Философские и иные теоретические проблемы языкознания, проблемы, пограничные между языкознанием и философией, языкознанием и семиотикой и другими науками, в последнее время приобретают важное значение для развития теоретического языкознания. В коллективном труде «Ленинизм и теоретические проблемы языкознания» предпринимается попытка осветить ряд таких проблем с позиций марксизма-ленинизма, показать роль богатейшего ленинского наследия в их решении. В коллективной монографии рассматриваются: вопрос о соотношении различных направлений в языкознании и, в особенности, так называемого традиционного языкознания и структурализма, марксистско-ленинская теория познания и проблема знаковости языка, история человеческого познания и мышления по данным языка и т.п. Это имеет существенное значение для марксистско-ленинской теории познания, и то или иное решение этих проблем вытекает из понимания языка как предмета языкознания. Вместе с тем в труде получили освещение методология и методы исследования языка, в частности вопрос о соотношении индукции и дедукции, роль моделирования, а также математических методов при исследовании языка.

В настоящей монографии поставлены также вопросы онтологии языка (понятие системы и структуры языка, количественные и качественные изменения, противоречия в развитии, форма и содержание в языке и др.).

Предлагаемые некоторыми авторами решения отдельных проблем являются дискуссионными, и в ряде случаев высказываются различные точки зрения по одному и тому же вопросу. Это, в частности, следует сказать об освещении проблемы происхождения и первоначальных этапов развития языка, роли моделирования и математических методов при исследовании языка и некоторых других вопросов.

Коллективную работу «Ленинизм и теоретические проблемы языкознания» подготовила к печати редакционно-издательская группа Института языкознания: А.А. Ковшова (зав. группой), Е.Г. Архангельская, Г.А. Галимова, Е.М. Иванова, В.Э. Сталтмане.

В сочинениях В.И. Ленина имеется много высказываний о языке, которые берутся на вооружение языковедами-марксистами. Их исследование и творческое осмысление помогало и помогает в решении как теоретических проблем лингвистики, так и практических задач языкового строительства и национально-языковой политики. Однако было бы неверным сводить значение ленинизма в языкознании только к прямым высказываниям В.И. Ленина о языке. Ленинизм – всеобъемлющее диалектико-материалистическое учение, представляющее собой методологическую основу для научного познания и следующих из него практических выводов. Ставя вопрос об отношении языкознания к ленинизму, мы должны говорить об общих направлениях науки о языке, ее теоретической базе, об оценке ее достижений и неуспехов с позиций марксистско-ленинской философии. Тема эта неисчерпаема, как бесконечно само познание языка, его сущности. Естественно поэтому, что мы будем вынуждены ограничиться только некоторыми замечаниями по вопросам, которые на наш взгляд являются особенно актуальными.

Современное языкознание представляет собой сложный комплекс многочисленных дисциплин и направлений, которые то сближаются между собой и перекрещиваются, то значительно расходятся. Время, когда языковед мог быть в курсе всех значительных исследований в своей специальности, прошло безвозвратно. Специализация заходит так далеко, что языковеды, работающие в различных областях даже на материалах одного и того же языка, перестают понимать друг друга. Это вполне естественный процесс. Язык – многоаспектное явление. Изучение каждого из его аспектов предполагает применение особой методики исследования. Как известно, для последних десятилетий характерно проникновение в языкознание различных математических методов, позволяющих открывать в языке те его стороны, которые поддаются исчислению и дедуктивно-математической обработке. Формируются социолингвистика с ее особым вниманием к общественным условиям развития языка, психолингвистика, развивается лингвистическая география, особенно диахроническая, тесно связанная с историей, археологией, палеозоологией, палеоботаникой и т.д. Эти дисциплины и направления находятся на стыке языкознания с другими науками, естественными и общественными. Многие ученые не раз уже заявляли, что развитие науки особенно интенсивно происходит именно в областях, которые представляют собой пограничные зоны между различными дисциплинами. По-видимому, и языкознание не составляет исключения из общего правила. Из этого следует, что любой объективно мыслящий языковед не должен относиться отрицательно к применению его коллегами методов, чуждых его собственной исследовательской практике, однако до известных пределов. Когда тем или иным методам начинают придавать общеметодологическое, философское значение, мирному сосуществованию различных лингвистических направлений приходит конец, иначе научная терпимость, крайне необходимая для прогресса, превращается в беспринципность, которая может лишь тормозить развитие науки.

Некоторые советские лингвисты считают, что наука едина и сама по себе не имеет классовой направленности, но использована она может быть по-разному, в зависимости от политических и иных целей тех, в распоряжение кого поступают результаты исследований. Такое утверждение верно и в то же время неверно. Верно, конечно, что достижения конкретных наук имеют общечеловеческое значение. Приобретенная в процессе изучения тех или иных сторон действительности истина становится в конце концов общим достоянием. Расшифровка кода наследственности или открытие новых трансурановых элементов – результаты развития единой науки. Открытие новых языков и диалектов, древних или современных, установление ранее неизвестных лингвистических явлений (например, ларингалов в древней индоевропейской языковой системе) происходят вне прямой зависимости от философских концепций. Атомная энергия может принести огромную пользу и огромный вред в зависимости от того, для каких целей она будет использована. Все это так. Однако ни одна конкретная научная дисциплина не свободна от философских основ. А философия – это общее мировоззрение, понимание всей совокупности законов развития природы и общества. Мировоззрение связано с идеологией, политикой. В мировоззрении современное человечество не едино. Более того, как известно, здесь происходит ожесточенная борьба, отражающая интересы антагонистических классов. Победит передовое, прогрессивное мировоззрение – марксистско-ленинское учение о природе и обществе. В.И. Ленин блестяще показал, что такие научные дисциплины, как физика и математика, в своих основах базируются на тех или иных философских концепциях, что бы об этом ни говорили сами физики и математики. И если естествоиспытатели-идеалисты делают важные открытия, то это происходит тогда, когда они стихийно, вопреки своим философским воззрениям, переходят на позиции материализма.

Неразрывная связь философии и науки особенно очевидна в гуманитарных дисциплинах, к числу которых принадлежит и языкознание, о чем никогда не следует забывать. Используя достижения мирового языкознания, нужно видеть и его серьезные пороки. Освобождая науку от идеалистических фикций, мы тем самым создаем условия для подлинного ее расцвета и ставим преграду для ее использования против прогресса. Сделав это вступление, перехожу теперь к изложению некоторых замечаний о методологических течениях в современном языкознании.

Огромны заслуги В.И. Ленина в разработке теории познания. Главный вопрос философии – отношение сознания к бытию. В.И. Ленин, опираясь на данные современной ему науки, с неопровержимой точностью доказал, как объективный мир отражается в человеческой голове и как часто ошибаются даже крупные ученые в теории познания, ставя вторичное, т.е. сознание на место первичного, объективной действительности. Ошибки такого рода по разным причинам оказываются живучими. Они широко распространены и в современном языкознании, что лишний раз показывает зависимость лингвистических теорий от философских концепций. Нет никакой возможности в этой статье дать характеристику чрезвычайно разнообразных и пестрых идеалистических течений, отражающихся в различных лингвистических направлениях, тем более показать их историческую последовательность в развитии языкознания. Для всех этих течений характерна одна общая черта – возведение языка как системы знаков в абсолют, своеобразная магия языка. Эта ошибочная исходная позиция коренится в том, что все познание мира действительно добывается и передается через язык, фиксируется в нем. Из этого делается вывод, что реально только то, что содержится в самом языке. На этой посылке строится все шаткое здание так называемой лингвистической философии, у истоков которой стояли Р. Карнап и О. Нейрат (Венский философский кружок) и основателем которой считается Л. Витгенштейн.

Согласно доктрине лингвистической философии, нет ничего достоверного вне общепринятого в том или ином языковом сообществе языкового стандарта, вне «фактического употребления языка». Вся история философии сводится к тому или иному истолкованию значений слов, выражений и речевых контекстов. Различия между философскими течениями обусловлены неправильными истолкованиями языковых значений. В связи с таким абсолютизированно-метафизическим пониманием языка проблема соотношения языка (мышления) с объективной действительностью объявляется «псевдопроблемой». Будто бы достаточно понять, как употребляются значения в языке, и тогда все философские споры исчезнут сами по себе.

Лингвистическая философия подверглась справедливой критике с разных сторон. В своих посылках она заключает в себе непримиримые противоречия. Общепринятый языковой стандарт, фактическое употребление языка во многих отношениях являются фикцией, поскольку они изменчивы. Многие кардинальные понятия современной жизни, такие, как «капитализм», «социализм», «коммунизм», «демократия», «свобода» и т.п., осознаются по-различному и сразу же возвращают нас к объективной действительности, к коренной проблеме философии, от которой с такой легкостью пытаются отделаться лингвистические философы. Между прочим, лингвистическую философию пытаются поставить себе на службу идеологи капиталистического строя, которые хотели бы свести классовые противоречия и все, что с ними связано, к неправильному истолкованию терминов или к терминологическому разнобою.

Современная магия языка широко представлена во многих собственно лингвистических течениях, хотя оттенки ее весьма разнообразны. Примеров ее можно было бы привести очень много. Пожалуй, особенно широко эта магия представлена в определенных течениях американской лингвистики. Еще Э. Сепир, один из виднейших представителей американской этнолингвистики, был уверен в том, что в процессе познания, формирования мировоззрения и логических категорий решающую роль играет язык как таковой. Весь представляемый нами «реальный мир» строится на основе языковых норм той или иной этнической группы. Представитель того же направления Б. Уорф, развивая мысли Э. Сепира, утверждает, что причиной различных оценок действительности является язык, его специфические особенности.

Сам язык определяет отношение человека к вселенной, говорящий на своем родном языке тем самым уже имеет свое «мировоззрение», диктуемое языком, таким образом каждый человек – философ. Работы Б. Уорфа, написанные в доступной и увлекательной форме, имели популярность и в послевоенное время (опубликованы они были до войны).

Подобные представления о соотношении языка и действительности распространены и в направлениях, во многом отличающихся друг от друга. В частности, они лежат в основе порождающей (генеративной) грамматики, возникновение которой связано с именем Н. Хомского, очень популярного в структуральном языкознании. Н. Хомский и его последователи, пытаясь придать генеративной грамматике философское значение, полагают, что естественные языки передают только лингвистические знания (что и как употребляется в языке), что же касается знаний внеязыковых, вытекающих из опыта, из соотношения человека с действительностью, то они не могут быть выражены в языке. Таким образом, фактический опыт выбрасывается из теории познания. Сам Н. Хомский в последнее время резко критически оценивает собственно лингвистическую сторону порожденной им генеративной грамматики, но в его философских взглядах пока трудно видеть движение вперед (т.е. движение к материалистическому пониманию языка и действительности). Н. Хомский в своих последних работах теоретическую основу своих исследований видит в соединении картезианства с гумбольдтианством.

Трудно назвать какое-либо структурное направление в современном языкознании, которое имело бы философски разработанную теоретическую основу, базирующуюся на марксизме-ленинизме. Этим я вовсе не хочу зачеркнуть конкретно-лингвистические достижения структурального языкознания, речь лишь идет о философских истоках, на которых оно выросло и которые точно указывают сами представители его на Западе. Оценивая методологические основы структурализма, французский лингвист-коммунист Марсель Коен пишет:

К сожалению, такое пристрастие имело место и у многих последователей структурализма в советском языкознании.

Совершенно неверно было бы, конечно, просто отвернуться от западноевропейского и американского структурализма из-за его идеалистических философских посылок. Мы прекрасно знаем, что настоящие ученые, исследующие те или иные закономерности действительности, нередко делают крупные открытия вопреки своим философским установкам. Все, что дает более глубокие представления о предметах и явлениях (что проверяется общественной практикой), должно быть использовано и взято на вооружение. Однако нужно уметь отделять плевелы от зерен. Некритическое распространение философских взглядов Л. Ельмслева, Н. Хомского и других структуралистов, перенесение их на нашу почву целиком, без какого-либо отсева нужного от ненужного (что делалось молчаливо, а иногда и афишированно) не может не встретить отпора.

С гносеологической точки зрения магия языка коренится в преувеличенном, одностороннем представлении о языковом знаке, как о чем-то абсолютном, первичном (в конечном счете, это восходит к известному «вначале бе слово»). Самый знак начинает истолковываться чрезвычайно расширительно: знак – это представитель чего-либо, что может в нашем сознании заменить что-либо по каким-либо признакам или свойствам. Дым – знак огня, луна – знак космоса, ползущий червяк – знак движения и т.д. Все, что нас окружает, и мы сами – знаки, символы. Весь мир состоит из символов, самая же природа символов остается непознаваемой. Мыслительное содержание нашего познания приравнивается к самому бытию. Эти модные идеи (на самом деле они так же стары, как сам идеализм) широко представлены в разных семиотических направлениях. С ними связано и принципиальное уравнение человеческого языка как знаковой системы со всем, что может истолковываться как знаки. Появилось увлечение изучением «языка» пчел, муравьев, тюленей, особенно дельфинов и других представителей животного царства и даже царства растений. Безусловно, исследование каких-то зачатков передачи «информации», представляющей собой веками выработанные проявления института, представляет большой интерес для науки, и нас здесь могут ожидать разные открытия. Однако, если мы признаем, что человеческий язык – продукт длительного развития общества, для которого характерно на всем протяжении его истории производство орудий труда (язык и возник в процессе труда), то мы не имеем никаких оснований говорить о языке тюленей или дельфинов.

Человеческий язык – единственное и неповторимое явление в истории Земли. Все попытки перевести сигналы дельфинов на человеческий язык (как мы переводим с английского на русский и с русского на английский) неизменно кончаются неудачей не потому, что еще не найден «ключ» к этому переводу, а потому, что языка дельфинов не существует. Во всяком случае, признаки, общие для языка и сигналов у животных, мало затрагивают сущность языка. Термин язык животных надо всегда брать в кавычки. Сказанное вовсе не направлено против семиотики – науки о самых различных знаковых системах. Речь здесь идет о неправильных исходных философских позициях, которые встречаются в любой науке. Что касается языкознания, то это не общая семиотика. Для него несравненно важнее то, что отличает язык от других знаковых систем, что составляет его специфику, а не то, что объединяет его с другими системами. Впрочем, язык не только система знаков, в нем содержится нечто большее. Знак – это означающее, но в языке есть и означаемое. Знак условен, по отношению к означаемому произволен. Конечно, условность, произвольность тоже являются продуктом длительною развития языка, творцом и носителем которого является народ.

Знак условен по отношению к явлениям объективной действительности, которые имеют самые разные обозначения в разных языках, а нередко и в одном и том же языке. Означаемое – отображение действительности в нашем сознании, которое хотя и относительно, но отнюдь не условно, не произвольно. Думать об этом вопросе иначе – это значит вольно или невольно вставать на путь агностицизма или отрицания существования объективной действительности.

Конечно, мы вовсе не отрицаем огромного влияния языка на формирование нашего сознания, на всю нашу культуру и жизнь. Прав был Н.Я. Марр, называвший язык могучим рычагом культурного подъема. Все дело только в том, что считать первичным, а что вторичным. Взирая на продолжающуюся в современном языкознании путаницу в этом коренном методологическом вопросе, начинаешь особенно остро осознавать, что теория отражения В.И. Ленина не только не утратила свою актуальность, но становится еще более могучим средством борьбы за установление объективной истины в науке. Говоря о гносеологических истоках магии языка, следует вспомнить слова В.И. Ленина:

Фантазия, возведенная в абсолют ограниченным умом некоторых философов, и порождает то, что мы называем магией языка.

Последние десятилетия в истории языкознания прошли под знаком особого внимания к языку как системе или структуре. Те направления, которые главные свои усилия сосредоточили на исследовании языковой структуры и системы, даже получили общее наименование «структурная лингвистика или структуральная лингвистика», «лингвистический структурализм» или просто «структурализм»[4]. Все прежнее языкознание стало определяться как атомарное, т.е. имеющее своим объектом главным образом отдельные языковые явления, без должного учета связей между ними. Однако нет никакого сомнения в том, что языкознание с самого начала своего зарождения на разных этапах своего развития по-разному определяло связи между отдельными звуками, формами и словами, иначе оно попросту не могло бы существовать. Следовательно, речь идет не об установлении связей между отдельными лингвистическими фактами («атомами») вообще, а о поисках связей универсальных, пронизывающих всю языковую структуру. Вне связей, вне системы в языке нет ничего достойного изучения – таков девиз структуральных направлений.

Всеобщность связей явлений природы и общества – одна из черт диалектики. Системно-структурный подход, стремящийся исследовать всеобщность связей в языке – закономерное явление в развитии языкознания. Благодаря особому вниманию к исследованию системности языка достигнуты серьезные результаты во всех лингвистических дисциплинах, прежде всего в фонологии, возникли новые дисциплины, лежащие на грани языкознания и некоторых других наук. Но при этом не следует забывать, что связи не существуют в пустоте, что их нельзя отрывать от предметов материального мира, от противоречивой природы явлений и т.д. Между тем, в структурных направлениях языкознания, когда речь идет о сущности языка, т.е. о предмете методологическом, довольно широко представлены различные виды абсолютизирования связей, системности, отрыв их от других не менее существенных сторон языка. В связи с этим хотелось бы сделать два замечания о языке как системе.

1) О первичности языковой субстанции и вторичности отношений между языковыми явлениями.

Прекрасно сказал К. Маркс:

Между тем, еще Ф. де Соссюр, предтеча структурного языкознания, рассматривая язык как знаковую систему, сравнивал эту систему с правилами игры в шахматы. Пожалуй, наиболее выпукло абсолютизация языковых связей представлена в глоссематике Л. Ельмслева, предложившего абстрагироваться от всякой языковой субстанции – звуковой и семантической. По Ельмслеву, лингвистика только тогда может стать наукой, когда она откажется от признания реальности существования языковых объектов, так как эти объекты есть не что иное, как точки пересечения пучков отношений. Языковая материя оказывается настолько сложной, что она не поддается схеме Ельмслева, поэтому пусть эта материя исчезнет. Эти крайности теории Ельмслева были подвергнуты критике, в том числе и со стороны ряда структуралистов. Все же, хотя и без крайностей указанной гипотезы, примат отношений над языковой материей характерен для структурального языкознания. Мы должны определить это как односторонний подход к языку.

Не отрицая важности изучения языковых отношений, языковой системы, мы в то же время не должны забывать о необходимости дальнейшего изучения самой языковой материи, отдельных элементов, из которых состоит язык. Важно и то, и другое. Нет общего без частного, как и частного без общего. Каждый развитый язык состоит из огромного количества слов. Отдельное слово существует только в ряду других слов и в то же время оно является самим собой, оно неповторимо. Каждое слово – особый микромир, изучить тайны которого не только необходимо и поучительно, но и увлекательно.

Нужно постоянно стремиться улучшать принципы составления словарей, в том числе и на основе структурно-системного подхода, однако словари всегда будут описанием отдельных слов и ничем другим. Своеобразие языка художественной литературы, неповторимая индивидуальность языка каждого крупного писателя никогда не уложится в худосочные схемы «чистых» отношений. Все языкознание, которое часто называют эмпирической наукой, совсем перестанет существовать, если из него вынуть материальную субстанцию. Можно, конечно, отвлекаясь от объектов, описать только отношения между ними. Такое описание теперь часто называют формально-структурным. Однако такое описание всегда будет иметь частное значение, оно обусловлено частными целями исследования, его нельзя рассматривать как конечную и единственную цель изучения языка. Если же этот частный прием исследования возводить в методологический принцип всеобщего значения, то в таком случае мы получим структурализм как философское направление. Философский структурализм с его явными связями с неопозитивизмом, с его принципиальным отрывом языка от объективной действительности и приматом отношений над материальной субстанцией – течение, которое заводит науку в тупик.

2) Об относительной самостоятельности языковой системы.

Общепринято, что язык образует систему и структуру, развивающуюся по своим собственным законам. В соответствии с этим главным объектом языкознания являются специфическое построение языка и его история. Это интуитивно или осознанно понимали все кто когда-либо занимался языком, начиная с древнеиндийских и александрийских лингвистов. Основная масса современной лингвистической литературы, независимо от различий в методологии языковедных школ, представляет собой описание различных сторон языка в их современном состоянии и их истории. В то же время разные направления в прошлом и теперь, каждое по-своему, учитывали, что язык функционирует в обществе, не безразличен для общества, из чего неизбежно вытекает признание воздействия общества на язык, развития языка в неразрывной связи с историей общества. Следовательно, предмет языкознания шире, чем описание устройства самого языка, в него входят как его органическая часть общественные функции языка и воздействие общества на язык, как и воздействие языка на общество. Когда мы описываем грамматический строй языка или его фонетическую систему, ограничиваясь этим описанием, мы не претендуем на то, что исчерпываем предмет своей науки, и понимаем, что это только удобный методический прием, а не философская основа нашего исследования. Однако существует на этот счет и другая точка зрения.

Те, кто видят в языке только систему знаков, только отношения между знаками и ничего более, полагают, что такая система является замкнутой, самодовлеющей. Единственный и исключительный предмет языкознания – это только то, что принадлежит языку, его своеобразная структура. Все привходящие обстоятельства (социологические, психологические, физиологические и другие факторы) объявляются «экстралингвистическими», несущественными, поэтому выходящими за рамки языкознания. Анализ структуры языка как таковой должен сводиться к определенному числу сочетающихся элементов, что и дает возможность произвести «точное», «объективное» описание языка, невозможное, если будут приниматься во внимание все так называемые «экстралингвистические» обстоятельства. Лингвисту с этими обстоятельствами будто бы делать нечего. Так, системность языка, являющаяся безусловным фактом, возводится в абсолют, отрывается от других сторон языка, от общества, языкознание «дегуманизируется», превращается в своего рода техническую дисциплину. Эта методологическая позиция получила широкое распространение в структуральном языкознании (под структуральным языкознанием в данном случае мы понимаем методологическое направление, а не сумму технических приемов лингвистического анализа). Особенно четко она выражена в глоссематике Л. Ельмслева[6], но в разных вариантах представлена и в других структуральных течениях. С нашей точки зрения, вся беда здесь в том, что кусочек истины выдается за всю истину, одна сторона действительности принимается за всю действительность, а все это составляет искажение подлинной природы языка. Забывается, что язык не просто система, а система, полная противоречий, что в этой системе одновременно сосуществуют отмирающее и нарождающееся, что через общественные функции языка происходит воздействие общества на его структуру и т.д.

Вопрос о противоречиях, являющихся движущей силой развития, вовсе не ставится. Бинарные оппозиции не рассматриваются как частный случай противоречия, а представляются как гармонические сочетания, причины нарушения которых оказываются неизвестными. Все это неизбежно, когда целое подменяется его частью.

Для структурализма характерен резко выраженный синхронизм. Разумеется, синхронное описание языка (в его настоящем или прошлом) как определенный прием вполне правомерен. Для более точного определения состояния языка такое описание имеет ряд преимуществ, поскольку при его применении настоящее не заслоняется прошлым, не смешивается действительное с уже не существующим. Однако, когда синхронизм из приема описания превращается в методологический принцип, он становится антиисторизмом. Конечно, никто из представителей структурального языкознания не будет отрицать, что язык развивается и имеет свою историю, но для них эта история представляется нечто вроде слоеного пирога: один синхронный срез должен накладываться на другой, не более того. Практически же все внимание уделяется только синхронному описанию. Если предшественники современного структурализма немало сделали для истории языка (ср. историко-лингвистические исследования славистов H.С. Трубецкого, Р.О. Якобсона и других), то Л. Ельмслева, X. Ульдалля, Н. Хомского, Дж. Катца и других история языка вовсе не интересует. Любопытно, что те лингвисты-структуралисты, которые сохранили интерес к истории языка, в своих исторических исследованиях обычно пользуются методами сравнительно-исторического языкознания в их классической форме или в их новейших вариациях. Получается, что один и тот же лингвист механически соединяет в себе разные лингвистические направления. Структурализм весьма далек от того, чтобы на месте громадного здания сравнительно-исторического языкознания построить нечто другое, ему равноценное, хотя имеют место попытки внедрить в это языкознание кое-что из структуральных приемов исследования. Естественно также, что такие важные проблемы, как особенности литературного языка в его отличии от других разновидностей языка, проблема возникновения и развития национальных языков, происхождение человеческой речи и многое, многое другое, оказываются за пределами структуральной теории как экстралингвистические или не чисто лингвистические.

Ученый имеет только одну цель – открыть еще не открытую истину или способствовать этому открытию, а затем поставить свое открытие на службу обществу. Достигается поставленная цель разными способами. Те способы являются наилучшими, которые обеспечивают точность и объективность исследования. Стремление к точности и объективности – знамя современной науки. Это общее движение захватило и языкознание. Изучение языка как целостной структуры с ее иерархическими подразделениями вызвало необходимость выработки новых приемов исследования, предложение которых шло прежде всего со стороны структуральной лингвистики, в чем заключается ее несомненная историческая заслуга. Появляются опыты лингвистического моделирования, после изобретения электронно-счетных машин возникает квантитативная или математическая лингвистика. Языкознание заметно расширяется и обогащается. Вместе с этим прогрессом встали и новые задачи, возникли новые трудности, имеющие прямое отношение к методологии нашей науки, поскольку связь между методикой исследования и методологией хотя далеко не всегда является прямой, но она существует. Здесь мы вновь сталкиваемся с различного рода теориями, получившими широкое распространение у многих представителей зарубежного языкознания и пропагандировавшимися в некоторых наших изданиях. Пожалуй, наиболее существенным в споре о методах является вопрос о соотношении индуктивного и дедуктивного подхода к языку. Для структурального языкознания как методологического направления характерен примат дедуктивного над индуктивным. Индуктивный метод определяется как эмпирический, интуитивный, мало научный или ненаучный и приписывается «доструктуральному» языкознанию как его особенность.

Чтобы сжато изложить сущность спора, вернемся опять к глоссематике Л. Ельмслева. Согласно Л. Ельмслеву, индуктивное изучение языка, т.е. восхождение от частных явлений к общим, приводит к выделению понятий («родительный падеж», «сослагательное наклонение», «страдательный залог» и т.д.), которым мы не можем дать общего определения, применительно к разным языкам, а всякая наука строится на общих определениях. Эти определения выдвигаются самим исследователем априорно независимо от какого-либо опыта, причем создают некую замкнутую систему, при помощи которой можно исчислять возможности, исходя из заранее заданных исследователем предпосылок.

Таким образом, хотя Л. Ельмслев и пытается устранить опыт, индукцию, ему сделать это до конца не удается. Устраняется коллективный опыт, который подменяется личным, субъективным, произвольным. Коль скоро предпосылки теории произвольны, то и цель исследования заключается в самом исследовании. Упор делается на то, чтобы понятия, которыми оперирует исследователь, должны быть точно определены по отношению к другим понятиям, а это можно достичь только тогда, когда определения являются чисто формальными, избегающими каких-либо попыток исчерпать самую сущность объекта, его реальность. Принципы: непротиворечивость описания, исчерпывающий характер описания и его прироста – превращаются из приемов исследования в самоцель. Логичность, «красивость», точность, краткость описания (качества, к которым должен стремиться любой ученый) ставятся выше познания объективной реальности. Если все это довести до своего логического конца, то наука должна обслуживать только самою себя и ничего более. Стремление к точности ради самой точности неизбежно приводит к пустоте. Бессодержательная абстрагированная точность уже не есть точность.

В разной степени принципы, сформулированные Л. Ельмслевым, являются общими для всех структуральных направлений. Можно сказать, что структурализм основывается на учете отношений одних явлений с другими при широком использовании формальных методов описания языка. В идеале все языкознание должно строиться чисто дедуктивно, хотя и признается, что этот идеал практически трудно достижим. Однако совершенно очевидно, что противопоставление дедукции индукции в применении их к такому сложному явлению, как язык, не может выдержать серьезного испытания временем, практикой. Здесь будет уместно вспомнить слова В.И. Ленина:

Научное познание всегда связано с абстракциями, но источником абстракций является живое созерцание, абстракции проверяются практикой. Степени абстракции могут быть самыми различными, однако при любой степени абстракции языковед остается языковедом только в том случае, если он не отрывается от реальных свойств языка во всей их сложности и противоречивости. Сами дедуктивно-абстрактные схемы, построенные из выдвинутых самим же исследователем конструктов, не могут являться источником знаний о языке. Всякое научное познание языка должно отправляться от реально существующих языковых фактов. В противном случае новые методы лингвистических исследований не дают положительных результатов.

Широкую популярность приобрела генеративная или порождающая грамматика. Многие лингвисты пробовали применять ее в своей исследовательской практике. Однако существенных результатов на этом поприще никто не добился. Такой авторитет в области структуральной лингвистики, как С.К. Шаумян, недавно писал:

Но вот вопрос: пока или и в будущем они будут такими же весьма скромными. Если судить по тому, что происходит в мировой лингвистике, работы по порождающим грамматикам резко пошли на спад и если недавно пропагандировать порождающую грамматику было модно, то теперь модным считается ее критиковать и отвергать. Впрочем, как говорится, поживем – увидим. Любопытна оценка, данная М. Коеном:

Абсолютизирование формально-дедуктивного метода и пренебрежение индукцией приводит и к другим нежелательным последствиям. За последние годы у нас и за рубежом появляются молодые ученые, которые считают излишним получать профессиональную лингвистическую выучку. Знание языка или языков в избранной специальности, в которое включаются сравнительно-историческая грамматика, как основа профессиональной выучки, история языка в его письменной и устной разновидностях, диалектология, все богатство современного языка и еще многое другое, считается ненужной обузой, мешающей производить формально-дедуктивные операции. Наблюдается чрезвычайная легкость перехода от операций над одним языком к операциям над другими языками. Получается так, что важны только сами эти операции, а не изучаемые языки. Как следствие такого легкомысленного подхода к своей специальности является отсутствие профессиональных знаний и уход от действительности со всеми вытекающими из этого последствиями, о чем с тревогой говорят многие отечественные и зарубежные языковеды.

Разумеется, мы за то, чтобы дедуктивный и индуктивный методы так сочетались бы друг с другом, чтобы сущность языковых явлений раскрывалась глубже и шире, чтобы мы никогда не упускали из виду факты, входящие в наше живое созерцание и всегда ориентировались бы на практику в широком смысле этого слова. Надо постоянно искать новые методы исследования и совершенствовать старые уже проверенные практикой методы. В этой связи следует сказать о квантитативном или математическом методе. Все, что подлежит исчислению, может изучаться математическими дисциплинами. Несомненно, в языке имеются стороны, которые поддаются исчислению. Из этого следует, что применение математических приемов исследования по отношению к языку вполне закономерно и должно развиваться. Весь вопрос только в том, исчерпывается ли сущность языка его исчисляемыми сторонами. Совершенно очевидно, что нет.

Громадное количество таких понятий, как «значение слова», «языковой стиль», «национальный язык», «диалект», «архаизм», «флексия», «склонение», «спряжение», «фонема», «синоним» и т.д., нуждается в определении сущности явлений, которые стоят за этими понятиями, их качественных сторон. Все языкознание пронизано подобного рода понятиями, строится на них. По-видимому, языковые субстанции, языковую материю можно определять, в основном, «качественным» способом, используя обычные средства естественного языка. Квантитативная сторона языка представлена прежде всего в отношениях между элементами субстанции, хотя суть этих отношений не может исчерпываться исчислением. Это и обусловливает затруднения и неудачи в деле машинного перевода и других предприятий, связанных с проблемами автоматизации языковых процессов. Известно, что вначале возлагались большие надежды на скорое практическое решение машинного перевода, что, конечно, сулило бы огромные выгоды. Однако через несколько лет обнаружилось, что решение этой проблемы откладывается на неопределенное время. Некоторые специалисты вовсе впали в скептицизм. Один из пионеров машинного перевода И. Бар-Хиллел пишет:

Какими должны быть все эти радикальные изменения, он не знает, он только констатирует, что предпринятые попытки в этой области – попытки с негодными средствами. Например,

Мнение И. Бар-Хиллела – мнение глубоко разочарованного человека, оказавшегося у разбитого корыта. Из этого, конечно, не следует, что математические методы не нужно применять для изучения языка, хотя бы потому, что наличие в языке черт, поддающихся исчислению, несомненно.

Горечь скептицизма проявляется и у американского лингвиста Ч. Хоккета, много поработавшего в области лингво-математического моделирования. В предисловии к своей книге «Язык, математика и лингвистика» он пишет, что полностью разочаровался в методах моделирования (в особенности в том виде, как они разрабатываются Хомским и его школой в США),

Мы вполне присоединяемся к этой оценке.

Недавно вышла в свет книга А.В. Гладкого и И.А. Мельчука «Элементы математической лингвистики». Авторы относят математическую лингвистику к математическим (не филологическим, не гуманитарным) дисциплинам: это математическая дисциплина,

Математическая лингвистика имеет дело только с абстрактными величинами, которые заданы точными определениями, и пользуется формальным методом.

К логической последовательности, однозначности, абсолютной явности и обращению к смыслу стремится любой исследователь. Суть вопроса не в этом, а в том, что математическая лингвистика имеет дело с абстрактными величинами и математической символикой. Как со своими задачами справляются А.В. Гладкий и И.А. Мельчук, судить не лингвисту, а математику, поскольку, по определению авторов, математическая лингвистика является математической дисциплиной, как и другие математические дисциплины. Математическая лингвистика должна развиваться и ее следует поддерживать. Однако один способ познания, в том числе и математико-формальный, не является универсальным. Надо полагать, что разумное применение математических методов в лингвистике закономерно, но введение математического аппарата должно быть всегда оправдано, т.е. должно давать такие результаты, получение которых другими методами невозможно или очень затруднено. Иначе игра не стоит свеч. В языке же, как было уже сказано, имеются такие сущности, которые не могут поддаться никакой самой изощренной формализации. Изучением этих сущностей, составляющих специфику языка, и занимается наука, которая называется не математикой, а языкознанием.

Когда структурное или математическое языкознание (это, конечно, не одно и то же) получило широкое распространение, стали раздаваться голоса, что это новый этап в развитии лингвистики. В известной мере это правильно: если в науке возникают новые методы и соответствующие им ответвления, которых раньше не было, можно говорить о новом этапе в истории науки. Однако, когда полагают, что структурное и математическое языкознание отменяют все другие направления лингвистики или вбирают их в себя, «перерабатывают» их, делают их частными в общей новой основе, то это глубокое заблуждение, о чем свидетельствует само состояние и развитие современного языкознания, отечественного и зарубежного. Так называемые традиционные лингвисты вовсе и не думают уходить со сцены. Наоборот, их творчество развивается вглубь и вширь, их методы совершенствуются. Правильно будет говорить о наличии различных лингвистических направлений, различных приемов исследования, которые в идеале должны были бы соответствовать различным аспектам такого многосложного явления, как язык. Синтез методов в смысле поглощения или подчинения одному существующему теперь методу всех других методов – дело нереальное, плод больной фантазии.

Когда речь идет о сосуществовании разных методов, предполагаются разные способы, приемы исследования, а не мировоззрение, не основы познания мира. Тодор Павлов с тревогой отмечает, что даже среди некоторых советских ученых распространяется мнение, будто бы структурно-системные представления являются переходом к новому научному мировоззрению.

Это вполне справедливо. Основа познания мира – диалектико-материалистический метод, созданный К. Марксом, Ф. Энгельсом, В.И. Лениным. Бурное развитие науки в наше время не отменяет этот метод; наоборот, подтверждает и обогащает его, усиливает его действенность. Однако его дальнейшее развитие и утверждение проходит в ожесточенной борьбе. Те исследователи, которые полагают, что эта борьба их не касается, что наука едина и лишь может быть использована для разных целей, глубоко ошибаются. Наука одновременно едина и не едина. Замечательно сказал Ф. Энгельс:

Сказанное о естествоиспытателях с еще большим правом можно отнести к лингвистам, потому что языкознание – наука несомненно гуманитарная, следовательно, идеологическая и ее связь с философией непосредственнее, теснее. Громадную помощь нам, языковедам, оказывает и будет оказывать великое учение К. Маркса, Ф. Энгельса, В.И. Ленина, которое бессмертно. Марксизм-ленинизм пытаются отменить вот уже многие десятилетия, а он живет и побеждает и будет побеждать века.

Развитие языков многочисленных народов Советского Союза неизменно шло и идет под регулирующим воздействием языковой политики Коммунистической партии и Советского правительства, основные принципы которой были разработаны В.И. Лениным. Но, прежде чем приступить к рассмотрению этих принципов, представляется целесообразным уточнить некоторые связанные с темой лингвистические понятия и существующие между ними зависимости. Это особенно необходимо хотя бы потому, что сама возможность осуществления языковой политики после лингвистической дискуссии 1950 г. долгое время подвергалась сомнению или просто замалчивалась. Одной из главных причин такого необоснованного скепсиса как раз и была неуточненность ряда лингвистических понятий, отсутствие отчетливого представления о двустороннем характере процессов языкового развития.

Речь у нас будет идти не о языке вообще как широкой совокупности любых семиотических систем, а о языке в более узком, прямом смысле слова, о том особом социальном явлении, которое, по лапидарному, но исчерпывающе точному определению В.И. Ленина, служит важнейшим средством человеческого общения, причем в виду имеется язык живой, а не мертвый, естественный, а не искусственно созданный.

Существование и функционирование языка обеспечивается наличием у него двух диалектически связанных между собой сторон: материальной структуры и коммуникативной функции. Соответственно этому развитие языка идет по двум линиям: структурной и функциональной. В традиционной лингвистической терминологии этому ближе всего, хотя и далеко не полностью, соответствует давно уже возникшее разделение лингвистики на внутреннюю и внешнюю. Структурная линия развития представляет собой процесс постепенных изменений структуры языка в целом, всех ее отдельных элементов, их взаимосвязей и сфер использования в речи. Именно она составляет генеральное, а для некоторых новейших направлений, в частности для структуральной и математической лингвистики, – единственное содержание лингвистических исследований. Неизмеримо меньшее внимание уделяется функциональной линии развития языка, хотя и она имеет весьма существенное значение. Правда, за последнее время внимание к ней, особенно в нашей стране, усилилось, но именно в этой области неуточненность основных понятий дает себя знать в наибольшей степени.

Под функциональной стороной действия и развития языка мы понимаем распределение и перераспределение общей и частных общественных функций всех форм существования языка в различных сферах человеческой деятельности под влиянием тех или иных социальных условий.

Общая функция языка – коммуникативная. Она в той или иной мере очевидно лежит в основе всех частных функций, всех случаев использования языка, будь то выражение мысли или обмен мыслями, сообщение или усвоение знаний, идеологическое или эстетическое воздействие, религиозная или атеистическая пропаганда, организация трудовых или каких-либо иных социальных процессов, магическое воздействие на потусторонние силы или управление домашними животными и механизмами. Функции языка ни в коем случае не следует ставить в один ряд с функциями элементов его структуры. Это, казалось бы, элементарно, и, тем не менее, с подобным смешением совершенно разноплановых понятий в литературе приходится встречаться.

Формами существования языка можно считать разговорно-бытовой язык с его членением на территориальные и социальные диалекты и жаргоны, наддиалектная койнэ, особый культовый язык, литературный язык в устной и письменной разновидностях, язык межнационального общения, вспомогательный искусственный язык, единый общечеловеческий язык будущего.

Сферами использования языка являются семейное общение, общение внутри производственного коллектива, в пределах населенного пункта, на разного рода собраниях, в школьном обучении всех ступеней, каналы массовой информации (печать, радио, телевидение, кино, лекционная пропаганда), удовлетворение эстетических потребностей, литературное творчество, сфера науки, религии, общегосударственного и местного делопроизводства, личная переписка, общение внутри одноязычного коллектива, общение между разноязычными людьми и коллективами, общение с машинами (речевое управление).

Частные функции языка, формы его существования и сферы применения здесь упомянуты, по-видимому, далеко не все. Перечисление их имеет целью показать принципиальное различие между этими тремя рядами и входящими в них единицами. Это кажется необходимым потому, что допускаемое в литературе смешение таких относящихся к разным уровням понятий приводит порой к курьезным недоразумениям.

Функциональное развитие языка, т.е. совершенствование форм его существования, расширение функций и сфер использования, целиком определяются социальными условиями, процессом развития говорящего на нем конкретного общества. К таким условиям относятся, в первую очередь, уровень социально-экономического развития, форма этнической общности и степень ее консолидации, степень независимости, форма государственности, уровень культуры, численность и компактность народа, этническое окружение, экономические, политические и культурные связи, соотношение уровней развития данного народа и его соседей. Характер и темпы функционального развития языка в большой мере зависят, кроме того, от длительности и диапазона литературных традиций, а также от степени диалектной расчлененности.

Структурное развитие языка вызывается и регулируется, как известно, двоякого рода стимулами:

а) внутренними законами, порождаемыми потребностями упорядочения структуры языка, и

б) различными внеязыковыми, точнее – внеструктурными, факторами социального характера.

Если первые из них действуют на структуру языка непосредственно, то действие вторых осуществляется в той или иной мере через посредство функциональной линии языкового развития. Таким образом, к числу непосредственных стимулов развития структуры языка, наряду с имманентными для нее внутриструктурными факторами, должны быть отнесены также факторы функционального порядка. Это свидетельствует о наличии тесных связей между структурной и функциональной сторонами действия и развития языка.

Однако связи эти обладают некоторыми весьма существенными особенностями, которые далеко не всегда в нужной мере учитываются специалистами. Во-первых, они не имеют характера автоматической зависимости. Литературный язык в принципе совершеннее по своей структуре, чем язык бесписьменный, язык нации совершеннее языка народности, язык феодального общества совершеннее языка первобытно-общинного коллектива, общенародный язык богаче любого своего диалекта, и, тем не менее, нельзя назвать хотя бы один структурный элемент, хотя бы одну структурную особенность, которые были бы обязательными в литературном языке, в языке нации, в языке феодального общества, в общенародном языке и недопустимыми в языке бесписьменном, языке народности, языке первобытно-общинного коллектива или в диалекте. Во-вторых, связи эти не имеют характера тотальности. Если зависимость многих структурных изменений от развития функциональной стороны языка не подлежит сомнению, то немалое число изменений связано не с функциональной стороной, а с внутриструктурными факторами. К тому же, эти связи направлены только в одну сторону: структурная сторона языка обнаруживает зависимость от функциональной, тогда как обратной зависимости не существует. Если можно считать, что тот или иной язык усовершенствовал свою структуру в результате перехода к более высокой ступени функционального развития, например в результате рождения литературной формы его существования, то невозможно себе представить переход к более высокой ступени функционального развития, например от бесписьменного языка к литературному, в результате изменения его структуры.

Две стороны языка, как мы видим, связаны друг с другом, между ними существуют определенного рода зависимости, но в то же время они обладают известной самостоятельностью, автономностью. Поэтому в исследовательских целях их нужно четко разграничивать, не допуская смешения, а тем более подмены одной другою, что, к сожалению, нередко делается.

Существенное различие между структурной и функциональной линиями развития языка проявляется также в неодинаковом их отношении к возможности сознательного регулирования. Структура языка в некоторой мере испытывает на себе воздействие воли человеческих коллективов и даже отдельных людей. Известно, что изменения в структуре языка обычно имеют своим истоком индивидуальные речевые отклонения от сложившейся языковой нормы. Особенно эффективно воздействие речевых особенностей популярных писателей, общественно-политических деятелей, ученых. Чаще оно ограничивается областью лексики, фразеологии и языковых стилей, формирующихся в различных сферах употребления языка. Каналами такого воздействия являются школа, литература, массовые виды речевого искусства, устная пропаганда, междиалектное и межнациональное общение, т.е. в конечном счете те факторы и условия, которые непосредственно связаны с функциональной стороной существования и развития языка. Сознательная воля действует на структуру языка только через посредство его функциональной стороны, и ее действие, хотя со временем и нарастает, все же по сравнению со стихийным развитием имеет весьма ограниченные пределы. В отличие от этого функциональное развитие языка, особенно после возникновения классового общества, государства, школьного образования, противоположности между физическим и умственным трудом, науки, профессионального искусства, завоевательных войн, развитой торговли, характеризуется тенденцией ко все большему подчинению регулирующей воле общества, составляющих его классов, политических партий и государственного аппарата. Удельный вес стихийных процессов в этой области постепенно сводится к минимуму.

Система мер сознательного регулирующего воздействия на функциональную сторону языка, а через ее посредство в известной мере также и на его структуру, представляет собой языковую политику определенного общественного класса, партии, государства. При таком ее понимании языковая политика на определенных этапах общественного развития не только возможна, но и необходима. Зарождаясь на заре классового общества, она оказывает все возрастающее влияние на языковой прогресс. Вполне естественно, что ее совершенство и действенность находятся в прямой зависимости от того, насколько последовательно она опирается на подлинно научное познание характера и перспектив общественного развития, социальной роли языка, особенностей и возможностей его развития. Природа и задачи языковой политики были ясны многим советским языковедам еще в 20 – 30-х годах. В работах некоторых из них (Г.О. Винокура, Л.П. Якубинского, В.М. Жирмунского) мы находим этому прямое подтверждение.

В условиях многонационального государства, каким является Советский Союз, языковая политика служит одной из важнейших составных частей национальной политики. Именно такое место отводится ей в бессмертных трудах В.И. Ленина и в программных документах Коммунистической партии.

В.И. Ленин вслед за К. Марксом неоднократно подчеркивал, что национальный вопрос подчинен интересам классовой борьбы пролетариата, которые требуют не закрепления национальных перегородок, а, наоборот, объединения трудящихся всех наций для единой цели – строительства коммунизма, а затем и слияния наций.

