может показаться, что съехавшая с катушек тетка убегает из сумасшедшего дома. Она бежит, не разбирая дороги, это же Чертаново, что вы хотите? Грязь, лужи, лед, поздний снег почерневший, но – весна есть весна, и ты дожил до нее!..

Всё мое существо затопляли вибрации мира, излучаемые этой Землей.

Я вспомнила, как мы с классом ходили во МХАТ на "Синюю птицу" – в проезд Художественного театра.

Елена водила нас. Я всё запомнила до мелочей. Особенно антракт, когда я потрогала в оркестровой яме барабанщика за голову. У него была теплая, приятная на ощупь лысина. И все дети стали трогать. А он молчал и улыбался.

Милая моя, дорогая, Елена Фёдоровна, простите меня!!!

Дома я вытащила из папки рукопись и нашла то место, где Елене велели вызвать меня на родительское собрание.

"– Вы должны принять меры и как следует ее пропесочить, – сказала Евдокия Васильевна. – Поскольку благодаря "Морю грозному" мы попали в неприятное положение. Нас будут склонять в самых высших инстанциях, и теперь нам не видать, как своих ушей переходящего красного знамени "Зарницы"".

То, что следовало потом в этой главе, я тщательно замазала белилами, подождала, пока белила высохнут, и от руки написала:

"Елена выслушала ее пустые речи, подняла голову, устремив свой взгляд прямо в пасть тигра, и произнесла своим великолепным голосом:

– Вселенная, безбрежный Космос, великая земля и я, Елена Фёдоровна Голицына, живущая в этом мире.

Один удар моим посохом – и всё это разлетелось на мелкие кусочки. Так мы должны встречать смерть, а также иметь дело с непослушными людьми и собственной тщедушностью".

Дальше я принялась искать золотую нить единства, проходящую через факты и события наших судеб, и вдруг стала изумленным свидетелем того, как всё пошло-поехало иными дорогами, стезями, руслами, артериями, трассами, колеями и тропинками… Как в поступательном движении постепенно возникло и окрепло движение вспять. Причем одновременно – я это почувствовала! – происходило сглаживание острых углов на точильном камне небес.

Я думала о реках, о деревьях и обо всём этом ночном мире, прося помощи у зелени и ветра, луны и моря, говоря с травой.

Малые старания моего сердца расширились до безмерных пространств космической любви. Ночь была на исходе, а с ней – и всё, что заключает в себе время и преображение.

Вставало солнце.

Сказочный Небесный Петух с сияющими перьями, сбытый незадорого на Птичьем рынке пьяным Кучегоровым, громко возвестил о наступлении утра.

Стихи доктора Тишкова.

Закланный Агнец, хранитель печали, ввергни грешных в отчаяние…

Стихотворение Юлия Гоголева.