О тенденции к исчезновению противоположностей между нациями и об усилении этой тенденции после победы пролетарской революции К. Маркс и Ф. Энгельс говорили еще в «Манифесте Коммунистической партии»[20]. Но в стратегической линии, направленной на достижение коммунистического единства всего человечества, не должно быть и тени несправедливости, принуждения, а тем более насилия, ибо в противном случае объединение не может быть прочным и долговечным.

Единственным путем разрешения национального вопроса, единственно приемлемой тактикой в этой области В.И. Ленин считал последовательный демократизм[22].

Диалектичность ленинского подхода к национальному вопросу особенно ярко проявилась в требовании свободы самоопределения наций вплоть до отделения. Вот как формулировал это требование сам В.И. Ленин:

Необычайно гибко и дальновидно ставился вопрос о двух, казалось бы, диаметрально противоположных, но направленных к одной цели, требованиях марксистов из среды господствующих и подчиненных наций. Имея в виду право наций на самоопределение, В.И. Ленин писал:

Иного пути к слиянию наций нет и быть не может[25].

Исходя из принципов последовательного демократизма и интернационализма, В.И. Ленин всегда горячо отстаивал полное равноправие всех наций, народностей и национальных меньшинств, не делая в этом отношении между ними никакого различия. Ни одна из наций не должна пользоваться никакими привилегиями, а национальные меньшинства не должны испытывать ни малейшего притеснения, говорил он[26]. Кто не борется против национального гнета или неравноправия, тот не только не марксист, но и не демократ[27]. Нужно законодательно, под страхом наказания, пресекать всякие попытки со стороны национального большинства создать для себя какие бы то ни было привилегии и умалить права национального меньшинства[28].

В резолюции по национальному вопросу X съезда РКП(б) дана точная оценка политики русского царизма, русских помещиков и буржуазии по отношению к невеликорусским народам. Она

Естественным следствием были недоверие угнетенных народов по отношению к господствующей нации, стремление замкнуться в свою национальную скорлупу, укоренение национальных предрассудков, т.е. в конечном счете обострение национальных различий и противоречий. Уже после Октябрьской революции В.И. Ленин писал, что в Советской России недоверие к русским стало быстро исчезать, но полностью еще не исчезло. Поэтому необходима особая осторожность в отношении к национальному чувству, необходимы равенство и свобода самоопределения на деле, чтобы отнять почву у этого недоверия и добиться теснейшего союза всех наций[30]. Медленнее будет происходить отмирание национальных предрассудков, а тем более национальных различий. Они будут держаться еще долго даже после победы коммунизма в мировом масштабе, и, пока они существуют, требуется не устранение национальных различий, а гибкая тактика применения к ним основных принципов коммунизма[31].

Вместе с тем, В.И. Ленин неоднократно повторял, что любое национальное требование должно соответствовать интересам пролетариата, служить целям социального прогресса. Он писал:

Принцип последовательного демократизма распространялся В.И. Лениным и на языковой аспект национальной политики. Говоря о равноправии наций, об их самоопределении, о необходимости строгого учета национальных особенностей, он обычно тут же упоминал и национальные языки. Это свидетельствует о том, что языковой политике он придавал весьма важное значение.

В.И. Ленин провозглашал полную свободу и равноправие всех национальных языков, необходимость создать условия для их беспрепятственного развития, безусловное право каждого гражданина государства пользоваться родным языком. Он писал:

Обязанность каждого демократа, а тем более марксиста – признавать и отстаивать равноправие языков[34]. Особенно большое значение В.И. Ленин и выпестованная им партия большевиков придавали роли и развитию родных языков и литератур наиболее слабых, угнетенных и отсталых в прошлом народов. В проекте партийной программы, составленном в феврале 1919 года, В.И. Ленин писал о необходимости содействовать развитию языка и литературы ранее угнетенных или неравноправных наций[35]. Об осуществлении этого требования говорил он в беседе с американским журналистом пятью месяцами позже[36].

В резолюции X съезда партии по национальному вопросу сказано, что задача состоит в том, чтобы помочь трудовым массам невеликорусских народов догнать ушедшую вперед центральную Россию, создать соответствующую их национальным особенностям советскую государственность, действующие на родном языке судебные, хозяйственные и административные органы, развить прессу, школы, театр, клубное дело и вообще культурно-просветительные органы на родном языке, широкую сеть общеобразовательных и профессионально-технических курсов и школ на родном языке для ускоренной подготовки местных кадров[37]. В этом неоднократном подчеркивании необходимости использования и развития родных языков проявляется глубокое понимание того, что язык как «важнейшее средство человеческого общения»[38] может быть достаточно эффективным лишь в том случае, когда он близок и понятен для масс во всех своих тонкостях. Особенно велика роль родного языка в обучении грамоте, чему В.И. Ленин придавал первоочередное значение. Он говорил в 1921 г.:

В связи с идеей «культурно-национальной автономии», выдвинутой Реннером, Бауэром и другими австрийскими социал-демократами и особенно активно поддержанной в России бундовцами, возник спор по поводу разделения школьного дела по национальностям в пределах одной страны и языка преподавания в школе. В.И. Ленин, неуклонно отстаивавший интересы единства классовой борьбы пролетариата, со всей страстностью, со всей неотразимо логичной аргументацией выступил в защиту единственно правильной, марксистской тактики. Он указывал, что уже при капитализме экономическое развитие естественным путем ведет к сплочению наций, тогда как попытки разделить по национальному признаку культуру вообще и школьное дело в частности направлены на углубление пропасти между нациями. В капиталистическом обществе пролетариат разных наций ведет непримиримую классовую борьбу прежде всего в области экономики и политики, разделение же школьного дела, которое невозможно оторвать от экономики и политики, служило бы лишь тормозом для интернационального сплочения трудящихся. Национальная культура, в том числе и школьное дело, в буржуазном обществе находятся под преобладающим влиянием клерикалов и буржуазных шовинистов и потому разделение школьного дела только усилило бы позиции клерикализма и шовинизма. Различные нации неравноправны, уровень их развития неодинаков; при этих условиях разделение школьного дела неминуемо поставит отсталые нации в еще более тяжелое положение. Поэтому проповедь отдельных, обособленных национальных школ, разграниченных по принципу «национальной культуры», вредна и реакционна. Она направлена против интересов демократии и тем более пролетариата[40].

В то же время, с точки зрения В.И. Ленина, неприемлемо и метафизически прямолинейное решение вопроса о языках школьного преподавания: разные школы – разные языки, единая школа – единый язык. Он писал:

По мнению В.И. Ленина,

Обеспечить преподавание на родном языке, в необходимости чего В.И. Ленин никогда не выражал сомнения, вполне можно и без разделения школ по национальностям[43]. Весьма поучителен ответ, который он дает на предполагаемый вопрос о том, как быть с единственным грузинским ребенком среди 48.076 школьников Петербурга. Он пишет, что создать для него особую грузинскую школу невозможно и ненужно. Но вполне допустимо требовать для этого единственного ученика-грузина преподавания за счет государства грузинского языка, грузинской истории и т.п.[44]. Совершенно естественно, что В.И. Ленин не изменил своего взгляда на положительную роль родного языка в школьном преподавании и после Октябрьской революции. На VIII съезде партии он говорил:

В.И. Ленин, верный идеям последовательного демократизма, всегда категорически возражал против введения обязательного государственного языка, на роль которого в России естественно выдвигался русский язык. Связанные с этим упреки в утрате чувства национальной гордости он решительно отводил, говоря, что сознательным русским пролетариям вовсе не чуждо чувство национальной гордости, если оно понимается не по-холопски и совпадает с интересами русских и всех иных пролетариев, что они любят свой язык и свою родину, что прежде всего они стараются поднять ее трудящиеся массы до сознательной жизни демократов и социалистов[46].

Особенно назойливо требовали единого государственного языка буржуазные либералы. В резкой полемике с ними В.И. Ленин писал:

Не только до Октября, но и после него В.И. Ленин не уставал повторять, что обязательный государственный язык не только не нужен, но и вреден, поскольку обязательный язык дает привилегии одной из наций. Не об этом нужно заботиться, считал он, а о полном признании прав родных языков всех народов, об обеспечении населению страны школ с преподаванием на всех местных языках[48]. В качестве положительного примера разрешения национального вопроса в области языка он приводил Швейцарию, где равными правами пользуются три государственных языка: немецкий, французский и итальянский, а некоторые юридические документы публикуются, кроме того, еще на двух романских диалектах, на которых говорит всего лишь чуть больше одного процента населения. И Швейцария, говорил он, ничего не теряет от этого, а, наоборот, выигрывает[49].

Перед первой мировой войной с требованием объявить русский язык обязательным государственным языком в России выступили и некоторые большевики, среди которых был С.Г. Шаумян, который считал, что общегосударственный русский язык необходим, что он имел и будет иметь крупное прогрессивное значение. В.И. Ленин в письме С.Г. Шаумяну признает, что русский язык, действительно, сыграл прогрессивную роль в жизни мелких и отсталых наций, но с тем, чтобы наделять русский язык функциями обязательного языка, он решительно не согласился.

В выделении государственного языка В.И. Ленин не видел ничего прогрессивного. Ссылаясь на пример той же Швейцарии, он спрашивал: зачем же такой еще более обширной, пестрой и отсталой стране, как Россия, нужно тормозить свое развитие сохранением привилегии для одного из языков? Для России, чтобы догнать Европу, лучше было бы покончить со всяческими привилегиями как можно скорее[51].

Вместе с тем, В.И. Ленин считал весьма прогрессивным естественно, без какого бы то ни было насилия возникающее стремление народов одной страны овладеть языком большинства населения для установления более глубоких и прочных связей между всеми населяющими эту страну народами. Такое стремление, как естественно возникающая тенденция, рождается еще в условиях капиталистического способа производства. Он указывал, что

При этом выбор такого языка не потребует никакого административного вмешательства, ибо

В.И. Ленин отчетливо представлял себе языковую ситуацию дореволюционной России во всех ее тонкостях и прекрасно понимал, что миссия межнационального средства общения самим ходом истории уготована русскому языку. Видя естественную неотвратимость такого выбора, он с тем большей убежденностью восставал против малейших элементов давления на избирающих, так как для него были очевидны пагубные последствия такого насилия. Он писал:

Мы видим, что В.И. Ленин, как гениальный диалектик, не находил неразрешимого противоречия между всесторонним развитием всех национальных языков и выдвижением на роль языка межнационального общения одного из них. Как раз свобода для всех понималась им как наиболее благоприятная почва для беспрепятственного функционирования одного в наиболее ответственной и почетной роли.

Жизнь подтвердила безусловную правильность разработанных В.И. Лениным принципов языковой политики. Об этом убедительно свидетельствует все более крепнущая братская дружба народов Советского Союза и всего могучего лагеря социалистических государств. Ленинским курсом шла и будет идти наша Коммунистическая партия, которая в своей Программе отмечает как положительное явление все расширяющийся процесс добровольного изучения, наряду с родным, также и русского языка, что

Вместе с тем партия вовсе не призывает нас к тому, чтобы начать свертывать работу по усовершенствованию отдельных национальных языков, искусственно ограничивать их применение и оказывать предпочтение одним языкам за счет других. Отдавая должное русскому языку и отмечая его выдающуюся роль, Программа говорит, что партия будет

Отсюда для советских языковедов вытекают две в высшей степени ответственные и почетные задачи: во-первых, всеми доступными им средствами содействовать дальнейшему развитию всех языков народов Советского Союза; во-вторых, совместно с деятелями педагогической науки оказывать действенную и квалифицированную помощь всем желающим в совершенстве овладеть русским языком путем создания методических руководств и учебников, в необходимой мере учитывающих сходства и различия между русским языком и родным языком обучающихся. Многое в этом направлении уже сделано, но до полного осуществления упомянутых задач, особенно в отношении малых народов, еще далеко.

Одной из наиболее заметных особенностей развития многих отраслей мировой науки на протяжении последних десятилетий было резкое усиление внимания к системно-структурному аспекту исследуемых объектов. Проблемы соотношения целого, части и структуры, взаимодействия элементов и системы выдвинулись на передний план в ряде естественных и общественных наук. Методологические вопросы, связанные с философским освещением категорий целого и части, системы, связи и элементов, структуры и отношения, приобрели большую актуальность как в философии диалектического материализма, так и в значительной части немарксистских философских направлений. Коренные расхождения в конкретном понимании сущности структуры и роли определяющих ее отношений в общей природе объекта вызвали оживленные дискуссии среди представителей различных областей знания во многих странах мира.

Системно-структурный подход к изучению явлений природы, общества и сознания, предполагающий наличие закономерных устойчивых связей между всеми частями изучаемого явления, в той или иной степени определяющих саму природу явления, возник как неизбежный результат предшествующего развития научных исследований. Значительный вклад в разработку научного понятия структуры в XIX в. в области химии внесли А.М. Бутлеров и Д.И. Менделеев, в области социологии – К. Маркс и Ф. Энгельс, а также Г. Спенсер и Э. Дюркгейм[55]. Большую роль в дальнейшей научной разработке понятия структуры сыграли исследования Н. Бора, Э. Резерфорда и др., посвященные строению атома и элементарных частиц, работы И.А. Бодуэна де Куртенэ и Ф. де Соссюра, касающиеся структуры языка, и т.д.

С философской точки зрения системно-структурный подход к изучаемым явлениям представляет собой лишь частный случай общего принципа марксистского диалектического метода, требующего от исследователя учета всеобщей связи явлений действительности, а следовательно, и закономерных связей между частями отдельно рассматриваемого явления. Положение о всеобщей объективной связи и взаимозависимости предметов и явлений неоднократно подчеркивалось классиками марксизма-ленинизма в качестве одного из основных положений материалистической диалектики.

К этому положению Ф. Энгельс неоднократно возвращался в «Диалектике природы»:

Эта же мысль более обстоятельно формулируется Ф. Энгельсом в другом месте:

Отсюда вытекает и определенная Ф. Энгельсом основная задача общей характеристики материалистической диалектики:

Требование учета всеобщей связи явлений и, в частности, связи всех элементов отдельно взятой области явлений В.И. Ленин выдвигал на передний план среди основных принципов материалистической диалектики.

Придавая этим формулировкам Гегеля материалистическое содержание, В.И. Ленин продолжает:

В своем перечислении элементов диалектики, состоящем из 16 пунктов, В.И. Ленин говорит о всеобщности категории отношения под двумя разными пунктами (2-м и 8-м):

и

Наряду с утверждением о всеобщей связи вещей и явлений действительности и с диалектико-материалистической разработкой категории отношения в трудах классиков марксизма-ленинизма определен материалистический подход к категориям вещи, качества и свойства, обеспечивающий и более четкое понимание неразрывно связанной с ними категории отношения. Ф. Энгельс подчеркивал, что

С другой стороны, В.И. Ленин выделил то место из «Науки логики» Гегеля, в котором говорится:

Увеличение интереса в современной науке к понятиям системы и структуры, включающим в себя понятия связи, отношения, соотносящегося элемента (вещи), привело к дальнейшей разработке этих категорий в диалектико-материалистической философии. Основываясь на близости категории структуры к философской категории формы, получившей в трудах классиков марксизма-ленинизма общее диалектико-материалистическое освещение, особенно с точки зрения ее отношения к содержанию, а также учитывая марксистско-ленинское понимание категории вещи, качества, свойства и отношения, части и целого, советские и зарубежные философы-марксисты в ряде своих работ определили с позиций марксизма-ленинизма место категорий системы и структуры среди других философских категорий и осветили роль структуры по отношению к сущности и развитию обладающего структурой объекта[65]. В этих работах освещена важная роль структурной организации объекта, наряду с качеством образующих объект элементов, в определении природы объекта, в том числе решающая роль структурных различий при тождественном составе элементов, раскрыта относительная устойчивость структуры как системы отношений между элементами объекта по сравнению с изменениями в составе и качестве элементов, показан производный характер определенной организации отношений от количества и качества соотносящихся элементов и отмечено обратное воздействие отношений в структуре на характер охватываемых структурными отношениями элементов как частей целого.

Было бы, однако, слишком упрощенно объяснять все то оживление, которое наблюдалось в теоретической литературе последних десятилетий вокруг понятий структуры и системы, одними лишь успехами в применении этих понятий к объектам исследования различных частных наук. Едва ли не в большей степени это оживление объясняется тем, что отдельные различия в теоретическом и методологическом осмыслении понятия структуры приобрели крайне общий характер, выдвинувшись на переднюю линию борьбы между диалектическим материализмом и некоторыми немарксистскими направлениями современной философии. Такое превращение частной научной проблемы структуры в объект общеметодологического спора, связанного с решением основного вопроса философии, произошло в значительной степени на почве языкознания. Это ставит перед марксистским языкознанием ответственную задачу внимательного анализа проблемы структуры языка с точки зрения диалектического материализма с тем, чтобы результаты этого анализа могли быть использованы и в борьбе с немарксистским пониманием структуры в общефилософском плане и в применении к другим частным наукам. В настоящей статье вкратце рассматриваются лишь некоторые основные моменты, связанные с коренными методологическими расхождениями в понимании структуры вообще и структуры языка в частности. Но прежде чем приступить к рассмотрению этих общеметодологических вопросов, необходимо остановиться на некоторых более элементарных вопросах технического характера, касающихся лексического содержания терминов система и структура.

Хотя начало современному широкому употреблению терминов система и структура в языкознании было положено еще в 1929 г. «Тезисами Пражского лингвистического кружка», предложенными на I Международном конгрессе славистов и явившимися первой систематизированной формулировкой принципов структурного подхода к изучению языка[66], единства в понимании этих терминов и их взаимоотношения не достигнуто до сих пор ни в языкознании, ни в философии. Различные способы употребления терминов система и структура, как в языкознании, так и в философии, по наиболее общему признаку могут быть сведены к двум основным, противоположным друг другу направлениям в их понимании. Одна часть исследователей фактически не усматривает в данном случае двух различных понятий и либо употребляет оба термина как абсолютные синонимы, заявляя об этом прямо[67] или обнаруживая это в определениях обоих терминов, даваемых в разных местах[68], либо же употребляет только один из обоих терминов, но с таким значением, которое оказывается более обычным для другого термина[69].

Иногда признается допустимым употребление одного и того же термина (в частности, система) в двух разных значениях, соответствующих тем, которые у других авторов чаще всего передаются терминами система и структура[70]. Другая часть исследователей, составляющая большинство, употребляет термины система и структура для обозначения двух различных понятий, однако содержание этих понятий определяется по-разному. Наиболее распространенным при различении этих терминов является понимание системы как внутренне организованной совокупности взаимосвязанных и взаимообусловленных элементов, а структуры – как схемы взаимоотношений между элементами системы, их внутренней организации[71]. Сюда же относятся и более общие определения структуры как свойства системы, понимаемой в указанном смысле[72]. Иногда понятие структуры рассматривается как высшее по отношению к понятию системы[73].

В ряде работ употребляется лишь какой-нибудь один из терминов система или структура без противопоставления его другому термину, но с таким именно значением, какое придается соответствующему термину при вышеуказанном различении. Так, многие исследователи пользуются одним только термином система, обозначая им комплекс взаимодействующих элементов, целое, состоящее из взаимосвязанных частей[74].

С другой стороны, некоторые философы и языковеды употребляют термин структура безотносительно к термину система для обозначения характера или схемы связей между элементами целого[75]. Однако в отдельных случаях встречается и такое различение терминов система и структура, которое составляет прямую противоположность вышеприведенному, в частности, понимание языковой системы как замкнутой совокупности противопоставлений, а языковой структуры – как всего языкового образования, расчленимого на более простые элементы[76]. Наряду с этим предлагаются и другие способы различения терминов система и структура – понимание системы как единства однородных взаимообусловленных элементов, а структуры – как единства разнородных элементов[77] или же как раз наоборот[78], отнесение систем к уровню парадигматики, а структур – к уровню синтагматики[79], определение структуры как состояния, а системы – как движения в особом смысле[80] и т.д. В некоторых философских работах структура рассматривается как определенный вид системы[81], как ее инвариантный аспект[82] или же как система, выступающая со стороны наложенных на нее ограничений[83].

При таком многообразии имеющихся определений терминов структура и система никакое рассмотрение сущности соответствующих понятий не может быть даже начато без предварительного выбора наиболее обоснованного и целесообразного понимания значений данных терминов и их соотношения. Поскольку на данном этапе речь идет пока лишь о лексических значениях обоих терминов, а не о всестороннем исследовании понятий, представляется наиболее удобным начать рассмотрение этого вопроса с самого общего определения значений (чаще всего соединяемых с каждым термином) и с выяснения самого общего различия между их употреблением.

Отсутствие у многих исследователей какого-либо различия между терминами система и структура или же обозначение ими в большей или меньшей степени совпадающих понятий может свидетельствовать о том, что даже и при различении значения обоих терминов они соотносятся с объективно тождественными сущностями. Однако принципиальная возможность создания ряда различных понятий об одном и том же отдельном объекте, отражающих различные ступени абстракции от объекта и различные направления конкретного познавательного процесса, а также фактическое наличие целого ряда различаемых понятий, подводимых в настоящее время под термины система и структура, с одной стороны, и общий для каждой науки дефицит хороших терминов, с другой, – все это обязывает к экономному обращению с терминами система и структура, в частности к тому, чтобы, независимо от объективного тождества или различия соотносительных с ними явлений, признать нецелесообразным безразличное употребление их в одном и том же значении.

Поскольку речь идет об установлении основных лексических значений терминов система и структура, учет одних лишь способов употребления их в современной специальной литературе был бы явно недостаточен. Оба выражения уже с античных времен употребляются в европейской литературе и за две тысячи лет за ними закрепились более или менее четко различаемые наиболее общие значения, с которыми нельзя не считаться при использовании этих слов в качестве специальных терминов, значение которых еще только предстоит ограничить. Поэтому общее значение слов система и структура и общий характер соотношения между их семантикой необходимо выяснить прежде всего на конкретных примерах общепринятого употребления этих слов в современном литературном языке.

В тех случаях, когда слова система или структура употребляются в связи с названиями особенно сложных явлений, как, например, в выражениях система министерства – структура министерства, система языка – структура языка, различие в значениях этих двух слов, действительно, уловить трудно, на первый взгляд даже невозможно. Эти примеры подтверждают высказанное выше предположение о том, что слова система и структура соотносятся с объективно тождественными явлениями. Подобные же примеры, не дающие возможности разграничить понятия, выражаемые словами система и структура, послужили поводом и для необоснованного смешения этих слов в роли терминов, выражающих якобы тождественные понятия. Между тем, таких примеров можно найти сравнительно немного. В подавляющем большинстве случаев слова система и структура выступают в сочетаниях, четко обнаруживающих различия в их семантике. Так, во многих подобных сочетаниях эти слова вообще не поддаются взаимозамене; ср., с одной стороны, сочетания система рычагов, система шестерен, система приемов, система мер, энергетическая система (при невозможности употребления в близких значениях сочетаний структура рычагов, структура мер и т.д.), с другой стороны, – структура почвы, структура предложения, структура книги (при невозможности система почвы и т.д.). Примеры отчетливо показывают, что слова система и структура употребляются для выражения характеристики сложного объекта, однако характеризуют сложный объект с двух разных точек зрения: слово система говорит о свойстве сложного объекта как о проявлении взаимосвязи его составных частей, т.е. выражает подход к сложному объекту со стороны его частей, между тем как слово структура говорит о свойстве сложного объекта как о проявлении расчлененности единого объекта на взаимосвязанные части, т.е. выражает подход к сложному объекту со стороны его целостности. Иначе говоря, слово система указывает на способ объединения элементов, образующих более сложное целое, а слово структура – на способ расчленения целого на его элементы. Это же общее различие значений слов система и структура четко обнаруживается и при их употреблении в большинстве таких сочетаний, в которых каждое из этих слов может быть употреблено со своим особым значением (при возможном изменении грамматической формы числа сочетающегося с ними слова). Сравним, например, значения сочетаний система механизмов и структура механизмов или система элементов и структура элементов. Каждый носитель литературного языка, привыкший к обычному употреблению слов система и структура, свободно улавливает различие между значениями первых и вторых членов каждой из этих двух пар словосочетаний: в сочетаниях со словом система речь идет о совокупности механизмов или элементов как частей более сложного единства, между тем как сочетания со словом структура соотносятся с каждым механизмом или каждым элементом в отдельности, рассматриваемыми с точки зрения их внутренней организации. Поэтому в сочетаниях со словом структура форма множественного числа слов механизмов или элементов легко может быть заменена формой единственного числа, причем изменится только значение числа, без изменения характера лексико-семантической связи между обоими словами, между тем как в сочетаниях со словом система такая замена, если она вообще оказывается возможной, ведет к более существенному изменению общего смысла словосочетания, основывающемуся на изменении направленности лексико-семантической связи слова система (ср. система механизмов «совокупность механизмов» и система механизма, что может быть понято лишь в смысле «система частей механизма», не говоря уже о более специальном, скорее разговорном смысле «марка, конструкция» и т.п.).

Из всего сказанного вытекает, что слово система в его общепринятом употреблении служит для выражения синтетического понятия о свойстве единого сложного объекта как о проявлении объединения в его составе более простых частей, между тем как слово структура выражает аналитическое понятие о свойстве единого сложного объекта как о проявлении его расчлененности на взаимосвязанные части. Таким образом, понятия системы и структуры в их общеязыковом неспециальном употреблении являются двумя разными, но тесно взаимосвязанными соотносительными понятиями, способными функционировать и в качестве двух разных осмыслений одного и того же реального объекта. С этой точки зрения сочетания структура министерства или структура языка следует понимать как выражения расчлененности министерства или языка на более простые взаимосвязанные составные части, т.е. как обозначения внутренней организации соответствующих сложных объектов, сочетания же система министерства или система языка, воспринимаемые иногда в качестве абсолютных синонимов по отношению к предыдущим, должны быть осмыслены как указания на множественность частей, составляющих эти сложные объекты, т.е. как такие выражения, которые могут быть заменены более полными выражениями система учреждений министерства, система компонентов (уровней и т.п.) языка. Все это означает, что при употреблении слова система осмысление сложного характера объекта идет в направлении от составных частей к целостности, а при употреблении слова структура осмысление идет в направлении от целостности объекта к его частям и к характеру их взаимосвязей.

Сопоставление этого общеязыкового употребления слов система и структура со всеми перечисленными выше способами определения терминов система и структура в современном языкознании и в философии позволяет сделать вывод о возможности полностью согласовать эти различные понимания рассматриваемых терминов. Неразличение значений терминов система и структура (в том числе и употребление в соответствующем значении лишь какого-нибудь одного из этих двух терминов), обусловленное, как уже упоминалось, объективным тождеством явлений, отражаемых в понятиях системы и структуры, свободно может быть заменено общепринятым употреблением этих двух слов как выразителей двух различных понятий об одном и том же объекте с соответствующим определением обоих понятий. Распространенное понимание системы как совокупности взаимосвязанных и взаимообусловленных элементов, составляющих единое целое, а структуры – как внутренней организации целого, характера взаимоотношений между его элементами, почти полностью совпадает с общепринятым нетерминологическим пониманием слов система и структура, если только признать, что отношения между элементами целого как компоненты структуры не имеют самостоятельного существования в отрыве от соотносящихся элементов. К тому же общепринятому пониманию слов система и структура может быть сведено и определение системы как единства однородных взаимообусловленных элементов, а структуры – как единства разнородных элементов, поскольку элементы могут быть объединены в систему лишь при наличии у них каких-либо однородных признаков, хотя бы общего признака участия в обеспечении функций или свойств целого, что, однако, не исключает, а, наоборот, предполагает и наличие у них различающихся признаков, дополняющих друг друга в создании более сложного целого, между тем как для структуры целого, в свою очередь, важны все признаки ее элементов, т.е. главным образом, различающиеся, составляющие большинство, но это вовсе не исключает и важности однородных признаков элементов структуры.

Другие определения терминов система и структура могут быть охарактеризованы как более или менее существенные видоизменения этого общего их понимания, в конечном счете сводимые к нему, и только некоторые из перечисленных определений, не имеющие сколько-нибудь значительного распространения, представляются необоснованными отклонениями от установившегося понимания. Исходя из этого, следует признать наиболее целесообразным и соответствующим установившемуся в языке словоупотреблению такое различение терминов система и структура, при котором под системой понимается совокупность взаимосвязанных и взаимообусловленных элементов, образующих более сложное единство, рассматриваемое со стороны элементов – его частей, а под структурой – состав и внутренняя организация единого целого, рассматриваемого со стороны его целостности. Поскольку определяемые таким образом понятия системы и структуры могут представлять собой различные осмысления одного и того же реального объекта, одна и та же сторона реального объекта может рассматриваться и как элемент структуры, и как компонент системы. Так, например, согласный ш представляет собой и элемент структуры консонантизма русского языка и компонент системы согласных, подлежащее представляет собой и элемент синтаксической структуры предложения и компонент системы членов предложения.

Определение понятий системы и структуры непосредственно связано и с решением вопроса о том, следует ли понимать под структурой только сеть чистых отношений в отвлечении от соотносящихся элементов или же и сами соотносящиеся элементы как субъекты и носители отношений в структуре. Без учета рассмотренной выше строгой соотносительности понятий системы и структуры как установившихся значений соответствующих слов настаивать на необходимости какого-либо одного из указанных двух пониманий термина структура было бы необязательно, – достаточно было бы последовательного признания того, что в действительности отношения без соотносящихся элементов не существуют и что, в таком случае, понятие структуры как сети чистых отношений является научной абстракцией, необходимой для определенных целей[84]. Однако признание последовательной соотносительности понятий системы и структуры исключает возможность понимания структуры как сети отношений, отвлеченных от соотносящихся элементов, наряду с пониманием системы как совокупности взаимосвязанных элементов, т.е. элементов, рассматриваемых вместе с их отношениями в рамках целого. Если признать, что понятия системы и структуры являются отражениями одного и того же свойства объекта, только рассматриваемого с двух противоположных точек зрения – со стороны составных частей объекта и со стороны его целостности, то соотносящиеся элементы вместе с их отношениями необходимо учитывать не только в системе, но и в структуре. Необходимость учета соотносящихся элементов при определении структуры подчеркивают многие авторы (в том числе и некоторые немарксисты).

Н.Ф. Овчинников считает, что суженное понимание структуры как сети отношений

Убедительное обоснование необходимости включения понятия «элемент» в понятие структуры предлагает немецкий философ X. Лайтко[87]. На принадлежность элементов к структуре указывает и Б. Рассел.

Понимание структуры как единства элементов объекта и их взаимоотношений не исключает возможности отвлеченного рассмотрения самих отношений между элементами структуры (как и между элементами системы) и, в частности, исследования их математическими методами. Рассматриваемая таким образом схема отвлеченных отношений с целью отличения ее от более конкретного понятия структуры может обозначаться термином формальная структура[89].

С определением содержания понятия структуры непосредственно соприкасается важный методологический вопрос об онтологической перспективе понятий системы и структуры, особенно в их применении к языку. Вопрос о том, существуют ли языковая система и языковая структура в действительности или это только плод мыслительной деятельности ученых, занимающихся исследованием реальных явлений языка, в различных лингвистических направлениях получает неодинаковое освещение. Так, например, американские дескриптивисты отрицают объективное существование языковой структуры как предмета исследования, понимая под структурой «всего лишь научное упорядочение» речевых актов, или же считают споры об «объективном» или «субъективном» характере языковой структуры бесполезными, ведущими «к пустой трате времени»[90]. Аналогичные высказывания встречаются и в работах лингвистов других стран, в том числе и советских, хотя иногда это является следствием недостаточно развернутых формулировок, не отражающих полностью авторского понимания соответствующей проблемы в целом[91]. Некоторые другие лингвисты, в частности, глоссематики (Л. Ельмслев, X. Улдаль), признавая систему (структуру) языка действительно существующей, приписывают ей, как будет показано ниже, чисто идеальный характер, лишающий такое признание существования системы фактического смысла. С другой стороны, подавляющее большинство языковедов мира признает в той или иной форме объективное существование системы и структуры языка[92].

Коренные расхождения методологического характера в вопросе об объективном существовании языковой системы (структуры) обусловлены большой сложностью тех фактических отношений, которые имеют место между понятиями системы и структуры языка, с одной стороны, и конкретными проявлениями языка в виде речевых актов, – с другой. Трудности определения этих отношений еще более усиливаются тогда, когда под структурой языка понимается только реляционный каркас языка без соотносящихся элементов. Но и в том случае, если под структурой понимать единство отношений и соотносящихся элементов, объективный коррелят понятий системы и структуры в «чистом» виде конкретно не обнаруживается. Как отмечает Ю.С. Степанов,

Это же касается и системы языка, понимаемой именно как объективный коррелят понятия языковой системы. С этим объективным аспектом значения термина система языка не следует смешивать значение «реальный объект во всей его конкретной целостности», которое нередко придается слову система в общеязыковом употреблении[94]. Говоря о системе языка как некоей объективной сущности, никто не имеет в виду ни конкретных проявлений языка в виде речевых актов, ни общей совокупности всех речевых актов, осуществившихся в течение всего периода функционирования данного языка. Тем не менее, нет никаких оснований считать понятия системы и структуры языка произвольными «конструктами» сознания, лишенными какой-либо почвы в объективной языковой действительности. Такое понимание противоречило бы тому факту, что понятия системы и структуры языка во всей полноте их конкретного содержания служат эффективными средствами всестороннего осмысления языковой действительности и активного овладения ею. В таком случае понятия системы и структуры языка должны рассматриваться в качестве примеров подлинно научных абстракций, сущность и значение которых в познавательном процессе глубоко и всесторонне охарактеризованы классиками марксизма-ленинизма.

Рассматривая такие абстракции, как «материя» или «движение», Ф. Энгельс указывал, что абстракции – это

Наличие объективной почвы как обязательного свойства научных абстракций, представляющих собой диалектическое единство субъективного и объективного, подчеркивает В.И. Ленин:

В работах современных философов-марксистов дано убедительное диалектико-материалистическое истолкование понятий структуры и системы как особого вида абстракций, позволяющих отразить при помощи конечного числа элементов и свойств объективный предмет, содержащий бесконечное число признаков[97]. При таком понимании понятие структуры (как и параллельное ему понятие системы) оказывается отражением определенного частного, но вместе с тем общезначимого момента, объективно наличествующего в отражаемом явлении и особенно существенного для познания данного явления на соответствующем этапе познавательного процесса.

Трудность осмысления онтологического статуса языковой структуры и системы проистекает из своеобразия и сложности конкретной физической природы языка как явления действительности. Конкретный живой язык принадлежит к категории таких явлений действительности, которые отличаются большой степенью пространственной и временнóй дискретности и структурного разнообразия своих частей (в данном случае так называемых актов речи) и существуют лишь в виде прерывистых, постоянно возобновляющихся в различных местах, бесконечно разнообразных и, чаще всего, непосредственно друг от друга не зависящих проявлений таких частей. Конкретный живой язык во всем его объеме представляет собой сложный, пространственно многоплановый процесс осуществления всех относящихся к нему актов речи в течение всего соответствующего периода времени. Для создания этого практически неограниченного количества актов речи, среди которых встречаются и совершенно тождественные, применяется в различных комбинациях ограниченное количество элементов языка и способов их использования. Именно эти элементы и способы, по своим признакам и функциям в строе речевых актов распределяющиеся по различным классам, и образуют структуру (систему) языка.

Поскольку в отдельных речевых актах каждый раз используется лишь незначительная часть элементов языковой структуры (системы), а непосредственным наблюдением может быть охвачено одновременно лишь крайне небольшое количество речевых актов, к тому же элементы языковой структуры в конкретных речевых актах группируются не по парадигматическому принципу структуры языка, а по синтагматическому принципу строения речи, структура (система) языка в самом языке непосредственному наблюдению не поддается. Однако структура и система языка, не поддающиеся непосредственному восприятию как определенные целостности при наблюдении реальных речевых актов, объективно существуют в языковой действительности, проявляясь в бесконечно повторяющихся компонентах языка и в относительно устойчивых закономерностях взаимодействия их формальных и семантических свойств при образовании речевых актов. Принадлежащая к системно-структурному плану группировка элементов языка на различных его уровнях непосредственно обнаруживается при рассмотрении конкретных речевых актов в сходстве их формальных признаков и способов функционирования в рамках более сложных речевых конструкций. Характеризующие языковую систему и структуру отношения между различными элементами языка непосредственно проявляются в различиях и сходствах их конкретных формальных и функциональных признаков, наблюдаемых в рамках речевых конструкций. Объективно существующие структура и система языка обнаруживаются, таким образом, в бесконечном повторении их различных сторон и элементов, выступающих каждый раз в других конкретных проявлениях.

Поскольку понятие структуры, как и понятие системы, является отражением объективного предмета или явления, охватывающим конечное число признаков, между тем как объективный предмет содержит неисчерпаемое число признаков, возможно, в принципе, создание бесконечного количества понятий структуры и системы, соотносительных с одним и тем же объектом. Между этими понятиями могут иметь место и самые незначительные отличия, и глубокие расхождения, обусловленные отнесенностью к совершенно различным аспектам действительного объекта. На каждом этапе развития науки, в частности на данном этапе развития языкознания, создается крайне ограниченное количество таких понятий (моделей и т.п.), соответствующее непосредственным задачам и возможностям исследования. Между тем, действительно существующий в виде речевых актов язык фактически содержит в себе все бесконечное количество объективных коррелятов тех понятий о структуре и системе, которые могут быть созданы в бесконечном процессе познания языка. Поэтому действительный язык представляет собой практически неисчерпаемую для познания всеохватывающую систему и всеохватывающую структуру, бесконечно более богатую, чем любое, какое бы то ни было сложное, отвлеченное понятие системы или структуры языка. Именно в таком неисчерпаемом богатстве признаков системы или структуры содержится тот объективно существующий аспект речевой деятельности, который со времени опубликования «Курса» Ф. де Соссюра принято называть языком и противопоставлять речи[98]. Таким образом, система и структура языка представляют собой внутренне, органически присущее языку свойство, обусловленное его сложным составом и сложными функциональными задачами. Система и структура языка могут быть охарактеризованы как общий закон внутренней организации и функционирования языка[99]. Ни структура, ни система не могут рассматриваться в качестве некоего первичного начала, подчиняющего себе конкретные проявления языка в виде речевых актов. Они возникают в самом языке в процессе его становления и усложняются по мере увеличения его состава и усовершенствования его функций. Наличие в языке сложной многоярусной структуры, состоящей чаще из фонетического, морфологического, лексического и синтаксического уровней, представляет собой результат длительного накопления в течение многих тысячелетий знаковых звуковых единиц, необходимых для обозначения различных явлений действительности, а затем и отвлеченных понятий, сопровождаемого постоянным стихийным стремлением говорящих, с одной стороны, к четкому звуковому различению каждого отдельного знака и недопущению звукового смешения различных знаков, а с другой стороны, – к наибольшему упрощению конструкций высказываний путем сведения их к немногим общим формальным схемам, максимально облегчающим процесс речевого общения. Как и сам язык, его система и структура в конечном счете являются продуктом и выражением речевой деятельности общества, стихийно (а в последнее время все более планомерно) создающего и употребляющего язык как средство обмена информацией и общественного накопления этой информации.

Представление языка в виде структуры (системы) или множества различных структур, охватывающих взаимозависимые элементы соответствующих уровней, способствует планомерному научному проникновению в сущность языка и его внутреннюю природу, раскрытию все новых причинных зависимостей между его компонентами, построению логически стройных лингвистических теорий, позволяющих воспринять в легко обозримой форме тот или иной аспект языка во всей его сложности как некую целостность. Одно из наиболее важных преимуществ системно-структурного подхода к языку заключается в том, что возможность произвольного отбора структурных признаков языка в определенном аспекте для построения задаваемой абстрактной структуры позволяет создавать такие абстрактные структуры языка, которые в той или иной степени поддаются обработке средствами современной математики и математической логики. Это, с одной стороны, ведет к повышению строгости методики языкознания и доказательности выводов, относящихся к данному аспекту структуры языка, с другой, – обеспечивает возможность применения вычислительной техники к исследованию языка и механической обработки языковых данных в прикладных целях.

Однако марксистское понимание языка как системы вовсе не означает, будто можно свести все изучение языка к построению абстрактных представлений его структуры. Возможность отражения в любом абстрактном представлении структуры языка, каким бы сложным оно ни было, лишь ограниченного числа действительных структурных признаков объективно существующего языка приводит к тому, что бесконечное большинство действительных свойств языка, в том числе и крайне важных для общего понимания его природы и сущности, в абстрактной структуре языка не отражается и в построенной на ее основе лингвистической теории не учитывается. Общее научное представление о природе и сущности языка, основанное на данных конкретного (не строго структурного) исследования, по своему содержанию в настоящее время несравненно богаче не только любого абстрактного представления о структуре языка, построенного по современной строго структуральной методике, но и всех созданных до сих пор таких структурных представлений, вместе взятых. Неисчерпаемость действительных признаков языка означает, что и в будущем, при любом прогрессе в развитии структурных методов и возрастании их эффективности никогда не удастся построить такую абстрактную математически стройную структуру языка, которая бы полностью отразила все его объективные свойства. Поэтому дальнейшее применение и совершенствование различных приемов конкретного (не строго структурного) исследования наряду с расширением и углублением методики структурного анализа станет, по-видимому, одной из объективных закономерностей развития науки вообще и языкознания в частности.

Последовательное диалектико-материалистическое понимание языковой системы и структуры как внутреннего свойства языка, коренящегося в его материальной природе и его общественных функциях, является непременным условием и обязательной предпосылкой подлинно научного познания и эффективного истолкования конкретной языковой действительности на любой ступени абстракции и обобщения. Вместе с тем, это материалистическое понимание системы и структуры языка представляет надежную гарантию успеха в борьбе против попыток использования извращенных представлений о сущности языковой структуры для подкрепления различных немарксистских, в частности идеалистических и неопозитивистских, взглядов на язык и на другие сферы действительности, характерных для структурализма как одного из реакционных направлений современной буржуазной философии и идеологии.

Необходимо проводить строгое различие между признанием важности системно-структурного подхода к объектам исследования и структурализмом как немарксистским философским направлением. На необходимость такого различения в марксистской литературе обращалось внимание уже в начальный период распространения структурализма. В обстоятельной статье, посвященной критическому анализу методологических позиций формализма и пражского структурализма в области литературоведения, опубликованной в 1934 г., чешский марксист К. Конрад, с одной стороны, признал положительный вклад новой формалистической школы в разработку приемов анализа специальных средств художественного выражения в литературе[100], с другой же стороны, отметив методологическое родство структурализма с гештальтпсихологией и недиалектический характер его социологических оснований, недвусмысленно заявил:

Впоследствии немарксистская методологическая направленность лингвистического структурализма отмечалась в ряде работ советских и некоторых зарубежных языковедов[102]. В одной из своих статей, посвященных вопросу об исторических истоках и методологической сущности лингвистического структурализма, выдающийся французский лингвист, член Французской коммунистической партии М. Коэн, в частности, писал:

Рассматриваемый в целом, лингвистический структурализм как общеметодологическое (философское) направление обнаруживает наиболее явные и непосредственные связи с неопозитивизмом. Как уже отмечалось в советской лингвистической литературе, эти связи проявляются прежде всего в стремлении к принципиальному отрыву языка и его структуры от внеязыковой действительности, в агностическом игнорировании проблемы соотношения языковых единиц (знаков) с обозначаемыми внеязыковыми фактами и, следовательно, в отказе от признания объективной общественной обусловленности возникновения и функционирования языка. Особенно четкое выражение эти методологические тенденции получили в американской разновидности структурализма (дескриптивизме), охарактеризовавшейся в этом плане продолжительными и настойчивыми попытками полностью исключить объективно-семантический аспект из сферы языка как объекта лингвистического исследования[104]. И хотя несостоятельность прямолинейных попыток десемантизации языка в лингвистической теории к настоящему времени стала уже очевидной для всех, эта неосуществившаяся тенденция остается постоянным напоминанием о тех тупиках, в которые ведут науку порочные методологические установки.

Нередко можно встретить заявление о том, что рассмотрение формальной структуры языка или формальных особенностей речевых актов без учета семантики является чисто условным исследовательским приемом, не означающим принципиального отрицания семантики и соотношения языка с внеязыковой действительностью. Однако такое заявление может ввести читателя в глубокое заблуждение относительно подлинной методологической основы проводимого при данном условии исследования. Если это заявление делается с позиций неопозитивизма, то оно опять-таки равноценно принципиальному игнорированию связи языка с действительностью, поскольку для неопозитивизма все то, что не включается в число объектов непосредственного наблюдения, может быть признано фикцией, лишенной научного интереса. Только на почве последовательно марксистской методологии, предполагающей бескомпромиссное признание объективной, общественно осознаваемой соотнесенности знаковых единиц языка и речевых конструкций с внеязыковыми фактами, условное отвлечение от семантических функций языка при изучении определенных сторон его формальной структуры может казаться целесообразным и эффективным.

Философские основы структурализма не могут быть сведены исключительно к неопозитивизму – философскому направлению, стремящемуся занять какое-то промежуточное положение между идеализмом и материализмом. Не говоря уже о том, что и неопозитивизм в целом по большинству важнейших вопросов оказывается значительно ближе к идеализму, чем к материализму, структурализм в своем наиболее последовательном проявлении приобретает характер чисто идеалистического течения, представляющего обе классические разновидности идеализма – субъективную и объективную.

Сугубо идеалистическая концепция языковой структуры, наиболее характерная для некоторых направлений европейского структурализма (в первую очередь, для глоссематики), основывается на признании соссюрианского положения о том, будто

Эта концепция сводится к признанию приоритета отношений перед соотносящимися элементами в структуре языка, к рассмотрению системы чистых отношений в качестве единственно существенной основы структуры языка и к объяснению соотносящихся элементов – звуков и форм – лишь как результатов пересечения чистых отношений. Развивая сущность этой соссюрианской концепции языка, Л. Ельмслев пишет:

В своей основной работе, излагающей принципы глоссематики, Л. Ельмслев утверждает:

К подобному пониманию роли отношений в структуре языка склонялся уже и H.С. Трубецкой, писавший, что

между тем как

Первичность отношений и различий, создающих якобы соотносящиеся элементы языка, признают в принципе и американские дескриптивисты, хотя специфика их описательной методики и вынуждает их считаться с конкретными элементами языка – звуками и формами – как реальными компонентами языковой структуры. В книге Э. Харриса «Методы в структуральной лингвистике», излагающей основные принципы американского лингвистического структурализма[109], природа фонетических элементов высказываний определяется следующим образом:

Таким образом, справедливо отвергая метафизическое (т.е. антидиалектическое) представление о возможности существования объектов вне каких-либо отношений, структуралисты заодно ополчаются и против диалектико-материалистического положения об онтологической (или, как выражается Л. Ельмслев, «логической») первичности объектов с их свойствами и производности от них, вторичности отношений между объектами.

Формированию ярко выраженных антиматериалистических взглядов структуралистов на роль отношений в структуре объекта способствовало то, что отношения в самом деле составляют очень важный аспект действительности и являются непременной составной частью общей характеристики любого объекта. Как уже отмечалось выше, важность категории отношения в системе материалистической диалектики постоянно подчеркивали классики марксизма-ленинизма. Ф. Энгельс писал, что

В своем конспекте «Науки логики» Гегеля В.И. Ленин отмечал:

И далее:

Важное значение отношений между вещами, как проявления свойств самих вещей, для понимания природы и сущности вещей иногда вызывает ложное представление об онтологической (и логической) равноценности вещей и отношений, о принципиальной неприменимости к ним критерия первичности и производности (вторичности). А между тем, действительность не дает оснований для таких представлений. Между вещами и отношениями существуют коренные различия, не позволяющие приписывать им одинаковую по значению роль в конституировании действительности. Уже тот факт, что любая конкретная вещь может вступать одновременно в бесконечное количество различных отношений, оставаясь по существу одной и той же вещью, между тем как одно и то же конкретное отношение всегда оказывается свойственным только данной строго определенной конкретной группе вещей и при малейшем изменении количественного или качественного состава этой группы превращается уже в другое конкретное отношение, говорит, с одной стороны, о принципиальной независимости существа вещи от ее отношений и, с другой стороны, об обязательной обусловленности отношений соотносящимися вещами.

Подлинно материалистическое понимание сущности отношений по сравнению с соотносящимися вещами предельно четко сформулировано К. Марксом в «Капитале»:

Учитывая, наряду с этим указанием К. Маркса, приведенное выше высказывание Ф. Энгельса о том, что

следует признать, что с точки зрения диалектического материализма отношения существуют лишь в силу того, что существуют вещи, чьи свойства и качества проявляются в отношениях, между тем как такое же общее утверждение об обратной зависимости вещей от их отношений не имеет фактических оснований. На это же указывает Ф. Энгельс и в другом своем замечании:

Такое диалектико-материалистическое понимание производного характера отношений по сравнению с соотносящимися вещами нисколько не умаляет важной роли отношений в определении сущности соотносящихся вещей и природы сложных объектов, которые образуются из данных элементов, вступающих в данные отношения.

Иногда для обоснования положения о принципиальной равноценности вещей (элементов) и их отношений в конституировании более сложных объектов и действительности в целом делается ссылка на то, что различия физических, химических, биологических и других свойств объектов могут зависеть не от количественного и качественного состава их элементов, а от различий в способе их организации, т.е. в характере отношений между ними. Но при этом не учитываются те обстоятельства, что какая бы то ни было организация возможна только при наличии организуемых элементов, что количество возможных вариантов этой организации определяется количеством и качеством элементов и что первым условием образования какого-либо сложного объекта является именно наличие необходимых для него реальных элементов, которые при образовании сложного объекта могут вступить в те или иные отношения. Не учитывается и то, что установившиеся между элементами объекта отношения не могут быть изменены непосредственно, а только путем воздействия на элементы, т.е. изменения количества, качества или состояния самих элементов, между тем как любой элемент объекта может быть подвергнут непосредственному изменению, разрушению или устранению, которое обязательно отразится и на общей организации элементов и на природе сложного объекта в целом. Сложный объект не может быть изменен или разрушен путем прямого, не затрагивающего элементы воздействия на существующие между его элементами отношения, потому что такое воздействие практически невозможно, между тем как изменение или разрушение всех элементов объекта является одновременно и изменением или разрушением самого объекта. Следовательно, неточное представление об одинаковой важности элементов и отношений между элементами для природы состоящего из элементов объекта должно быть уточнено в том смысле, что определенные отношения обязательно имеют место между элементами сложного объекта, отражая в себе свойства элементов и участвуя вместе с элементами в определении свойств сложного объекта, однако решающая роль в образовании сложного объекта вообще, с какими бы то ни было конкретными свойствами, принадлежат не отношениям и элементам в одинаковой степени, но именно элементам.

Вопрос о роли отношений и соотносящихся элементов в конституировании и бытии реальных объектов не может быть решен исчерпывающим образом без определенного решения вопроса об онтологическом статусе отношений, т.е. о том, как следует понимать утверждение об их реальности. Для решения этого последнего вопроса необходимо прежде всего уточнить, какое содержание вкладывается в термин отношение. Употребление этого термина оказывается неоднозначным. С одной стороны, об отношении говорится как об одной «из логико-философских категорий», отражающей «способ (род) бытия (и познания)»[118]. Ясно, что в таком понимании отношение представляет собой абстракцию, возникающую в результате сравнения реально существующих объектов или фактов сознания. Но признание абстрактной (идеальной) природы отношения как логико-философской категории еще не дает ответа на вопрос о конкретной природе того, отражением чего эта категория является.

Моменты действительности, подводимые обычно под термин отношение, также оказываются неоднородными. Этим термином обозначаются и конкретные случаи непосредственного взаимодействия вещей (механического, химического, теплового, физиологического и др.), их связей или зависимостей[119], и «неуловимые», с точки зрения конкретного (чувственного) восприятия, отношения типа сходств и различий (количественных, качественных, пространственных и т.п.), не предполагающие обязательно непосредственного взаимодействия. Иногда при характеристике онтологического статуса отношений принимаются во внимание главным образом взаимодействия, связи и зависимости вещей. В результате этого высказываются общие утверждения о том, будто

или будто

Наряду с этим, в других случаях при рассмотрении вопроса о характере онтологической (и логической) связи между элементами структуры, с одной стороны, и их структурными отношениями – с другой, имеются в виду главным образом отношения типа сходств и различий, которые нередко (иногда со ссылкой на утверждения, касающиеся взаимодействий и связей) признаются не менее, а то и более важными, чем элементы структуры.

Не подлежит сомнению, что в основе отношений типа сходств и различий лежат те же реальные свойства вещей, которые могут проявляться и во взаимодействиях и связях вещей. Однако существует и принципиальное отличие между такими, например, отношениями, как постигаемое лишь рассудочно различие масс Луны и Земли, определяемое приблизительно как отношение 1 к 81,5, и взаимодействием и связью между Луной и Землей, поддающимися при определенных условиях чувственному восприятию и проявляющимися в их взаимном притяжении и в обусловленном им круговом вращении Луны на определенном расстоянии вокруг Земли. Каждая отдельная вещь находится в непосредственном взаимодействии и в непосредственной связи с ограниченным количеством других вещей и лишь через их посредство взаимодействует и связывается с бесконечным количеством остальных вещей. Что же касается чистых отношений, то они имеют место непосредственно между каждой отдельной вещью и бесконечным количеством всех остальных вещей.

Принципиальное отличие между взаимодействием или связью и чистым отношением заключается в том, что в первом случае между соответствующими вещами происходят определенные материальные (или, если это в сфере сознания, – психические) процессы, так что соответствующие вещи какими-то своими сторонами, излучаемыми частицами и т.п. друг с другом соединяются, между тем как в случае чистых отношений соотносящиеся свойства остаются в пределах вещей, не вступающих в непосредственное материальное (в сознании – психическое) взаимодействие.

Отсутствие непосредственной материальной связи между вещами в случаях чистых отношений, иначе говоря, тот факт, что такого рода

было бы неправильно истолковывать в том смысле, что такие отношения вообще не имеют объективного существования. В действительности чистые отношения представляют собой конкретные способы сосуществования соответствующих вещей. Они могут быть представлены как своего рода реальные противостояния вещей, которые могут мыслиться лишь на основе самих противостоящих вещей с их конкретными свойствами. Вместе с тем чистые отношения между вещами могут быть истолкованы и как бесчисленные реальные возможности возникновения определенных связей и взаимодействий между соответствующими вещами при появлении надлежащих условий.

Непризнание объективного характера чистых отношений между вещами толкает к неправильным идеалистическим представлениям о сугубо идеальной природе таких отношений, как результатов деятельности сознания или находящихся вне вещей объективно идеальных сущностях (Лейбниц). Но и признание объективности чистых отношений не может служить поводом для прямолинейного утверждения об одинаковой степени реальности отношений и вещей. Такое утверждение способно вызвать представление о принципиальной онтологической равноценности чистых отношений, определяемых свойствами соотносящихся материальных вещей, и самих этих материальных вещей. А между тем, чистые отношения, не поддающиеся чувственному восприятию, не могут быть поставлены в один ряд с материальными вещами, представляющими собой материю как объективную реальность, данную нам в ощущениях. Чистые отношения – это лишь обнаруживающиеся в действительности или в сознании «промежутки» между соотносящимися материальными вещами (психическими явлениями), лишенные какой-либо самостоятельной материальной конкретности (или самостоятельного психического содержания).

В применении к структурам конкретных объектов изучения, в том числе и к структуре языка, можно говорить как о чистых отношениях между элементами, так и о конкретных случаях взаимодействия и связи между ними. Так, например, различие между двумя параллельными рядами глухих и звонких согласных в фонологической структуре языка представляет собой пример чистого отношения, тогда как ассимиляция соседних согласных в составе слова по признаку глухости-звонкости является примером конкретного взаимодействия и причинной связи. В применении к языку конкретные факты взаимодействия и связи между его элементами наблюдаются обычно в плане речи, что же касается чистых отношений, то они чаще всего обнаруживаются в плане языковой системы (структуры). Это означает, что в применении к структуре (системе) языка (как, впрочем, и к структуре некоторых других подобных объектов исследования) термин отношение употребляется, как правило, не для обозначения конкретных взаимодействий и связей между элементами структуры, а для обозначения абстрактных понятий об их сходствах и различиях, только основывающихся на их реальных свойствах.

Если, таким образом, представляется неправомерным, по крайней мере в применении к языковой структуре, говорить об одинаковой степени реальности отношений и относящихся элементов и утверждать о принципиально одинаковой их роли в конституировании языка как системы знаков и как объективно существующего явления, то еще несравненно меньше оснований имеется для того, чтобы вместе со структуралистами отводить отношениям, к тому же понимаемым, как правило, идеалистически, основную и единственно существенную роль в языке. В этой связи следует признать вполне справедливым утверждение В.И. Свидерского о том, что

Идеалистический характер преувеличения роли отношений по сравнению с субстанцией как носителем свойств и отношений отмечается и другими философами[124]. К этим попыткам современных структуралистов устранить из материальных объектов, в частности из языка, их материальные элементы полностью относится критическая оценка, данная В.И. Лениным идеалистическим попыткам «энергетика» Оствальда устранить из философии понятие материи:

Можно было бы ограничиться этим общим указанием на идеалистический характер истолкования роли отношений и относящихся элементов структуры в лингвистическом структурализме, чтобы уже тем самым обратить внимание на неприемлемость этого основного принципа структурализма для советского языкознания. Но несостоятельность идеалистической методологии лингвистического структурализма настолько непосредственно обнаруживается при первой же попытке последовательного применения ее к изучению системы языка, что этот момент следует специально подчеркнуть. Общепринятой стала характеристика языка как сложной системы систем, состоящей из ряда частных взаимосвязанных подсистем, каждая из которых характеризуется своими элементами и объединяющими их отношениями. При диалектико-материалистическом понимании подсистем языка в качестве реальных элементов более сложной системы, вступающих в определенные отношения между собой, не возникает никаких методологических трудностей для целостного научного представления языка как единой сложной системы (структуры). Между тем, положение структурализма о якобы ведущей и единственно существенной роли отношений в структуре языка делает невозможным понимание структурной связи между различными подсистемами языка, между различными уровнями его структуры. В самом деле, если признать, что фонемы являются результатами пересечения пучков фонологических отношений, а морфемы – результатами пересечения пучков морфологических отношений, то нельзя объяснить, как осуществляется связь между фонологическим и морфологическим уровнями в общей структуре языка и как, в частности, должен быть представлен тот факт, что морфемы состоят из фонем. Для исследователя, стремящегося констатировать такую связь, ничего не остается кроме того, чтобы при переходе от одного уровня структуры языка к другому отказаться от оперирования отношениями и признать действительную роль материальных элементов языковой структуры как ее определяющих компонентов. Без этого условия структура языка может быть представлена лишь как бессвязный конгломерат разрозненных сфер, в каждой из которых «перекрещиваются» свои особые отношения. Таким образом, структуралистическая методология делает исследователя безоружным именно перед той задачей, решение которой составляет основной смысл системно-структурного подхода к языку. По той же причине методология лингвистического структурализма вынуждена оставить вне поля зрения и проблему связи языка с внеязыковой действительностью.

Идеализм лингвистического структурализма проявляет свою порочную сущность не только в сфере языкознания. Выше уже упоминалось, что теоретические построения языковедов-структуралистов стали одним из источников более широкого структуралистского течения в современной идеалистической философии, пытающегося распространить свою реакционную концепцию на освещение актуальных социологических и естественнонаучных проблем. Структуралистические направления в различных областях науки появились уже до возникновения лингвистического структурализма и были в значительной степени связаны с идеализмом Платона, философским релятивизмом, холизмом и неопозитивизмом[126]. Первой из гуманитарных наук, в которой проявилось и затем наиболее последовательно развилось структуралистическое направление, была лингвистика. Этим и объясняется современное влияние лингвистического структурализма на распространение структуралистских концепций в других социальных науках на Западе. По мнению наиболее видного французского социолога-структуралиста К. Леви-Стросса, лингвистика, в частности фонология, с разрабатываемыми в ней структуралистическими идеями должна

Как и в лингвистике, сущность структуралистской методологии в социологии сводится к гипостазированию абстрактных отношений в общественных структурах, к игнорированию личностей и общественных групп с их конкретными интересами, стремлениями и действиями. Один из противников методологических крайностей структурализма, экзистенциалист Ж.-П. Сартр, заявил:

Антигуманистический характер структурализма доведен до крайности в работах французского философа М. Фуко, по мнению которого

М. Фуко с редкостной непринужденностью заявляет:

Так проявляют себя основные принципы структурализма в применении к социологической проблематике. Вместе с тем, попытка соединения структурального метода в исследовании общественных явлений с методом марксистской диалектики (предпринятая, в частности, М. Годелье) оказалась совершенно безуспешной и была расценена в марксистской литературе как несостоятельная[131].

Таким образом, характеризующее методологию лингвистического структурализма преувеличение роли отношений в структуре языка и связанный с этим принципиальный отрыв языка от внеязыковой действительности не могут иметь ничего общего с марксистско-ленинским пониманием природы языковой структуры и общественных функций языка. Этой в сущности своей идеалистической концепции языковой структуры может быть противопоставлено лишь последовательно материалистическое понимание языка как знаковой системы, все элементы которой существуют прежде всего в силу общественной необходимости в обозначении различных внеязыковых фактов объективной действительности и сознания и только как таковые вступают между собой в различные внутриязыковые отношения, образуя структуру языка. Методологическая правильность и, следовательно, перспективность именно такого знакового понимания языка была подтверждена уже В.И. Лениным, который с одобрительной пометой «bien dit» выписал следующее место из книги Л. Фейербаха о философии Лейбница:

Именно разработка марксистско-ленинского понимания языка как системы знаков, созданных обществом для обозначения внеязыковых фактов, является единственно верной альтернативой идеалистических представлений о возникновении элементов языка в результате пресечения пучков абстрактных отношений в языковой структуре.

Вопросы количественных изменений при исследовании языка не раз возникали в истории языкознания. Однако до того времени, когда было сформулировано понимание языка как системы, такого рода попытки носили случайный характер и не имели самостоятельного значения. Проблема учета количественной стороны языковых явлений получила свое освещение именно в современной лингвистике. Ясно, что лишь при изучении соотносительности элементов языка, при их сравнении друг с другом может возникнуть мысль об их анализе с количественной стороны. Важным оказалось и то, что начали различать, с одной стороны, систему языка как нечто данное, с другой – функционирование этой системы. Стало возможным провести соответствующее разграничение в исследовании количественного фактора при анализе языка и при анализе речи. Если мы обратимся к фактам языка, то увидим, что функционирование того или иного элемента языка не обязательно полностью соответствует его месту в системе с точки зрения связи количественных показателей. Когда мы рассматриваем систему в движении или когда мы наблюдаем элементы языка в их реализации в процессе речи, то обнаруживается, что эти элементы функционируют с разной степенью частотности.

Количество может пониматься с точки зрения абсолютной и с точки зрения относительной. Можно считать, сколько элементов того или иного вида или сколько моделей имеется в языке. Но вряд ли такого рода абсолютный подсчет имеет значение для познания языка. Представим себе, что известно сколько морфем каждого типа или сколько слов имеется в данном языке, т.е. определено их абсолютное количество. Это, конечно, может представить известный интерес, но отнюдь не дает представления о характере языка, о своеобразии структуры данного языка. Большее значение для вскрытия специфики данного языка имеет определение количества относительного, так как такого рода определение уже содержит момент сравнения.

Все явления в языке взаимозависимы и находятся по отношению друг к другу в определенных связях. Поэтому их сравнение не является лишь приемом исследования, но обусловлено самой сутью языка. В.И. Ленин, перечисляя элементы диалектики, один из них определял в следующих словах:

Разумеется, понятие отношения в языке в его специфическом выражении имеет много слагаемых. Это может быть отношение члена однопорядкового ряда к его соседям (например, отношение члена синонимического ряда), но это может быть отношение члена ряда, содержащего элемент противопоставленности (например, отношение члена парадигмы). В первом случае отношение основано на принципе потенциальной взаимозаменяемости, во втором – на принципе общности признака целого ряда (например, парадигма существительного) и на специфичности каждого члена данного ряда (характеристика именительного падежа иная, чем родительного).

Осложненность характера взаимоотношений языковых элементов может явиться результатом специфических черт данной языковой структуры или данного языка.

Проявление элемента количества в языке связано с понятием частотности. С нашей точки зрения частотность принадлежит функциональной стороне языковой системы. Через частотность мы можем познать проявление количества в языке, но это не одно и то же. Учет частотности тех или иных фактов языка является полезным приемом при его анализе, хотя это более поверхностное по сравнению с понятием количества проявление сущностных характеристик языка. Однако В.И. Ленин допускал

Если считать, что система языка представляет собой не только схему отношений, но включает также и сами соотносимые элементы со всеми их противоречивыми свойствами, то количественные изменения в числе или свойствах этих элементов должны приводить к перестройке этой системы и давать качественно новую систему.

Принимая положение, что язык является системой, следует выяснить принципы строения этой системы и формы ее изменения. В известной мере к языку может быть применима та характеристика, которую дает для малых физических систем Здзислав Августинек. Он пишет:

Автор приходит к заключению, что именно взаимодействия (в равной мере как внутренние, так и внешние) представляют факторы изменений системы. Только изолированные (иначе – замкнутые) физические системы не взаимодействуют с объектами своего окружения, иными словами, все изменяющиеся свойства, характеризующие изолированную систему, определяются влиянием внутренних взаимодействий самой системы. Что же касается незамкнутых систем, т.е. тех, которые вступают во внешние взаимодействия, то, как пишет З. Августинек,

Остается, однако, неясным: как связаны внутренние и внешние взаимодействия между собой? Сказываются ли внешние взаимодействия на системе в целом или, оказывая воздействие на одну из частей системы (поскольку предполагается, что система состоит из частей), они побуждают к действию внутренние взаимодействия? Последнее можно решить, только определив характер частей, из которых слагается система. В этом плане язык представляет собой систему, которую можно было бы назвать гетерогенной.

Издавна укрепившееся деление языковых данных на фонетику, грамматику и лексику показывает осознание лингвистами факта разнохарактерности различных сторон языка. Традиционное языкознание XIX в., не затруднявшее себя поисками системных связей между явлениями языка, рассматривало эволюцию каждой области языка изолированно, отмечая только отдельные случаи исторических рефлексов (например, морфологизацию фонетических чередований, грамматикализацию лексических единиц и тому подобное). Ф. де Соссюр, сформулировавший положение, что

определял функциональную реальность языка прежде всего как «состояние». Он писал:

Следовательно, синхрония важна при изучении функциональной стороны языка и при исследовании системы языка в ее статике.

Признание разнохарактерности различных сторон языка отразилось и в так называемой «теории языковых уровней», хотя номенклатура уровней и само понимание «уровневой» стратификации языка весьма различны в существующих лингвистических школах. Обращает на себя внимание метко схваченный С.Д. Кацнельсоном недостаток теории уровней, состоящий в том, что по существу систематизация языковых фактов в теории уровней предполагает только одно направление анализа – от низшего уровня к высшему[140]. Поэтому сам вопрос о формах взаимодействия различных уровней языка отступает на второй план.

Попытку показать взаимодействие уровней на основе функциональной роли языка находим в статье Фр. Данеша и К. Гаузенбласа. Авторы пишут:

Признавая как основную связь между уровнями направление от низшего уровня к высшему, авторы учитывают и другие случаи, а именно: перескакивание уровней, одновременное функционирование на нескольких уровнях, рекурсивное функционирование и регрессивное функционирование (обратная прогрессия)[142]. Хотя теория уровней в том или ином их понимании принимается не всеми лингвистами, в целом она отражает то понимание языка как системы (или как системы подсистем), которое характерно для современного языкознания.

Если отдельные стороны языка (уровни языковой системы) взаимодействуют при функционировании языка как средства коммуникации, то подобное взаимодействие должно иметь свое отражение и в процессе исторического развития языка. Возникает вопрос: как сказываются черты, специфические для каждого языкового уровня, на характере внутреннего взаимодействия частей языковой системы? Заметим, прежде всего, что назначение языка – быть средством коммуникации – предполагает известное состояние равновесия системы языка, сбалансированность ее отдельных частей. Одновременно понятийная насыщенность языковых знаков требует наиболее адекватных форм выражения мыслительного содержания языка. Количественный фактор должен играть немаловажную роль, так как число членов в подсистемах, из которых слагается система языка, может быть значительным, но тем не менее всегда конечным. Следует предполагать, что сама коммуникативная функция языка требует ограничений в разнообразии используемых структур, так как целесообразно оперировать немногочисленными моделями с более широким диапазоном их вариантов. При этом сообразно специфике каждой из сторон языка число элементов языковой подсистемы и число моделей, в ней используемых, могут быть весьма различными. Многие современные лингвисты стремятся найти черты структурного подобия между различными планами языка.

Следует заметить, что понятие изоморфизма применяется двояким образом: с одной стороны, как общность структурных особенностей плана выражения и плана содержания, а с другой стороны, как сходство во внутренней организации различных уровней языка. Е. Курилович писал:

Вводя понятие конституирующего члена (к которому может быть сведен весь комплекс, так как и место второстепенных членов определяется по отношению к конституирующему члену), Курилович сравнивает структуру слога и структуру предложения на основе дихотомического принципа членения сложного целого. По существу эти и им подобные идеи основываются на линейности языкового знака как одном из признаков последнего, что было сформулировано еще Ф. де Соссюром.

Сопоставление деривационных структур слова с двучленными предложениями, дававшееся Л. Блумфилдом[144], как и вся теория о «непосредственно составляющих», восходит к однолинейности знаков, выстраивающихся в речевой цепи. Таким образом, расчленение системы языка на ряд разнохарактерных уровней сочеталось в современном языкознании с поисками сходства в организации внутренней структуры этих уровней. Какие же свойства обнаруживает языковая система в динамике ее исторического развития? Как уже говорилось выше, коммуникативная функция языка предполагает его относительную устойчивость. Однако диалектика языковой системы состоит в том, что, стремясь к сохранности в целях адекватного функционирования, она изменяется именно в процессе этого функционирования. На наш взгляд, для любой модели языка важно различать а) уровень ее емкости и б) степень частотности ее употребления. И в первом и во втором случаях имеет место количественный признак, но результаты его проявления различны, так же как различны те следствия, к которым может привести изменение количественного фактора в каждом из двух вышеуказанных случаев.

Структура модели, принадлежащей любому уровню языка (т.е. относящейся к его фонетике, грамматике или лексике), сама по себе не содержит никаких показателей, свидетельствующих о количественной характеристике этой модели. Однако было бы неправильным полагать, что количественные признаки в языке возникают лишь благодаря употреблению той или иной модели в процессе речи. По нашему мнению, уместно различать два случая, определяющих количественную сторону языковых явлений: во-первых, емкость самой модели, т.е. возможность замены ее отдельных членов с сохранением основного типа самой модели, и, во-вторых, частотность употребления данной модели. Последнее неизбежно предполагает сравнение данной модели с ее окружением, т.е. с соседними моделями, близкими по тем или иным признакам, иными словами, является следствием системной организации языка.

Два вышеуказанных случая, создающих условия для возможности количественной характеристики языковых моделей, определяются свойствами языка, однако конкретные показатели этой характеристики зависят от типа отдельных языков, исторических условий их существования и развития. Под понятие емкости модели, связанное с меной ее членов, нами подводятся структуры любого характера и любой протяженности, если только они делятся на отдельные, категориально однопорядковые части, не равные общему целому. Поэтому в известной мере членимость модели на отдельные составляющие и мена членов модели также связана с условиями ее сопоставления и сравнения с другими моделями. Однако если во втором случае – определении частотности той или иной модели – метод сравнения остается ведущим в течение всего процесса исследования, так как частотность – это всегда величина относительная, то в первом случае сравнение с другими моделями необходимо только на начальном этапе анализа для выявления структуры данной модели языка. После расчленения модели на ее составные части необходимо обратить внимание на внутренние связи, на свойства отдельных элементов, на то, не происходит ли при мене этих элементов разрушение или изменение самой модели.

Нестойкость модели, т.е. легкость ее изменения при замене одного из ее членов, является обратной стороной ее малой емкости. Проиллюстрируем цепь вышеприведенных положений материалом предикативной модели русского языка. Модель простого распространенного двучленного предложения в русском языке является весьма емкой, так как в качестве одного из его членов – подлежащего – могут функционировать представители различных лексико-грамматических классов слов, при этом речь идет не об их лексических, а именно об их структурных отличиях. Если обратиться к такой синтаксической величине, как, например, составное сказуемое, то можно увидеть, что здесь также диапазон замен весьма обширен.

А.М. Пешковский[145] указывает, что в качестве присвязочного члена употребляются:

1) краткое прилагательное,

2) краткое страдательное причастие,

3) полное прилагательное в именительном падеже,

4) полное прилагательное в творительном падеже,

5) сравнительная форма,

6) существительное в именительном падеже,

7) существительное в творительном падеже,

8) существительное в разных косвенных падежах,

9) наречие.

Он приводит следующую наглядную таблицу:

Язык предполагает речь. Но и речь предполагает язык. Язык и речь изначально стоят в отношении взаимообусловленности и взаимодействия. Взаимодействие такого рода указывает на существование объекта, охватывающего в границах своей качественной определенности язык и речь как свое внутреннее, как свои стороны, или моменты. У этого объекта как некоторого целого нет общепринятого названия. Пока господствовало его интуитивно-обобщенное отображение, он просто назывался «языком» (Sprache, language и т.д.). В работах И.А. Бодуэна де Куртенэ и в особенности в лекциях Ф. де Соссюра был совершен поворот к его аналитическому расчленению. Усиление внимания к анализу отношений между «langue», «faculté de langage», «langage», «parole», «речевой организацией», «языковой системой», «языковым материалом», «речевой деятельностью» и т.д. на протяжении последних десятилетий закономерно отодвигало на задний план синтез выделяемых аспектов и «удержание» единого целого. Что касается сторон этого целого, то, отвлекаясь здесь от многих действительных различий и теоретических различений, мы будем говорить о языке как совокупности средств построения высказываний, находящейся в распоряжении определенного языкового коллектива (или, что то же, в распоряжении составляющих коллектив индивидов), и о речи как процессах говорения, в которых эти средства применяются.

Г.О. Винокур писал:

Но здесь же упоминается «наличный запас средств языка». Следовательно, допускается и некоторое статическое состояние языка, уже сформировавшегося на основе речи, до и вне всякой последующей речи (т.е. его употребления). Это состояние образует языковую психофизиологическую систему в мозгу индивида, которая есть продукт и одновременно предпосылка, средство осуществления социальных речевых контактов и которая может – при определенных упрощениях – рассматриваться как кодирующее устройство. Положение

верно, если не толковать его в том смысле, что язык существует только в речи, что полагать его объективное существование в какой бы то ни было форме до и вне речевого процесса запрещено, так как в этом случае мы якобы лишь гипостазируем абстракции лингвистических единиц и их отношений. Но это положение верно и без оговорки, сделанной выше, в том смысле, что язык существует лишь пока и поскольку он «употребляется», иными словами, он существует в том смысле, что функционирование в качестве средства построения речи является условием самого существования языка. Не существует «неупотребляемый» язык. Успешное исследование мертвого языка – и любое его применение – есть одновременно и воспроизведение его речевой функции, хотя бы даже в сознании одного-единственного исследователя.

Коммуникация, осуществляемая средствами языка в процессе говорения, – лишь один из каналов связи между индивидами, включенными в совместную деятельность. Канал говорения взаимодействует с жестами и мимикой, с непосредственным восприятием ситуации, с наличным в каждый данный момент знанием целей деятельности, условий и средств их достижения. Каждая из составляющих этого социального контакта восполняет информативные пробелы в других составляющих, и все они образуют сложный ансамбль процессов, которые лишь в своей совокупности способны (если не всегда в действительности, то всегда в потенции) обеспечить надежную информационную связь. С точки зрения информационной связи как таковой звуковая (языковая) речь выступает как ведущий, наиболее ответственный за достижение цели деятельности канал, на котором замыкаются все прочие взаимодействующие с речью и друг с другом факторы. Значения языковых средств, применяемых в таком ансамбле процессов, преобразуются в значения ситуативные, или контекстуальные, и тогда люблю при определенных условиях информирует о ненависти, утвердительное предложение выражает вопрос, а вопросительное – приказ, эллиптические предложения всякого рода – вполне законченные сообщения и т.п. Словесно-речевое высказывание в изоляции от факторов, с которыми оно взаимодействует, почти никогда не может быть понято во всем объеме своего содержания.

Преобразование языковых (обобщенных, социальных) значений используемых в речи знаковых средств в значения контекстуальные не означает такого перехода первых во вторые, который приводил бы к их полной неразличимости. Языковое значение сохраняется как особый ингредиент внутри контекстуального и как элемент, вступающий поэтому в те или иные отношения с другими компонентами контекстуального значения благодаря тому, что за значением языкового знака в данном случае его употребления одновременно стоит вполне доступная осознанию норма его употребления.

Язык осуществляется через речь, а речь – через язык. Однако язык и речь не только взаимопредполагают, но и взаимоотрицают друг друга. Они едины и противоположны одновременно. Сложившаяся языковая система форм и значений до известной степени предопределяет пути и способы категориального осмысления действительности, на чем, непомерно преувеличивая эту сторону взаимодействия языка и речи, спекулирует неогумбольдтианское языкознание («inhaltbezogene Sprachwissenschaft»)[159]. Следовательно, наличная языковая система не только удовлетворяет потребности выражения, но и порождает трудности на пути к выражению нетривиальных содержаний. Со своей стороны, ситуативно обусловленные значения, взаимодействуя со значениями общеязыковыми, изменяют последние. Условием этого изменения является количественное накопление и социальное распространение однородных контекстуальных наслоений на языковые значения, что влечет за собой смещение границ языковой нормы за счет того, что в нее проникают ранее ненормативные элементы.

– пишет В.И. Ленин[160]. Раздвоение единства «язык-речь» представляет интерес для языкознания не только потому, что, проанализировав это раздвоение в самом общем виде, языковед получает возможность указать на источник развития соответствующей системы. Определенное понимание взаимоотношений языка и речи не может не отразиться на постановке вопроса о соотношении внутренних и внешних факторов развития языка и о развитии языковой системы как о ее самодвижении. Ограничимся здесь указанием на то, что, во-первых, не всякое изменение языковой системы может рассматриваться как ее развитие. Сдвиги в отношении состава и количества дистинктивных средств, которыми располагает звуковая форма языка, а также изменения морфологических элементов, по тем или иным причинам ставших бессодержательными (например, смешение и редукция древних формантов основ в индоевропейских языках), поскольку они не затрагивают смыслового содержания системы и никак не взаимодействуют с ним, вряд ли следует относить к процессам ее развития. Во-вторых, признание импульсов к развитию, воспринимаемых языком со стороны увеличивающегося разнообразия понятийных обобщений, их дифференциации, новых системных отношений, в которые их ставит общественное сознание, и т.д., не противоречит тезису о развитии языка как о самодвижении системы, ибо любые внешние по отношению к ней импульсы воздействуют на нее через посредство ее внутренних условий, ее собственной организации, свойств ее наличных элементов и их связей. Противоречие языка и речи сохраняет свое значение источника подлинного развития – самодвижения системы «язык-речь».

Рассматриваемое «раздвоение единого», являясь фундаментальным противоречием системы «язык-речь», содержит в себе предпосылки других существенных противоречий, которые раскрываются как производные от основного противоречия. Речевая ситуация закономерно ограничивает разнообразие объективных содержаний («предметов мысли»), к которым могут быть отнесены языковые знаки, при одновременном возрастании разнообразия признаков «предметов мысли». Взятое в этом отношении противоречие языка и речи проявляется как противоречие сигнификативных и номинативных полей и функций знаков или противоречие виртуальных и актуальных значений. В другом отношении оно выступает как противоречие парадигматических и синтагматических связей языковых образований. Закрепляющиеся в языке сдвиги, порождаемые контекстуальными значениями и отношениями контекстуальных значений к общеязыковым и друг к другу, постоянно нарушают сложившиеся ранее отношения плана выражения и плана содержания. На протяжении веков происходят разнонаправленные смещения этих планов относительно друг друга[161]. Взаимооднозначная связь единиц плана выражения и плана содержания должна поэтому принципиально рассматриваться как частный случай, как момент противоречия между ними.

Проявления противоречия единиц плана выражения и единиц плана содержания многообразны. В дискуссиях, предметом которых являются основания и принципы построения лингвистических описаний, можно различить две противоположные тенденции, в основе которых лежит разное отношение к расхождениям формальных и семантико-функциональных характеристик элементов языка и к порождаемым этими расхождениями трудностям. С одной стороны, проявляется стремление к последовательному совмещению обоих планов, диктуемое идеалом научного познания языка-речи посредством такого ограничения разнообразия объектов[162], которое в итоге должно дать стройную систему непересекающихся классов двусторонних единиц. Бескомпромиссное проведение этой установки оказывается неосуществимым. В результате во имя сохранения идеала системы двусторонних языковых единиц допускается множество различных переходных явлений, колеблющихся, пограничных случаев и т.п., причем значение подобных явлений искусственно принижается. Противоположное стремление опирается на принцип несовпадения формальных и семантико-функциональных признаков и комплексов признаков в границах двусторонних единиц. Важно обратить внимание на то, что это стремление отнюдь не исключает промежуточные явления из языковых описаний.

«Промежуточные явления» могут вводиться в систему описания с целью подчинения определенных аспектов описания тем или иным прагматическим задачам. Формирование двусторонних комплексов (пучков) признаков, которому предшествует их анализ с позиции асимметрии языковых планов, необходимо, в частности, для обучения языку, так как внешние формальные признаки составляют более прочную опору для отождествления и различения элементов языка. Последним поэтому требуется, ориентируясь на их внешнюю форму, приписывать относительно однородные семантические и функциональные характеристики. Существенно, однако, что предварительно проведенный анализ и конструирование единиц на основе их одноплановых схождений и расхождений позволяет в каждом случае точно определить допускаемые степени огрубления при введении двусторонних объединений и соотносить их с изменяющимися прагматическими целями описания. Несомненно, что возникающие при таком подходе противоречия описания не отрицают его научности, не имеют ничего общего с эклектикой. Разумеется также, что при этом не возникает никаких препятствий для исчерпывающего отражения и того момента противоречия плана выражения и плана содержания, который состоит в потенциально возможных и действительно имеющих место совпадениях формальных и семантико-функциональных единиц в двусторонние единства.

Одно из важных проявлений рассматриваемого противоречия касается оснований выделения и различения лексических единиц и синтаксических конструкций, а следовательно, и оснований одной из наиболее существенных процедур сегментации речевого континуума, связанной, с одной стороны, с определением границ словарного состава и, с другой стороны, с определением инвентаря синтаксических конструкций и их отношений в системе. На этом вопросе мы остановимся подробнее. Предварительно следует заметить, что принцип

обосновывает обращение по ходу анализа проблемной ситуации как к объекту, так и к его теоретическим отображениям. Разбор столкновений и противоречий последних позволяет приблизиться к пониманию сущности объекта. Касаясь чисто логической обработки в ее отношении к собственно предметным характеристикам объекта познания, В.И. Ленин отмечает:

«Единицам» любого рода противостоит «система», охватывающая единицы и отношения между ними. На уровне наблюдения лингвист имеет дело прежде всего с манифестациями тех и других в тексте. Составление инвентаря лексических единиц языка и описание их форм и значений требует в качестве первого шага членения текста на их конкретные манифестации (лексы). Последние выступают в тексте как элементы конструкций. Конструкция противостоит лексической единице как нечто состоящее минимум из двух лексических единиц, объединенных (синтагматическим) отношением, и представляет собой явление – также «единицу» – синтаксиса. Лексическая единица элементарна по отношению к синтаксической конструкции. И наоборот, всякая синтаксическая конструкция дает основание для выделения лексических единиц в своем составе. Понятия лексической единицы и синтаксической конструкции соотносительны. Распознавание в тексте конкретных манифестаций лексических единиц и их синтаксических соединений связано общностью процедур, противоположных по направлению, но эквивалентных по результатам.

Лексическая единица, выступающая как элемент синтаксической конструкции, может обладать отнюдь не элементарным внутренним строением. Она далеко не всегда совпадает с минимальным, далее не разложимым языковым образованием, имеющим знаковую функцию (если и не принимать во внимание формообразующих аффиксов). Поэтому лексическая единица также может представлять собой некоторую конструкцию. Несомненно, что конструкции такого рода, связывающие воедино компоненты лексической единицы, лишены того признака, который мы, говоря о конструкциях, охватывающих лексические единицы в качестве своих элементов, выражаем прилагательным синтаксический (синтаксические конструкции). Не уточняя пока значения этого атрибута, отметим только, что мы обязательно сталкиваемся с существенной разнокачественностью конструкций. Это либо конструкции, которые «вросли» в лексический материал, либо конструкции, в которые «врастает», заполняя их, лексический материал в речи. Совмещается ли это различие с различием конструкций, отвлеченных от любых «заполнителей», по их форме – это вопрос особый, и о нем речь пойдет ниже. Здесь же мы обращаем внимание на то, что если вообще элиминировать указанное различие, то вместе с ним из анализа и описания языка выпадают и лексические единицы, и «синтаксис» обращается в синтагматику морфем. Лингвистическая теория, оставаясь последовательной, должна пренебрегать любыми фактами номинативного единства и идиоматизма многоморфемных комплексов. Излишне говорить, что любая попытка реализации такой теории для каких-либо практических потребностей либо неосуществима, либо должна повлечь за собой введение гетерогенных компонентов, полученных на таких основаниях, которые из этой теории невыводимы, т.е. введение списков лексикализированных многоморфемных комплексов.

Любые конструкции имеют определенные формы, которые могут быть описаны в терминах морфологических признаков «заполнителей» этих конструкций, признаков позиционных и интонационных; в отдельных случаях к ним присоединяются принадлежащие конструкциям служебные слова вместе со своими лексическими значениями. Упомянутые выше два вида конструкций принято обобщать по их формальным свойствам и разносить по разным разделам описания языка, с которыми в сознании языковедов обычно связывается противопоставленность функциональных характеристик относящихся к этим разделам языковых явлений. Это, с одной стороны, «Синтаксис» и, с другой стороны, «Словообразование». Конструкции, в качестве «заполнителей» которых выступают морфологические слова, относятся к «Синтаксису», конструкции же, включающие в свой состав корневые и разного рода словообразовательные морфемы, но также и словесные основы, рассматриваются в «Словообразовании». Граница между ними проводится, следовательно, по форме слова. Отнесение какой-либо конструкции, хотя бы один член которой «недооформлен» до «слова», к «Синтаксису» или одновременное рассмотрение подобной конструкции в обоих разделах языкового описания, как правило, не допускается. Считается, что свободным элементом таких соединений, которые надлежит рассматривать в «Синтаксисе», может быть только слово как морфологическая единица, принадлежащая к одной из частей речи и обладающая в связи с этим некоторым набором значений и формальных признаков грамматических категорий, свойственных соответствующей части речи и отличающих слово от несамостоятельной, несвободной основы.

В этой практике находит выражение та тенденция к последовательному совмещению дистинктивных признаков плана выражения и плана содержания, дающему в идеале двусторонние единицы, объединяемые в непересекающиеся классы, о которой мы говорили выше. Она опирается на широкую эмпирическую и индуктивную базу[165]. Действительно, в очень многих языках (преимущественно индоевропейских, давно и тщательно изучаемых) морфемные конструкции получают достаточно удовлетворительное объяснение в сфере словообразования, а в актах индивидуальной речи господствуют соединения слов в соответствии с правилами определенных конструкций по относительно свободному выбору носителей языка. Правда, поскольку хотя бы часть морфемных конструкций того же языка – например, русского – в каждый данный отрезок времени продуктивна, следует учитывать, что на основе и этих конструкций образуются новые соединения языковых знаков. Тем не менее, функциональное противопоставление синтаксического и словообразовательного типа конструкций, различающихся в формальном плане, сохраняет силу. Оно сохраняет силу благодаря норме, которая регулирует употребление морфемных конструкций таким образом, что они в определенных отношениях исключаются из области новообразований индивидуальной речи. Условием их «разрешенности» оказывается общественно осознаваемая потребность в новом имени для ставшего или становящегося социально значимым явления[166]. Отступления от этой нормы лишь подтверждают ее, создавая в индивидуальной речи стилистические эффекты, в основе которых лежит именно ненормативность индивидуально-речевых образований по морфемной модели.

В языках с такого рода закономерностями не нарушает последовательности в распределении формально разнотипных конструкций по сферам синтаксиса и словообразования и тот факт, что в лексике могут быть обнаружены синтаксические конструкции с конкретным лексическим «заполнением» («экземпляры» конструкций синтаксиса) без каких-либо формально-грамматических ограничений – начиная от двучленных атрибутивных групп и кончая пословицами в виде сложноподчиненных предложений. Этот факт не нарушает последовательности указанного распределения в том отношении, что формально-синтаксические конструкции не участвуют в образовании новых лексических единиц непосредственно, но лишь могут пополнять их состав за счет последующей лексикализации отдельных образований по своим моделям. Следует оговорить, однако, что при рассмотрении соотношений, сложившихся в результате такого рода лексикализаций, частичное несовпадение формы и функциональной характеристики конструкций должно приниматься во внимание.

Мы говорили выше о типичном примере языков, выступающих в качестве эмпирико-индуктивной базы принципа, согласно которому формально-грамматическим свойствам, противополагающим друг другу два ряда конструкций, могут быть поставлены в соответствие достаточно однозначные функциональные характеристики. Проблемная ситуация возникает вследствие того, что, с одной стороны, никакой индуктивный вывод не может претендовать на непоколебимую общезначимость, пока он не проверен на всех объектах класса, в нашем случае на всех языках, но что, с другой стороны, описанное выше представление о соответствии формы и функции на том участке языковой системы, который нас здесь интересует, за длительное время безраздельного господства приобрело силу общелингвистического убеждения. Нам предстоит показать, что при столкновении с языковой действительностью, которая противоречит этому убеждению, оно рискует обернуться общелингвистическим предрассудком[167].

Тенденция ко все более широкому обобщению понятия о несоответствии плана выражения и плана содержания в науке о языке несомненно прогрессивна, так как в ней отражается процесс углубления познания в противоречивую сущность объекта лингвистики. В распространении этого принципа на функциональную характеристику морфемных конструкций и конструкций, «заполнителями» которых являются слова, нет ничего неожиданного. Это фактически уже делалось и продолжает делаться лингвистами под воздействием объективной действительности разных языков. Однако в большинстве случаев допущение синтаксической связи в форме морфемной конструкции[168] или допущение «слова, состоящего из слов», совершается как бы в порядке исключения, в порядке частных нарушений некоего нормального лингвистического статуса формально разнотипных конструкций и иногда сопровождается столь великим числом оговорок, что они едва ли не сводят такое допущение на нет.

Задача лингвистических описаний, в которых функциональной стороне придавалось бы решающее значение в деле разграничения лексических единиц и синтаксических конструкций, конечно, не исчерпывается необходимостью преодоления своеобразного психологического барьера, создаваемого привычкой и стремлением оперировать преимущественно двусторонними лингвистическими единицами, в идеале основывающимися на взаимооднозначном отношении формы, семантики и функции. Эта задача требует развития и уточнения самих понятий лексической единицы и синтаксического отношения. Ведь если и то, и другое высвободить из-под диктата формальных дистинктивных признаков, то содержание этих понятий должно решающим образом определяться на какой-то иной основе. Эту основу составляет различение устойчивых и регулярно воспроизводимых в актах говорения единиц с лексическим содержанием, независимо от различия их морфемной (вплоть до оснóвной) либо словесной формы, с одной стороны, и ситуативно-речевого объединения такого рода воспроизводимых единиц, с другой, также независимо от того, в формах каких конструкций это объединение совершается. Нетрудно заметить, что лексическая единица, не полностью совпадающая со словом, но охватывающая по форме выражения не только (устойчивое) словосочетание, но и формальные единицы, меньшие, чем слово, не обязательно должна иметь грамматические формы и категориальное значение той или иной строго определенной части речи, но может обладать и более обобщенной семантикой. В свою очередь, понятие синтаксического отношения лишается формально-дистинктивной опоры не только в сфере фразеологизмов, но и в области соединения единиц, в тех или иных отношениях «недооформленных» как слово и как представитель определенной части речи. В указанных условиях под синтаксической связью можно понимать только связь, в которую говорящий индивид приводит лексические элементы в процессе построения высказывания. Мы предложили отличать устанавливаемое на этой основе синтаксическое отношение в качестве «динамического» от того типа «синтаксического отношения», которое вполне удовлетворяет его широко распространенным определениям как отношения между словами в предложении и в словосочетании, связанными по смыслу и грамматически, или как такого отношения, которое имеет место между словами при выражении признака понятия другим словом[169]. Здесь динамика речи и статика готового текста неразличимо слиты воедино, и, поскольку такое понимание синтаксического отношения сложилось именно на основе преимущественного наблюдения и анализа готового текста, его можно назвать статическим. Динамическая синтаксическая связь преобразуется в тексте в статическую. В результате за внешне одинаковой формой, например словосочетаний, стоят существенно различные способы их порождения в тексте. Неразличение динамического и статического аспектов синтаксического отношения тормозит выяснение границ фразеологии, выяснение взаимоотношений между признаками идиоматичности, устойчивости, воспроизводимости и синтаксичности словесных групп, с одной стороны, и, с другой стороны, препятствует признанию функциональной однопорядковости морфемных и словесных конструкций в тех языках и на тех участках языковой системы, где эти формально разнотипные конструкции в действительности существенным образом сближаются[170].

Наиболее тесно с морфологически нормально оформленным словом сближается основа слова. Ближайшим соседом словесной конструкции оказывается конструкция сложного слова. Отсюда тот интерес, который представляет в связи с обсуждаемой проблемой круг вопросов, относящихся к словосложению. Остановимся в качестве примера на особенностях словосложения в одном языке, а именно в немецком – в том виде, как они представлены в наиболее распространенном типе немецких сложных слов – в типе «существительное + существительное». Не анализируя его разновидности, выделим среди них основную. Это тип соединения с определительным отношением первого компонента ко второму. Он представлен в современном немецком языке (начиная с ранненовонемецкого периода) двумя видами форм. Таковыми являются, во-первых, сложные слова с первым компонентом, по форме совпадающим с назывной формой существительного (именительный падеж единственного числа) и одновременно с основой существительного: Vaterhaus, Baumstamm, Wanduhr, Bodenreformbauer, Leinwandwert (К. Маркс), Kanforgarten (В. Раабе), Teppichstelle (Г. Фаллада). Во-вторых, это образования, первый компонент которых обнаруживает некоторую формальную добавку к чистой основе обычного существительного, совпадающую в современном языке или с формой родительного падежа единственного числа, например Jahreszeit, Glaubensbekenntnis, Rechtsanwaltsehepaar (К.Я. Гирш), Verdachtscharakter (T. Манн), или с формой множественного числа (одинаковой в именительном и в родительном падежах), например Pferdestall, Straßenecke, Orchideenkostüm (Л. Фейхтвангер), Arbeiterinnenhände (Г. Манн), Kinder-Staunen (А. Цвейг), или с формой, представленной одновременно в косвенных падежах единственного и во всех падежах множественного числа, например Bärenfell, Planetenbahn, Heidennatur (Г. Гейне), Studententisch (Ф. Эрпенбек), или с исторически засвидетельствованной, но уже пережиточной флективной формой, например Mannentreue, Schwanengesang, Greisengrimasse (T. Манн), или, наконец, с элементом, который к падежно-числовой морфологии данных существительных вообще никогда не принадлежал – -s у существительных женского рода типа Arbeitstag, Abfahrtsbeweise (А. Зегерс) и т.п. Композитам с первым компонентом, который совпадает в современном языке с основой, Я. Гримм присвоил наименование «eigentliche» (русский субститут – «полносложные»), а противостоящий им формальный тип назвал «uneigentliche» («неполносложные»).

Со времени Я. Гримма по вопросам словосложения в германистике возникла и уже свыше столетия достаточно отчетливо сознается конфликтная ситуация. Она сознается как очевидная несовместимость точки зрения на словосложение как на словообразовательный прием и отношения самого Я. Гримма и некоторых его последователей либо единственно, либо в первую очередь к «неполносложному» композиту как к замаскированной современным слитным написанием синтаксической конструкции. У Я. Гримма термин «uneigentlich» имел отнюдь не условный смысл – он принимался в своем буквальном значении «неистинности». Точка зрения Я. Гримма на «несобственно композиты» выражена в предисловии к первому тому «Немецкого словаря» совершенно недвусмысленно: списки «бесчисленного множества» неполносложных композитов, т.е. образований, которые лишь «имеют вид сложных слов»,

Спустя несколько десятилетий один из последователей Я. Гримма в оценке «неполносложных композитов», Г. Вернеке, пишет:

Здесь же Г. Вернеке заявляет, что представление об из ряда вон выходящем «богатстве» немецкого словарного состава покоится «прямо-таки на оптическом обмане»[172]. Противоположная позиция отчетливо сформулирована X. Бринкманом, который считает, что синтаксическое отношение между компонентами композита устранено[173]. Это положение принято за основу исключительно словообразовательной трактовки словосложения, в частности в авторитетной «Грамматике современного немецкого языка» серии «Большой Дуден»[174].

Аналогичная поляризация суждений в течение последних двух десятилетий приобретала все большую отчетливость и остроту также и в советской германистике с тем существенным отличием, что вопросы немецкого словосложения постоянно обсуждались в теоретических дискуссиях, посвященных вопросам природы слова, его отличию от словосочетания, удельному весу смысловых и формальных признаков в их разграничении, либо теснейшим образом связывались с такими дискуссиями[175]. Заслуга постановки этого круга вопросов принадлежит у нас М.Д. Степановой, которая утверждала сначала, что

но в настоящее время признает, что специфической чертой немецкого языка является

Правда, при этом делаются многочисленные оговорки относительно ведущей роли словообразовательной функции, о том, что словосложение – подсистема лексики, лишь «соприкасающаяся» с синтаксисом, о «синтаксикоподобных» отношениях компонентов композита и т.п.[178]. Все же, хотя и с колебаниями, преимущественно под знаком «синонимии», здесь признается разнофункциональность одной и той же формальной конструкции и функциональное объединение формально разнородных конструкций.

Другие советские германисты (В.Г. Адмони, Л.В. Шишкова, И.И. Ревзин) также выступали за признание синтаксической значимости немецкого словосложения. Автор настоящей статьи в 1958 г. предложил в вопросе о немецком сложном существительном отойти от альтернативы «слово или словосочетание?» в ее обычном понимании. Вместо нее было выдвинуто понятие особого рода смысловых отношений компонентов (внутренний предметно-относительный атрибут), которое, с одной стороны, получило основание в специфических признаках формы конструкции и, с другой стороны, само явилось единым основанием как для объединения словосложения с другими приемами выражения синтаксических связей в группе существительного, так и для выявления признаков, общих сложному слову с лексической единицей вообще[179]. Позицию, диаметрально противоположную какому бы то ни было признанию синтаксической роли немецкого словосложения, занимает К.А. Левковская[180], последовательно проводящая в теории немецкого языка идею А.И. Смирницкого о том, что

Таким образом, в советской германистике, в которой по хорошей традиции вся исследовательская работа теснейшим образом переплетается с проблематикой общего языкознания, происходит резкое размежевание по линии, обозначенной противоположными по содержанию утверждениями. В таких случаях решающее значение имеет осознание как конкретно-научной сущности расхождений во взглядах, так и различий общеметодологического порядка, обусловивших эти расхождения. Для нас является несомненным, что признание синтаксической роли словосложения в немецком языке (никогда, кстати, не сопровождавшееся исключением его из области словообразования), в какой бы подчас нерешительной форме оно ни выражалось, глубже и вернее отражает речевую и языковую действительность. Но преодоление противоречий в теории требует, чтобы

а) проблема была надлежащим образом обобщена,

б) спор был перенесен и в плоскость обсуждения общеметодологических различий в позициях, отражающихся на содержании лингвистических понятий и характере их связей, и

в) поиск правильного решения проблемы был ориентирован на опосредование противоположных характеристик объекта, на выявление их основания в конкретном тождестве противоположностей.

Во всех указанных отношениях необходимо проделать еще большую работу. Недоработанность объективно верной концепции делает ее уязвимой в ее отношении к противоположной точке зрения, которая обладает преимуществом внешне стройной цепи умозаключений: в синтаксическом соединении может участвовать только морфологически полностью оформленное слово, основа не есть слово, словосложения вообще не существует, существует лишь основосложение; раз оно не принадлежит синтаксическому уровню, значит оно не может выходить из сферы словообразования и т.д. Уязвимость первой позиции – в неслаженности самой теории, в недостатке необходимых логических переходов от одного положения к другому, в частности в разобщенности цельнонаправленных и раздельнонаправленных сложных слов у М.Д. Степановой: они действительно есть, но если они остаются в научном отображении внеположными друг другу, не выведены из общего основания, то, следовательно, в их объяснении отсутствует решающее звено, позволяющее сделать переход от антиномии к сущности-основанию. Уязвимость второй позиции в ее современном виде в определенном смысле заключена не внутри теории, а в ее внешнем отношении, а именно в ее отношении к действительности. Она вынуждена пренебрегать некоторыми фактами либо давать им искаженное отражение. Иногда она делает вынужденные признания в такого рода отвлечениях от известных сторон действительности:

«Типичное в некоторых языках» приносится здесь А.И. Смирницким в жертву тому «типичному», которого требует внутреннее единство развиваемой им концепции.

Выше, приводя примеры разных форм немецких субстантивных композитов, мы указали на авторов, из текстов которых заимствованы отдельные примеры; другая часть примеров оставлена без таких примечаний. Различие состоит в том, что первые имеют окказиональный, ситуативно-речевой характер, тогда как вторые представляют собой воспроизведенные в тексте элементарные лексические единицы, вовлекаемые в готовом виде в речевой процесс. Словообразовательная трактовка любых сложных слов, не исключая и ситуативно-речевых, которые как таковые однородны со свободными словосочетаниями, диктует единственно возможный способ мнимого преодоления возникающих здесь затруднений: ситуативно-речевые образования объявляются «авторскими неологизмами». Далее осуществляется отвлечение от того обстоятельства, что большинство этих «неологизмов» абсолютно нормативно в смысле отсутствия у них каких бы то ни было стилистических наслоений. Кроме этого, что весьма существенно, словообразовательная трактовка мирится с представлением о резких количественных расхождениях объемов словарного состава, например в немецком и русском языках, которое совершенно нетерпимо с точки зрения системных отношений в сфере социальной жизнедеятельности обществ – носителей соответствующих языков, компонентом которой является язык. Словообразовательный подход не может преодолеть указанные затруднения. Положительное значение последовательного словообразовательного подхода состоит в том, что он предельно обнажает эти затруднения.

Основное направление обобщения конкретной проблемы заключается в распространении на немецкое словосложение общего принципа противоречия обобщений (группировок) языковых содержаний и обобщений языковых форм, относящихся к внешнему плану выражения. Означающие функционально разноплановых единиц, лексических и синтаксических, группируются по формально-грамматическим признакам на основы, слова и словосочетания (от специфики морфем в их отличии от основ мы можем здесь отвлечься). Означаемые функциональные единицы имеют свои основания для группировки. Эта группировка не выводится из формально-грамматических свойств означающих. Отношения между двумя рядами единиц имеют перекрестный характер (учитываются возможность нормативного ограничения действия морфемно-основных конструкций функциональной сферой словообразования в некоторых языках)[183].

{Формально-грамматические единицы: сложное слово, словосочетание

Функциональные единицы: лексическая единица, синтаксическая единица}

Вместе с тем, формально-грамматическая единица отнюдь не бессодержательна в семантическом отношении: правильно понятый принцип обобщенных грамматических значений группировок грамматических форм включает требование максимально исчерпать момент относительной однозначности в строе языка всюду, где он действительно есть, и всеми доступными методами, среди которых исследованию под углом зрения грамматических оппозиций принадлежит, очевидно, ведущая роль. Это направление исследования чрезвычайно важно, так как оно ведет к необходимому опосредованию функционально противоположных характеристик таких лингвистических объектов, определенные свойства которых, обнаруживаемые вначале как свойства чистой формы, группируют их и в этом единстве противопоставляют друг другу. Рассмотрим эту сторону вопроса снова на примере субстантивного словосложения в немецком языке.

Установив, что основа существительного может выступать как функционально самостоятельное в отношении к синтаксической связи образование и что, тем самым, конструкция сложного слова может выражать синтаксическую связь, мы делаем лишь первые шаги в анализе этого явления. Далее встает вопрос об особой семантико-синтаксической задаче этой формы[184]. Минимальное, т.е. присутствующее во всех случаях, грамматическое различие между определительным компонентом сложного слова и «свободным» атрибутом-существительным состоит в том, что первый не имеет и не может иметь своего артикля: это позиция безартикльного употребления существительного (употребления качественно отличного от нулевой формы артикля). Поскольку артикль теснейшим образом связан с номинативной функцией существительного, с вариантами его ситуативной предметной отнесенности, отсутствие артикля как постоянный признак грамматической формы и позиции закрепляет за ним в сложном слове выражение предельно обобщенной предметной семантики. Анализ ведет в итоге к установлению значения предметно-относительного атрибута, включающего свое содержание внутрь содержания смыслового обобщения, осуществляемого конструкцией в целом, и представляющего это содержание как обобщение типичного комплекса признаков, или предметного ряда: в обозначении и изображении единичного предмета как «dieses» Wolfsfell его видовые особенности доминируют над его родовой принадлежностью, почему «dieses» Wolfsfell и соотносит этот предмет с Wolfsfell (Wolfsfelle) как со «своим общим» и лишь через призму этого непосредственного соотнесения также и с Fell (‘шкурой’, которая при условии, что в каком-то случае доминирует связь с родовым «общим», может осознаваться, как и в данном случае, ‘волчья’). Существенно, что эта характеристика не ограничивается лексикализированными композитами; она отражает формально-грамматические свойства немецкого субстантивного композита вообще. Типизация явления осуществляется этой языковой формой и при ее ситуативно-речевом употреблении. Последнее отделяется от лексической функции (если отвлечься от многих осложнений как формального, так и функционального и семантического характера, что в рамках данной статьи неизбежно) по разграничительной линии: «типизирует общество» – «типизирует индивид».

В работах М.Д. Степановой предпочтение отдается формальным дистинктивным признакам сложного слова, что сказывается в колебаниях между его «проникновением в синтаксис» и «синтаксикоподобием». Это предпочтение парадоксальным образом оборачивается смысловой и функциональной равнозначностью «раздельнонаправленного» композита и словосочетания из тех же лексических единиц (если не считать недоказуемого отличия композита как одного члена предложения, как будто разные формальные виды атрибутов в этом своем общем качестве атрибута различны). К выводу о равнозначности сопоставляемых конструкций ведет отождествление синтаксических отношений вообще с теми отношениями, которые нормальным образом выражаются словесными конструкциями. Отсюда отношение в Abteilfenster то же, что и в Fenster des Abteils. Они «полностью синонимичны»[185]. Отсюда же, напротив, и колебание в сторону «синтаксико подобия» отношения в композите, потому что какое-то отличие в нем все-таки есть, и оно понимается как уводящее композит в сторону от синтаксических отношений (вопрос об особом, но тем не менее именно синтаксическом отношении в композите М.Д. Степанова не ставит). Отсюда и общность сменивших друг друга позиций – словообразовательной вначале и «полусинтаксической», пришедшей ей на смену: ведь то различие между конструкциями, которое интуитивно всегда осознавалось, можно истолковать и как разграничительную линию между словом и не-словом, а можно истолковать и как «синтаксико подобие». В действительности же дело заключается в различии обобщенных грамматических значений, которые, противопоставляя формы друг другу по их собственной (грамматической) семантике, не противопоставляют их в плане их функций лексической единицы – синтаксического соединения: в противоположность типизирующему композиту форма словосочетания разлагает содержание на основной, опорный комплекс признаков и признак, который конкретизирует его извне, внешним отношением первого к другому предмету, причем как типизация, так и выражение внешнего отношения равным образом могут быть эффектом осуществления динамической функции синтаксиса речевых образований. Поскольку это имеет отношение к общеметодологическому вопросу о характере применяемых в конкретно-научном анализе приемов и результирующих из них понятий, мы повторяем, что «обобщенное грамматическое значение» выступает и как «предвзятая» установка, и как искомое и обнаруживаемое в самом объекте (в нашем случае – в немецком композите) основание его противоположных функциональных свойств. Последние логически одновременно отражаются в понятии объекта как опосредованные противоположности.

Мы постоянно возвращаемся к задаче обобщения проблемы функционального статуса формально разнотипных конструкций как в конкретно-научном, так и в общеметодологическом плане. К настоящему времени в научной литературе уже достаточно широко отражается – и эксплицитно, и имплицитно – теоретическое соседство немецкого и, шире, германского словосложения с рядом вопросов строя других языков. Основываясь на всей совокупности наблюдений над морфологическими и синтаксическими свойствами основ, слов и словосочетаний на материале древних германских языков, М.М. Гухман приходит к выводу о сближении структуры (многоморфемного) слова и структуры словосочетания, т.е. о слабой различимости структур, которые, следовательно, в широких пределах грамматически совпадают, но различаются в семантико-функциональном плане[186]. Наблюдения и выводы М.М. Гухман тесно связаны с вопросом о функциональном статусе основы в общем языкознании: основа, в частности и совпадающая с ней корневая морфема, может выступать как свободный член синтаксических соединений. Грамматической принадлежностью к определенной части речи, обладающей своими, самому слову принадлежащими, морфологическими признаками, слово противопоставляется основе. Поэтому дальнейшее обобщение проблемы вводит ее и в плоскость обсуждения вопросов, касающихся морфологических, синтаксических и семантических («вещественных») оснований классификации словарного состава. Есть немало высказываний языковедов, где вопрос о синтаксической функции основ (либо слов, которые не противопоставимы основам) непосредственно связывается с вопросом о специфических особенностях проблемы частей речи в тех или иных конкретных языках, которые отличаются от индоевропейского типа, решающим образом определившего многие черты современных общелингвистических понятий и представлений.

Прямая связь этих вопросов с признаками, различающими функциональное слово и словосочетание, очевидна. Э. Сепир, опиравшийся на ряд предшественников, И.И. Мещанинов, П.Я. Скорик, Е.А. Крейнович, В.З. Панфилов и другие специалисты по языкам народов северо-восточной Азии и индейским языкам Америки неоднократно возвращались и возвращаются к явлению инкорпорации как средства выражения синтаксических отношений, то утверждая ее «синтаксикоподобный» характер (П.Я. Скорик), то объединяя инкорпорацию с синтаксическими конструкциями (В.З. Панфилов). Существенные ограничения, накладываемые объективными особенностями строя китайского языка на пригодность для его анализа и описания понятий «основа» и «слово» в их противопоставлении друг другу, убедительно отстаивает, полемизируя с В.М. Солнцевым, H.Н. Коротков[187]. Одной из характерных общих тенденций в строе алтайских языков Г.П. Мельников считает способность корня «выступать как самостоятельная лексическая единица»[188].

К этому далеко не полному перечню высказываний, в которых находит отражение функциональное противоречие форм элементарных лексических единиц и конструктивных форм их синтаксического сцепления и в свете которых немецкое словосложение выступает в своей связи с большой общелингвистической проблемой, как некоторый частный случай, недавно присоединилась постановка вопроса об «аналитических прилагательных» в русском языке. В одной из коллективных монографий, изданных Институтом русского языка АН СССР[189], несклоняемые присубстантивные определители различного происхождения объединяются в особую новую часть речи – «аналитические прилагательные». К ним относятся, в частности, такие лексико-грамматические образования, которые до сих пор рассматривались как атрибутивные компоненты («частично») сложно-сокращенных и просто сложных слов типа проф-, парт-, авиа-, лесо-, водо-, нефте- и т.п. Эти лексические образования признаются теперь, следовательно, самостоятельными словами, а профсобрание, водоприемник и т.п., соответственно, словосочетаниями.

Аргументируя это нововведение в список частей речи русского языка, авторы четвертой главы книги приводят ряд интересных и убедительных соображений и фактов, дающих основание для того, чтобы усматривать определенные сдвиги в функциональной направленности словосложения, наметившиеся, в основном, в последние десятилетия развития русского языка. Несмотря на это, с нашей точки зрения, преобразования атрибутивных компонентов сложных слов в самостоятельные слова, распада сложного слова как формально-грамматического образования не происходит. Изменяется до известной степени и на сравнительно ограниченных участках системы тот функциональный статус конструкции сложного существительного в русском языке, о котором мы говорили выше как о нормативном. Не исключено, что наметившиеся сдвиги можно уже сейчас расценивать как первый симптом коренной функциональной переориентации русского словосложения, но еще рано говорить о том, что такое преобразование совершилось. Ценность приводимых материалов и их анализа в указанной книге несомненна. Несомненна и решительность, с которой авторы отказываются и от традиционных схем классификации, и от нередко догматически трактуемой «цельнооформленности». Однако вместе с этим авторы продолжают традицию прямого совмещения формальной и функциональной сторон значимой языковой единицы, а их оценка функциональных изменений слишком преждевременна.

В самом деле, бурный количественный рост соединений типа проф-, водо- и т.п. сам по себе еще недостаточен для того, чтобы вывести конструкцию сложного слова по ее функциональной принадлежности за пределы словообразования и, тем более, обратить ее в конструкцию словесную, в словосочетание. Это два разных вопроса. Нарастание количества (элементарных) функциональных лексических единиц типа композитов с одинаковым первым компонентом и разными вторыми (или наоборот) свидетельствует о некоторой активизации (динамизации) статического синтаксического отношения, свойственного конструкции композита вообще. К этому же ведет и наводнение общего языка привычными терминами языковых коллективов, в основном, профессиональных: «полупонятное» сложное слово покомпонентно анализируется читателем или слушателем, его компоненты соотносятся друг с другом и «с собой» в привычных значениях как смысловые, а постольку и как грамматические «отдельности». И все же решающим с точки зрения выхода композита за пределы лексической сферы является преобразование нормы его употребления, новое качество нормы, «разрешенность» не только так или иначе обобществленных смысловых объединений в форме композита, но и сугубо индивидуальных, ситуативно-речевых. В монографии представлены факты индивидуально-речевого употребления конструкции сложного слова. Однако показательно, что почти все они именно ненормативны, слишком оригинальны, чтобы служить свидетельством качественного преобразования самой нормы. «Разрешены», конечно, в определенных, оправданных речевой ситуацией целях и радиомужья, радиоскука, радиохалтура и т.п., («эмоционально окрашенные соединения», как отмечают сами авторы[190]). Однако это совершенно иной тип «разрешенности»: просто так ни радиоскука, ни радиокресло (без оглядки на то, принято ли так говорить без каких-либо претензий на определенный стилистический эффект) не скажешь. В немецкой же речи Fernsehsessel ‘кресло перед телевизором’ (Э. Штритматтер) – образование вполне нормативное.

Нам нет необходимости здесь останавливаться подробно на второй стороне вопроса, а именно: означало бы качественное изменение нормы функционирования композита в русском языке его превращение в словосочетание или нет? С точки зрения потенциальной функциональной однопорядковости формально-грамматически разнотипных конструкций на этот вопрос можно дать только отрицательный ответ: композиту незачем превращаться в словосочетание, чтобы наряду со словообразовательной функцией приобрести и синтаксическую[191]. Показательно, что основные признаки, на которых базируется утверждение, что проф- и т.п. суть «слова»[192], несомненно входят в число признаков элементарной лексической функции (= функции синтаксической «свободы») языковых образований, хотя и не во всех случаях достаточны для ее полного обоснования. Но эти основные признаки как раз не затрагивают формально-грамматической стороны конструкций. Дополнительные же морфологические, синтаксические и фонетические признаки частично весьма спорны, частично почерпнуты вновь из области ненормативного и подкреплены только примерами из устной речи[193].

Несмотря на определенные недостатки концепции авторов «аналитического прилагательного» в русском языке, эта концепция свидетельствует о том, что и в русском языке назрело обострение противоречия формы и функции на том участке языкового строя, который был предметом рассмотрения в данной статье.

Детерминизм понимается материалистами как необходимые (в отличие от случайных), в частности причинно-следственные, связи, свойственные материальной действительности (а не только мышлению и познанию) и являющиеся одной из форм всеобщих связей вещей.

Такое определение принято в философских энциклопедиях, словарях и других справочных пособиях[194]. Правильное по существу, оно, однако, недостаточно, потому что представляет детерминизм как одно из первичных, не определяемых, а лишь разъясняемых философских понятий. Следуя требованию определения теоретических понятий, мы должны представить детерминизм как производное от более основных и первичных научных понятий в ряду понятий о связях, об онтологии (бытии) и гносеологии (познании).

Изучение связей, в настоящее время значительно продвинувшееся вперед благодаря развитию кибернетики, позволяет выделить основные признаки их классификации: связи случайные – неслучайные, связи причинно-следственные, связи последовательные во времени (диахронные) – связи сосуществования (коэкзистенциальные, одновременные, синхронные) и т.д.

В лингвистике разные типы связей хорошо иллюстрируются различными пониманиями «языкового закона». Характерное для языкознания середины XIX в. (например, у А. Шлейхера) понятие «звукового закона» как непреложного, императивного и всеобщего для данной территории и данного исторического отрезка времени предполагает, что в основе закона лежат связи, во-первых, необходимые (поэтому закон императивен и всеобщ), во-вторых, диахронные (поэтому закон констатирует переход от одного звука к другому, принадлежащему другому времени).

У Ф. де Соссюра качества императивности и всеобщности расходятся, а понятие закона раздваивается на закон синхронный и диахронический. Синхронный закон всеобщ, но не императивен:

Здесь констатируются связи:

а) коэкзистенциальные, связи сосуществования,

б) случайные и необходимые.

Дальнейшее развитие это понимание закона получило в лингвистической типологии (см. ниже). Диахронический закон, по Ф. де Соссюру, императивен, но не всеобщ[196], поскольку изменение лишь одного элемента системы языка, например одной фонемы, влечет за собой звуковое изменение множества слов, в которых эта фонема реализуется (репрезентируется), – изменение действительно необходимое, но лишь иллюзорно всеобщее (изменилась-то в действительности лишь одна фонема).

Здесь, очевидно, констатируются связи

а) диахронные и причинно-следственные,

б) необходимые и случайные одновременно: изменение звуков необходимо вытекает из изменения фонемы, но изменение самой фонемы может быть, по Ф. де Соссюру, и случайным, поскольку сама фонема связана с другими фонемами не императивными синхронными законами.

Понимание закона у младограмматиков составляет лишь переходный этап от дососсюровского понимания к соссюровскому, переходный потому, что понятия «императивности звукового закона» и «языка индивида как единственной реальности» сначала сосуществуют, а затем закономерно сливаются в понятии единичности, индивидуальности и изолированности языкового изменения. На первое место здесь выходит констатация связей диахронных и случайных.

В современной лингвистике, вслед за выделением понятия синхронного закона у Ф. де Соссюра, в последнее, или, лучше сказать, в предпоследнее, время предметом изучения стали главным образом коэкзистенциальные связи, или связи параллельного существования взаимосвязанных черт, аспектов одного и того же состояния системы. (Причинно-следственные связи могут до некоторой степени рассматриваться как частный случай связей сосуществования: связь двух явлений характеризуется при этом всеми теми же чертами, что и в случае сосуществования, но еще и фактором времени – одно следует за другим или из другого, – т.е. «включенным временем».) Связи сосуществования являются предметом лингвистической таксономии и типологии[197]. Поскольку, однако, они рассматриваются вне вопроса о необходимости или случайности и вне вопроса о времени, при «выключенном времени», то это направление есть как бы «облегченный вариант теоретической лингвистики».

Очень много, если не большинство, лингвистических универсалий суть не что иное, как связи необходимого сосуществования, принимающие при логическом их формулировании обычно форму импликаций («если A, то B»). Однако логическая импликация представляет собой, по-видимому, все же не вполне адекватную форму выражения коэкзистенциальных связей. Во-первых, импликация не различает необходимых и случайных связей[198]. Во-вторых, так как в импликации есть момент включения, то импликация не устраняет фактор времени, но лишь нестрого преобразует его, заменяя отношение следования отношением включения. Примером импликации может служить следующая (впрочем, не окончательно доказанная универсалия: если язык имеет окситонный ритм (т.е. немузыкальное ударение на последнем такте всякой ритмической фразы), то этот язык имеет также прогрессивный порядок слов (1). Таким языком является французский (доклад Дж. Палермо на X Всемирном конгрессе лингвистов в Бухаресте в 1967 г.). Более точно указанные коэкзистенциальные отношения должны были бы формулироваться одновременно в двух импликациях, причем второй импликацией была бы следующая: если язык имеет прогрессивный порядок слов, то этот язык имеет также и окситонный ритм (2).

Практически, однако, бывает чаще всего так, что лингвист констатирует в языке или языках одну импликацию в более чистом виде, а другую в менее выраженной форме. Вследствие этого автоматически (вернее – случайно), одна из импликаций, именно та, которая является более надежно установленной, приобретает форму однонаправленной временной зависимости и становится причинно-следственным утверждением. Так, в приведенном примере первая импликация засвидетельствована во французском языке для более раннего периода его развития, чем вторая импликация, отсюда окситонизм трактуется как причина исторических синтаксических сдвигов во французском языке.

В самое последнее время для теоретической лингвистики характерно стремление уйти от «облегченных» типологических вариантов теории и вновь соединить, уже на новом уровне, – на основе предварительного четкого различения, – понятия связей сосуществования, связей необходимых и связей диахронных. Остановимся на трех вариантах этого теоретического устремления.

Один из них представлен в работах Е. Куриловича, который, – если говорить о его подходе в свете данной проблемы, – выделяет среди синхронных связей типа импликаций связи однонаправленные (так называемые отношения «основания» – «fondement» или отношения детерминации), а затем рассматривает их в диахронной перспективе. На этом пути получили блестящее решение многие проблемы группофонем, палатализации, аблаута, ударения и др.[199] Импликации (как они формулируются в современной лингвистике) предполагают только коэкзистенциальные связи, без указания временной направленности и, следовательно, без выявления причинно-следственных связей.

Второй вариант – совмещение этих двух принципов (принципа коэкзистенциальных связей и принципа направленных связей, т.е. причинно-следственных) мы находим в работах Г.П. Мельникова[200]. Для данного языка или группы языков устанавливаются все возможные импликации, а затем выявляется материальный, субстанциональный способ, в котором реализуются важнейшие импликации. Установление «материи связи» позволяет во многих, может быть в большинстве, случаев расположить импликации в логическом порядке в синхронии, установить последовательность импликаций во времени, в реальной истории языка в прошлом и высказывать обоснованные суждения о тенденциях развития системы в будущем.

Разграничение и комбинация понятий коэкзистенциальных связей и связей причинно-следственных в концепциях Е. Куриловича и Г.П. Мельникова позволяет подойти и к разграничению случайных и необходимых связей. Но это весьма существенное разграничение возникает в обеих теориях как простое следствие того, что связи сосуществования, сохраняющиеся на длительных отрезках времени, в диахронии, естественно, оказываются в большинстве случаев не случайными, а необходимыми. И все же причинно-следственные связи могут оказаться и случайными: четкого критерия различения связей случайных и необходимых в обеих концепциях еще нет.

Лингвистическая география (третий вариант), определяя язык (диалект) как территориально определенную совокупность изоглосс с известным «разбросом» границ, подводит к пониманию языкового закона, – и синхронного, и диахронического – как статистического закона, действительного для пучка изоглосс, – для класса явлений, но не для каждого явления в отдельности. С этой точки зрения необходимо лишь то, что действительно для класса явлений; а то, что действительно для одного явления (причинно-следственная связь отдельного факта с отдельным фактом) может быть как необходимым, так и случайным.

Подведем итог сказанному.

1) Существуют коэкзистенциальные связи явлений, понимаемые вне причинных отношений и вне временных отношений; они могут быть как необходимыми (неслучайными), так и случайными. Лингвистические импликации представляют собой пример таких связей.

2) Существуют необходимые связи явлений, понимаемые как во времени, так и вне времени, точнее в синхронии. Некоторые коэкзистенциальные связи, импликации-универсалии суть примеры таких связей.

3) Существуют причинно-следственные связи, могущие быть как необходимыми (неслучайными), так и случайными, т.е. понимаемые вне необходимых отношений: причинно-следственные связи имеют две существенные характеристики: они

· а) связаны с необратимым направлением времени,

· б) всегда понимаемы только в связи с физическим, материальным действием и воздействием.

4) Существуют детерминированные связи (проявление принципа детерминизма), которые, с одной стороны, есть необходимые связи, а с другой стороны, существуют как диахронно, так и синхронно. Иными словами, принцип детерминизма проявляется в таких причинно-следственных связях, или таких коэкзистенциальных связях, которые одновременно являются также необходимыми связями. Детерминированные связи в общем случае (это их существенная характеристика) должны быть понимаемы как отношения между классами событий или явлений.

Таким образом, современное понимание языкового закона, основанное на принципе детерминизма, предполагает, что закон есть констатация:

а) отношения, связи между классами языковых явлений или событий,

б) отношения, могущего существовать как диахронно, в смысле времени, так и синхронно при неизменном времени (и в этом смысле вне времени), но в последнем случае всегда допускающего ту или иную диахронную переформулировку.

При соблюдении этих условий лингвист гарантирован от того, что сформулированный им закон окажется утверждением о случайном, это будет констатацией необходимых связей, которые сами по себе, как первичное качество, констатации, по-видимому, не поддаются.

Что касается причинности, то это более частный случай детерминированных связей, относящийся лишь к диахронным связям, притом к связям единичным. Конечно, мы встречаемся с утверждениями такого рода:

но здесь слово «причина» употреблено не в научном, терминологическом, а бытовом смысле, и вместо «есть причина» следовало бы сказать «детерминирует», если речь идет о действительно необходимых связях. Думается, что объяснение факторов эволюции языка, и в частности развития языка, может быть достигнуто не на основе понятия «причины», а именно на основе принципа детерминированности, соответствующего общему пониманию этого принципа в современной науке.

Детерминизм как философское онтологическое понятие наиболее четко в современных терминах был сформулирован Лапласом:

В этом первом положении Лапласа идет речь о строении самой действительности, независимо от познания ее человеком. Поскольку идет речь о глубинном и абсолютном строении действительности, это положение является онтологическим принципом детерминизма.

Это положение Лапласа может быть принято и сохранено и сейчас, как общая материалистическая формулировка онтологического детерминизма. Однако современная наука не считает, что это положение имеет общий и универсальный характер и в контексте теории самого Лапласа. Напротив, в теории Лапласа

Самое общее уточнение, которое внесла современная наука в этот контекст лапласовского детерминизма, может быть дано здесь словами одного из знаменитых создателей кибернетики, Н. Винера:

Более детальные уточнения, не колеблющие онтологического принципа детерминизма, были внесены в понимание детерминированных связей с появлением квантовой физики. Они сформулированы, например, известным датским физиком Н. Бором, который указывал, что существенно новая черта анализа квантовых явлений – это введение фундаментального различия между измерительным прибором и изучаемыми объектами. Если в классической физике взаимодействием между объектом и прибором можно пренебречь, или, при необходимости, можно его компенсировать, в квантовой физике это взаимодействие составляет нераздельную часть явления.

Итак, онтологический принцип детерминизма утверждает, что в объективной реальности существуют причинно-следственные связи вещей и событий, всегда определенные, но не всегда одно-однозначные (в этом отличие современного понимания – ср. у Н. Винера – от Лапласа); неоднозначность причинно-следственных связей свойственна одним участкам объективной реальности более, чем другим, она свойственна, в частности, явлениям микромира, изучаемым в квантовой физике; наконец, с достоверностью нельзя судить об однозначном или неоднозначном соотношении причин и следствий в тех участках и явлениях объективного мира, где человек выступает одновременно и как участник и как наблюдатель, причем лишь там, где взаимодействием между человеком-наблюдателем и объектом-событием нельзя пренебречь, или нельзя это взаимодействие компенсировать.

Детерминизм как гносеологическое понятие заключается в том, что в каждом отдельном акте наблюдения и познания, и в человеческом познании вообще, всеобщая цепь причин и следствий предстает лишь на ограниченном отрезке, в отдельном своем звене, в связи с чем детерминизм при этом предстает как ограниченный, относительный. Вопрос о том, как объективный детерминизм, формулируемый в виде онтологического принципа, предстает в виде относительного детерминизма в отдельных актах научного наблюдения и познания и в научном познании в целом, – составляет содержание гносеологического принципа детерминизма.

Разделение понятия (и принципа) детерминизма соответственно двум уровням научного знания аналогично разделению истины на абсолютную истину, которая есть полное познание объективной реальности вообще, и относительную истину, представляющую собой лишь более или менее полное приближение к абсолютной истине в отдельном акте познания и в человеческом познании в целом. Нам представляется, что именно такое понимание общего принципа детерминизма соответствует ленинским положениям. Приведем здесь лишь важнейшие из них в данной связи.

Перейдем теперь к более конкретному рассмотрению и формулированию гносеологического принципа. По-видимому, именно Лаплас придал поискам формулировок и гносеологического принципа то общее направление, по которому идут материалистические поиски и теперь: стремление формулировать гносеологический принцип детерминизма в терминах вероятностей. Сам Лаплас применил для формулировки грубую форму простого условного предложения:

Очевидно, что разум каждого отдельного человека-исследователя есть лишь то или иное приближение к этому идеальному разуму, а мера этого приближения и есть мера вероятности его суждения об объективной реальности. Поскольку мера вероятности гораздо гибче, чем констатация предела (предел – это идеальный всеобъемлющий разум), постольку мы и говорим, что общая формулировка Лапласа носит лишь грубый характер, уточнить и разносторонне развить ее и было целью исследователей с тех пор.

Дальнейшие разработки и уточнения указанного принципа со времени Лапласа до наших дней могут быть кратко резюмированы в следующих пунктах (последовательность, в которой мы здесь их перечисляем, не историческая, а логическая; т.е. первым называется то, что с логической точки зрения представляется первичным в современной науке, хотя бы этот вывод и был сделан исторически позднее других).

1) Единая, «монолитная», вероятность, указанная Лапласом («если бы нашелся такой ум, что…»), была расчленена и соотнесена с рядом действительно имеющих место актов человеческого познания. В отдельных познавательных актах (в эксперименте или в опыте, в широком смысле слова) человек наблюдает ограниченное число причин и следствий, их связь для однородных событий есть частота (частота появления одного события после, в связи или по причине другого). Частота, или частотность, очищенная от несущественных материальных параметров событий, и обобщенная на абстрактном уровне, есть вероятность. Таким образом, вероятность так относится к частотности, как любое понятие представляемого, или абстрактного, уровня к своему аналогу на наблюдаемом, или конкретном, уровне, как, например, геометрическая прямая относится к ее изображению мелом на доске. В философских терминах нашего времени это положение может быть выражено так: вероятность должна рассматриваться как непосредственно ненаблюдаемое, «необсервационное (теоретическое) диспозиционное свойство физической ситуации» в его отношении к наблюдаемой «обсервационной относительной частоте событий, на основе которой мы тестифицируем вероятность суждения»[209].

2) В тех случаях, когда вероятность безгранично возрастает, стремится к единице, как своему пределу, связь двух событий как причины и следствия становится одно-однозначной. Таким образом, указанный вначале первый, онтологический принцип детерминизма соотносится со вторым, гносеологическим принципом детерминизма. Иными словами, онтологический принцип детерминизма может быть рассмотрен и «в обратном направлении», как теоретический принцип, представляющий собой дальнейшее теоретическое абстрагирование от понятия безгранично возрастающей вероятности.

3) Поскольку такое соотношение гносеологического и онтологического принципов детерминизма как двух ступеней научной абстракции было установлено, были предприняты – совершенно закономерно – попытки исследовать их взаимоотношение с точки зрения общего процесса образования научных абстракций и абстрактных теоретических понятий. Существенной чертой этого процесса является то, что соотношение теоретического понятия и наблюдаемого явления не просто констатируется, а указывается, как именно, каким процессом можно от наблюдаемого уровня перейти к представляемому, как получить соответствующее теоретическое понятие. Эту черту называют конструктивностью, или конструктивизмом[210]. Именно конструктивизм характеризует соотношение гносеологического и онтологического принципов детерминизма на современном этапе.

Превращение частотности в вероятность, а вероятности, стремящейся к своему пределу, в однозначную детерминированность связано с процессом все большего и большего уточнения и ограничения того класса событий, для которого определяется вероятность. Понятно поэтому, что конструктивное развитие гносеологического принципа детерминизма должно опираться на два необходимых дополнительных условия:

1) объективность (а не субъективность, произвольность) выборки тех физических признаков (параметров) ситуации, относительно которых определяется вероятность и, в конечном счете, детерминированность[211],

2) однородность.

Условие однородности выборки является более сложной и окончательно не решенной, а может быть, и окончательно не разрешимой проблемой.

Если результаты научной артикуляции мира, классы событий или фактов,

Таким образом, конструктивный подход к принципу детерминизма приводит к тому, чтобы формулировать гносеологический принцип детерминизма как вероятностное, или статистически-универсальное, суждение, которое, с логической точки зрения не может быть ни окончательно верифицировано, ни окончательно фальсифицировано. Эта трудность не является, однако, решающей и не может препятствовать построению материалистической детерминистской теории, так как окончательным критерием является здесь критерий научной практики. Посмотрим теперь, какое преломление получает указанная логическая проблема в научной, главным образом лингвистической, практике последних лет.

Размеры этой статьи позволяют остановиться лишь на некоторых, возможно важнейших, вопросах, связанных с гносеологическим принципом детерминизма.

Принцип класса и элемента класса в лингвистике. Поскольку (как это следует из предыдущего) наиболее перспективной представляется нам та[213] лингвистика, которая переносит центр тяжести с однозначно детерминированных или будто бы однозначно детерминированных языковых сущностей на изучение неоднозначно детерминированных явлений, постольку в центре внимания этой лингвистики оказывается не проблема языковых единиц, а проблема классов.

Уясним, прежде всего, какая связь существует между проблемой класса и единицы, с одной стороны, и проблемой детерминизма, с другой. Эта связь вскрывается через два последующих логических звена.

1) Как мы видели из разбора принципа онтологического детерминизма, в объективной реальности существуют, во-первых, явления, в которых нет жестко фиксированных, т.е. одно-однозначных, причинно-следственных связей (хотя, конечно, и в этих явлениях есть сама причинно-следственная связь), и, во-вторых, явления, в которых участие человека как одновременно объективного участника и как наблюдателя исключает для него (для человека) однозначное определение причин и следствий, даже если таковая однозначная связь существует. Таким образом, суждения о системе языка в целом и о многих (но не обязательно о всех) его фрагментах и подсистемах могут быть только вероятностно-статистическими.

2) Вероятность же как теоретическое понятие представляемого уровня в отличие от частотности (см. выше) не может быть свойством единичного события, но лишь свойством класса событий. Таким образом, лингвистические законы, в тех случаях (по-видимому, в большинстве основных случаев теории и понятий представляемого уровня), когда они имеют статистико-вероятностную природу, могут относиться лишь к классам событий или элементов.

Интересно отметить также, что есть материалистическая тенденция трактовать и самый онтологический принцип детерминизма в терминах классов:

Ограничимся здесь только одной иллюстрацией к лингвистической проблеме классов и единиц – принципом определения морфемы.

Исторически первыми в лингвистике были определения блумфилдовского типа:

В этих определениях не различались наблюдаемый и представляемый уровни языка. Различение их привело к разделению понятия морфемы на два: понятие морфа как явления наблюдаемого уровня, с одной стороны, и понятие морфемы как явления представляемого, абстрактного уровня, с другой.

Приведенное определение Л. Блумфилда относится теперь к морфу, а не к морфеме. Необходимость определить все же и морфему, привела далее к существенным противоречиям[216], так как оказалось, что морфы отождествляются и по форме, и по значению, точнее и по означаемому и по означающему, а часто и только по означающему, в то время как морфемы отождествляются только по значению, точнее, по означаемому. Например, морфы английского языка -s, -z, -zz, -en признаются манифестациями одной и той же морфемы множественного числа, вследствие чего сама морфема сводится к значению множественного числа, т.е. к одной стороне знака, к значению, к означаемому, к семе. В соответствии со статистико-вероятностным принципом детерминизма в недискретной лингвистике мы переносим центр внимания на проблему класса, а не единицы. С этой точки зрения морфема определяется как класс взаимозаменяемых морфов[217] и вообще не является единицей в том смысле, как является единицей, единичным и отдельным морф. Это определение намечает и совершенно иную программу исследования грамматики, чем та, которая вытекает из понимания морфемы как единицы, в частности, диктует необходимость исходить не из плана содержания, а из плана выражения. Разумеется также, что при таком подходе полностью сохраняет силу пропорция или аналогия

так как эта пропорция вовсе не указывает на знаковый или незнаковый характер названных явлений, а отмечает лишь одинаковость отношения «класс – элемент» в том и другом разряде.

Остановимся теперь на вопросах иного рода. С точки зрения указанного соотношения принципов онтологического и гносеологического детерминизма некоторые взгляды на проблему детерминизма предстают либо как результат экстраполяции гносеологического принципа в сферу онтологии или, напротив, онтологического принципа в сферу познания, либо как различная комбинация этих двух экстраполяций. Чрезвычайно важно при этом подчеркнуть, что материалистическое, развивающее ленинские мысли и предначертания, понимание вопроса, изложенное в предыдущем разделе, позволяет не только дать наиболее правильную, на наш взгляд, формулировку этого принципа, но и понять рациональное зерно иных концепций, ни в коем случае не отрицая эти иные концепции огульно, а как бы проецируя их на материалистическую плоскость, материалистически прочитывая их, подобно тому, как сам В.И. Ленин, а прежде К. Маркс и Ф. Энгельс материалистически прочли Гегеля. Из других концепций мы остановимся на двух, и наиболее распространенных, и наиболее существенных для понимания положения дел в языкознании.

Первая концепция представлена в философии современного позитивизма, или неопозитивизма. Существо этой концепции сводится к тому, что невозможность констатации полного детерминизма, связанная с ограниченностью отдельного акта познания и человеческого познания вообще, обобщается на онтологическом уровне, проецируется в объективную реальность, которая, таким образом, и предстает как индетерминистская, лишенная объективного детерминизма. С точки зрения данной нами классификации эта концепция может быть охарактеризована как экстраполяция гносеологического принципа детерминизма (т.е. ограниченного, или статистического, детерминизма) в сферу онтологии, а ее представители (а отнюдь не Н. Бор, см. выше) – как истинные индетерминисты. Та же концепция, но с другой стороны, удачно охарактеризована в работе Е. Эйльштейн:

Своеобразный, но во многом близкий к указанному, языковедческий вариант этой общей концепции представлен в работах известного австрийского филолога и языковеда Л. Шпицера, до сих пор имеющих большое научное значение, в особенности в стилистике и литературоведении[219].

Вторая, противоположная, концепция может быть охарактеризована как экстраполяция онтологического принципа детерминизма в гносеологическую плоскость. Сущность ее сводится к тому, что поскольку в объективной реальности действует онтологический принцип детерминированности, причем в этой концепции она понимается как однозначная детерминированность, постольку однозначно детерминирован и каждый отдельный акт познания как объективный процесс (считая извне по отношению к познающему субъекту) и, самое главное, результат этого акта, истина. В языкознании эта концепция своеобразно преломилась в позднем структурализме в теории моделей и в теории порождающих грамматик. Центральным понятием и тех и других теорий является понятие модели как промежуточного звена между объективно детерминированным фактом реальности и актом познания. Наиболее значительные результаты были при этом достигнуты там, где моделируются семиологические структуры, имеющие объективное существование (например, система ударений и ее историческое развитие, система фонем и т.п.). Более спорны результаты попыток моделировать такие языковые явления, которые одновременно являются субъективными актами познания (например, высказывания и предложения), т.е. относящиеся к сфере порождающих грамматик[220].

Характерны полярно противоположные взгляды сторонников той и другой из названных концепций на критерий истинности. По Л. Шпицеру, истинность филологического положения совпадает с психологической убежденностью в том, что оно истинно.

Отсюда – всякое сколько-нибудь действительно значительное филологическое утверждение, будучи истинным, вместе с тем индивидуально и невоспроизводимо другим исследователем: опытность в применении метода

Мы часто сталкиваемся с таким пониманием истинности в литературоведении и стилистике.

В теории порождающих грамматик приняты диаметрально противоположные критерии истинности. Если Л. Шпицер сводит формальное доказательство истинности к психологической убежденности в истинности, то здесь, напротив, пытаются формально определить самую «убежденность в правильности», – прежде всего это относится к «убежденности в грамматической правильности» и понятию грамматической правильности (а понятие грамматической правильности является основой всякого дальнейшего суждения об истинности). Характерно в этом смысле следующее рассуждение Н. Хомского:

(Характерен для указанной второй концепции и заметный в этом рассуждении отказ от статистических представлений о языке.)

В общем, тот же подход к истинности распространяется далее и на положения самой теории порождающих грамматик или теории моделей (что естественно, так как многие положения этих теорий сами являются не чем иным, как «грамматически правильными предложениями метаязыка»). Логическая связь здесь такова: модель предложения есть грамматически правильное предложение метаязыка; если грамматическая правильность хорошо – т.е. формально – определена, то можно легко производить, «порождать», правильные предложения метаязыка, т.е. модели предложений естественного языка. Основным критерием оказывается здесь критерий массовой воспроизводимости явлений, их порождения (опять-таки диаметрально противоположный критерию невоспроизводимости, неповторимости у Л. Шпицера)[224]: если модель «порождает в точности те же самые объекты», что исследуемый механизм, то модель адекватна реальности, а описание истинно[225].

Из двух названных концепций первая представляется все же «профессионально»-философски более обоснованной, чем вторая. Например, содержащееся во второй концепции представление о том, что модель порождает «в точности те же объекты» (в частности, порождающая грамматика порождает в точности те же предложения, что и человек), вряд ли точно в лингвистическом и философском смысле: модель порождает, конечно, не объекты, а структурные аналоги предложений-объектов, т.е. модели же предложений. Различие между реальным предложением-высказыванием и его аналогом – предложением-моделью в порождающей грамматике сводится, по-видимому, в основном к проблеме омонимии: реальное предложение в огромном большинстве случаев имеет два или более смыслов, т.е. омонимично другим высказываниям с той же структурой и вообще тем же по форме (например, У нее кто-то есть в разговорном языке значит

1) «У нее кто-то находится в комнате» и т.п.,

2) «У нее есть любовник».

Модель же порождает лишь структурный аналог либо 1-го, либо 2-го высказывания, т.е. аналог лишь того, что взято здесь в кавычки, но не их отношения омонимии, столь характерные для синтаксиса разговорной речи – недавно и почти внезапно открывшемся для лингвистов новом аспекте языка. Поэтому подлинным антиподом порождающих грамматик является в современной лингвистике описание синтаксиса разговорной речи[226].

В заключение этого раздела нужно подчеркнуть, что названные две концепции нами различались и противопоставлялись – друг другу (а также и сформулированному в первом разделе иному пониманию тех же вопросов) лишь по одному признаку – по их отношению к принципу детерминизма. В то же время по другим чертам и признакам между обеими есть и иные различия и сходства (в частности, общим является гипотетико-дедуктивный метод).

Рассматривая познание как процесс отражения действительности в сознании человека, марксистско-ленинская философия признает чувственные данные первоначальным источником всех наших знаний.

– говорит В.И. Ленин;

Из сказанного следует, что и в области языкознания познавательный процесс должен в конечном счете базироваться на опытных данных. Ими же могут быть лишь восприятие материальных фактов языка и непосредственное «схватывание» соответствующих им (закрепленных за ними) идеальных фактов. Как видим, роль непосредственного отражения при изучении фактов сознания оказывается весьма своеобразной: она состоит во внутреннем переживании этих фактов, чувствовании их как чего-то данного, составляющего основу для их последующего осмысления, подобно тому как чувственные образы предметов действительности выступают в качестве исходного материала для формирования мыслей о них. Иначе и быть не может, ибо нет иного источника получения знаний о фактах сознания как идеальных явлениях.

Никто из лингвистов не сомневается в необходимости познания материальных средств языка через их непосредственное чувственное восприятие. Что же касается идеальных фактов, выражаемых этими средствами, то вопрос о путях их познания и целесообразности их изучения для языкознания оказывается спорным. Представители традиционного языкознания уверены в возможности постигнуть достаточно точно смысловое содержание языковых единиц и их форм путем его непосредственного созерцания и считают это постижение необходимым условием изучения языка. Некоторые сторонники структурной лингвистики вообще отрицают существование каких-либо идеальных фактов, связанных с материальными средствами языка[229]. В этом случае, естественно, полностью устраняется сама проблема познания смыслового содержания языковых единиц. Иные же, признавая реальность связи языковой материи с идеальным содержанием, не верят в возможность более или менее точного постижения содержательной стороны, стоящей за материальными языковыми построениями, и поэтому рассматривают семантический критерий при определении лингвистических явлений как чисто интуитивный, а следовательно, и крайне ненадежный, поскольку

Но если принять точку зрения, согласно которой не существует достаточно определенного и единообразного восприятия языковых значений у различных людей, говорящих на одном и том же языке, в связи с чем исследователь и читатель столь различно оценивают одинаковые семантические факты, то придется согласиться с релятивистской теорией значений единиц языка, отрицающей или, по крайней мере, принижающей возможность взаимопонимания между людьми, которая в свое время нашла весьма яркое выражение в работах В. Гумбольдта[231].

В самом деле, если люди, употребляя одни и те же средства языка, по-разному воспринимают закрепленное за ними смысловое содержание, то они и мыслят при этом не одинаково. Следовательно, не может быть и речи об успешном общении. Однако практика речевого общения между людьми, протекающая в условиях общественно-производственной деятельности, свидетельствует о реальной возможности взаимопонимания. Без достаточно точного обмена мыслями, т.е. при невозможности одинакового «схватывания» значений одних и тех же форм, слов и выражений разными людьми, коллективная трудовая деятельность людей была бы невозможной. Но именно практическая деятельность, коллективная по своей сущности, доказывает идентичность мыслей, возникающих у различных людей при восприятии одних и тех же языковых построений.

Если я, обращаясь к собеседнику, ожидаю от него определенных действий в ответ на мое речевое воздействие и если ответная практическая реакция собеседника соответствует тому, что я ожидал от него, то это является самым верным подтверждением одинакового понимания и мной и собеседником смыслового содержания соответствующих языковых образований, иначе говоря, обнаружением необходимой связи определенных средств языка с некоторым идеальным содержанием, а через него и с объективными фактами. Ведь

Предположим, что один человек обращается к другому с просьбой: Подвинь кирку лопатой, а затем изменяет свою просьбу, говоря Подвинь лопату киркой. Другой человек действительно передвигает в первом случае кирку с помощью лопаты, а во втором – лопату киркой. Разве этот эксперимент недостаточно убеждает нас в том, что оба собеседника воспринимают форму имен кирка и лопата в сложившейся ситуации как выражение орудийного отношения?

Неточности, ошибки в познании семантики языковых единиц и их форм, а также роли материальных фактов языка возникают обычно не при их непосредственном восприятии, а в процессе дальнейшей логической обработки знаний, полученных на основе непосредственного контакта сознания с исследуемым объектом[233], при расчленении, синтезировании и обобщении непосредственных данных.

Так, рассматривая сложносочиненные предложения типа Ты нажми кнопку, и свет загорится, исследователи признают иногда союз и выразителем причинно-следственного отношения. Выражение причинно-следственного отношения в разбираемом случае действительно имеет место. Стоит только произнести эту фразу в присутствии лица, желающего зажечь свет, и указать на нужную кнопку, как кнопка будет нажата с единственной целью получить желаемый результат. Однако наличие причинно-следственного отношения еще не говорит о том, что оно обязательно должно быть выражено союзом и, поскольку в приведенном предложении имеются и другие материальные средства, которые также могли бы раскрывать связь причины и следствия (интонация, порядок расположения частей сложносочиненного предложения с определенной лексической наполненностью). При устранении союза и, но сохранении прежнего порядка расположения предикативных частей сложного предложения и прежней интонации значение причинно-следственного отношения сохраняется: такое изменение не устраняет эффекта, вызываемого анализируемой фразой. С другой стороны, изменение порядка частей предложения при сохранении первоначальной интонации приводит к тому, что прежнее отношение между содержанием одной и содержанием другой части перестает мыслиться. Услышав предложение Свет загорится, и ты нажми кнопку, вряд ли кто-либо станет нажимать кнопку с целью включить свет и, тем более, пытаться как-то зажечь свет с целью нажатия кнопки. Слушатель будет ждать включения света, чтобы затем, в соответствии с командой, нажать кнопку. Отношение между содержаниями предикативных частей сложного предложения будет осмысливаться как простая временная последовательность.

Как видим, по отношению к фактам сознания непосредственное переживание идеального содержания играет такую же роль, какую выполняют ощущения по отношению к материальным вещам, в том числе и по отношению к материальным фактам языка. Неверие в возможность более или менее точного схватывания идеальных фактов с помощью их непосредственного переживания подобно неверию в соответствие наших ощущений предметам материального мира. Если во втором случае конечным результатом оказывается отрицание познаваемости (а порой и самого существования) объективного мира, то в первом случае возникает сомнение в возможности познания идеальной сферы, приводящее при определенных условиях к отрицанию существования сознания, т.е., по существу, к тому же агностицизму, ибо ни о каком познании мира не может быть речи, если не признается сознание, без которого нет и не может быть процесса познания.

Отправляясь от непосредственных данных, исследователь языка должен не ограничиваться лишь своим собственным опытом, а стремиться как можно шире использовать опыт других людей (специалистов и неспециалистов), знакомясь с ним через опрос и анкетирование, сопоставляя с ним результаты своих собственных наблюдений. При этом по мере возможности и необходимости следует прибегать к практической проверке опытных данных.

Нет никаких оснований считать результаты непосредственного «схватывания» семантики интуитивными. Интуиция – это специфическая форма теоретического мышления[234]. Результаты же непосредственного переживания фактов сознания представляют собой опытные данные особого рода. Как источник познания они подобны ощущениям и восприятиям (например, ощущениям зеленого цвета или горького вкуса, восприятиям звуковых обликов отдельных слов или целых фраз). Интуиции также присущ момент непосредственного постижения, но эта непосредственность носит иной характер, в связи с чем интуицию нельзя ставить в один ряд с исходными опытными данными.

Таким образом, интуиция всегда связана с выходом сознания за границы данного в опыте, в то время как непосредственное «схватывание» семантики есть не что иное, как особый вид опыта.

Признание, по существу, рациональных явлений (а семантика в своей основе рациональна) фактами опыта не должно вызывать удивления. Опыт – это то, что непосредственно составляет исходный материал для логической обработки (анализа, абстрагирования, обобщения и т.д.), для логических процессов соответствующего уровня. В этом смысле говорят даже об эмпирических данных для философских абстракций и обобщений (об опытной природе философии), имея в виду открытия конкретных наук и реально протекающий процесс познания во всем его богатстве и многообразии, поскольку последние выступают по отношению к философии как некоторая непосредственная данность, не зависящая от философского исследования[236]. Разумеется, основу всего человеческого познания составляет первичный опыт, т.е. чувственное отражение действительности в сознании человека в виде ощущений и восприятий. Но без формирования опытных данных более высоких порядков никакое развитие познания невозможно.

Говоря о практической проверке наших знаний из области семантики, полученных на основе непосредственного переживания фактов сознания, а также о возможности возникновения ошибок в процессе постижения семантических явлений, мы коснулись взаимодействия опытного и рационального знания в ходе лингвистических исследований. В самом деле, для того чтобы человек мог ожидать определенного воздействия своей речи на сознание других людей и осуществления ими благодаря этому воздействию определенных действий, ему необходимо осознать связь между теми или иными материальными языковыми средствами и соответствующими им фактами сознания, а для этого требуется известное обобщение и абстрагирование, анализ и синтез. Так, уверенность в том, что форма творительного падежа имени вызовет в сознании собеседника идею орудийного отношения, может появиться только тогда, когда значение орудийного отношения в мысли отделено от других значений и противопоставлено им, когда это значение связывается с различными случаями употребления творительного падежа. Ошибочное установление связи значения причинно-следственного отношения с союзом и, а также обнаружение несостоятельности этого заключения являются, как было показано выше, результатом простейших логических операций. Экспериментирование, заключающееся в различных преобразованиях заданной фразы с союзом и, было бы бесполезным без использования определенных логических приемов.

Рассмотренные простейшие случаи познания лингвистических объектов, как и практика лингвистических исследований в целом, свидетельствуют о неразрывной связи непосредственного опытного знания с рациональным, о невозможности как чувственного отражения материальных средств языка, так и непосредственного переживания семантических фактов без их одновременного логического осмысления.

Изучение языка, как и познавательная деятельность человека вообще, есть органическое единство двух противоположных сторон, двух моментов: чувственного (непосредственного созерцания) и рационального (логического мышления)[237]. Это единство ярко выражено в известном высказывании В.И. Ленина:

Взаимоотношение чувственного (непосредственного созерцания, непосредственного переживания) и рационального, роль каждой из этих сторон познания при исследовании языка, как и при изучении любого другого объекта, не есть нечто стабильное и неизменное. Для выяснения характера их взаимоотношения в различных условиях, для раскрытия их роли при различных направлениях познавательного процесса целесообразно предварительно познакомиться с двумя противоположными подходами к изучению языка, которые наблюдаются в современном языкознании. Это необходимо и для того, чтобы понять соотношение ряда других познавательных моментов в лингвистическом исследовании (эмпирического и теоретического, конкретного и абстрактного, индукции и дедукции, рассудка и разума).

Возможность двух противоположных подходов к изучаемому объекту вытекает из диалектики самого объекта, и подобно тому как неразрывно связаны между собой взаимно отрицающие и в то же время предполагающие друг друга, не существующие раздельно стороны объекта, взаимосвязаны и взаимно дополняют друг друга различные подходы к его изучению, хотя они и обладают относительной самостоятельностью в силу абстрагирующего характера человеческого познания.

Выделяя наиболее важную, наиболее существенную черту диалектики, В.И. Ленин писал:

Поскольку единство противоположностей составляет суть диалектики, иначе говоря, суть всего происходящего и существующего в мире, постольку любую закономерность, любое общее положение в науке следует рассматривать в свете этого единства.

Так следует подходить и к тезису о взаимосвязи и взаимообусловленности явлений в природе и обществе. Взаимосвязь и взаимообусловленность явлений не исключает, а, наоборот, предполагает внутреннюю специфику каждого из них, не выводимую из их отношений к другим явлениям, из их положения в системе;

В конечном счете единство специфических особенностей всех компонентов создает основу для свойств системы в целом. Однако, находясь в системе, каждое явление приобретает свойства, являющиеся результатом взаимодействия его внутренних особенностей и особенностей других компонентов системы, т.е. реляционные, системные свойства, не сводимые к его внутренней природе, но проистекающие из нее. Взаимодействуя своими внутренними особенностями, компоненты влияют на систему. Приобретая под воздействием других компонентов реляционные свойства, компонент сам подвергается воздействию системы, определяется ею.

В силу такого диалектического отношения между системой и ее компонентами естественный язык, обладающий системным характером, допускает два противоположных подхода к себе при его изучении:

1) от отдельных языковых фактов к системе языка,

2) от системы языка к отдельным языковым фактам.

При этом под отдельными фактами понимаются не только единичные явления, но и классы однородных явлений.

При первом подходе в качестве исходного объекта изучения выступают отдельные языковые явления. Отправляясь от их внутренних особенностей, исследователь раскрывает связи и отношения между ними. Конечным результатом выявления этих связей и отношений оказывается установление системы языка. Формализация используется весьма ограниченно: для сокращенного фиксирования результатов исследования, для их согласования между собой и для их взаимного обоснования, но не как средство получения новых сведений о языке, так как для этого необходимо знать некоторые общие закономерности изучаемой системы, которые при рассматриваемом подходе могут быть получены лишь по окончании познавательного процесса.

Первый подход не может не быть семантическим. Поскольку исходным моментом при характеристике языкового факта является не его внешнее отношение, а внутренняя сущность, любой факт языка должен квалифицироваться со стороны его связи с соответствующим фактом сознания, ибо именно в этом состоит внутренняя сущность языковых построений, которые сами по себе какой-либо ценности не представляют. Как уже отмечалось, нет оснований опасаться неточности непосредственного выявления смысловых значений языковых единиц: данные об их значениях, подкрепленные многократным повторением их непосредственного осознания, а также постоянной практикой речевого общения и использования языка в процессе различных видов деятельности человека (прежде всего производственной) становятся достаточно определенными. В конечном счете языковому исследованию при любом подходе приходится прямо или косвенно опираться на эти данные. Даже в случае расшифровки текстов, написанных на незнакомом языке, исследователь должен исходить из некоторых общих связей и отношений, которые известны лишь благодаря предварительному изучению вполне осознаваемых фактов других языков. Описанный подход к изучению языка свойствен тому направлению в языкознании, которое принято называть традиционным.

При втором подходе исследователь исходит не из внутренних особенностей каждого факта языка, а из его отношения к другим фактам, из его места если не в системе языка в целом, то, во всяком случае, в пределах некоторой узкой подсистемы, входящей в общую языковую систему. Следовательно, первоначальным объектом исследования являются некоторые простейшие отношения, которые используются затем для квалификации отдельных языковых фактов и выявления их места в системе, а также для умозрительного построения самих фактов на основе системных отношений (фонологические оппозиции в учении представителей Пражской школы, отношения между единицами языка, устанавливаемые на основе дистрибуции дескриптивистами, отношения, отраженные в правилах порождения по непосредственно составляющим, в правилах трансформационной грамматики, в правилах аппликации, и др.)[241].

Отвлеченные фактически от единиц, соотносящихся между собой соответствующим образом благодаря их особой связи со смыслом (прямой или косвенной), эти отношения могут рассматриваться как признаки языковых единиц независимо от семантики последних (например, в дескриптивной лингвистике). Реляционный подход к явлениям языка позволяет характеризовать их без обращения к семантике, потому что в качестве характеристики выступает отношение одних явлений к другим. И даже при рассмотрении значения языковых единиц появляется возможность проводить анализ, по существу, без обращения к смысловому содержанию: значение одних единиц квалифицируется через его отношение к значению других единиц (различие или тождество значений). Такой способ анализа семантики характерен, в частности, для учения Л. Ельмслева о фигурах плана содержания и теории семантических множителей[242].

Важнейшей особенностью второго подхода является использование формализации как средства изучения языка. В идеале при втором подходе вся лингвистическая теория должна строиться дедуктивно в виде математического исчисления[243]. Из заданной минимальной информации о языке благодаря знанию общих закономерностей системы, основу которых составляют математические понятия, должна выводиться вся система языка.

Второй подход характерен для структурного языкознания, понимаемого в широком смысле этого слова.

При внимательном сопоставлении двух рассмотренных подходов к изучению языка с учетом диалектически противоречивого единства основных сторон языковой системы можно убедиться в том, что эти подходы не исключают, а взаимно дополняют друг друга. При этом традиционно-лингвистический подход образует базу для структурного, ибо только с его помощью могут быть получены сведения об отношениях и некоторых общих классах языковых единиц, составляющие отправную точку для структурного анализа, или та минимальная информация о языке и общих закономерностях его системы, без которой исчисление не вскроет специфики языковой структуры, а будет порождать математически-абстрактные построения, соотносимые с любой предметной областью. Поэтому структурный подход смог возникнуть значительно позже традиционно-лингвистического. И в будущем прогресс структурной лингвистики будет возможен лишь при дальнейшем развитии и обогащении традиционного языкознания, поставляющего ему материал, необходимый для абстрактно-дедуктивных построений. Специфическое соотношение двух подходов обусловлено, опять-таки, диалектикой самого познаваемого объекта – таким взаимодействием внутренних и реляционных свойств элементов языка, при котором первые образуют основу для вторых, но не наоборот. Традиционно-лингвистический подход полезен также и для интерпретации систем, полученных в результате структурно-лингвистического исчисления, и для установления целесообразности замены одной системы другою.

Традиционное языкознание может существовать независимо от структурного, но последнее помогает ему уточнить многие его понятия, связать воедино отдельные разрозненные факты, лишний раз проверить и подкрепить те или иные положения. Традиционное языкознание также прибегает к дедукции, опираясь на уже достигнутые знания, но эта дедукция не носит характера исчисления.

Различие подходов к изучаемому объекту обусловливает разное соотношение важнейших познавательных моментов в традиционном и структурном языкознании.

Исследовательский процесс в структурном языкознании по своей сущности является рациональным и дедуктивным. С чувственным отражением он связан генетически – через те исходные данные, которые получены за пределами структурного исследования, которые сформировались в недрах традиционного языкознания на основе вполне определенного опыта.

Такая характеристика структурного исследования может показаться странной. В самом деле, как можно проводить анализ текстов и речевых процессов, которому представители структурного языкознания уделяют такое большое внимание, без чувственного восприятия этих текстов и речевых процессов, без непосредственного переживания в сознании их семантической стороны (если представители структурализма все же учитывают и эту сторону)? Дело в том, что структурная теория языка создается не на основе анализа конкретных текстов и речевых потоков, а дедуктивным путем, как об этом говорилось выше. Разбор и описание конкретного текста осуществляется с помощью алгоритмов, основанных на уже существующей теории языка, которые могут выступать как модели анализа лишь постольку, поскольку они заранее отражают некоторые общие отношения между языковыми фактами, имеющие, бесспорно, место и в анализируемых случаях. Так, выделение в тех или иных отрезках речи фонем, морфем и их вариантов с помощью приемов дистрибутивного метода может осуществляться только тогда, когда мы заранее знаем, что представляют собой фонемы, морфемы и их варианты с точки зрения их места в системе языковых единиц, какие общие отношения существуют между ними. Чтобы проводить анализ конкретных предложений с помощью метода непосредственно составляющих или трансформационного метода, нужно заранее знать правила свертывания и развертывания предложений по непосредственно составляющим или правила преобразования одних конструкций в другие. Эти же правила есть не что иное, как отражение общих иерархических отношений между компонентами предложения или общих закономерностей соотношений между структурами различных типов.

Таким образом, структурный анализ речевого процесса представляет собой практическое использование структурной лингвистической теории, которая включает в себя и структурные методы лингвистического анализа, вытекающие из этой теории и не выводимые непосредственно из анализа речи, поскольку никакие исследовательские приемы не могут быть получены с помощью тех же самых приемов. Здесь наблюдается нечто напоминающее практическое применение математики в тех или иных конкретных областях: в каждой отдельной сфере объективного мира действуют общие математические закономерности, и каждую такую область можно изучать со стороны проявления в ней этих закономерностей, но сами математические закономерности выводятся дедуктивным путем, а не выявляются в ходе исследования отдельных материальных сфер.

Как видим, лишь при структурном анализе конкретного языкового материала (но не в процессе формирования структурной теории) выступают в непосредственном единстве чувственное и рациональное отражение фактов языка. Анализируемые и описываемые явления должны быть прежде всего чувственно восприняты, но они должны быть и осмыслены в свете общей лингвистической теории. И средством приложения этой теории к конкретным языковым фактам являются методы лингвистического анализа.

Осмысление непосредственных данных не может осуществляться без форм выводного знания. В марксистско-ленинской философии выводной мыслительный процесс рассматривается как единство и взаимопроникновение двух противоположных форм умозаключения – индукции и дедукции.

Изучая исследовательские приемы К. Маркса, В.И. Ленин подчеркивал взаимосвязь и взаимодополнение индукции и дедукции[245].

Структурная теория языка по своему существу носит дедуктивный характер. Однако при ее практическом использовании, т.е. при структурном анализе конкретного языкового материала, ярко проявляется непосредственная связь дедукции с индукцией. Для последующего осмысления тех или иных языковых фактов требуется не только их выделение, но и известное обобщение, которое невозможно без участия индуктивных умозаключений. Так, например, при сведении языковых единиц в классы с помощью дистрибутивного метода нужно проследить их поведение в одинаковых и различных окружениях, объединить однотипные случаи и разграничить разнотипные, что может быть достигнуто только с помощью индуктивного вывода. Интерпретация же полученных групп путем распространения на них общих положений теории об отношениях языковых единиц может быть осуществлена лишь дедуктивным путем.

Что же касается формирования самой структурной теории языка, то оно в своей основе дедуктивно и рационально и должно быть целиком отнесено к теоретическому уровню знания. Выступая в виде исчисления, процесс построения этой теории идет по пути восхождения от абстрактного в мышлении к конкретному в мышлении. Именно в этом состоит смысл различных порождающих моделей, например аппликативной. Таков, в частности, характер порождения производных символов от исходных по заданным правилам, с помощью которых простые символы осложняются некоторыми заранее известными формальными свойствами[246]. В рационально-дедуктивном характере и сильная сторона структурной лингвистики, и ее слабость. Сильная сторона состоит в бесспорном соответствии выводов исходным положениям, в стройности и внутренней непротиворечивости теории, в экономности исследования и описания. Слабая сторона заключается в односторонности такого подхода, где за исходный пункт изучения берется система и всякий компонент определяется лишь со стороны его места в этой системе; все, что стоит вне системы, все, что определяется фактами, находящимися вне системы, все, что не укладывается в систему, не подлежит объяснению и молча обходится.

Сама структурная теория выступает как система, стройная и строгая. И это необходимо для познания, поскольку придает ему определенность. Но системный подход создает чрезмерную определенность, ибо требует однозначного ответа на все вопросы и не допускает ответа: и да, и нет. Поэтому он игнорирует случаи перехода от одного состояния к другому, рассматривая неоднозначность как признак несовершенства, несостоятельности теории. Так, в частности, расцениваются структурным языкознанием существующие в настоящее время трактовки слова: ведь нет до сих пор таких определений слова, под которые можно было бы подвести все языковые единицы, признаваемые в практике лингвистического анализа словами. Но такого определения и не может быть, потому что в действительности границы между единицами языка (как и границы между любыми явлениями в природе и обществе)[247] подвижны. А это значит, что не может быть такого определения морфемы, под которое безоговорочно можно было бы подвести все морфемы, невозможно дать такое определение словосочетанию, которое охватывало бы без натяжки любые словосочетания, и т.д. В этом смысле большой интерес представляют соображения П.С. Попова о способности языковых единиц быть в разной степени словами[248], многочисленные случаи выявления фактов нечеткости (подвижности) границы между словами и словосочетаниями в различных языках[249], а также обнаружение и разносторонний анализ всевозможных переходных синтаксических конструкций, например структур, занимающих промежуточное положение между двусоставными и односоставными предложениями или между различными типами односоставных предложений[250].

Определение вскрывает специфику лишь типичных, так сказать, центральных случаев, и только эти случаи могут быть однозначно охарактеризованы тем или иным определением. Переходные, промежуточные случаи нуждаются в различных, порой противоположных определениях, взаимно исключающих друг друга с точки зрения системы, а для этого нужно выйти за пределы системы, преодолеть ее. Структурная модель, рассудочная по своему существу, заключает в себе лишь стимулы для изменений, соответствующих ее общим внутренним отношениям (внутримодельным закономерностям), и не содержит стимулов для преодоления самой себя. Для такого преодоления необходимо действие разумного начала, способного пренебречь требованиями системы, если они стесняют мышление в его стремлении глубже и всесторонне познать изучаемый объект. Разум не только позволяет выйти за пределы прежней системы, но и создает простор для формирования новой, более совершенной системы. Так было, например, с возникновением трансформационной грамматики, появившейся после того, как очевидными стали недостатки порождающей модели непосредственно составляющих, ее ограниченные возможности. Обнаружение ограниченности моделей структурной лингвистики побуждает ее создавать новые, более совершенные модели. Но силы, направляющие ее на такой путь, находятся вне структурной лингвистики. Убеждение в ограниченном характере тех или иных структурных систем и в необходимости их замены (или дополнения) новыми вырастает из знаний, полученных методами традиционного языкознания.

Строго рассудочный характер, обеспечивающий точность и определенность положений структурной лингвистики, обусловливает ее ограниченность и односторонность. В силу того, что любой естественный язык слишком многосторонен и многообразен, полон внутренних противоречий и переходных случаев, разрушающих границы между противостоящими друг другу категориями, его невозможно охватить единой формально непротиворечивой моделью, так как всегда остается огромный материал, не вмещающийся в эту модель, несовместимый с нею.

В качестве исходного момента познавательного процесса в традиционном языкознании выступают чувственное восприятие материальных фактов языка и непосредственное переживание соответствующих им фактов сознания. Именно с этого начинается познание форм выражения и их значений. Но одновременно происходит и осмысление идеальных фактов, а также их связи с определенными материальными средствами, что неосуществимо без абстрагирования и обобщения (без выделения общей формы у ряда материальных образований, без выявления общего значения этой формы и отграничения этого значения от различных индивидуальных значений каждого материального образования). Осознание закрепленности некоторого идеального содержания за известной материальной формой позволяет с высокой степенью достоверности сделать индуктивный вывод о том, что все образования, обладающие данной формой, должны быть связаны с соответствующим ей идеальным содержанием. Именно так (и только так) могло быть первоначально установлено, что основы немецких глаголов, которые способны присоединить к себе суффикс -te, в сочетании с этим суффиксом образуют форму, выражающую идею прошедшего времени, например: sagte, lobte, folgte[251].

Подобные обобщения, опирающиеся непосредственно на опыт и, по существу, лишь подытоживающие, суммирующие и осмысливающие опытные данные, не выходят за пределы эмпирического уровня знания, хотя они при целенаправленном изучении и должны руководствоваться некоторой общей идеей, предшествующей им.

Желая, например, выяснить, как могут сочетаться отношения, возникающие между предикативными частями сложноподчиненного предложения с последовательным подчинением, мы заранее знаем, какие отношения могут устанавливаться между предикативными частями сложноподчиненного предложения, и предполагаем их возможные сочетания. Это предположение становится руководящей идеей в нашем исследовании.

Но изучение языка в традиционном языкознании не ограничивается обобщениями на эмпирическом уровне. На основе данных эмпирического знания, в результате их логической обработки, создаются теоретические построения, идущие дальше простого осмысления непосредственно отражаемых фактов языка (т.е. в основном фактов речи) и вскрывающие сущность языковых явлений. Формирование лингвистической теории осуществляется в процессе дальнейшего абстрагирования и обобщения, с использованием индукции для установления все более и более общих связей между фактами языка и дедукции для подведения вновь обнаруженных связей под уже известные или, по крайней мере, для согласования с ними.

В результате создаются лингвистические абстракции наиболее высоких ступеней, схватывающие наиболее глубокие свойства лингвистических объектов.

Таковы, например, абстракции предельно общих семантических классов слов, общих грамматических категорий, общих синтаксических функций слов и более крупных единиц в составе предложения, общих формальных типов слов и т.п.

Создание предельно высоких абстракций не является самоцелью теоретического уровня познания. Задача теоретического знания состоит в постижении объекта во всем богатстве его содержания, иначе говоря, во всей его конкретности. И поэтому абстрактное выступает лишь как способ, как промежуточный этап в познавательном процессе.

Цель теоретического познания – воссоздание конкретного посредством синтезирующей обработки многих абстракций, т.е. восхождение от абстрактного в мышлении к конкретному в мышлении. Характеризуя этот процесс, К. Маркс писал:

Процесс восхождения от абстрактного к конкретному в теоретическом языкознании хорошо может быть показан на примере образования понятий о частях речи и о так называемых формальных классах слов. Поскольку части речи рассматриваются не как абстрактные чисто семантические группировки слов, а как такие словесные классы, которые характеризуются определенной общей семантикой, определенными грамматическими категориями, формальными особенностями и синтаксическими функциями, постольку понятие о каждой части речи может быть получено в результате органического слияния абстрактных определений всех этих признаков[255]. Попытки построить классификацию слов на одном из них могут быть теоретически полезными, но они всегда будут отличаться недостаточной конкретностью и, следовательно, недостаточной полнотой результата.

Классификацию полных (знаменательных) слов, предложенную Ф.Ф. Фортунатовым, обычно считают формальной (т.е. основанной на материальных формах слов). Действительно, у Ф.Ф. Фортунатова при делении знаменательных слов на классы на переднем плане оказываются морфологические формы: слова делятся прежде всего на имеющие формы словоизменения и не имеющие форм словоизменения[256]. Слова первой группы далее подразделяются на спрягаемые, склоняемые и слова, обладающие, кроме форм склонения, формами изменения в роде. Однако достаточно задать вопрос «На каком основании производится деление форм?», как сразу станет ясно, что за каждым типом форм стоит определенная семантика и определенная роль в более сложных построениях. Формы словообразования и формы словоизменения различаются и отношением привносимой ими семантики к семантике основы слова, и их участием в соединении слова с другими словами. Семантически неодинаковы также формы спряжения, склонения и родовых изменений, а их различную синтаксическую роль нет смысла доказывать.

Когда подобной классификацией стремятся охватить все слова языка[257], важнейшее место в ней начинает занимать противопоставление изменяемых и неизменяемых слов. Нетрудно убедиться в том. что в основе этого противопоставления опять-таки лежит семантика и функциональная роль форм. Русский предлог о имеет варианты об и обо, английский неопределенный артикль в зависимости от позиции приобретает то вид a, то вид an, французский предлог de звучит иногда как d. Видоизменяться могут многие другие служебные слова. Однако, несмотря на все эти изменения, служебные слова должны все же признаваться словами. неспособными изменять свою форму, так как их изменения не связаны ни с семантикой, ни с функциональной ролью.

Оригинальные и плодотворные в определенных отношениях классификации слов, предлагаемые Ф.Ф. Фортунатовым и его последователями, не являются по своей сущности формальными, но они проводятся не по тем основаниям, по каким осуществляется деление слов на части речи[258]. Понятие же о каждом классе слов, выделяемом в таких классификациях, возникает как результат синтезирования ряда абстрактных определений (формального, семантического и функционального), т.е. как продукт восхождения от абстрактного к конкретному.

Анализ традиционного языкознания с гносеологической точки зрения показывает необходимость традиционно-лингвистического подхода к языку для его действительного постижения. Традиционный подход составляет основу познавательной деятельности в лингвистике, без которой любое исследование повисает в воздухе. Структурное языкознание образует некоторую теоретическую надстройку, опирающуюся на этот базис и невозможную без него[259], поскольку невозможна система отношений без соотнесенных объектов, поскольку неосуществимо познание отношений между вещами без предварительного отражения самих вещей, от которых только и могут быть отвлечены отношения, поскольку даже самые изощренные логические построения прямо или косвенно должны опираться на опытные данные. Поэтому несостоятельно стремление некоторых языковедов представить структурную лингвистику как единственное современное направление в языкознании.

Изображение структурного подхода в качестве единственно научного и универсального метода исследования языка превращает структурную лингвистику в релятивистскую концепцию языковой реальности, основанную на неверном понимании соотношения внутренних и реляционных свойств элементов языка и сводящую сущность языковых единиц к их внешним отношениям[260], в то время как осознание односторонности этого подхода, понимание его лишь как одного из аспектов рассмотрения языка, достаточно четкое представление границ его применения, освобождая науку от теоретических заблуждений, позволяет выявить в нем то действительно полезное, что с успехом может быть использовано в практике лингвистических исследований. Всякие попытки умалить значение развития традиционного языкознания подрывают лингвистическую науку в целом. В конечном счете они оказывают плохую услугу и структурному языкознанию, лишая его новых познавательных источников, не способствуя адекватному отражению реально существующих языков.

Дальнейшее развитие традиционного языкознания требует большей строгости и четкости его теорий, большей системности и внутренней взаимосвязанности теоретических построений, изучения в области семантики не только содержания языковых единиц, но и их формальных значений, т.е. значений их форм, их структур, форм и структур самого идеального содержания.

При этом традиционное языкознание может использовать (и практически использует) в своих целях и методы структурного исследования, в особенности для согласования и взаимоподкрепления различных, но взаимосвязанных положений. Традиционное и структурное языкознание не изолированы друг от друга. Представители структурной лингвистики могут проводить исследования и с помощью традиционных методов, и многие из них действительно внесли значительный вклад в развитие традиционного языкознания. Весьма показательно то, что успехи, достигнутые этими исследователями на пути традиционного изучения языка, порою приписываются структурализму.

Научная абстракция – это отвлечение от несущественных, второстепенных признаков и мысленное выделение и обобщение наиболее существенных особенностей, свойственных той или иной группе явлений. Как указывает В.И. Ленин,

Результаты обобщения, производимого путем научной абстракции, находят выражение в научных понятиях и категориях, фиксируются в терминах данной области знания. Поэтому научная терминология должна явиться завершающим этапом по отношению к научному исследованию соответствующих реальных объектов. Данные положения должны быть равно применимы ко всем областям научного знания, и лингвистика ни в какой мере не может являться исключением.

В какой же степени принятая у нас методология той или иной частной отрасли знания соответствует общефилософским, общеметодологическим основам ленинизма?

Как известно, одним из наиболее универсальных методов научного познания вообще является классификация. Совершенно не требует доказательства тот несомненный факт, что научная классификация языковедческих фактов и явлений не может быть осуществлена без надежной лингвистической таксономии, т.е. без систематического сравнения (сопоставления) и описания подобных явлений в пределах одного и того же языка или разных языков. Иными словами, научная таксономия – это основа научной классификации как языковых явлений, так и самих языков. Те отвлеченные сущности, которые являются результатом таксономического сопоставления, могут быть названы таксономическими категориями. Они определяются как категории, создающиеся (или конструируемые) возможностью целесообразного сопоставления подобных явлений в одном и том же или в различных языках и являющиеся теоретической основой всех видов языкового сравнения. Эти категории в совокупности выступают как основа для грамматических, лексических, типологических, сравнительно-исторических и других описаний. Таксономические категории устанавливаются путем индуктивного обобщения. Применяемый при этом метод, называемый генетическим, требует того, чтобы исследователь отправлялся, как от исходных, от некоторых данных объектов и некоторой системы допустимых действий над этими объектами[262].

Научные понятия и категории не могут возникнуть иначе как в результате научной абстракции. Однако весьма распространенным оказывается такое положение, когда термины приобретают известную и даже значительную автономию. Нередко складывается такое положение, когда становится необходимым исследовать уже не сами первоначальные объекты, а данную понятийную и соответственно терминологическую систему, сравнивая ее с другими системами как бы «изнутри». Таким образом, необходимо различать по крайней мере два процесса: таксономию и метатаксономию, т.е. сопоставление сходных или подобных понятий в качестве основы для построения научной теории для данной области знания. Технически дело здесь нередко сводится к тому, чтобы перейти от исследования разнообразных реальных объектов в плане их научной систематизации к исследованию понятий и терминов в плане их научной систематизации, т.е. перейти от исследования так называемого языка-объекта к исследованию метаязыка данной науки. Как видно из сказанного, весь этот сложный двухступенчатый процесс вполне закономерно предстает в виде единой, монистической системы научного познания и вполне соответствует той общей монистической теории познания, которая была создана и разработана В.И. Лениным. Иными словами, какой высоты ни достигал бы уровень научной абстракции, исследователь остается языковедом, если он не выпускает из поля зрения первоначального реального предмета науки и не теряет интереса к фактическим реальным свойствам естественного человеческого языка.

Но всегда ли в современных языковедческих работах утверждается только что описанный подход? К сожалению, на этот вопрос трудно дать простой и однозначно утвердительный ответ[263], потому что весьма распространенной является та точка зрения, что, коль скоро ученый переходит на уровень научной метатаксономии, он оказывается вынужденным самой природой объекта отказаться от генетического метода и заменить его методом аксиоматическим. Это значит, что те понятия или «высказывания», с которыми ученый имеет дело на этом уровне, рассматриваются как нечто совершенно самостоятельное и как исходный объект некой заранее заданной системы логических действий. Более того: возникает идея о преимуществах вообще полного освобождения себя от первоначального реального научного объекта. Начинают говорить о том, что всякое научное знание должно начинаться с построения некоторых дедуктивных схем, применяемых в качестве гипотезы о природе естественного объекта. В наиболее категорической форме утверждается, что всякое эмпирическое или экспериментальное исследование есть описание и как таковое не может претендовать на статус научного познания, оказывается вообще лишенным познавательной ценности.

Чем же обусловлено такое понимание сущности научного познания? В чем корни этого подхода, который можно квалифицировать только как несомненное общефилософское и методологическое заблуждение? Думается, что искать их следует в весьма соблазнительных утверждениях вроде того, что

и что всякая индукция – это давно пройденный этап, уже давно не соответствующий новому периоду в развитии науки. Иными словами, очень широкое распространение и среди лиц, занимающихся эмпирическими науками (такими, как языкознание), получила идея иерархии методов и подходов к объекту; при этом гипотетико-дедуктивному подходу отводится главенствующее положение, а аксиоматический метод оказывается на первом месте, в самом высшем ранге в иерархии разных методов. Более того: оказывается, исследователь языка тогда будет считаться вполне современным лингвистом, когда он совершенно отбросит первичный реальный фактический объект своего предмета, когда он откажется от всякого соприкосновения с фактической реальностью естественного человеческого языка и будет настаивать на том, что единственным методом современного научного лингвистического исследования является абстрактно-гипотетическая модель, которая используется в качестве основы для исчисления объектов в математическом смысле, т.е. полностью формализованная модель, представляемая в виде системы матриц и т.п.

В лингвистической и философской литературе появляется все больше и больше работ, свидетельствующих о здоровой реакции на попытки заменить подлинное лингвистическое исследование абстрактно-гипотетическими построениями. Многие из этих работ содержат многочисленные иллюстрации того, что получается при попытках применить априорные «конструкты» к материалу естественных языков. Совершенно правильно также указывается, что чрезмерное увлечение «новой» лингвистикой уже принесло вред подготовке молодых специалистов, которые оказались совсем неподготовленными для конкретного исследования естественных языковых объектов.

Остаются, однако, две стороны этой большой проблемы, которые настоятельно требуют гораздо более детального и углубленного обсуждения, чем это делалось до сих пор. Во-первых, это вопрос о природе метатаксономии вообще и лингвистической метатаксономии в частности. Действительно ли метатаксономический уровень исследования должен обязательно переключаться на аксиоматический метод и обязательно требовать от объектов данного уровня гипотетико-дедуктивной онтологии? И, во-вторых, если (а это с несомненностью явствует из всего сказанного выше) ответ на первый вопрос будет резко и категорически отрицательным, то как же быть с бесконечным количеством уже предложенных конструктов матриц и исчислений? Обратимся к рассмотрению этого вопроса.

К элементарным истинам, давно вошедшим в научный обиход языкознания, относится прежде всего четкое и последовательное разграничение, с одной стороны, тех иногда бесчисленных разновидностей вариантов или модификаций форм, в которых та или иная языковая единица предстает в реальных речевых произведениях, а с другой – некоторой обобщенной их репрезентации, или «эмы». Совершенно ясно, что образование понятия, полученного путем научной абстракции, не может вызывать каких-либо методологических вопросов или сомнений. Этот процесс настолько глубоко изучен, настолько детально разъяснен в философских произведениях В.И. Ленина, что в общефилософском плане мы имеем все возможности надежно обосновывать построение той или иной частной науки на прочном фундаменте законченной эпистемологической теории. В.И. Ленин показал, что образование абстрактных понятий обязательно зиждется на убеждении в закономерности объективных связей мира, что абстрактные понятия невозможны без углубленного понимания человеком явлений окружающего его мира. Более того: чем углубленнее становится познание человеком вещей, явлений, процессов и т.д. окружающей его действительности, тем закономернее и надежнее оказывается переход от познания менее глубокой к познанию более глубокой сущности предмета. В языкознании на этой основе вполне определенно может быть построена, например, теория фонемы, без которой невозможно решение целого ряда лингвистических проблем, причем особенно важной из таких проблем является проблема создания письменности для различных языков и народов. Именно абстрагируя общее, содержащееся в отдельных звуках того или другого языка, «стихийные фонологи» (создатели самых ранних письменностей) приходили к необходимости абстрагирования того существенного, того общего, что объединяет разные звучания в одну и ту же абстрактную сущность, обозначаемую теперь термином фонема, а прежде фиксировавшуюся на письме при помощи того или другого графического символа или знака. Этот же принцип нашел широкое применение и на всех других уровнях языка. Огромное развитие алло-эмической терминологии, сохранение ее в действии уже долгое время после того, как дескриптивная лингвистика, впервые предложившая это терминологическое нововведение, сошла со сцены – несомненное свидетельство того, что положенный в ее основу принцип отвлечения является вполне надежным и пригодным для удобного, успешного функционирования метаязыка лингвистики. Нет никакого сомнения также и в том, что коль скоро те или другие таксономии оказались утвердившимися, получили достаточно широкое признание, вполне закономерными становятся рассуждения и исследования метатаксономического характера, т.е. не сопоставление сходных или подобных явлений в одном и том же или в разных языках, а сопоставление сходных или подобных понятий данной науки в качестве основы для построения научной теории данной области знания. Так, например, если путем научной абстракции установлено (причем установлено на основе осознания закономерностей объективных отношений и связей объективного мира), что отношения между алло-единицами и эмами являются отношениями отдельного (единичного) и общего, то не только вполне допустимыми, но и научно обоснованными можно будет признать такие метатаксономические исследования, которые будут посвящены сравнению и сопоставлению понятий типа язык и речь, инвариант и вариант, первичные параметры и вторичные параметры, теоретико-множественный и теоретико-вероятностный подход и пр. На метатеоретическом уровне будет не только вполне разумно, и но и даже необходимо подвергнуть детальному сопоставлению разнообразные понятия, каждое из которых, обозначая как будто бы один и тот же предмет,

а) раскрывает или акцентирует в нем ту или другую его сторону и

б) вводит те или другие общеметодологические и общеэпистемологические предпосылки.

Однако утверждать, что металингвистический уровень рассуждения обязательно требует аксиоматического метода, нет никаких оснований. Сопоставление разных категорий и понятий будет только в том случае полезным и научным, если этот процесс будет сопровождаться непрекращающейся оглядкой на первоначальный предмет, на тот эмпирический объект, подлинные свойства которого раскрываются путем наблюдений и экспериментов.

Сказанным можно было бы и ограничиться, если бы не то обстоятельство, что процесс абстракции нередко и не без основания мыслится как процесс бесконечный, как непрерывное возвышение от более низких ступеней абстракции к более высоким. Конкретно в области языкознания речь должна идти о переходе от алло-эмического уровня к уровню гипер-алло-эмическому. Иными словами, многим исследователям представляется, что функционирование естественных человеческих языков может быть вполне раскрыто и понято только в том случае, если языкознание сумеет обнаружить то общее, что объединяет гораздо большую совокупность единиц различных уровней, как соответствующие «гиперэмы». Так, например, если на алло-эмическом уровне представляется совершенно достаточным говорить об отдельных реализациях слова как об аллолексах и о лемматизированном слове как о лексеме (первый уровень абстракции), то не следует ли объединить ряды производных и сложных слов, образованных от одного корня, как гиперлексемы? Как известно, именно этот уровень абстракции составляет основу так называемых трансформаций (ср, такие ряды, как: человек ходит в кино; хождение в кино; ходок в кино и т.д.).

Вот тут-то и возникает серьезнейшая методологическая проблема, которая безусловно потребует дальнейшего обсуждения на основе углубленного изучения ленинской теории отражения и ленинского учения о научной абстракции. Коль скоро исследователь переходит на гиперэмический уровень, он оказывается перед лицом очень большой опасности. Пользуясь ленинской метафорой, можно сказать, что его абстракции угрожает истощение. Из плодотворной, разумной материалистической абстракции она грозит превратиться в абстракцию настолько «тощую», что ее научное значение окажется практически равным нулю. Так, например, краеугольным камнем всех построений так называемой трансформационной грамматики является понятие «глубинной структуры», до которой исследователь должен дойти чисто умозрительно, поскольку в опыте ему даны только разные высказывания, называемые структурами «поверхностными».

Но что это за абстракция, к которой исследователь приходит чисто умозрительным путем? На этот вопрос пока никто не может дать ответ. Более того: теперь создается впечатление, что пресловутая «глубинная» структура – это совершенно произвольная, чисто концептуальная фикция ума, причем, как это и должно быть, нечто совершенно оторвавшееся от какой-либо реальности, от какой-либо опытной данности, почему попытки отнести ее к той или иной реальности или данности оказываются совершенно бесплодными. То, что это так, подтверждалось и доказывалось в многочисленных работах, посвященных критике трансформационной грамматики. Поэтому для тех исследователей, которые стремятся во что бы то ни стало восходить к все более высоким уровням абстракции, гораздо логичнее и безусловно удобнее совсем оторваться от действительности и перейти в область чисто дедуктивно-гипотетических построений, ограничиваясь при этом аксиоматическим методом с применением логических операций, к тем априористическим гипотезам, которые оказываются заданными в воображении исследователя.

Так, во всяком случае, картина рисуется для таких эмпирических наук, как языкознание. Вполне возможно, что существуют науки, где действительно существенный прогресс может быть достигнут просто путем создания гипотез и применения к ним некоторого набора логических операций, причем, по-видимому, наиболее правомочным претендентом на это является высшая математика. Однако и там в последнее время все более настойчиво ставится вопрос о материалистической основе, о том, что и там общее и отдельное являются понятиями однородными или однопорядковыми.

Вопрос о роли моделирования и использовании общих понятий в процессе лингвистического анализа относится не только к сфере эпистемологии и методики лингвистического исследования, но является одной из основных проблем методологии языкознания. Данная тема имеет поэтому два аспекта: общий, гносеологический, и специальный – языковедческий.

Философское осмысление роли моделирования и определение гносеологической природы моделей, используемых в разных науках, было предметом многих работ советских теоретиков, однако преимущественно в применении к физико-математическим и естественным наукам[264]. Общие выводы исследований могут быть использованы при решении поставленных в данной статье вопросов применительно к особенностям объекта языковедческой науки. Выводы эти рассматриваются автором как исходные методологические положения, обязательные для определения роли моделирования и использования общих понятий в любой отрасли знания, в том числе и лингвистике. Поэтому краткое изложение этих исходных философских положений предшествует постановке собственно лингвистических проблем.

Как показали философские работы, освещение интересующих нас вопросов в общетеоретическом плане зависит прежде всего от трактовки важнейших гносеологических категорий, от того содержания, которое вкладывается в термин модель, в процедуру моделирования и образования общих понятий. Могут быть выделены, независимо от многообразия типов моделей, две диаметрально противоположные концепции о роли моделей в процессе научного познания и их гносеологических потенциях. Различия в решении данного круга вопросов являются в известной степени производными от принципиальных методологических расхождений между теорией познания марксизма и гносеологией идеализма разных толков.

Рассмотрение моделей в свете ленинской теории отражения обусловило определение их как специфической формы отражения, как особого средства научного познания объективного мира, особой формы опосредования. Основные принципы ленинского учения об общих понятиях, о путях познания сущностной природы материального мира, о соотношении субъективного и объективного в акте познания, о значении абстракции являются методологическим базисом большинства исследований советских философов по данному кругу вопросов.

Иную трактовку получили эти проблемы в работах представителей разных идеалистических течений: здесь модели, в равной степени как и общие понятия, рассматривались как средство упорядочения чувственного многообразия, как известные приемы, связывающие аксиоматическую теорию с данными опыта, который в свою очередь анализировался в полном отрыве от объекта познания[265].

Эти противоположные гносеологические точки зрения обусловили и расхождения в критериях качественной оценки моделей в конкретных областях знания.

В работах советских и зарубежных ученых, разрабатывавших эти проблемы на основе принципов ленинской теории познания, определение ценности модели зависело прежде всего от степени ее адекватности (подобия) изучаемому объекту. Бесспорно, при этом не исключаются и требования возможной простоты (удобства) модели и ее интерпретации, но не они являются основными. Соотношение модели и объекта выдвигается поэтому на первый план; в этой связи особенно важны следующие соображения: хотя модель, являясь аналогом объекта, на определенном этапе изучения и может служить предметом исследования, до известной степени замещающим объект, эта процедура, однако, должна рассматриваться как эвристический прием на пути приближения человека к познанию объективно существующей действительности. В конечном итоге модель не может подменить объект[266], став в той или иной области знания основным предметом исследования.

В построениях современного неопозитивизма, напротив, критерии качественной оценки моделей основываются на имманентной трактовке основных гносеологических единиц. Сама постановка проблем о соотношении этих единиц с объектом, с действительностью, существующей независимо от познающего субъекта, рассматривается там как псевдопроблема, поскольку согласно этой концепции все предметы познания конструируются познающим субъектом. Сочувственное отношение к солипсизму не случайно свойственно ряду ученых, примыкавших и примыкающих к неопозитивизму[267]. Субъективистская трактовка основных гносеологических проблем ведет к сознательной подмене фрагментов действительности конструируемыми моделями, которые и выступают в качестве конечных предметов исследования. Тем самым единственными оценочными критериями любых моделей оказываются внутренняя логичность, удобство и простота описания, экономичность[268].

В языкознании идеи неопозитивизма по вопросам моделирования получили наиболее яркое отражение в исследованиях некоторых американских лингвистов, специально разрабатывавших данные проблемы. Моделирование языка сводится в этих работах к созданию моделей описания, отвечающих тем или иным поставленным задачам. Лингвистическая модель определяется в этой связи как способ составления грамматик, как схема презентации материала[269] или как специфическая неинтерпретированная система знаков, которая, после того как она подверглась интерпретации или когда ее параметрам приписаны определенные значения, становится структурой объекта[270]. Задача моделирования – не познание тех или иных сторон объекта, а разработка удобных схем описания, степень же адекватности модели, ее качество определяются возможностью подведения под нее нового материала, внутренней строгостью, непротиворечивостью, а не большим или меньшим приближением к структуре описываемого объекта. Характерно, что Ф. Хаусхолдер считал, что европейских языковедов отличает от большинства дескриптивистов стремление к раскрытию «окончательных» истин, иными словами – к раскрытию подлинной природы изучаемых объектов[271].

В философской литературе неоднократно обращалось внимание на многозначность самого термина модель. Термин этот обозначал образец, объект, реальность, описание, теорию, схему, абстракцию[272].

В языковедческих трудах, так же как и в трудах по некоторым другим областям знания, могут быть выделены два основных круга значений термина модель:

1) модель – единица описания некоего объекта, средство научного познания или описания и

2) модель – нечто, присущее самому объекту описания[273].

В лингвистических исследованиях модель нередко используется для обозначения типовой структуры, образца (ср. часто встречающиеся формулировки о продуктивности той или иной «словообразовательной модели» в конкретном языке; очевидно, в этом случае термин модель используется в значении «типовая структура». К этому значению примыкает и употребление термина pattern в работах Э. Сепира и его учеников, тогда как у дескриптивистов model употребляется в значении «средства описания». Вряд ли отсутствие однозначности в употреблении термина модель способствует точности лингвистического анализа, поскольку смешение эпистемологических и онтологических категорий препятствует адекватному познанию любых объектов.

В данной статье термины модель, моделирование употребляются в первом значении, однако и в этом случае возможны коренные методологические расхождения, отмеченные выше, и поэтому необходимы известные уточнения. Под языковой моделью понимается мысленно созданная структура, воспроизводящая в схематизированной (упрощенной) и наглядной форме сущностные отношения и связи языковой системы, так как непосредственное наблюдение структуры такого сложного явления, как язык, невозможно. Поэтому процесс моделирования и в применении к данному объекту рассматривается как частное выражение абстракции и в тесной связи с анализом общих понятий, используемых в лингвистическом исследовании[274]. Однако модели языка, в отличие от понятий, как и модели других объектов, не используются для отображения одного свойства или признака, они служат средством отвлечения и выражения внутренней структуры бóльших или меньших фрагментов языковой системы, при этом наиболее существенным их отличием является воспроизведение в схематизированной форме сущностных характеристик объектa, т.е. способность служить аналогом, подобием объекта.

Описание типов мысленных моделей языка выходит за рамки данной статьи, однако принципиально существенным является вопрос о соотношении в лингвистике математических и нематематических моделей. Как показывает развитие языкознания за последнее десятилетие, моделирование в этой области знания почти безоговорочно связывалось с применением математических методов в лингвистическом анализе.

В специальной работе «Модели языка» И.И. Ревзин под моделированием языка понимает метод, при котором исследователь формулирует некоторые гипотезы о строении языка как абстрактной семиотической системы, а затем устанавливает, в каком отношении находятся следствия из этих гипотез и факты реальных языков, описываемые конкретными лингвистическими дисциплинами[275]. Хотя автор стремится (что было специально оговорено в предисловии) рассматривать теорию моделей языка как лингвистическую теорию, процедура исследования строится по образцу дедуктивных систем в логике и математике: некая система аксиоматических постулатов получает при помощи данного построения конкретную интерпретацию. Показательны приемы и критерии отбора исходных постулатов; по словам автора, из всего многообразия понятий, накопленных данной наукой, отбираются некоторые понятия, между ними фиксируются некоторые отношения, которые и принимаются в качестве постулатов. Все остальные утверждения выводятся строго дедуктивно, отбор же первичных понятий осуществляется на основе критерия удобства: отбираются некоторые понятия, которые удобно считать первичными[276]. Очевидно, объективная познавательная ценность результатов подобного моделирования для раскрытия сущностных характеристик исследуемых объектов может вызывать сомнения, тем более что содержание самих первичных понятий, выбранных автором, нуждается в уточнении и более глубокой характеристике, а критерий «удобно считать первичными» удовлетворяет только прагматическим, но не теоретико-лингвистическим требованиям. Не останавливаясь на критическом анализе предлагаемых моделей, отметим лишь, что возможен и иной подход к рассматриваемым проблемам, который и реализуется в данной статье. Определяющими здесь являются следующие соображения.

Тип логико-математических моделей и процедура моделирования, основанная на строгой дедукции, бесспорно не являются единственно возможными в теоретическом языкознании, не является этот способ моделирования и основным эвристическим приемом лингвистического анализа. В преобладающем внимании к данному типу моделей у определенной группы языковедов в СССР и за рубежом, быть может, сказалось влияние распространенного убеждения, что модель – это прежде всего количественная теория или математическая схема[277]. В.А. Штофф справедливо отмечает, что подобное убеждение особенно характерно для тех наук, в которых математические методы стали применяться относительно недавно[278]. Между тем, научное познание языка как особого общественного явления, познание его структуры, законов его существования и развития предполагает также построение иного типа моделей. Эти модели строятся в основном в направлении, идущем от наблюдения фактов к раскрытию сущности, т.е. к познанию системы существенных определяющих связей и отношений.

Модель, выступающая в функции аналога объекта, аналога бóльших или меньших фрагментов языка, строится на основе сочетания индукции и дедукции, поскольку исходным материалом являются данные, полученные путем анализа речевых произведений, и понятия, сложившиеся в лингвистической теории. В модельном же объяснении основой является само построение модели, воспроизводящей структуру изучаемого объекта, т.е. языка.

В лингвистике включение общих понятий в процедуру языкового анализа и построение мысленных моделей не являются достижением 30-х годов XX в.[280] Новым, однако, можно считать стремление к теоретическому осмыслению звеньев, участвующих в познании и описании лингвистических объектов, связанное с общим усилением внимания к методике и эпистемологии языкознания. Иными словами, имплицитно эти средства научного познания в большей или меньшей степени применялись и ранее как при исследовании общей природы языковой структуры, так и при описании отдельных языков, но эксплицитно постановка рассматриваемых проблем характерна именно для современного языкознания. Сложность объекта, изучаемого лингвистикой, способствовала актуализации этих проблем.

Сложность объекта языкознания заключается прежде всего в том, что речевая деятельность наблюдается непосредственно только в речевой цепи или в тексте, которые представляют собой линейные последовательности материальных знаков. Та же система отношений и связей, которая образует сущностное содержание языка, то устойчивое целое, которое составляет закон функционирования отдельных речевых актов и бытие которого независимо от создаваемых описаний, познаются лингвистом лишь в результате многоступенчатого обобщения наблюдаемых фактов. На любых этапах лингвистического исследования конкретного языка материал, непосредственно наблюдаемый в речевом отрезке, сегментируется, обрабатывается и описывается на основе применения определенной совокупности общих понятий, которые либо сложились в языкознании в результате обобщения многовекового опыта лингвистического анализа, либо вводятся в процедуру описания и анализа самим исследователем. На речевой материал как бы накладывается понятийная сетка, позволяющая выявить внутренние сущностные свойства языка, причем сама понятийная сетка, совокупность общих понятий складывалась и складывается в результате многих и разнонаправленных процессов абстракции. Ведь фактически не только фонема, монема, морфема, лексема, категориальный показатель являются терминами-понятиями, широко употребляемыми в процессе сегментации речевых отрезков представителями разных школ, но и старое деление слов на классы (на основании определенных дифференциальных признаков плана содержания и плана выражения) и выделение частей речи в определенном языке осуществляется в результате цепи обобщений и абстракций, а сами классы тоже оказываются определенными грамматическими понятиями. Грамматические понятия различаются по объему содержания, по степени абстрактности и образуют разветвленную и многоступенчатую систему.

Основной вопрос, однако, заключается в том, определяются ли, например, грамматические понятия только как термины описания объекта на путях построения неких моделей или они являются общими понятиями, отображающими некоторые свойства, элементы или отношения, объективно существующие в языке и, следовательно, могут быть обнаружены в определенных речевых манифестациях при помощи повторного анализа разного, но однотипного материала, и путем сопоставления в условиях заданного эксперимента разных речевых отрезков. В ответах на поставленный вопрос и проявляются расхождения между его позитивистской и материалистической трактовкой. В частности, в трактовке так называемых «эмических» терминов и близких им по содержанию «конструктов».

Объективность существования языковых свойств и отношений, обозначаемых перечисленными выше терминами-понятиями, не подрываются тем, что некоторые из них употребляются не однозначно разными языковедами. Так, например, Л. Блумфилд рассматривал морфему преимущественно как единицу плана выражения, тогда как те из его последователей, кто принимал деление языковых единиц на «эмические» и «этические», рассматривали морфему как некий функциональный инвариант. Однако в обеих интерпретациях это понятие могло отображать некоторые, хотя и разные, аспекты в сущностном бытии рассматриваемых явлений, если только определение данного понятия не искажало объекта и не подменяло фрагменты действительности единицами описания[281]. В этой связи особое значение приобретает определение, данное В.И. Лениным:

Указание это помогает правильнее понять и оценить концепции о двух уровнях лингвистического анализа (ср. «эмический» и «этический» уровень у дескриптивистов, уровень «наблюдения» и уровень «конструктов» у С.К. Шаумяна). Общим для обеих концепций является противопоставление неких обобщенных функциональных инвариантов материальным манифестациям, доступным наблюдению в речевых отрезках. Общим является и рассмотрение «эмического уровня» в американской дескриптивной лингвистике и «уровня конструктов» в работах С.К. Шаумяна как обязательных компонентов структурного подхода к языковым фактам в отличие от «этического уровня» (дескриптивная лингвистика), или «уровня наблюдений» (по терминологии С.К. Шаумяна), которые приписываются доструктурной методике лингвистического анализа. Отличает обе теории в основном лишь одно: дескриптивисты применяют данное разграничение в равной степени к незнаковым и знаковым единицам, тогда как С.К. Шаумян строит свои положения только на фонологическом материале.

Конечно, не приходится отрицать, что в языкознании, как и в других науках, используются обобщающие понятия разной емкости; понятия эти могут представлять собой разные ступени познавательного процесса, разные ступени абстракции[283]. Уже простое утверждение чисто описательного характера относительно того или иного конкретного явления в конкретном языке предполагает ряд последовательных обобщений и применение операции отвлечения. Ср. например, формулировку простейшего грамматического правила:

для которой потребовалось прежде всего отвлечение от конкретных глагольных форм, встречавшихся в разных текстах, помимо того, что это отвлечение сопровождалось сегментацией глагольных словоформ в целях установления их структурного типа, построение которого и позволило вычленить элемент, названный окончанием. Определение этого окончания как грамматического маркера[284] в системе словоформ русского глагола означает дальнейшее углубление познания данного явления, поскольку понятие грамматического маркера предполагает существование некой системы противопоставлений: 1-го лица в отличие от других лиц; единственного числа в отличие от множественного; настоящего времени в отличие от прошедшего времени. Построение же некой системы противопоставлений означает создание определенной мысленной парадигматической модели. Эта мысленная парадигматическая модель так же, как любая подобная модель, не дана непосредственно в речевом отрезке, мы не можем ее наблюдать, но она является аналогом связей и отношений, которые входят в устойчивую структуру русского языка.

Анализируя функционирование данного грамматического маркера, можно констатировать совмещение в нем нескольких грамматических значений, условно обозначаемых граммемами. В рассматриваемом маркере совмещены три граммемы: лица, числа, времени[285]. Введение понятия граммемы – результат дальнейшего процесса абстрагирования: применение абстракции мысленного выделения части и отвлечения от целого, поскольку в изолированной позиции ни одна из данных граммем не наблюдается; введение этого понятия помогает изучению особенностей в соотношении единиц плана содержания и единиц плана выражения в грамматическом строе такого флективного языка, как русский, и следовательно, отражает объективные свойства этого языка.

Ограниченные рамки данной статьи не позволяют подробнее остановиться на разных типах общих понятий, используемых в грамматическом анализе языка. Но рассмотрение еще одного понятия представляется целесообразным по ряду причин. Это – понятие морфемы. Рассмотрим использование этого понятия в утверждении: «в древних германских языках сохранились следы трехморфемной структуры слова».

В приведенных выше примерах были показаны постепенные переходы от конкретных материальных фактов, наблюдаемых в речевых произведениях, до раскрытия их положения в некой системе, до установления отношений и связей, а затем и основных законов их функционирования, причем связь с определенной единицей плана выражения, материальным маркером -у, -ю, сохранялась на всех этапах исследования, ибо именно этот маркер и был предметом анализа. Иная ситуация наблюдается в том, как осмысляется и используется понятие морфемы в приведенном выше утверждении. Морфема здесь не соотнесена ни с какой звуковой оболочкой. В результате сегментации словоформ была получена некая единица чисто структурного порядка, которая позволяет моделировать словоформы германских языков как последовательности однопорядковых величин, отвлекаясь даже от функциональных особенностей, обусловленных позицией таких компонентов словоформы как корень, основообразующий суффикс, словоизменительный маркер. Условно можно сказать, что морфема здесь выступает как инвариант функционально разных компонентов словоформы[286]. Если прибегать к принятой в логико-гносеологической литературе классификации типов понятий, то можно сказать, что понятие морфема в приведенном выше суждении используется как абстрактный предмет[287]. Не останавливаясь здесь на разных значениях термина морфема, на известной противоречивости существующих определений[288], отметим лишь, что термин этот в «доструктурном» языкознании использовался для обозначения некоторых общих структурных позиций, присущих выделяемым компонентам словоформ. Выделение осуществлялось в результате исследовательского анализа, наблюдения и обобщения данных мысленного эксперимента, моделирования парадигматических систем, но, как сами обнаруженные компоненты словоформ, так и обобщающее понятие морфема отражали элементы и свойства самого объекта – языка.

Посмотрим же, что нового дало введение дифференциации на «этический» и «эмический» уровни в гносеологическом отношении. С точки зрения авторов, выдвинувших эту дифференциацию в качестве важнейшего методологического принципа, вопрос шел не о разграничении единиц разной степени обобщенности, но о противопоставлении различных онтологических категорий. «Эмический» ряд обозначал некие инварианты, лишенные материальной сущности, конструируемые исследователем, конструкты, представляющие собой единицы описания и принадлежащие модели языка, а не самому объекту[289]. При этом отнюдь не уточнялось соотношение этих конструктов и сущностных характеристик языка. Что касается единиц «этического уровня», то они рассматривались как единицы речевого отрезка, как варианты «эмических» единиц или конструктов, иногда как материальная реализация некоторых абстрактных сущностей. И в том, и в другом случае в разной степени искажается соотношение явления и сущности, с одной стороны, процесса познания и онтологических характеристик объекта – с другой. Понятие любого инварианта, как и любая абстракция, не принадлежит объекту, но отражает с большей или меньшей приближенностью те или иные свойства и отношения в языке. Вместе с тем любые «конструкты», включая и сложные модели, не являются конечным предметом исследования.

Общие понятия, используемые в грамматическом анализе, могут быть условно разбиты на две группы: к первой группе относятся такие понятия, которые образуются путем простого обобщения и абстрагирования, как, например, части речи, члены предложения, словосочетание, предложение, корень, основа и т.д.; ко второй группе могут быть отнесены понятия, обозначающие парадигматические структуры, которые предполагают построение моделей и сами являются результатом моделирования, как, например, словоизменительная парадигма и грамматическое поле. Некоторые понятия, не обозначая парадигматических структур, опознаются, однако, только на основании построения системных схем, т.е. моделей (понятие граммемы, грамматической категории, категориального показателя и т.д.).

Отмеченная выше разбивка на две группы понятий отражает в известной степени различия, существующие между единицами, которые могут быть непосредственно обнаружены в речевом отрезке, и теми понятийными единицами, которые создает исследователь на основании обобщения данных, полученных в результате лингвистического анализа, и которые отражают системные связи, существующие в языке. Фактически построение любой парадигматической системы, принадлежащей любому языковому уровню, независимо от того, в каких терминах обозначается эта система, представляет собой ту форму и ту ступень абстракции, когда применяется моделирование, а любая парадигма, отражая объективно существующие в языке отношения и связи, является моделью, аналогом определенного фрагмента языка. С этой точки зрения второстепенным фактом является форма выражения данной системы: используются ли для обозначения элементов, входящих в модель, знаковые символы или используются единицы конкретного языка, выступающие в функции представителей определенных классов.

Первое средство построения модели позволяет выразить более отвлеченную и более обобщенную форму отражения, чем вторая; типологические модели, призванные обозначать некоторые свойства и внутренние связи в системе разных языков, а быть может и общие структурные черты естественного языка как такового требуют отвлечения от конкретных единиц того или иного языка и поэтому в подобных случаях использование условных символов-знаков оказывается необходимым. Но специфическая особенность языка, который сам является знаковой системой, обусловливает возможность использовать в моделях в роли метаязыка не только условные символы, но и конкретные языковые единицы. Если языковые парадигматические системы всегда являются результатом моделирования большей или меньшей всеобщности и глубины, то это не означает, что моделирование применяется только для изучения парадигматических отношений и связей. Хотя общие понятия, используемые при анализе последовательностей материальных знаков, составляющих речевые произведения, и не требуют построения моделей, более глубокое изучение синтагматических связей между элементами речевых отрезков любой величины осуществляется путем использования более или менее сложных моделей. Ограничимся некоторыми примерами.

Предварительно следует отметить, что многие схемы, применяемые в изучении синтагматических отношений, фактически являются аналогами объекта, т.е. моделями. Это относится к формулам, отражающим построение синтаксических единиц (ср. обозначение субъектно-предикативных и субъектно-предикативно-объектных связей). Так, например, различия в отношениях между компонентами трехчленного предложения в действительном залоге индоевропейских языков и в эргативном предложении баскского языка могут получать отражение в следующей схеме-модели:

S → P → O

S ↔ P ↔ O,

где S обозначает производителя действия, P – само действие, O – предмет, цель действия. Первая схема моделирует структуру предложения с переходным глаголом в индоевропейских языках, вторая – структуру такого же предложения в баскском.

Данные схемы являются не только символическим обозначением некоторых сущностных особенностей двух типов синтаксических структур, они служат средством выявления этих особенностей, подобно химическим формулам, так часто использовавшимся для иллюстрации процедур моделирования. Создание описанных моделей явилось результатом обобщения речевых данных, многочисленных наблюдений и сопоставлений, но, будучи созданы, они раскрывают внутренние закономерности в функционировании этих структур. Более сложной была та процедура моделирования, которая позволила Ф. де Соссюру открыть ранее неизвестные закономерности в структуре индоевропейских корней.

В свое время Ф. де Соссюр на основании изучения глагольных корней индоевропейских языков пришел к установлению ограниченных структурных типов корней, представленных определенными последовательностями звуковых типов:

а) корни, оканчивающиеся сонантом, т.е. имеющие дифтонг;

б) корни, оканчивающиеся сонантом + согласный, и

в) корни, оканчивающиеся просто согласным.

Вне этих трех типов остались корни с долгим гласным. Для объяснения их природы Ф. де Соссюр построил модель дифтонгического корня с предполагаемым сонантическим коэффициентом, условно обозначенным A и Q, причем A и Q рассматривались как нулевая ступень корней с долгим гласным. Эта модель индоевропейского корня интерпретировалась путем ее наложения на конкретные корни индоевропейских языков и сопоставительного рассмотрения вариантов чередования в рамках одной и той же лексической единицы[290]. Вместе с тем, и это особенно существенно, построение гипотетической модели корня привело к открытию особого звукового разряда, так называемых ларингальных, в древней фонологической системе индоевропейских языков. Не касаясь дискуссионного вопроса о характере ларингальных, их числе и т.д., бесспорным является положение, что гипотетическая модель, построенная Ф. де Соссюром, позволила полнее и глубже понять не только закономерности чередования гласных в индоевропейских языках, но и законы индоевропейского словообразования. Нетрудно заметить, что хотя Ф. де Соссюр изучал синтагматические структуры – звуковые сочетания, характерные для индоевропейского корня, построение гипотетической модели осуществлялось на фоне парадигматических отношений между разными типами индоевропейских корней. Процедура же включала сочетание элементов индуктивного подбора материала и применения дедуктивных схем.

Применение разных типов абстракции, общих понятий и моделирования присуще любому лингвистическому исследованию, ставящему своей задачей не констатацию только эмпирических фактов, но познание сущностных характеристик как любого конкретного языка, так и человеческого языка вообще. Поскольку речевой отрезок или текст доступен непосредственному наблюдению, познание синтагматических единиц может на первом этапе оставаться на уровне эмпирического знания, т.е. удовлетворяться простейшими понятиями и обобщениями. Переход к более глубокому изучению, выявление синтагматических отношений и связей, обобщение синтагматических характеристик языка предполагает построение моделей. Парадигматика же любого уровня, как уже отмечалось, невозможна без моделирования, поскольку она всегда в какой-то форме надстраивается над фактами, полученными в результате анализа синтагматических отрезков.

Основная задача теории познания состоит в том, чтобы найти законы, раскрыть механизм отражения в человеческом мозгу объективной действительности и закономерностей ее развития, найти наиболее рациональные пути, средства познания. Такими путями, средствами познания человеком объективного мира являются научные методы познания и практика – строгий критерий истинности познания.

Нередко методы познания делят условно на три категории[292].

1) Диалектико-материалистический метод, который можно назвать всеобщим методом познания. Этот метод представляет собой совокупность всех научных приемов и способов познания в их неразрывном диалектическом единстве и определяет мировоззрение исследователя.

2) Общие методы научного познания. Это такие способы познания, которые используются не одной какой-либо наукой, а целым рядом наук или даже всеми науками. К ним относятся такие методы, как анализ и синтез, индукция и дедукция, историческое и логическое, обобщение и абстрагирование, гипотеза, эксперимент, аналогия, моделирование, формализация, аксиоматический метод и др.[293]

3) Частные методы научного познания. Это методы конкретных наук. Частные методы данной науки имеют применение только в этой науке. Например, метод математической индукции – в математике, методы повышения урожайности сельскохозяйственных культур – в науке о сельском хозяйстве и т.п.

Какое же место в системе методов занимают математические методы? Этот вопрос получил освещение в работе И.Д. Андреева «О методах научного познания», где математическим методам познания посвящен специальный раздел. Здесь дается краткая характеристика аксиоматического метода и метода формализации[294]. Метод моделирования, названный математическим, в этот раздел не включен. Его характеристика дается в разделе общих методов. Аксиоматический метод и метод формализации относятся автором также к числу общих, но они совершенно правильно рассматриваются в разделе «Математические методы». Если учесть, что в современной науке метод формализации по общности не уступает методу моделирования, то становится непонятным принцип такого распределения математических методов в системе методов научного познания.

Существующие затруднения в определении места математических методов в системе методов можно понять, если учесть, что в современной теории познания появилась необходимость в уточнении самого понятия «математический метод». Трудность определения этого понятия состоит в том, что в современной науке некоторые основные математические методы, обязанные своим существованием математике, например метод формализации, аксиоматический метод, моделирование, стали столь распространенными в других науках (физике, химии, биологии, электротехнике, экономике, языкознании и т.д.), что их действительно можно условно считать общими методами научного познания. Однако от этого они не перестают быть математическими, так как они рождены математикой и являются основными методами математики. Следовательно, если в специальной работе, посвященной методам научного познания, математические методы рассматриваются в особом разделе, то в него должны быть включены все основные математические методы, а не только аксиоматический метод и метод формализации.

Что же такое математический метод? Математический метод – это любой метод, рожденный самой спецификой предмета математики, служащий для раскрытия содержания математики, независимо от степени его общности. При таком определении математического метода исчезает неопределенность, двусмысленность в указании места математических методов в системе методов научного познания. Все они должны быть объединены в один раздел, и лишь при характеристике каждого из них необходимо указывать на степень их общности.

В уточнении нуждается не только термин математический метод, но и термин математическая лингвистика. Если вообще следует вводить этот термин (другие науки свободно обходятся без аналогичного термина[295]), то естественно объединить под этим термином лингвистические исследования, эффективно применяющие те или иные математические методы, независимо от того, чисто теоретический или прикладной характер носит исследование.

В последнее время в советском языкознании теоретические работы, использующие в качестве методов исследования такие основные математические методы, как аксиоматический метод, метод моделирования и др., классифицируются как работы по структурной лингвистике[296]. Работы же, в которых применяются математические методы с целью получения результатов прикладного характера, относятся к математической лингвистике. Более того, нередко работы, близкие не только по названию, но и по методам и направлению исследования, числятся – одни в «структурной лингвистике», другие – в «математической лингвистике» (как ветви «прикладной лингвистики»).

Если учесть, что деление языкознания на теоретическое и прикладное очень условно[297], то понимать под термином математическая лингвистика лишь ветвь прикладной лингвистики неправомерно, нелогично. Отметим также, что в зарубежном языкознании этим термином именуются, прежде всего, работы теоретического характера, использующие математические методы.

Вопросу системно-структурного подхода в научном познании посвящена специальная статья В.С. Тюхтина, в которой справедливо отмечается, что

Проблемам структуры различных форм материи посвящен ряд исследований[299]. Однако до настоящего времени в науке нет точного, общепринятого определения понятий системы и структуры. Сформулируем определение структуры, которое нам кажется наиболее целесообразным, так как оно максимально приближается к понятию структуры в математике, а поэтому представляется наиболее удобным и эффективным при использовании математических методов в научном познании.

Структура – это характер, закон связи между составными частями сложного объекта, в отвлечении от «природы» этих составных частей.

Упомянутые составные части сложного объекта являются его элементами. Интерпретация или модель структуры образует систему.

Структура может быть совокупной (интегральной) и более или менее частной. Соответственно ее интерпретация представляет собой общую систему или частную подсистему.

Рассматривая структуру как «инвариантный аспект системы»[300], мы, во-первых, отождествляем ее с системой, во-вторых, как бы исключаем из нее элемент движения, изменения, закрепив за ней определение «инвариантный».

Сравним данное выше определение структуры сложного объекта с определением структуры в математике.

Аналогия между данным нами определением структуры и определением структуры в математике очевидна.

Определение структуры языка как закона связи его элементов восходит к Ф. де Соссюру[302], рассматривавшему язык как «систему отношений», и Л. Ельмслеву[303]. Специально проблемами структуры языка занимается ветвь языкознания – структурная лингвистика[304].

Такие математические методы, как аксиоматический, метод моделирования, метод формализации, методы теории множеств и теории функций в структурной лингвистике имеют довольно широкое применение.

Посмотрим, каково же, вообще, многообразие математических методов, являющихся средствами реализации системно-структурного подхода к познаваемым объектам?

При современном уровне развития математики как целой «иерархии» математических дисциплин количество математических методов слишком велико (около 30), чтобы дать краткое описание каждого из них. Поэтому здесь мы приведем лишь приблизительный перечень[305] этих методов со ссылкой (где это необходимо) на соответствующую литературу:

1) метод операций с числами действительными (натуральными, рациональными, иррациональными), мнимыми, комплексными, трансфинитивными и др.;

2) метод операций с объектами, названными человеком точками, линиями, поверхностями, фигурами, схемами;

3) методы математического анализа (I)[306]:

· а) метод пределов (I),

· б) метод дифференцирования (I),

· в) метод интегрирования (I);

4) метод формализации:

· а) методы алгебры (I),

· б) методы аналитической геометрии (I);

5) метод математической индукции (I);

6) метод дифференциальных уравнений (II);

7) методы теории вероятностей (II);

8) статистические методы (II);

9) методы последовательных приближений (II);

10) методы вариационного исчисления (II);

11) методы теории функций действительного переменного (III);

12) методы теории функций комплексного переменного (III);

13) методы теории множеств (III);

14) методы функционального анализа (III);

15) методы топологии (III);

16) метод аксиоматический (III)[307];

17) методы теории абстрактных групп (III);

18) метод моделирования (III);

19) методы математической логики (III);

20) методы основных разделов «высшей», теоретической кибернетики[308]:

· а) методы теории информации[309],

· б) методы теории программирования,

· в) методы теории автоматов,

· г) методы теории игр[310].

Аксиоматический метод – это такой способ построения теории, при котором в основу теории кладутся некоторые ее исходные положения (аксиомы или постулаты), а все остальные ее положения (теоремы) выводятся из исходных путем рассуждений, называемых доказательствами. Правила, по которым должны проводиться эти рассуждения, изучаются в логике; все понятия, с которыми имеют дело в доказательствах (кроме небольшого числа неопределяемых первоначальных понятий), вводятся на основе определений, разъясняющих их смысл через ранее введенные или известные понятия.

Науки, которые строятся на основе аксиоматического метода, принято называть дедуктивными; к последним относятся, например, математика, некоторые разделы логики и физики (в частности, механика).

В истории развития аксиоматического метода можно выделить три стадии[311].

Современная, третья, стадия развития аксиоматического метода началась с появления теории математических доказательств Гильберта (1900 – 1904). Ее основные понятия тесно связаны с математической логикой. С помощью своей теории Гильберт стремился прежде всего доказать непротиворечивость таких аксиоматических теорий, лежащих в основе математики, как арифметика и теория множеств. Спорные вопросы этих теорий связаны с понятием бесконечности. Идея Гильберта сводилась к тому, чтобы свести математические теории к чисто формальным операциям над символами согласно предписанным правилам, что приводило к чистейшему формализму в математике. Эта идея не получила дальнейшего развития: австрийский математик Гёдель в своей знаменитой теореме о неполноте доказал, что даже арифметику нельзя формализовать полностью, как на то рассчитывал Гильберт. Таким образом, было обнаружено существование неразрешимых проблем в формальных теориях. Это свидетельствовало об определенном ограничении «могущества» аксиоматического метода и о необходимости дополнять его другими путями установления математических истин, а также истин тех наук, в которых аксиоматический метод играет определенную роль. В этом направлении особое значение имела интуиционистская математика, средствами которой было получено доказательство непротиворечивости классической арифметики. С появлением в 30-х годах XX в. строгого определения алгоритма возникло конструктивное направление в математике, которое также дополняет аксиоматический метод.

История развития аксиоматического метода является блестящим подтверждением положений марксистско-ленинской диалектики, марксистско-ленинской теории познания. Ни один метод познания (в том числе и аксиоматический) не является универсальным, законченным в своем развитии. Аксиоматический метод имеет границы применимости даже в математике и не может заменить эксперимент или метод наблюдения. Однако эти обстоятельства не умаляют его достоинства. Не случайно у Н. Бурбаки мы читаем:

Сама сущность аксиоматического метода говорит о том, что наиболее целесообразно применять этот метод в науках, в которых понятия имеют стабильность, достаточную для применения к ним четких предписаний формальной логики, и наиболее эффективен он может быть тогда, когда необходимо разобраться в отношениях между понятиями. В противном случае самая ответственная часть решения задач падает, в первую очередь, на долю экспериментов и наблюдений.

Языкознание традиционно принято относить к индуктивным наукам. Правда, противоположную точку зрения высказывает в своих работах Л. Ельмслев[313], но его точка зрения не получила должного развития, главным образом, ввиду ее крайней категоричности. Теперь вряд ли может вызвать сомнение то, что семиотический аспект языка как знаковой системы может и должен быть описан с помощью дедуктивной теории.

Но это лишь один аспект исследования языка. Другие аспекты (коммуникативный, информативный, социальный и т.д.), конечно же, требуют других методов, хотя и здесь не исключено в какой-то мере применение формальных методов.

В зарубежном языкознании аксиоматический метод нашел заметное применение в исследованиях Дж. Гринберга[314], Н. Хомского[315] и других лингвистов[316], а также в упомянутых работах Л. Ельмслева. В советском языкознании аксиоматический метод применялся в работах С.К. Шаумяна[317], П.А. Соболевой[318], И.И. Ревзина[319] и др.

Предложенная С.К. Шаумяном аппликативная порождающая модель уже получила применение в исследовании конкретных языковых явлений[320].

Как отмечает сам С.К. Шаумян – и с ним нельзя не согласиться –

О трудностях, возникающих при формализации языка и возможных пределах формализации, мы будем говорить ниже в разделе, посвященном математической логике.

Теория вероятностей и математическая статистика – это математические науки о случайных событиях и особых (статистических) закономерностях, которым эти события подчиняются.

Статистические методы первоначально создавались для изучения систем невзаимодействующих частиц; это обстоятельство дало возможность применять их одновременно, в сочетании с вероятностными методами. Ведь теория вероятностей возникла из рассмотрения схем рядов независимых последовательных испытаний, а эта независимость испытаний является аналогом невзаимодействия частиц. В этих схемах роль параметров систем играют условия, при которых происходит формирование серий испытаний, и которые непременно входят в традиционное определение вероятности[322].

В математической статистике существуют специальные методы оценки достоверности полученных результатов и определения того, каков должен быть объем выбора для обеспечения определенной степени достоверности.

В современной теории вероятностей все чаще исследуются определенные виды зависимостей. В методах теории вероятностей переход к исследованию зависимостей привел к представлениям об условных вероятностях, цепях Маркова и т.п. В ходе развития рассматриваемых математических дисциплин были впервые получены строгие аналитические методы перекодирования информации, методы перехода от одного уровня кодирования информации к другому, более высокому. В этом переходе основная роль принадлежит понятию вероятностного распределения, которое строится на теоретико-множественных идеях.

Вероятностно-статистические идеи лежат в основе фундаментальных понятий и представлений кибернетики – научного направления, которое во многом определяет лицо современной науки. Вероятностно-статистические идеи и методы лежат также в основе теории информации – одного из общетеоретических разделов современной кибернетики[323].

Так как язык представляет собой сложную многоярусную систему с большим числом параметров изменения и так как случайные явления и закономерности (статистические), связывающие эти явления с определенными комплексами условий, не являются в нем редкостью, методы теории вероятностей, математической статистики, теории информации вполне возможно и необходимо применять в языкознании. Разумеется, наиболее эффективным такое применение может быть в области лексики, социолингвистики, психолингвистики, в исследованиях речи как процесса реализации языковой структуры и т.п., т.е. в тех областях языкознания, в которых изучается язык как система с большим числом параметров.

Для изучения семантической структуры языка в дальнейшем может получить применение теория семантической информации Р. Карнапа и И. Бар-Хиллела, основанная на понятии индуктивной вероятности[324]. Эта теория разработана, в основном, для решения семантических вопросов в искусственных языках. Однако в дальнейшем она, по-видимому, с соответствующими поправками, может быть применена к естественным языкам.

Вероятностно-статистические методы проникли в языкознание значительно раньше других математических методов. Первые работы, посвященные статистическому изучению лексики, появились в конце прошлого века. Поэтому не случайно первые работы, посвященные точным методам в исследовании языка, содержат анализ именно этих методов[325].

К настоящему времени уже накопилась большая специальная литература по статистике слов, фонем, морфем и т.п.[326] Появилось немало работ, в которых применяются методы постановки эксперимента и оценок достоверности, разработанные математической статистикой[327].

Вероятностно-статистические методы находят широкое применение в различных социологических исследованиях[328]. В отдельных работах ставится вопрос о правомерности применения математических методов в социолингвистике[329], в других же работах вероятностно-статистические методы применены в конкретных социолингвистических исследованиях[330].

Теория информации – это сравнительно молодая наука. Ее основы были заложены в 1948 г. американским ученым К. Шенноном[331]. В ней, в основном, изучаются процессы передачи информации по самым разнообразным системам связи и проблемы управления. В настоящее время теория информации считается основным разделом теоретической «высшей» кибернетики, другие теоретические разделы которой (теория программирования, теория автоматов, теория игр) являются дальнейшим развитием и конкретизацией идей теории информации.

Вообще же кибернетическое направление в настоящее время имеет уже более 20 различных дисциплин.

В языкознании идеи и методы теории информации не нашли пока широкого применения.

Однако и здесь уже можно назвать ряд работ, представляющих интерес[332].

В отдельных исследованиях дается сопоставление языков с точки зрения избыточности в них информации и экономности кодирования[333].

Логика – это наука о законах, формах, методах познания мира на ступени абстрактного мышления. Основная цель логики – выяснение условий истинности познания, выработка эффективных логических исчислений, алгоритмов и др. методов познания.

Современная логика как наука представляет собой совокупность ряда разделов и направлений, главными из которых являются диалектическая и формальная логика.

Современная формальная логика делится, в основном, на классическую и неклассическую[334]. При этом под классической логикой понимается не старая («традиционная», доматематическая) логика, а определенный этап, направление в рамках современной формальной логики.

В классическую логику включают логику предикатов, которая получается добавлением аксиом, правил вывода, определений и т.д. (в зависимости от варианта построения) к классической пропозициональной логике. Классическая же пропозициональная логика охватывает:

а) функционально полные двузначные матричные построения, двузначную пропозициональную алгебру;

б) аксиоматические построения, дедуктивно эквивалентные двузначной пропозициональной алгебре;

в) любые формальные системы, дедуктивно эквивалентные классическим аксиоматическим построениям[335].

Логические системы, указанные в пунктах б) и в), называются обычно классическими пропозициональными исчислениями.

Исторически, первоначально, математическая (или символическая) логика и представляла собой не что иное как классическую логику в указанном выше понимании. Изложение ее фундаментальных идей и методов является основным содержанием учебных курсов и монографий по математической логике.

Таковы, например, известные работы Д. Гильберта и В. Аккермана, С.К. Клини, А. Черча, И.С. Новикова и др.[336]

Современная неклассическая, формальная, логика – это результат дальнейшего развития математической логики, появления ее разновидностей. Она включает в себя:

1) интуиционистскую (конструктивную) логику,

2) теорию логического следования,

3) многозначную логику,

4) «логику микромира».

Подробная характеристика всех этих направлений и соответствующая библиография даны в работах А. Гейтинга, А.А. Маркова, С.К. Клини, А. Черча, Г. Биркгофа, А.А. Зиновьева, Б.Г. Кузнецова, Б.Н. Пятницына и др.[337]

Понятия математической логики обладают высокой степенью общности. Это обусловило исключительную широту ее применений в различных областях науки, техники, особенно в кибернетике. В конструировании и использовании электрических вычислительных машин важную роль играет такой раздел математической логики, как теория алгоритмов, особенно понятие нормального алгоритма и функциональной схемы машины Тьюринга.

Высокая степень общности понятий, которыми оперирует кибернетика (например, понятие информации), обусловливает возможность ее широкого применения для решения самых разнообразных конкретных практических задач. Методы решения этих задач имеют своей теоретической базой математическую логику, без которой не может обойтись теория информации и другие теоретические разделы кибернетики.

Математическая логика дала также общие методы конструирования релейно-контактных схем, являющихся составной частью вычислительных машин[338].

В основе этих методов лежит исчисление высказываний. Вместе с тем моделирование операций исчисления высказываний на релейно-контактных схемах показало, что положениям математической логики соответствуют определенные отношения материальных объектов.

В языкознании идеи и методы математической логики также имеют существенное применение:

а) в области машинного перевода (такой перевод осуществляется на электронных вычислительных машинах, и создаваемый для них язык-посредник представляет собой логическое исчисление или алгоритм[339];

б) в конкретных лингвистических исследованиях.

К числу последних относится, например, работа Ф. Хэрари и Г. Пейпера[340], интересная, прежде всего, тем, что в ней при построении аналитической модели в явном виде применяется аппарат теории отношений[341].

Нельзя смешивать две проблемы – проблему полной формализации языка и проблему применения формальных методов при изучении языка. Это совершенно разные проблемы и потому решаются они по-разному.

Теорема Гёделя, о которой упоминалось выше, является косвенным подтверждением невозможности полной формализации естественного языка[342]. Для лингвистов не столь важна сама теорема Гёделя о неполноте, сколько из нее вытекающее следствие, смысл которого коротко можно сформулировать так: Если мы имеем дедуктивную теорию T, то в символах этой теории всегда можно записать такое предложение (формулу) A₁, которое истинно, но недоказуемо в этой дедуктивной теории T, средствами только этой теории. Однако это обстоятельство не исключает возможность дополнения теории T новыми посылками и правилами вывода, т.е. возможность построения некоторой метатеории T′, в которой это предложение A₁ доказуемо.

В метатеории T′ также может быть сформулировано некоторое предложение A₂, которое истинно, но недоказуемо средствами метатеории T′. Для его доказательства необходимо построение метатеории 2-ой ступени (T′′), и т.д., до бесконечности. Вот почему абсурдно говорить о возможности полной формализации языка.

Но если ограничить задачу и взять для формализации лишь определенный (ограниченный) аспект языка, то решение такой задачи становится вполне реальным и сводится к построению достаточно полной метатеории.

Направление, сравнительно недавно возникшее в языкознании под именем «Универсализма»[343], какими бы путями оно ни устанавливало лингвистические универсалии, неизбежно будет способствовать выявлению в языке инвариантной основы, удобной для формализации.

Соответствующие правила корреспонденции к таким формализациям уже теперь дают упрощенные формализованные языки. пригодные для автоматизации производственных процессов, поиска научной информации, машинного перевода и т.п. В дальнейшем эти языки будут совершенствоваться путем привлечения средств модальной, многозначной и других формальных логик, а также традиционной логики. Наряду с этим методы формальной и традиционной логики помогают выяснению соотношения лингвистических понятий и тем самым способствуют их уточнению. При этом методы традиционной логики, наиболее близкой природе языка, играют не менее существенную роль, чем методы формальной логики[344].

Итак, разумное применение математических методов является и будет являться достижением лингвистики. Однако необходимо помнить, что введение математического аппарата должно быть оправданным, т.е. давать результаты, получение которых или невозможно другими способами, или очень затруднено и неудобно по тем или иным соображениям. В противном случае «игра может не стоить свеч». Более того, применение математических методов в языкознании, разумеется, не исключает применения традиционных методов этой науки. Лишь умелое сочетание тех и других методов поможет языкознанию уточнить исходные понятия и теории, целенаправленно использовать богатейший материал, накопленный традиционным языкознанием, в интересах дальнейшего развития науки о языке. Прав был основатель кибернетики, математик Н. Винер, когда предостерегал представителей других наук «от возможности переоценки математики представителями этих наук»[345].

Что же нового, по сравнению с традиционным языкознанием, дают работы, в которых применены математические методы? Кроме того нового, на что указано нами в статье, новым в этих работах является, прежде всего, уровень точности описания языковых явлений; если бы новой была лишь терминология (как некоторые думают), то предлагаемые описания не допускали бы реализации в виде программ для электронных вычислительных машин.

Дать более или менее полную характеристику языкового и математического знаков невозможно в небольшой статье. Этому должны быть посвящены особые рассуждения. Сейчас нам хотелось бы кратчайшим образом характеризовать эти знаки именно с точки зрения их сравнительной значимости. Правда, такая сравнительная характеристика предполагает, что мы уже отдаем себе полный отчет в том, что такое языковой и что такое математический знак. Однако специфичность каждого из этих знаков настолько бросается в глаза с точки зрения непредубежденного подхода, что многое может здесь быть сформулировано еще и до полной характеристики каждого из этих знаков в отдельности. Надо постараться, хотя бы в краткой форме, точно установить это различие и формулировать его по возможности тщательнее. Обыкновенно это не делается ни теми, кто слишком сближает лингвистику с математикой, ни теми, кто слишком их разрывает. Логическая точность здесь необходима, и уже давно наступило время воплотить ее в формулах.

1. Математическое обозначение имеет своим предметом ту или иную систему бескачественных полаганий, т.е. их разнообразные комбинации и отношения. Такого рода бескачественное полагание, или количество, неопровержимо представляет собою сущность всякого математического предмета. В основе всякого бескачественного полагания лежит натуральный ряд чисел, который действительно не связан ни с какими качественно-различными предметами. Но всякое бескачественное полагание всегда является, кроме того, еще и определенной системой элементарных полаганий, как, например, всякое число натурального ряда состоит из определенного количества элементарных единиц, вступающих в те или иные комбинации и отношения.

2. Язык есть орудие человеческого общения. Он обозначает предметы объективного или субъективного мира, но отнюдь не сводится к системе бескачественных полаганий. Каждый звук речи, каждая морфема, каждое слово, каждое словосочетание всякий раз обладают своим специфическим качеством, не сводимым ни к какому бескачественному полаганию. Ф. Энгельс пишет:

Следовательно, если мы языковые явления будем обозначать математически, то это значит, что мы лишим язык всякого содержания, и он уже перестанет быть языком. Также и никакая количественная системность не может быть характерной для языка. Но, чтобы правильно усвоить это положение, необходимо предварительно признать, что и математическое обозначение нечто сообщает и потому является тоже известного рода орудием общения, что язык отнюдь не лишен системности, а, наоборот, тоже является некоторого рода системой. Однако при этом надо помнить как о специфике математического общения, так и о специфике языковой системности. Математика вовсе не есть отсутствие всякого орудия общения, но всякое делаемое ею сообщение есть только количественное и, следовательно, бескачественное. С другой стороны, и язык вовсе не есть отсутствие всякой системы, но только системность языка всегда обязательно качественная. Поэтому напрасны те обвинения в адрес сторонников качественной языковой специфики, которые заключаются в том, что последние производят разрыв между математикой и языком. Математические обозначения и языковые обозначения в одном отношении действительно сходны и даже тождественны, но зато в других отношениях совершенно различны и даже несоизмеримы.

3. И логические и математические умозаключения базируются либо на точных аксиомах с использованием точных логических или математических форм вывода из этих аксиом, либо без этих аксиом, но тогда с дополнительными, и тоже логическими и математическими, правилами вывода. Малейшее уклонение от допущенных аксиом и правил вывода, всегда бескачественных и однородных, делает эти умозаключения совершенно несостоятельными. Что же касается языка, то ввиду обязательного качественного наполнения составляющих его аксиом и выводов нет никакой возможности требовать здесь всегда и обязательно только одной логической точности. И эго вовсе не есть недостаток языка. Для точности аксиом, выводов и системы существует своя особая область, а именно область вполне бескачественная и потому однородная, т.е. логика и наука и прежде всего математика. В процессе общения люди не придерживаются строгой доказательности и логичности в своих высказываниях, часто руководствуясь эмоциональным восприятием мира. Их высказывания не подчинены аксиоматической точности и системности. Никогда не нужно забывать, что язык есть практическое мышление и что поэтому регулируется он не только правилами логики, но и практически-жизненными потребностями, сводить которые на точно определенные и всегда последовательные правила теоретического умозаключения было бы искажением вообще всей языковой действительности. Как же можно при таких условиях выражать практически-жизненную и коммуникативную сущность языка простыми и ясными логически обработанными и машинно-последовательными математическими формулами? Математика и жизнь даны в языке только в виде нерасторжимого единства.

Однако то, что мы должны сейчас сказать, пожалуй, еще важнее теории различия семантической полноты языка и формалистически-бескачественной структуры математики. Дело в том, что математические лингвисты совершенно напрасно выдвигают на первый план формализацию языка и хотят избавиться от его качественного содержания. Даже сама математика и, следовательно, математическая логика отнюдь не способны формализовать свой предмет до конца. Не только язык, но даже и простую арифметику нельзя формализовать до конца. Австрийский логик и математик Курт Гедель в 1931 г. доказал две «теоремы неполноты». Первая из них касается вообще неполноты формальных систем. Вторая же гласит, что невозможно доказать непротиворечивость формальной системы средствами самой системы. Минуя другие чрезвычайно важные идеи К. Геделя, мы должны сказать, что даже приведенные две теоремы имеют для логики и арифметики колоссальное значение. Оказывается, что даже самый обыкновенный натуральный ряд чисел недоказуем без принципа содержания. Вместе с тем становится ясным также и то, что и вообще формальные операции мысли не могут до конца оставаться формальными, а получают свой смысл только с привлечением понятия содержания. Можно, впрочем, и без К. Геделя догадаться, что, например, каждое число не только состоит из отдельных единиц, но в то же время и не состоит из них. Тройка, пятерка, десятка и т.д. являются, помимо своей составленности из единиц, также и вполне качественными индивидуальностями. Если десятку мы еще можем составить из единиц, перечислив эти единицы по пальцам, то «сотня» или «миллион» уже во всяком случае мыслятся нами без перечисления составляющих их единиц, хотя в то же самое время мы прекрасно отличаем 100 от 101 и 1.000.000 от 1.000.001. Однако если сами математики не могут формализовать свой предмет до конца, то требовать этого от лингвистов и вовсе нецелесообразно. Кроме того, форма предмета существует только до тех случаев, когда остается нетронутым сам предмет. А если сам предмет формализован до конца, т.е. весь превратился в форму, тогда нет и самого предмета, а следовательно, отпадает вопрос и о форме этого несуществующего предмета. Таким образом, бескачественность однородных элементов, доведенная до своего абсолютного конца, немыслима даже и в самой математике. Зачем же в таком случае язык, состоящий не из формальных, но из качественных элементов, сводить обязательно на форму, а задачу языкознания понимать как формализацию языка.

4. Далее, защитники математической лингвистики иной раз указывают на то, что понимание математики как науки о количествах является устаревшим и что математика в настоящее время занимается изучением также и качеств. Это правильное утверждение, однако, не дает никакого права считать языкознание математической дисциплиной. Дело в том, что те качества, о которых говорит математика, образуются исключительно при помощи количественных отношений. Так, например, геометрия говорит не просто о количествах, но о пространственных формах. Тем не менее эти пространственные формы интересуют математику исключительно только с точки зрения своих количественных соотношений. Так и теория множеств, например, оперирует понятием порядка, причем порядок, взятый абстрактно и сам по себе, конечно, еще не говорит ни о каких количествах и ни о каком их соотношении. Однако та идея порядка, которая фигурирует в теории множеств, относится только к количествам и только к числам. И здесь нет ровно никакой качественности, которая выходила бы за пределы количественных взаимоотношений.

Итак, количественные акты полагания со всеми образующимися здесь комбинациями и отношениями, полная их бескачественность и их системность ровно ничего существенного в языке не выражают, они – те же самые, что и во всякой другой области действительности.

5. Ведущие советские математики думают не иначе. А.Н. Колмогоров пишет:

Отрицая возможность «универсальных» алгоритмов для достаточно общих классов даже в области математических проблем, А.Н. Колмогоров продолжает:

Точное приложение математики находит для себя место в небесной механике, в физике – гораздо слабее, а в биологии еще меньше. Что же касается социальных наук, то

Итак, математические обозначения, имеющие своим предметом системы бескачественных полаганий, в языкознании ничего существенного не обозначают.

1. Математическое обозначение имеет своим предметом те или иные системы бескачественных отношений при условии однородности, неизменности и неподвижности как самих этих отношений, так и составляющих их элементов. Углубляясь в те бескачественные отношения, которые мы сейчас сформулировали для математики, мы тотчас же убеждаемся, что эти отношения и составляющие их элементы обязательно однородны, где бы, когда бы и как бы мы ими ни пользовались. Взяв натуральный ряд чисел, мы без всяких доказательств тотчас убеждаемся, что единицы, входящие в каждое натуральное число, абсолютно однородны, абсолютно неизменны и постоянны и в этом смысле, можно сказать, неподвижны. Немыслимо, чтобы «расстояние» между 1 и 2, между 50 и 51, между 100 и 101 были везде разные. Это до такой степени очевидно, что не ставится даже и никакого вопроса о разнице их «расстояния» между собою или об их хотя бы малейшей изменчивости. Таблица умножения застыла перед нами раз навсегда, и ни у кого из нормально мыслящих не возникает и вопроса о возможности ее разнокачественности или изменчивости. Четыре действия арифметики и все дальнейшие правила оперирования с числами: возведение в степень, извлечение корня, логарифмирование, дифференцирование или интегрирование – возможны только как совершенно однородная и всегда неподвижная картина числовых, количественных и величинных отношений.

Это не мешает тому, чтобы в математике мыслились не только постоянные, но и переменные величины. Соотношения переменных величин нисколько не выходят за пределы чисто количественных соотношений. Они остаются однородными везде, где бы ими ни пользовались, и всегда, когда бы их ни исследовали. Малейшее изменение превращает арифметику, геометрию, математический анализ и другие дисциплины математики в ненормальное состояние.

2. Можно ли сказать то же самое о языке? Можно ли подумать, что те элементы и те соотношения элементов, из которых состоит язык, действительно всегда однородны и неподвижны? В сравнении с неподвижностью математического предмета язык находится в состоянии непрерывного изменения и развития.

Взяв любой звук языка, мы замечаем, что в нем нет никакой однородности и нет никакого постоянства. Сколько людей, столько и произношений. Звуки речи или языка настолько подвижны, настолько разнокачественны, что даже и при одной и той же артикуляции они всегда склонны к изменениям, так что, как бы они между собой ни различались формально, фактически они всегда переходят один в другой. Но не только звуки, а также и осмысление этих звуков, морфемы и слова меняются у человека от одного возраста и состояния к другому возрасту и состоянию, от одного человека к другому человеку, от одной группы людей к другой группе людей, от диалекта к диалекту, от языка к языку, от одной исторической эпохи к другой.

Правда, видеть в речи и языке только изменения, не находить в нем никаких устойчивых моментов, это тоже ненормально. Но все дело в том и заключается, что язык и речь представляют собою один из видов диалектического единства противоположностей. т.е. однородности и неоднородности, неизменности и изменчивости, неподвижности и подвижности, в то время как количественные отношения всегда только однородны, всегда только неизменны, всегда только неподвижны. Не стоит говорить также и о подвижности языковых элементов более сложных, чем звуки и морфемы или лексемы. Нет ни одного слова, которое всегда сохраняло бы одно и то же значение, а если такие слова и создаются (термины), то и они исторически подвижны, а область их функционирования в сравнении с бесконечностью языка и речи ничтожна. Родительных падежей столько же, сколько и тех контекстов, в которых они встречаются; и отношений между членами предложения фактически столько же, сколько и самих предложений.

Спрашивается теперь: что именно мы обозначили, когда употребили математическое обозначение для звука, слога, морфемы, сочетания морфем, словоизмененной формы или для какого-нибудь словосочетания? Сказать, что мы этим ровно ничего в языке не обозначили, никак нельзя. Этим способом мы обозначили нечто очень важное и глубокое в языке и даже нечто для него совершенно необходимое. Однако все это важное, глубокое и необходимое в языке есть только система количественных отношений. Она содержится не только в языке, но и в любом предмете. Но она так же не характерна для языка, как не характерна и ни для какого другого предмета. Язык и речь весьма ценны именно своей вечной подвижностью и неоднородностью составляющих их элементов. Но как раз к этой-то вечно изменчивой неоднородности математика и не имеет никакого отношения, и математические обозначения здесь бесполезны.

3. Одним из наиболее ярких видов языковой неоднородности является та специфическая неоднородность, которая таится в каждом элементе языка не пассивно, но активно. Каждый элемент языка не только специфичен сам по себе и с трудом поддается вступлению в какую-нибудь постоянную и однородную связь с другими элементами, но он как бы заряжен неоднородностью разных других элементов, он их потенциально в себе содержит и активно их выявляет, они составляют его своеобразную валентность. Возьмем, например, такое явление, как согласование одних слов с другими в предложении, как управление глагола теми или другими падежами или вообще всякую контекстуальность слова.

Этой смысловой заряженностью не обладает ровно никакое количество, а если и обладает, то опять-таки в количественном смысле. Мы можем, например, извлекать квадратный корень из числа 2. Уже первое прикосновение к этому предмету обнаруживает, что этот корень нельзя выразить никаким конечным числом десятичных знаков. В этом смысле можно сказать, что квадратный корень из числа 2 тоже заряжен бесконечным количеством десятичных знаков и тоже содержит в себе возможность бесконечных смысловых проявлений. Но вся сущность вопроса заключается в том, что математическая заряженность или валентность этого корня вовсе не является смысловой в самом общем значении, а смысловой только количественно. Какое же отношение к этому имеет то, что, например, какой-нибудь глагол требует после себя прямого дополнения? Переходный глагол, можно сказать, заряжен винительным падежом, но ни сам глагол, ни его заряженность винительным падежом, ни этот винительный падеж – вовсе не суть количества, и отношения между ними качественно-смысловые, но никак не количественные. Равным образом количества, числа и величины, которыми оперирует математика, по самой своей природе, а именно в силу своей однородности и неизменности, никогда не зависят ни от какого контекста, в то время как языковые связи только и живы этой контекстуальностью, часто к тому же весьма неустойчивой.

Возьмем заднеязычные k и g в более ранней стадии праславянской эпохи перед мягкими гласными (е, ь, ī, ē, ę). Здесь они подвергались палатализации и становились č, dž (откуда далее ž) и s. В более позднюю эпоху общеславянского языка перед ē, ī дифтонгического происхождения, а иногда после мягкой гласной или перед «ṷ + мягкая гласная» эти заднеязычные становились с, dz и s. Наконец, в положении после гласных переднего ряда (ь, i, ę) те же самые согласные переходили в c′, z′ и s′.

Эти общеизвестные в настоящее время три типа палатализации заднеязычных уже заложены в самих k, g и ch общеиндоевропейского языка. Этими тремя типами палатализации данные заднеязычные звуки как бы заряжены, они потенциально их в себе содержат, они ими валентны. Что же теперь получится, если эти звуки k, g и ch станут у нас фигурировать в виде тех или иных математических обозначений? При этом вся указанная богатая история палатализации заднеязычных совершенно исчезнет. Так что наши математические знаки уже не будут обозначать собою те реальные и живые k, g и ch, которые мы находим на славянской почве, но какие-то абстракции, не соответствующие реальным звукам естественных языков. Ограничимся одним приведенным примером фонетического перехода, ибо уже из него явствует полная нецелесообразность в данном случае математических обозначений, всегда рассчитанных на неподвижность, однородность и полную неизменность количественных отношений, яснейшим примером чего может послужить так называемая таблица умножения. Эта таблица умножения существует не только вне истории, но и вообще вне всякого контекста. Составляющие ее единицы – абсолютно однородны, ничего потенциального в себе не содержат и ни в каком смысле не валентны, а если и можно говорить об их потенциальной заряженности, то, опять-таки, она только числовая (1 потенциально содержит в себе переход к 2, а 2 потенциально содержит в себе переход к 3 и т.д.), но не больше того.

Против математической лингвистики выступает контекстуальность языка и на всех других уровнях. Обозначим математически предлог за хотя бы в таких фразах, как: он сидит за столом, он идет за хлебом, он просит за отца, он заплатил рубль за картофель, он пострадал за свои убеждения. Математическое обозначение этого предлога за совершенно уничтожит в языке его живую многозначность, т.е. его живое участие в реальных процессах языка и речи. Невозможно также охватить математическим обозначением все тончайшие семантические оттенки синонимов (например, своровать, похитить, украсть, ограбить, слямзить, стырить, сбондить, спереть, стащить и т.д. и т.д.). Наличие во всяком языке обширной области омонимов также выступает против математической лингвистики. С точки зрения математической однородности количественных отношений, глагол уходить всегда должен иметь одно и то же неизменное значение. Однако в естественном языке даже такой простой глагол имеет совершенно разное значение: он уходил гулять и он его уходил, так же и он подвел его к окну, он подвел его под монастырь, он подвел его к изучению немецкого языка, он подвел итог своей работы. Математическим обозначениям синонимы и омонимы не доступны. Им недоступны также языковые архаизмы, неологизмы, солецизмы, варваризмы, разница просторечных и литературных выражений и вообще никакие стилистические оттенки речи, без которых эта речь совершенно невозможна. Нечего здесь и говорить о языковых интонациях, экспрессивности, переносности и огромном количестве других живых явлений языка, без которых он ни в какой мере немыслим. Что же в таком случае является в языке предметом математического обозначения, кроме того или иного голого факта языка, лишенного всякого живого характера элементов данного языка или речи? Это все равно, что шаляпинскую «Блоху» характеризовать только техническими знаками нотописи Мусоргского.

Таким образом, обозначая тот или иной языковой факт математически, мы лишаем его всякой смысловой валентности и вырываем его из всяких возможных его контекстов. Значит ли это, что мы его обозначили существенно? Нет, мы в нем обозначили то, что для него как раз несущественно.

Соображения предыдущего раздела могут быть обобщены в следующей форме.

1. Математическое обозначение имеет своим предметом то или иное, всегда одноплановое, количественное отношение. Те количественные отношения, с которыми имеет дело математика, отличаются тем существенным признаком, что они имеют для мысли вполне самостоятельное значение, что они ни на какой другой предмет не указывают и не являются символами чего бы то ни было другого. Вернее же сказать, они, может быть, и указывают на что-нибудь и являются символами чего-нибудь, но то, на что они указывают и символами чего являются, есть сами же они и не что другое. При этом нашу мысль не нужно утрировать до такой степени, чтобы учение о числах, количествах и величинах становилось какой-то нигилистической и абстрактно-изолированной теорией.

Возьмем такую область, как нахождение в аналитической геометрии таких уравнений, которые были бы уравнениями кривых второго порядка. Имеются уравнения для круга, эллипса, параболы, гиперболы. Имеется и общее уравнение для кривых второго порядка, которое при помощи простейших допущений превращается в уравнение той или иной отдельной кривой второго порядка. Тот, кто не понимает специфики языкового знака, на этом основании может сказать, что математическое обозначение может быть тоже не одноплановым, а двухплановым и что доказательством этого является аналитическая геометрия с ее построением кривых на основании уравнений и что уравнения здесь являются, следовательно, символами не только самих себя, но некоего совершенно нового, а именно пространственного, построения.

Такая критика математической одноплановости основана на игнорировании того единственного предмета математики, который мы в общей форме назвали выше количеством. Пусть одни математические построения указывают на другие, совершенно инородные в сравнении с первыми, являются их принципом или символом. Однако все эти другие построения в конечном счете тоже оказываются не какими другими, как только количественными. Тот геометрический круг, который мы получили на основании не геометрического, но алгебраического уравнения круга, возник у нас только в результате известного рода количественных операций. Поэтому количество, взятое как таковое, всегда однопланово, и математическое обозначение этого количества всегда однозначно, как бы различно мы ни понимали те области, которые исчисляются или строятся при помощи количественного принципа.

2. Языковое обозначение всегда имеет своим предметом ту или иную многоплановую структуру, в которой один план ни в какой мере не сводим к другому плану. Язык состоит из звуков, указывающих на разные предметы, которые он обозначает. Что общего между звуками, обозначающими данную вещь или события, и самими этими вещами и событиями? Звук речи есть акустически-артикуляционное явление. Но что акустического содержится в том предмете, который мы обозначили своими звуками речи? Что акустического и что артикуляционного в таких вещах, как стол, стул, дом, дерево, забор, ворота, двор, дорожки или аллеи во дворе и т.д.? В каждой морфеме, как минимально значащей звуковой единице, не говоря уже о слове как известной совокупности таких морфем и о других более сложных языковых структурах, обязательно содержатся эти два, не сводимых один на другой смысловых плана. Без этой двухплановости не существует языка.

Однако в таком случае позволительно спросить: если такую двухплановую языковую структуру обозначить одноплановой математической формулой, не значит ли это свести языковую двухплановость на смысловую одноплановость и не значит ли это обозначать уже не язык, а что-то совсем другое? Эту невозможность выражения двухплановой структуры при помощи одноплановой не нужно доводить до абсурда, утверждая, что одноплановая структура обозначения вовсе ничего не обозначает. Как мы уже говорили выше, количественное обозначение неколичественного предмета дает очень много, поскольку все неколичественные предметы, т.е. все качества, уж для одного того, чтобы отличаться друг от друга, должны быть прежде всего чем-то одним, чем-то другим, чем-то третьим и т.д. Не считая стол за некую единицу и так же не считая стул за некую единицу, мы вообще не можем эти две вещи понять, как именно две, т.е. не можем сравнивать между собой, не можем отличать одну от другой, не можем приписывать им разные свойства, т.е. вообще не можем их воспринимать и мыслить. Что число есть орган познания, это хорошо понимали уже древние пифагорейцы. Но весь вопрос в том, является ли количественное различение предметов в то же время и определением их качества, и можно ли, обозначая предметы, ограничиться только их математическим обозначением? На подобного рода вопросы здравый смысл может ответить только отрицательно.

Итак, математическое обозначение языкового факта не то чтобы решительно ничего в нем не обозначало, но обозначает в нем такую степень его общности, в которой уже теряется конкретность и специфика обозначаемого факта; а это значит, что математическое обозначение в данном случае ничего существенного не обозначает.

Проблема содержания и формы – одна из центральных в современной лингвистике. В этом двуединстве содержания и формы камнем преткновения для лингвистов было и остается прежде всего содержание (значение) изучаемых лингвистических объектов. В докладе на IX Международном конгрессе лингвистов Э. Бенвенист, касаясь отношения формы и значения как проблемы, поставленной перед современной лингвистикой, говорил:

Советским лингвистам особенно близка постановка вопроса о неразрывном единстве содержательной и формальной сторон изучаемых лингвистических объектов (хотя в советской, как и в мировой, лингвистике наблюдались разные противоборствующие тенденции в оценке роли формальной и содержательной сторон). В этой связи следует вспомнить, что уже в самом начале 20-х годов Л.В. Щерба сформулировал (и впоследствии широко осуществлял) требование

Такой подход к изучению языковых явлений – с опорой на содержание и на форму в их тесном взаимодействии – стимулировался философией диалектического материализма.

Решение проблемы содержания и формы в современной лингвистике осложняется тем, что эта наука не является единой: то, что ныне объединяют под термином лингвистика (языкознание или языковедение), в сущности представляет собой целый комплекс лингвистических наук (в этом отношении современная лингвистика подобна, например, современной физике, химии или биологии). Необходимо тщательно разобраться во всем этом комплексе, учитывая как системы теоретических понятий и методы исследования, так и сферы приложения разных (хотя и тесно связанных между собой) лингвистических наук[354]. Это важно уже для того, чтобы лингвисты лучше понимали друг друга: каждый лингвист всегда должен помнить, что теоретические понятия и методы исследования, несовместимые с его собственным исследовательским опытом, могут иметь силу в рамках особой лингвистической науки, существенно отличной от той, развитию которой он себя посвятил. В настоящей статье рассматриваются три лингвистические науки, причем лишь в аспекте содержания и формы изучаемых ими языковых явлений. Одну из них, используя широко распространенный в специальной литературе термин (см., например, указанный доклад Э. Бенвениста), вполне адекватно можно назвать лингвистическим анализом. Характерной особенностью этой лингвистической науки является то, что она изучает лингвистические единицы, опираясь на связи или отношения между ними, устанавливаемые в рамках одного языка в определенный период его развития, т.е. в определенном синхронном срезе[355]. Две другие – лингвистическая география и лингвистическая стилистика. В отличие от лингвистического анализа, они изучают языковые явления не сами по себе, а лишь под углом зрения их принадлежности либо к местным диалектам или говорам (главным объектам лингвистической географии), либо к языковым стилям (главным объектам лингвистической стилистики). С лингвистическим анализом лингвистическая география и лингвистическая стилистика сближаются в том отношении, что все они изучают явления какого-нибудь одного языка и прежде всего – в определенном синхронном срезе. Этим все указанные лингвистические науки существенно отличаются от сравнительной грамматики как особой лингвистической науки, изучающей явления ряда (группы или семьи) языков в их историческом развитии из одного и того же источника.

Одним из основных понятий лингвистического анализа, возникшим при изучении элементарных единиц (лингвистических микроединиц) в системе их противопоставлений в пределах соответствующего уровня языка, является понятие дифференциального признака. Последний может иметь различную природу: он может быть акустическим или артикуляторным (как у фонемы), но может иметь и семантическую природу, т.е. может быть связанным с обозначением данной лингвистической единицей (например, морфемой) явлений внеязыковой действительности; дифференциальные семантические признаки могут, далее, квалифицироваться как морфолого-семантические, или синтаксико-семантические, или лексико-семантические – в зависимости от того, устанавливаются ли они в рамках морфологических, или синтаксических, или лексических конструкций (лингвистических макроединиц). Характерным при этом является то, что дифференциальные признаки (фонологические, морфолого-семантические, синтаксико-семантические и т.д.) могут комбинироваться в пучки, которые составляют содержание соответствующих лингвистических единиц. Классическим в этом отношении может быть признано определение фонологического содержания фонем, данное H.С. Трубецким в 30-х годах:

Подобное понимание содержания лингвистических единиц совершенно чуждо лингвистической географии. Оно чуждо ей, во-первых, потому, что связано с выделением дифференциальных признаков в системе соответствующих противопоставлений (которые остаются вне поля зрения лингвиста-географа), и, во-вторых, потому, что оно не обязательно связано (у фонем оно вовсе не связано) с обозначением явлений или отношений вне-языковой действительности. Для лингвиста-географа естественным представляется понимание содержания языкового факта только в аспекте обозначения последним чего-то, находящегося за пределами языка[357]. С опорой на содержание, понимаемое таким образом, устанавливаются географические варианты (или диалектные синонимы, географические синонимы) – географически дифференцированные слова одного языка, обозначающие одно и то же явление внеязыковой действительности и имеющие одно и то же или близкое значение[358]. Лингвист-аналитик же может говорить о содержании лингвистических единиц и безотносительно к обозначению. По этому поводу можно было бы возразить, что понятие содержания, не связанного с обозначением явлений или отношений внеязыковой действительности, выводится только применительно к фонемам, т.е. ограничивается только областью фонологии. До последнего времени на такое возражение трудно было бы дать аргументированный ответ, так как в других областях лингвистического анализа – морфологии, синтаксисе и лексикологии – исследователи обычно оперировали понятием содержания лишь по отношению к таким языковым фактам, за которыми усматривались обозначаемые ими внеязыковые явления[359]. Под этим углом зрения обычно изучались и все синтаксические единицы, в том числе и элементарные, синтаксически далее не членимые единицы (которые обычно подводятся под понятие членов предложения). Однако при более углубленном изучении последних – в системе противопоставлений, точнее контрастов, возникающих в структуре каждого отдельного предложения, – обнаруживается, что они характеризуются дифференциальными синтаксическими признаками, которые в совокупности составляют их синтаксическое содержание и которые выводятся безотносительно к явлениям внеязыковой действительности (такими дифференциальными синтаксическими признаками компонентов предложений являются ядерность, неядерность, предицируемость, предицирование, зависимость и др., о которых речь еще будет идти ниже)[360]. С учетом указанных фактов (из областей фонологии и синтаксиса) можно утверждать, что понятие содержания, с которым сталкивается лингвист-аналитик, в принципе отличается от понятия содержания (как значения, выводимого обязательно по отношению к чему-то внеязыковому), с которым имеет дело лингвист-географ.

В этой связи следует обратить внимание и на различие в оценках роли формальных признаков, или формы, языковых элементов в лингвистическом анализе, с одной стороны, и в лингвистической географии, с другой. Известно, каким повышенным интересом к изучению формальных признаков лингвистических единиц сопровождалось развитие многих направлений и школ лингвистического анализа в последние десятилетия. Так, изучение фонологического содержания фонем в трудах H.С. Трубецкого и других представителей Пражской лингвистической школы шло параллельно с изучением формальных характеристик фонем – их сочетаемости друг с другом в каждом отдельном языке.

Выделение морфем в структуре слов (частей речи) также повлекло за собой тщательное изучение соответствующих формальных характеристик – сочетаемости морфем (особенно в американской дескриптивной лингвистике). Акцентированием роли формальных признаков отмечены исследования и синтаксических элементов (в частности, в рамках синтаксемного анализа), а также лексических элементов[362]. Ничего подобного не знает лингвистическая география. Можно сказать, проблема формальных признаков, или формы, языковых элементов вообще не возникает в последней (во всяком случае, с такой остротой, с какой она возникает в различных областях лингвистического анализа – фонологии, морфологии, синтаксисе и лексикологии). Если для лингвиста-географа, как говорилось выше, вполне естественно понимание содержания языковых элементов только в аспекте обозначения этими элементами каких-нибудь предметов или явлений внеязыковой действительности, то столь же естественным для него является и трактовка формы только как звуковой оболочки соответствующих языковых элементов (например, слов как географических вариантов или синонимов).

Обратимся теперь к лингвистической стилистике, имея в виду сопоставить используемые в ней понятия содержания и формы с соответствующими понятиями лингвистического анализа. Как отмечалось выше, стилистика изучает языковые явления под углом зрения их принадлежности к тем или иным языковым стилям. Разграничение последних (насколько это вообще возможно) достигается с помощью разного рода синонимов, в том числе синтаксических синонимов – синтаксических конструкций, выражающих одну и ту же мысль, но различающихся тем или иным дополнительным оттенком (или, как часто говорят, имеющих одно и то же или близкое значение). Здесь мы коснемся синтаксических синонимов – в соответствии с тем местом, которое отводится в стилистике изучению синтаксических явлений (заметим, что в лингвистической географии синтаксические явления либо вовсе не изучаются, либо изучаются в очень ограниченной степени). Для начала воспользуемся следующими двумя примерами синонимических синтаксических конструкций:

и

It was in Budapest that the second World Youth Festival took place

Рассмотрим указанные две синтаксические конструкции как объекты лингвистического анализа, с одной стороны, и стилистики, с другой. Лингвист-аналитик интересуется внутренней организацией этих конструкций, их синтаксической структурой. Например, в первой из них (The second World Youth Festival took place in Budapest) он обнаруживает такие синтаксические связи (и только такие синтаксические связи), на базе которых выделяются речевые отрезки, являющиеся далее нечленимыми синтаксическими элементами; во второй (It was in Budapest that the second World Youth Festival took place) он отмечает наличие еще иной синтаксической связи, а именно такой, на базе которой выделяются два компонента, синтаксически далее членимые (ими являются два связанных с помощью союза that предложения – главное и придаточное); и на этом основании он относит первую и вторую конструкции к различным синтаксическим единицам. Лингвист-стилист же вовсе не интересуется внутренней организацией этих конструкций – их синтаксической структурой как таковой. Он лишь констатирует, что они являются синтаксическими образованиями и что, следовательно, их можно назвать синтаксическими (а не морфологическими или лексическими) синонимами. Доказательством того, что структура синтаксических конструкций остается фактически вне поля зрения исследователя-стилиста, является то, что объединенными в качестве синонимов оказываются весьма различные по своей синтаксической структуре образования.

Из сказанного явствует, что лингвистический анализ и стилистика строятся на совершенно различных основаниях. Принципиально различным является прежде всего понимание содержания тех единиц, с которыми исследователь имеет дело в лингвистическом анализе и в стилистике. Изучая внутреннюю организацию (синтаксическую структуру) указанных выше конструкций, лингвист-аналитик устанавливает их содержательные характеристики, каковыми являются те синтаксические связи, которые наличествуют между элементами этих конструкций, и сами эти элементы. Это значит, что содержание синтаксических конструкций как объектов лингвистического анализа выводится из самой языковой действительности (определяется в системе противопоставлений, членами которых могут быть как синтаксические связи, так и элементы, выделяемые на базе этих связей). Совершенно иначе обстоит дело в отношении единиц, изучаемых в стилистике: их содержание (мысль или понятие) выводится из внеязыковой действительности, а именно из сферы мышления, т.е. является чисто смысловым (мыслительным) содержанием. Для того, чтобы констатировать, что, например, конструкции The second World Youth Festival took place in Budapest и It was in Budapest that the second World Youth Festival took place являются синонимичными (обозначают одну и ту же мысль), вовсе не требуется рассматривать их или их составные части по отношению к другим языковым явлениям. Иными словами, при установлении синонимии отсутствует опора на факты языка (отсутствует система языковых противопоставлений). Однако из этого не следует, что при изучении стилистических средств языка можно игнорировать их содержательную сторону (которая не входит в компетенцию лингвиста). Игнорирование смыслового содержания стилистических средств было бы равнозначно лишению стилистики ее объектов исследования[364].

Поскольку содержание стилистических единиц целиком выводится из внеязыковой действительности, т.е. является нелингвистической категорией (является смысловым содержанием), постольку весь «пафос» стилистики как лингвистической науки должен быть направлен на изучение их внешней, формальной стороны, на выявление особенностей языкового выражения[365]. При этом языковое выражение не должно иметь характер индивидуальной особенности, свойственной, например, стилю отдельного писателя (изучение индивидуальных особенностей стиля отдельных писателей входит в задачи стилистики литературоведческой, которой мы здесь не касаемся). В этом отношении показательными являются приведенные выше примеры английских синтаксических конструкций (The second World Youth Festival took place in Budapest; It was in Budapest that the second World Youth Festival took place). Трактуя их как синтаксические синонимы (синтаксические образования, имеющие одно и то же смысловое содержание, т.е. выражающие одну и ту же мысль), лингвист-стилист отмечает, что они различаются экспрессивным, точнее эмфатическим оттенком, выражаемым во втором примере с помощью оборота it is … that. Данный оборот относится к числу типичных средств выражения эмфазы в английском языке (например, в публицистическом стиле), и поэтому рассмотрение случаев этого рода должно входить в задачи стилистики английского языка (как лингвистической дисциплины). Теперь обратим внимание на то, как изучаются указанные конструкции со стороны их формальных особенностей в синтаксисе (одной из областей лингвистического анализа). В частности, лингвист-синтаксист не станет говорить об обороте it is …that во втором случае, но он выделит, с одной стороны, сочетание it is (was) как составную часть одного из двух связанных между собой предложений (причем – такую часть, которая включает в себя финитную форму глагола – формальный показатель предложения) и, с другой – союз that (входящий в состав второго предложения), с помощью которого выражается синтаксическая связь между двумя предложениями. Таким образом, то, что в стилистике формально рассматривается в единстве (как некий оборот), в лингвистическом анализе расщепляется на отдельные части (соответственно упомянутым выше содержательным характеристикам – синтаксическим связям и элементам, применительно к которым эти связи устанавливаются).

Говоря о содержании и форме синтаксических конструкций – объектов лингвистического анализа, с одной стороны, и стилистики, с другой, следует подчеркнуть, что не только форма, но и содержание первых является лингвистической категорией (в отличие от содержания вторых) и поэтому входит в компетенцию лингвиста-аналитика. Чтобы полнее раскрыть специфику содержания синтаксических конструкций именно как лингвистических единиц (объектов лингвистического анализа), воспользуемся еще следующими двумя примерами из русского языка – так называемыми действительным и страдательным оборотами, которые рассматриваются в стилистике в качестве синтаксических синонимов, обладающих несколько различными выразительными возможностями:

и

Лингвистическое содержание данных синтаксических конструкций-предложений составляют их внутренние синтаксические связи и выделяемые на базе этих связей синтаксические элементы. Синтаксические связи в том и другом случае совпадают: одна из них является предикативной или, точнее, социативно-предикативной, т.е. такой синтаксической связью, которая обладает способностью создавать предложение («предикативность», ср. Ученик прочитал, Книга прочитана) и одновременно характеризуется тем, что связывает два элемента, в одинаковой мере предполагающие друг друга («социативность»); другая же синтаксическая связь является непредикативной субординативной, т.е. такой синтаксической связью, которая лишена способности создавать предложение («непредикативность») и характеризуется при этом тем, что в одностороннем порядке связывает один элемент с другим («субординативность»). Что касается синтаксических элементов, то они дифференцируются в зависимости от того, членами каких противопоставлений – контрастов (противопоставлений в синтагматическом плане) или оппозиций (противопоставлений в парадигматическом плане) – они являются. Как члены противопоставлений первого рода синтаксические элементы в обоих предложениях совпадают, как члены же противопоставлений второго рода они не совпадают. Если назвать синтаксические элементы первого рода компонентами предложения, а синтаксические элементы второго рода – синтаксемами, то выявляется следующая картина:

1) в том и другом предложении выделяются ядерный предицируемый компонент (ученик, книга), ядерный предицирующий (прочитал, прочитана) и неядерный зависимый компонент (книгу, учеником);

2) в том и другом предложении наличествуют агентивная синтаксема (ученик, учеником) и объектная синтаксема (книгу, книга), однако третьей синтаксемой в первом предложении является активная (прочитал), а во втором – пассивная синтаксема (прочитана).

Следовательно, тождественные по синтаксическим связям и компонентному составу, рассматриваемые два предложения различаются синтаксемным составом, а это значит, что их лингвистическое содержание различно[367].

Итак, представляется необходимым разграничивать смысловое (мыслительное) содержание, с которым в стилистике связано понятие синтаксической синонимии, и лингвистическое содержание как категорию лингвистического анализа. Устанавливая синонимию предложений Ученик прочитал книгу и Книга прочитана учеником на основе общности их смыслового содержания, лингвист-стилист игнорирует тот факт, что глагольные элементы в данных предложениях (прочитал, прочитана) имеют различную синтаксическую семантику (наделены различными синтаксико-семантическими признаками); лингвист-аналитик же не может пройти мимо этого факта, так как при изучении синтаксических элементов он опирается на синтаксические связи в структуре данных предложений (прочитал и прочитана как синтаксические элементы должны изучаться с учетом их связи с элементами ученик и книга, т.е. на основе предикативной связи). Лингвиста-стилиста не интересуют системы языковых противопоставлений, членами которых являются элементы данных предложений; ему важно лишь знать, какое смысловое содержание может соответствовать отдельному члену предложения (субъект и объект действия выражаются подлежащим и дополнением, действие – сказуемым и т.д.). Поэтому лингвиста-стилиста может удовлетворить традиционное понятие члена предложения, определяемого во всех случаях через посредство обозначаемого (внеязыковой действительности). Лингвист-аналитик же, изучая синтаксические элементы в рамках соответствующих противопоставлений (контрастов или оппозиций) и устанавливая таким образом их дифференциальные признаки, приходит фактически к расщеплению традиционного понятия члена предложения на две элементарные синтаксические единицы, одна из которых названа выше компонентом предложения, другая – синтаксемой. При этом компоненты предложения выделяются безотносительно к обозначаемым (они характеризуются дифференциальными синтаксическими признаками ядерности или неядерности, предицируемости или предицирования, зависимости и др.), синтаксемы же выделяются с учетом обозначаемых (ср. дифференциальные синтаксико-cемантические признаки агентивности, объектности и др.). Однако обозначаемые в случаях этого рода устанавливаются на основе синтаксических связей, рассматриваются сквозь призму последних (поэтому дифференциальные признаки синтаксем и именуются синтаксико-семантическими, а не просто семантическими признаками). Так, в частности, выводятся синтаксико-семантические признаки активности и пассивности применительно к элементам прочитал и прочитана в предложениях Ученик прочитал книгу и Книга прочитана учеником. Для стилистики же различие между членами предложения – сказуемыми прочитал и прочитана несущественно: в том и другом случае их смысловое содержание сводится к выражению действия и поэтому данные предложения рассматриваются как синонимы.

Подведем некоторые итоги. Проблема содержания и формы решается совершенно различно лингвистом-аналитиком, лингвистом-стилистом, а также лингвистом-географом. Для лингвиста-аналитика содержание лингвистических единиц обусловливается системой связей или отношений, устанавливаемых в пределах того или иного уровня данного языка, при этом оно не обязательно связано с обозначением соответствующими лингвистическими единицами внеязыковой действительности. Для лингвиста-стилиста, а также лингвиста-географа содержание не обусловливается системой связей или отношений внутри данного языка, но оно обязательно связано с обозначением соответствующими единицами внеязыковой действительности. При этом есть основания полагать (это требует дальнейшего углубленного изучения), что в лингвистической стилистике содержание сводится к обозначению сферы мыслей или понятий (ср. выделение синтаксических синонимов на основании выражения ими одних и тех же мыслей), в лингвистической географии же содержание может рассматриваться как обозначение тех или иных предметов, явлений окружающей действительности. (Этим, по-видимому, объясняется тот факт, что лингвистическая география делает акцент на изучении «словарной географии» и не затрагивает или почти не затрагивает, в отличие от лингвистической стилистики, синтаксических конструкций.) Соответственно и форма предстает в разных аспектах перед лингвистом-географом, лингвистом-стилистом и лингвистом-аналитиком (ср. изучение сочетаемости фонем, морфем и т.д. как задачу, вставшую перед лингвистом-аналитиком, но не перед лингвистом-географом или лингвистом-стилистом и др.). Все это говорит о том, что проблема содержания и формы не имеет единого решения для лингвистики в целом, что ее нужно решать дифференцированно, с учетом существования разных лингвистических наук. Следует, однако, заметить, что выделение разных лингвистических наук, в частности лингвистического анализа, лингвистической стилистики и лингвистической географии, не означает полного обособления каждой из них, т.е. не влечет за собой разделения лингвистики на ряд несвязанных между собой наук. Напротив исследовательская практика показывает, что лингвистические науки, изучая явления естественных языков под разными углами зрения, могут и должны развиваться в тесном взаимодействии друг с другом. Однако для того, чтобы это взаимодействие было более успешным, нужно четко разграничить теоретические понятия и обусловленные ими методы исследования, специфичные для разных лингвистических наук.

Важно также обратить внимание на следующее. Дифференцированный подход к постановке и решению проблемы содержания и формы в лингвистике позволяет внести некоторую ясность в очень запутанный (широко обсуждаемый после работ Ф. де Соссюра и Л. Ельмслева) вопрос о знаковой природе естественных языков. Как известно, в этом вопросе наблюдается столкновение двух совершенно различных точек зрения: согласно одной из них, естественный язык представляет собой некую семиотическую систему (и лингвистика рассматривается как часть более общей науки, именуемой семиологией или семиотикой); согласно же другой точке зрения, язык не является семиотической системой. Если иметь в виду языковые явления как объекты лингвистической стилистики или лингвистической географии, то применительно к ним первая точка зрения может иметь некоторое основание, так как содержание (значение) здесь всегда связано с обозначаемыми мыслями, понятиями или предметами, явлениями окружающей действительности. Если же иметь в виду языковые явления как объекты лингвистического анализа, то у автора этих строк нет никаких сомнений в том, что их нельзя свести к системе знаков, так как содержание далеко не всех лингвистических единиц выводится с учетом обозначаемой внеязыковой действительности. Соответственно, в рамках лингвистического анализа представляется неоправданным и то особое акцентирование формальной стороны (выражения), которым сопровождалось развитие знаковой теории в лингвистике. Иное дело – лингвистическая стилистика: поскольку внутренняя, содержательная сторона изучаемых ею языковых фактов представляет собой нелингвистическую категорию, постольку вполне правомерным является тот особый акцент, который ставится здесь на изучении внешней, формальной стороны. В рамках же лингвистического анализа (в частности, в областях фонологического и синтаксического анализа, которых мы коснулись выше) как формальная, так и содержательная сторона изучаемых языковых фактов являются лингвистическими категориями и как таковые в равной мере требуют пристального внимания со стороны исследователя.

Понимание языка как системы знаков, а единиц языка и их комбинаций соответственно как различного рода знаков получило за последние десятилетия широкое распространение в теоретическом языкознании. При таком подходе к языку и его единицам понятия знака и единицы языка (исключая фонему) по сути дела совпадают. В частности, тождественными оказываются понятия знака и слова. Несмотря на довольно обширные исследования этой проблемы, целый ряд моментов остается не вполне ясным. Так, в частности, при отождествлении слова и знака остается невыясненным соотношение таких свойств знака, как конвенциональность и немотивированность с отражательным характером значения и понятия, выражаемых словом. Требуется дальнейшее изучение проблемы знаковости языка и понимания слова как знака в гносеологическом плане.

Настоящая статья представляет собой попытку рассмотрения проблемы знаковости языка в свете марксистско-ленинской гносеологии. Рассмотрение проблемы знаковости в языке в свете теории отражения предполагает анализ понятия знака вообще и основных единиц языка (слова, морфемы, фонемы) в аспекте этой теории с последующим сопоставлением свойств знака и свойств единиц языка.

Теория отражения, органически связанная с материалистическим пониманием мира, является основой теории познания диалектического материализма, поскольку, как подчеркивал В.И. Ленин,

Неоднократно обращаясь к проблеме отражения внешнего мира в понятиях и представлениях людей и применяя принцип отражения к анализу всех форм познания и человеческого знания вообще, В.И. Ленин подробно обосновал и развил теорию отражения в своих работах и прежде всего в таких как «Материализм и эмпириокритицизм» и «Философские тетради».

Согласно ленинской теории отражения, ощущения, восприятия и представления субъекта являются результатом воздействия материи на органы чувств и представляют, как говорил В.И. Ленин, «субъективный образ объективного мира». В соответствии с этим понятия и представления людей, как и все мышление, суть приблизительные копии, снимки, образы объективной реальности.

Подчеркивая, что сущностью отражения является образование в мозгу человека копий, снимков, образов и т.п., Ленин никогда не сводил отражение к буквальному зеркальному отображению. Он отмечал, что

и что

Согласно В.И. Ленину, образование значений слов, во-первых, есть отражение и, во-вторых, не сводится целиком к «зеркально-мертвому» отражению,

Главное в ленинском понимании принципа отражения заключается в признании:

а) детерминированности отображения отображаемым и

б) вытекающего отсюда соответствия отображения отображаемому или причинной связи отображения с отображаемым.

В.И. Ленин четко противопоставлял отражательные категории: ощущение, образ, представление и т.п. знакам или символам. Критикуя «теорию символов» (или иероглифов) Гельмгольца за уступки агностицизму, В.И. Ленин писал:

Знаки или символы для В.И. Ленина, таким образом, не имеют «никакого сходства» с соответствующими вещами.

Таковы, как мне кажется, некоторые основные положения теории отражения, с учетом которых ниже будет рассмотрена проблема знаковости языка.

Рассмотрение знаковости языка с точки зрения марксистской гносеологии требует анализа с позиций теории отражения ряда основных идей о знаковости языка Ф. де Соссюра, основателя современной теории знаковости языка, на которую ссылаются почти все авторы, касающиеся проблемы знаковости.

В лингвистической литературе широко распространено пирсовское определение знака, согласно которому знак есть

т.е. знаком является все – по чему можно судить о чем-либо другом. Определение Пирса включает в число знаков широкий круг объектов, которые классифицируются на три группы:

1) знаки – изображения (icon),

2) знаки – индикаторы (index) и

3) знаки – символы (symbol).

Иногда эти три группы знаков объединяют в две:

1) знаки, связанные с тем, что они обозначают причинными отношениями или отношениями детерминации и

2) знаки, не связанные с тем, что они обозначают, причинными отношениями или отношениями детерминации[375].

К числу первых относят различного рода признаки или симптомы каких-либо явлений (дым в лесу как признак костра и т.п.), а также различного рода изображения предметов – фотографии, отпечатки пальцев и т.п.

С нашей точки зрения, понятие «знак» в научной литературе употребляется слишком широко. Термин знак обозначает как собственно «условные знаки», так и «безусловные знаки», т.е. различного рода признаки и свойства предметов, по которым мы судим о предметах.

Знаками в терминологическом смысле слова, по-видимому, целесообразно называть предметы, которые обозначают другие предметы не в силу своих природных свойств, а в силу того, что они, эти предметы, наделены людьми свойством обозначать какие-то другие предметы. Такие знаки являются условными знаками, поскольку кто-то уславливается (сознательно или стихийно) об их знаковом использовании. Знак вообще можно определить как некоторый кусочек материи, отвечающий двум требованиям: во-первых, он обозначает нечто, находящееся вне его и, во-вторых, не связан с обозначаемым естественной или причинной связью. Тем самым знак обладает:

а) знаковой функцией (указание на что-либо) и

б) свойством конвенциональности.

Что касается «безусловных знаков», то они, по сути дела, являются различными признаками и симптомами каких-либо предметов или явлений. Такого рода предметы являются не знаками, а именно признаками или изображениями (близко или отдаленно сходными) других предметов. Поэтому они и связаны с этими предметами причинными отношениями или отношениями сходства. Поскольку же они позволяют судить о чем-либо находящемся вне их, постольку, по-видимому, можно говорить об их знаковом использовании.

Однако знаковое использование отнюдь не превращает предмет в знак. Во всех тех случаях, когда мы по следствию судим о недоступной прямому наблюдению или восприятию причине, по-видимому, возникает ситуация, сходная со знаковой ситуацией, что, однако, не дает оснований называть следствие знаком причины. Признак или свойство предмета уподобляются знаку лишь в том случае, когда воспринятыми могут быть лишь данные признак или свойство, а сам предмет в целом находится вне прямого восприятия. Так, дым от непосредственно воспринимаемого костра не является знаком костра, поскольку костер воспринимается не через дым. Когда же дым свидетельствует о невидимом костре, дым выступает как указатель костра (безусловный знак). В этом случае имеет место знаковое использование дыма, который выступает как знак костра не в силу того, что ему приписано свойство быть указателем костра, а именно благодаря своему качеству дыма, как атрибута костра. При этом дым остается естественным признаком костра, является следствием горения.

Можно сказать, что всякий признак, отделенный от предмета и позволяющий судить о предмете заочно, или признак, позволяющий судить о скрытых свойствах предмета, приобретает знаковое использование, оставаясь признаком и не превращаясь в условный знак, или собственно знак.

Что касается условных знаков, или собственно знаков, то предметы, используемые в качестве знаков, не имеют, как уже говорилось, причинных отношений или отношений сходства с тем, что они обозначают. По этим предметам (по их собственным свойствам) мы не можем судить о чем-то, находящемся вне их. Однако с помощью этих предметов мы можем обозначить другие предметы, не будучи в состоянии судить о свойствах этих предметов. Функцией обозначения обладают в частности названия – звуковые комплексы, которые состоят в чисто конвенциональных отношениях с тем, что они обозначают. К. Маркс говорил:

Название есть условный знак, который сам по себе, не раскрывая свойств обозначаемой вещи, вызывает образ или представление об этой вещи и тем самым выполняет важную познавательную функцию.

Весь круг предметов, относимых на основании пирсовского определения знака к знакам, видимо следует разделить на не-знаки, имеющие знаковое использование, и собственно знаки. Такое разделение находится, как представляется, в соответствии с теорией отражения.

Анализируя знаки и их функции, обычно имеют в виду знаки второго рода (условные знаки, или собственно знаки). Именно эти знаки обладают свойством произвольности или немотивированности. Произвольность знака предполагает, что отношения между предметом, используемым в качестве знака, и тем, что обозначают, являются чисто конвенциональными[377] в том смысле, что любой предмет может служить обозначением любого другого предмета. (Ср.: «знак» первого вида – кашель сам по себе не является признаком хорошего аппетита, но является признаком простуды или другой болезни. Можно, однако, условиться, что покашливание будет свидетельствовать о хорошем аппетите. В этом случае кашель превращается в настоящий знак.)

Совокупности знаков могут образовывать знаковые системы. Семиотическими, или знаковыми, системами являются системы, элементы которых суть знаки в собственном смысле слова (а не системы, элементы которых, не являясь знаками, обнаруживают знаковое использование).

Язык является типичной семиотической или знаковой системой, поскольку звуковые отрезки, являющиеся оболочками морфем и слов, выражают некоторые смыслы (или значения) не в силу своих природных свойств, а в силу того, что им приписано свойство выражать эти смыслы или значения.

Звуковые оболочки морфем и слов, следовательно, являются знаками. Они отвечают двум условиям знака. Однако звуковая оболочка слова (морфемы) не равна слову (морфеме). Слово, как это установлено и принято в языкознании, является двусторонней единицей, состоящей из звучания и некоторого смысла (значения). Как двусторонняя сущность слово является единицей языка. Ню является ли слово знаком?

В силу того, что единицы языка (фонема, морфема, слово и т.д.) весьма сильно различаются, обладают разными свойствами и разным назначением в языке, природу этих единиц с точки зрения их знаковости, по-видимому, следует анализировать дифференцированно.

Проблема знака в языке сосредоточена вокруг трех понятий: вещь, смысл, звуки. Дать ответ на эту проблему – значит выяснить соотношение звуков, смысла и вещей.

Соотношение вещи, мысли и звука интересовало еще античных философов[378], ибо это, видимо, один из основных онтологических вопросов языка. Проблема эта получала разнообразное решение. Тем не менее она остается одной из центральных проблем теории языка и в современном языкознании.

Три компонента, вещь – мысль – звук, свидетельствуют о наличии «знаковой ситуации» примерно в том виде, как она понимается в современной семиотике.

Мысль предполагает некое мыслящее существо, а вещь и звук представляют два предмета, из которых второй (звук) используется как обозначение (название) первого (вещи). Это обозначение производится мыслящим существом. Звук в этой ситуации выступает как знак.

Знак вообще есть, как уже говорилось, указатель, условное (конвенциональное) обозначение чего-либо. Природа знака не предопределена природой обозначаемого предмета[379]. Связь между ними устанавливается на основе сознательного или бессознательного соглашения. Человека, которому объяснили, что предмет A обозначает предмет B, можно считать присоединившимся к некоторому общественному соглашению.

Чтобы обозначить что-либо, знак должен быть чувственно воспринимаем, т.е. материален. Материальность есть обязательная черта знака[380]. Не будучи чувственно воспринимаем, знак не может выполнять своей основной функции – указания на что-либо или обозначения чего-либо. Вне материи знак не существует[381].

Однако тот или иной «кусочек материи» становится знаком только после того, как он наделен свойством указывать на что-то или обозначать что-то. Характер «кусочка материи», т.е. его субстанциональная природа в принципе безразлична для использования этого «кусочка» в качестве знака. Но для знака совершенно не безразлично само наличие материальной субстанции. Иногда же нерелевантность характера материальности знака (вида материи знака) принимают за нерелевантность материальности знака вообще[382]. Мы утверждали, что «кусочек материи» становится значимым лишь после того, как ему припишут свойство что-либо обозначать. Тем самым у «кусочка материи» появляется «значение».

Большинство лингвистов определяют знак как некоторое единство звучания и значения[383]. Такое понимание знака, как представляется, восходит к соссюрианскому определению знака как двусторонней сущности, включающей означающее и означаемое (у Ф. де Соссюра, как известно, означающее не сам звук, а его образ в мозгу, означаемое – образ предмета в мозгу. Тем самым знак по Соссюру есть двусторонняя психическая сущность). Понимание знака как двусторонней сущности возникло, как нам кажется, в результате анализа слова, которое как раз и является (это общепризнано) двусторонней сущностью: соединение звучания и значения.

Правомерно ли считать, что «знак вообще» включает в себя значение или что «знак есть и означающее и означаемое?» Не вернее ли считать, что знак есть только указатель, а означаемое есть то, на что указывает знак?

При решении проблемы знака определились два полемизирующих лагеря: те, кто считает знак двусторонней сущностью и те, кто считает знак односторонней сущностью[384].

Признание знака односторонней сущностью, а слова двусторонней сущностью ведет к тому, что знаком в языке признается не слово в целом, а лишь его звуковая оболочка. Отстаивая эту точку зрения, в свое время мы отмечали, что тезис знаковости слова как единства звучания и значения вступает в противоречие с фактом включения в слово значения. Значение слова в соответствии с теорией отражения рассматривалось как отражательная категория, однородная с понятием, хотя и не тождественная понятию[385]. Если считать, что значение есть отражательная категория, то, следовательно, оно мотивировано отображаемым явлением (или явлениями). В силу своей мотивированности значение не позволяет слову в целом быть немотивированным, или произвольным, явлением. Произвольным, или немотивированным, в слове остается только его звучание, связь которого со значением слова произвольна.

По этой причине, с нашей точки зрения, такая характеристика знака, как произвольность, неприменима к слову в целом.

Рассмотрим теперь ближе проблему двусторонности и односторонности знака вообще и слова в частности в связи с проблемой значения знака и слова, а также в связи с проблемой «произвольности».

Защищая концепцию двусторонности знака и ссылаясь на Ф. де Соссюра, Л.А. Абрамян пишет, что

Сам Ф. де Соссюр по этому поводу говорит следующее:

В этом высказывании явно имеет место экстраполяция понятия произвольности связи означающего и означаемого на знак в целом («поскольку под знаком мы разумеем целое»), который, как явствует из цитаты, понимается в целом как нечто произвольное.

Любопытно отметить, что, иллюстрируя принцип произвольности знака в языке, Ф. де Соссюр фактически иллюстрирует произвольность означающего (звуков):

Далее у Соссюра проскальзывает сведение знака в языке только к означающему:

Здесь уже совершенно определенно видна мысль, что знак – это то, что обозначает, а не обозначающее и обозначаемое, взятые вместе. Это положение расходится с утверждением Соссюра о двусторонности языкового знака.

Если в высказываниях Соссюра можно видеть некоторую непоследовательность в отношении того, что считать знаком, то в последующих работах, ссылающихся на соссюрианское понимание знака, знак понимается только как двусторонняя сущность[390]. Признавая двусторонний характер знака, Л.А. Абрамян говорит о произвольности знака, понимая под произвольностью знака только произвольность связи двух его сторон. При этом он допускает, что отдельные стороны знака (например, значение, если им считать понятие) не являются чем-то условным, или произвольным. Согласно Л.А. Абрамяну,

Получается, что слово есть знак, знак есть условность (см. последнюю фразу приведенной цитаты), значит слово есть условность, а важнейшая сторона слова понятие не есть условность. Для нас это значит, что слово в целом, как включающее в себя понятие, не есть знак. Но, может быть, это всего лишь спор о терминах, поскольку Л.А. Абрамян, так же как и мы, считает, что понятие не есть условность или что-то произвольное?

Дело, однако, заключается в том, что, согласно Л.А. Абрамяну, значение знака вообще и значение слова в частности не есть понятие или что-то однородное с понятием, а есть «отношение знака к предмету обозначения»[392]. Выдвигая этот тезис, Л.А. Абрамян на иной основе, чем Ф. де Соссюр устанавливает «изоморфность» понятия знака и понятия слова и признает слово в целом знаком.

Определяя значение слова как отношение или отнесенность, Л.А. Абрамян солидаризуется с рядом отечественных лингвистов (Е.М. Галкина-Федорук, Г.П. Щедровицкий, Р.А. Будагов, А.С. Чикобава, А.С. Мельничук). В качестве примера приведем формулировку Р.А. Будагова:

С нашей точки зрения, позиция Р.А. Будагова не дает достаточного основания рассматривать значение слова лишь как «связь слова с понятием»

Р.А. Будагов, употребив не точную и потому не верную, с нашей точки зрения, формулировку о том, что значение слова есть связь звучания слова с отображением предметов в сознании (т.е. с понятием), в то же время говорит об отражении предметов в значении слов. Иначе говоря, по Р.А. Будагову, значение есть некоторое отражение.

Но именно против такого понимания значения выступает Л.А. Абрамян:

Согласно Л.А. Абрамяну, признание за значением отражательного характера приводит к отождествлению значения с понятием, а

По его мнению, «принятие значения слова за идеальное отражение» неизбежно ведет к признанию тезиса о том, что «язык и есть сознание».

В последнем высказывании Л.А. Абрамян затрагивает очень сложный с гносеологической точки зрения вопрос о том, каким образом идеальное, которое представляет собой функцию мозга (а отражение и есть такое идеальное), может «существовать» на базе неживой материи, например звуков. Эта проблема должна быть рассмотрена особо в свете теории отражения и теории информации. Заметим здесь, что идеальное, чем является значение, существует в мыслящем мозгу. Звучание же, существуя объективно вне субъекта, есть средство указания на это идеальное и тем самым есть средство его сохранения и передачи.

Можно констатировать, что тезис о двусторонности знака и соответственно, о знаковости слова в целом (а не только его звучания, как утверждаем мы) обосновывается путем признания знакового значения отношением знака к предмету обозначения.

В свете этого тезиса отпадает необходимость говорить о том, что, если знак в целом произволен, то его стороны могут быть непроизвольны. Все как будто бы встает на свои места, поскольку значение знака есть отношение или связь обозначающего и предмета обозначения, а эта связь собственно является произвольной.

Предположим, что мы согласимся с положением о том, что значение знака вообще и слова как знака в частности есть отношение, связь, или отнесенность к предмету обозначения.

В таком случае возникает вопрос, чем различаются отношения звуков с-т-о-л, с-т-у-л, д-о-м и т.п. и соответствующих предметов обозначения (будь то понятия о предметах или сами предметы)?

Вряд ли возможно указать, чем характер отношений этих звуковых комплексов к предметам обозначения различен. Рассмотрим схему:

{с-т-о-л ← отнесенность (связь, отношение) → «стол» (понятие) ↔ «стол» (реальные столы)

с-т-у-л ← отнесенность (связь, отношение) → «стул» (понятие) ↔ «стул» (реальные стулья)

д-о-м ← отнесенность (связь, отношение) → «дом» (понятие) ↔ «дом» (реальные дома)}

В трех приведенных случаях, по-видимому, следует говорить о том, что характер отнесенности соответствующих звуковых комплексов к предмету обозначения принципиально одинаков. Во всех трех случаях мы имеем одни и те же компоненты: звуки, понятия, реальные предметы. Структура, т.е. схема зависимостей, во всех случаях изоморфна, что наглядно иллюстрируется нашим чертежом. Чем же различаются эти три случая? Они различаются своими компонентами:

а) звуками (с-т-о-л, с-т-у-л, д-о-м);

б) выражаемыми понятиями («стол», «стул», «дом»);

в) обозначаемыми реальными предметами (класс столов, класс стульев, класс домов).

Различие знаков определяется не тем, что у них разные отношения с предметами обозначения (в широком смысле – с означаемым), а тем, что разные знаки представлены разными комплексами звуков, иначе говоря, они различаются своим материальным обликом и тем, что у них имеются различные обозначаемые. Ведущая роль в различении знаков принадлежит означаемому.

Нужно более подробно рассмотреть строение и состав означаемых, поскольку «значение» знака связывается именно с понятием означаемого.

В общей форме отношение между знаком и означаемым можно изобразить в виде следующей схемы:

знак (означающее)	означаемое
с-т-о-л (звуковая материя)	«стол» (понятие)	«стол» (реальное множество столов)
	сознание
	мозг

В конечном итоге знаки используются для обозначения тех или иных конкретных предметов (на схеме: конкретные столы).

Связь между знаком, который представляет собой конкретный предмет (на схеме: звуки с-т-о-л) и предметом обозначения устанавливается сознанием (человека или совокупности людей), которое вырабатывает понятие или представление об обозначаемом предмете. Это понятие или представление опосредствует связь между двумя предметами – знаком и предметом обозначения. Понятие само входит в обозначаемое знаком. Благодаря наличию понятия, в котором отражен «стол вообще» или класс конкретных столов, знак может быть указателем любого конкретного стола. Понятие есть продукт сознания, который служит посредником между конкретным знаком и конкретным предметом[398]. Общественная практика закрепляет понятие за знаком, придает знаку обобщающий характер (т.е. делает его приложимым к любому предмету данного класса, отраженного в понятии) и становится значением знака.

В нашем рассуждении простоты ради понятие было приравнено к значению (или наоборот значение приравнено к понятию). Между категорией понятие и категорией значение тем не менее следует проводить различие.

Общим для этих двух категорий является то, что обе они суть отражательные категории.

Собственно это и позволило нам временно приравнять их. Различие между понятием и значением состоит в том, что значение есть «упрощенное понятие», есть стабильное в понятии, есть тот минимум признаков понятия, который необходим, чтобы данный знак приобрел общественную значимость.

В термине значение есть тот минимум признаков понятия, который делает слово понятным и позволяет ему функционировать в речи. С учетом этих ограничений значение можно определять как категорию однородную[399] с понятием.

Что касается термина понятие, то это логическая категория, обозначающая одну из форм мышления, в которой осуществляется обобщенное отражение того или иного класса предметов. Содержание и объем понятия все время меняются по мере углубления знания людей о внешнем мире. Так, например, изменяется содержание понятия «движение». Для существования слова «движение» вполне достаточен какой-то минимум более или менее постоянных признаков понятия «движения», который закрепляется за данным звуковым комплексом в виде его значения. Разумеется, значения также меняются, хотя и не так быстро, как понятия.

Благодаря наличию значения у слова движение этим словом могут пользоваться люди, которые отнюдь не представляют себе ясно научное содержание понятия «движения».

Схематически соотношение значения и понятия можно изобразить следующим образом:

{звуковая материя → знак

значение →

понятие →}

Характеристика значения как отражательной категории однородной с понятием, как будто бы противоречит таким случаям, когда, по выражению В.А. Звегинцева, невозможно «докопаться до понятийной основы слова». Отметив интерес лингвистов и философов к проблеме связи лексического значения с понятием, В.А. Звегинцев пишет:

«Ведь даже не вооруженному никакими лингвистическими знаниями глазу ясно, что эти отношения (т.е. значений и понятий. – В.С.) строятся далеко не равнотипным образом у таких слов, как душенька, у которого до понятийной основы и не докопаешься, и монада, „значение“ которого полностью растворяется в научном понятии»[400].

Случаи типа душенька относятся к случаям переносного, метафорического употребления слов. Эти случаи всегда производны, вторичны (а то и третичны) по отношению к нормальным случаям, составляющим основу всякого языка. Это особая проблема, от которой временно можно отвлечься, разбирая исходное устройство единиц языка с точки зрения знаковости. Здесь можно лишь отметить, что независимо от происхождения слова душенька и его значения, можно считать, что в значении этого слова отражается совокупность признаков определенного класса или группы людей. Обобщенный характер значения этого слова позволяет использовать его для обозначения любого человека, обладающего этими признаками и входящими в данный класс. В семантическом плане слово душенька можно считать однородным со словом монада. Конечно, однородность их значения понимается только в смысле свойств отражательности. Нельзя, однако, не согласиться с В.А. Звегинцевым, что в случае душенька и монада надо говорить о разных типах значения слов.

Итак, значение есть общественно приписанное данному знаку означаемое. Значение есть отражательная категория. Значение опосредствует (будучи само означаемым) связь знака (кусочка материи) с обозначаемым предметом (классом предметов).

В этом и только в этом смысле значение выступает как форма связи знака и обозначаемого предмета. При таком понимании связи знака и означаемого мы можем говорить о том, что знаки различаются своими значениями или формой связи с обозначаемыми.

4

Всякий знак безусловно односторонен в смысле противопоставленности тому, что обозначается этим знаком. То, что обозначается знаком, имеет, как было показано выше, сложное строение. Означаемое состоит из мыслительного содержания, приписываемого знаку, и класса реальных предметов, которые знаком обозначаются. Включение в знак всего того, что входит в понятие «обозначаемое», заставляет нас говорить уже не о знаке, а о знаковой ситуации (или о какой-либо разновидности знаковой ситуации).

Значение знака есть именно то, что обозначается или выражается с помощью знака[401]. Красный свет (знак) светофора обозначает идею «запрета», но сама эта идея в состав этого знака не входит. Именно для обозначения этой идеи используется знак «красный цвет», но мог бы быть использован и любой другой знак.

В известном смысле, по-видимому, чисто условно, мы можем все же говорить о двусторонности знака, если понимать под второй стороной знака свойство, которое приписывается материальному предмету обозначать что-то существующее вне данного материального предмета. Это свойство, рассмотренное как атрибут «кусочка материи», при восприятии знака заставляет сразу же «всплыть» и его значение (всегда общественно значимое в данном коллективе).

Воспринять «кусочек материи» как знак, это значит сразу же воспринять и его значение. Воспринять значение знака – это значит вызвать в своем сознании ассоциируемое с этим «кусочком материи» значение. «Кусочек материи» является опорой для данного значения. В языке опорой для значения являются звуковые отрезки. Ассоциация звука и значения настолько тесна, что атрибутом знака становится не только его способность, свойство выражать это значение, но само данное значение. Это значение, как уже говорилось, придает знаку всеобщность и позволяет ему обозначать неограниченное множество предметов того или иного класса.

Если условно знак и его значение считать некоторым единством и кратко обозначать одним термином знак, то в этом смысле знак уже не обладает свойством произвольности. Строго же говоря, всякий знак односторонен и его «наложение» на слово показывает, что слово в целом не есть знак.

Слово, как единство звучания и значения есть единица языка. Как некоторая целостность, слово используется для обозначения либо целого класса предметов, либо части предметов данного класса, либо отдельных предметов.

Слово, рассмотренное как единство звучания и значения или как знак (означающее) плюс означаемое (значение) обладает свойством виртуальности[402]. Оно обозначает целый класс предметов или явлений. В этом виде оно противостоит конкретным предметам[403]. Иными словами, знак плюс «идеальная часть» означаемого противостоит «предметной части» означаемого. Когда же знак обозначает конкретный предмет, происходит его актуализация.

Языковые знаки, взятые сами по себе, отнюдь не указывают на предметы реального мира, но только на значения, которые тем самым выступают как значения самих этих знаков.

Знак как односторонняя сущность противопоставлен обеим сторонам означаемого – и своему значению, и предметам действительности. Знак произволен (не мотивирован) по отношению и к той и к другой стороне означаемого.

Если же говорить (условно) о знаке как о двусторонней сущности («кусочек материи» + значение), то знак оказывается мотивирован своим значением, которое есть отражение. В этом случае знак как целое не произволен. Произвольной остается только одна из его сторон.

Называя знаком комбинацию понятия и акустического образа, Ф. де Соссюр говорил, что определение знака как односторонней сущности есть «ходячее употребление этого термина». Выше мы видели, что он сам отдавал дань этому «ходячему употреблению». Мы считаем, что это «ходячее употребление» отражает реальное положение дел и по существу есть факт науки.

5

Из трех основных единиц языка – фонемы, морфемы и слова две последние характеризуются как двусторонние единицы, обладающие звучанием и значением. Фонема рассматривается обычно как единица, не имеющая значения, но используемая для дифференциации единиц, обладающих значением (морфем и слов). С точки зрения тезиса двусторонности знака морфема и слово признаются знаками, фонема не признается знаком. Если же подходить к единицам языка с позиции тезиса об односторонности знака, то казалось бы следует, наоборот, признать морфему и слово не знаками, а фонему признать знаком.

Здесь, однако, следует сделать некоторые уточнения. Единственным способом «проверки» единиц языка на знаковость является сопоставление их с некоторым общим понятием знака. Выше знак был определен как «кусочек материи», отвечающий двум условиям:

а) обозначение чего-то находящегося вне его,

б) общественная «наделенность» свойством этого обозначения.

Наложение этих критериев на соответствующие единицы языка показывает, что свойством обозначения обладают звуковые оболочки морфемы и слова и как будто не обладает фонема как единица системы языка.

Согласно этим критериям звуковые оболочки морфемы и слова следует признать знаками. Знаковая роль звуковой оболочки морфемы и слова принципиально одинакова в них. Между морфемой и словом имеется существенное различие с точки зрения характера означаемого. Значение слов понятийно, т.е. слова выражают те или иные отдельные понятия. Значение морфем ассоциативно, т.е. морфемы не выражают отдельных понятий, но указывают на некоторую значимую или понятийную область. Так, для лиц, владеющих русским языком, звуковой отрезок красн- сигнализирует о чем-то красном: это может быть краснота, краснеть, красный и т.п. Все эти понятия ассоциируются со звуковым отрезком красн- (оболочка морфемы), но ни одно из них не выражается с его помощью. Каждое из этих понятий выражается в слове, включающем эту морфему.

Теперь следует рассмотреть фонему с точки зрения проблемы знаковости языка.

В отличие от тех, кто определяет фонему только как дифференциальный элемент, мы считаем, что фонема обладает также функцией выражения смысла как часть звуковой оболочки морфемы или слова. В качестве предельного случая фонема совпадает с морфемой (русские предлоги к, в, с, о).

Абсолютизация дифференциальной роли звуков вообще восходит к соссюрианской традиции:

«Подобно концептуальной стороне, и материальная сторона значимости образуется исключительно из отношений и различий с прочими элементами языка. Важен в слове не звук сам по себе, но те звуковые различия, которые позволяют отличить это слово от всех прочих, так как они-то и являются носителями значения»[404].

Это утверждение Ф. де Соссюра содержит и верное зерно, и ошибочное. Здесь переоценена реляционная сторона (как, впрочем, и в отношении оценки значения – см. ниже). Для предложного значения «нахождения внутри» собственно безразлично, чем оно выражается: звуком в или каким-либо другим (англ. in; кит. цзай; вьетн. о’ или trong и т.д.). Необходимо, чтобы имелся некоторый звук (или сочетание звуков) и чтобы этот звук отличался бы от других звуков. Фонема в отличается от к, от с, от о, от у и т.п. Однако само это различие возможно лишь потому, что каждый из этих звуков является тем, что он является и обладает качественной определенностью. Значение выражается не различием предметов, обладающих качеством знаков, а самими этими предметами. Но без различий, дифференцирующих предметы (в языке – звуки), невозможно различать предметы и, соответственно, те значения, которые они выражают.

Применительно к языку, очевидно, следует сказать, что в языке каждый звук важен и сам по себе (иначе он не имел бы отличительных признаков), и то, что его отличает от всех других звуков.

То, что носителем значения являются не различия знаков, а сами знаки, доказывается возможностью существования «изолированных» знаков. Например, когда группа людей договаривается, что зеленая ракета означает начало какого-либо действия, то носителем идеи «начало» является и отличие зеленой ракеты от других предметов, и именно сама эта ракета.

Звук в в языке является носителем значения предлога (внутри) до тех пор, пока он сохраняет качественную определенность именно как губно-зубной, взрывной, звонкий. Если он «перейдет», например, в звук у, то отличие у от других звуков-предлогов окажется не меньше, чем отличие в. Однако в системе русского литературного языка этот звук окажется уже носителем иного значения.

Сказанное, как нам кажется, позволяет утверждать, что фонема дифференцирует звуковые оболочки слов и морфем, а также сама участвует в выражении значений в качестве компонента, или части звуковой оболочки слова или морфемы.

В тех случаях, когда фонема берет на себя функцию выражения значения уже не как часть звукового отрезка, а целиком (предельный случай), она фигурирует как знак, поскольку отвечает сформулированным выше признакам знака. При этом надо уже говорить не о фонеме, а о морфеме или о слове. В тех же случаях, когда фонема входит в состав звуковой оболочки, она не имеет сама смысла, хотя и участвует в его выражении. Здесь фонема не является знаком, но лишь строительным материалом знака или элементом знака, причем таким элементом, который, являясь частью звукового отрезка (знака), не выражает какой-либо части значения, выражаемого знаком в целом.

Являясь материальной основой для выражения языковых значений, т.е. строительным материалом для знаков языка, сами по себе фонемы (если исключить предельные случаи, где они совпадают с морфемами) не являются знаками, поскольку не отвечают двум условиям знака.

6

Ф. де Соссюр особо подчеркнул роль отношений, различий, противопоставлений и т.п. в языке и в языковом знаке. Это касается в полной мере материальной стороны языка. Различия у Соссюра вытесняют то, что различается посредством этих различий.

Знак языка становится бестелесным. «Тело» или «субстрат» знака – звуки исключаются из языка. Ф. де Соссюр пишет:

«Ведь ясно, что звук, элемент материальный, не может сам по себе принадлежать к языку. Он для языка нечто вторичное, лишь используемый им материал. Все вообще условные ценности (значимости) характеризуются именно этим свойством не смешиваться с осязаемым элементом, служащим им в качестве субстрата. Так не металл монеты определяет ее ценность… В еще большей степени это можно сказать о лингвистическом „означающем“, которое по своей сущности отнюдь не есть нечто звучащее, но нечто бестелесное, образуемое не своей материальной субстанцией, а исключительно теми различиями, которые отделяют его акустический образ от прочих»[405].

Но если знак бестелесен, то как им общаться? Очевидно, надо говорить, что средством общения выступают не знаки как таковые, а их субстраты. Субстраты же знаков, по Ф. де Соссюру (и Л. Ельмслеву), появляются в речи, где происходит материальная «манифестация» единиц языка.

Если взять сферу денег, на которую ссылается Ф. де Соссюр, то, конечно, следует согласиться, что не в металле монеты и не в бумаге банкноты их ценность. Вместе с тем, чтобы деньги имели хождение, они должны иметь материальный субстрат. Денежный знак есть именно знак (бумажный или металлический) в силу того, что реально обращающаяся денежная единица есть «кусочек материи», наделенный функцией обозначения некоторой реальной ценности (золота), вместо которой этот знак обращается. Первоначально роль средств обмена (денег) выполняли различного рода реально ценные предметы, ценность которых определялась их собственными свойствами (скот, меха, слитки золота и т.п.).

Развивая идею реляционности и дифференциальности элементов языка и их свойство быть «значимостями», Ф. де Соссюр обращается к знакам письма, по поводу которых он пишет следующее:

«1) Знаки письма произвольны; нет никакой связи между начертанием, например, буквы t и звуком, ею изображаемым;

2) значимость букв чисто отрицательная и дифференциальная: одно и то же лицо может написать t примерно в следующих вариантах:

Требуется только, чтобы этот знак не смешивался в его почерке с начертаниями i, d и прочих букв…»[406]

Утверждение, что знаки письма произвольны и только условно связаны с изображаемыми буквами, по-видимому, верно. Однако на этом же примере можно уяснить роль «материального субстрата» для знака и истолковать его отлично от Соссюра.

То, что для изображения звука [t] избран знак t это, конечно, произвол и условность. Но раз выбрав его и наделив его свойством «быть t», мы уже оказываемся привязанными к его материальному облику. Чтобы проявить свое отличие от всех других букв, этот знак письма должен сохранить во всех своих вариантах написания некоторое материальное тождество. Выход за пределы этого материального тождества ведет к утрате дифференцирующей силы. Материальная определенность знака, сохраняющаяся во всех его вариантах, является основой его дифференцирующей способности.

В свете сказанного можно следующим образом сформулировать роль звуковой физической субстанции в языке:

Дифференцирующая способность языковых единиц зависит от качественной определенности их материальной субстанции.

Материальная определенность языкового знака играет важную роль в самом существовании языкового знака. Так же как и знаки письма, фонемы обладают качественной определенностью[407], связанной с физическими свойствами класса звуков, кратким обозначением которых фонема является. Соответственно, так называемые дифференциальные признаки фонем зависят от физических свойств класса реальных звуков. Так, признаками глухость/звонкость могут характеризоваться только определенного вида согласные и не могут характеризоваться гласные или сонорные и т.д. Исследователи языка, поставив перед собой определенные (например, классификационные) цели, могут отвлечься от собственно физических или «интегральных» (по А.А. Реформатскому) свойств фонемы, но именно они дают базу для того, чтобы данная фонема обладала именно этими, а не другими дифференциальными признаками.

Введение в характеристику единиц языка понятия значимости явилось большим достижением Ф. де Соссюра. Надо, однако, раскрыть зависимость понятия значимости не только от всей системы, от соотношения данной единицы с другими единицами, но и от собственных свойств этих элементов, которые являются системообразующими и определяющими во многом саму значимость. Иначе говоря, следует показать, что ограничиться характеристикой единиц языка только как чистых значимостей (ценностей), выделяемых чисто дифференциально, невозможно.

Фонема обладает значимостью, зависящей от ее места в системе фонем, но эта значимость находится в зависимости и от физических свойств соответствующего класса звуков, репрезентируемого данной фонемой. Эти свойства определяют возможность варьирования в известных пределах, наличие именно этих, а не других дифференциальных признаков и т.д.

Рассмотрим теперь проблему значения и значимости с точки зрения теории отражения. Согласно Соссюру,

«язык есть система чистых ценностей (значимостей), ничем не определяемых как наличным состоянием входящих в ее состав элементов».

В соответствии с этим тезисом Ф. де Соссюр и его последователи определяют «значение» единиц языка как нечто зависящее от места данной единицы в системе единиц языка, как результат отношения к другим единицам языка.

Ф. де Соссюр пишет:

«Значимость, взятая в своем концептуальном аспекте, есть, конечно, элемент значения, и весьма трудно выяснить, чем это последнее от нее отличается, находясь вместе с тем в зависимости от нее»[408].

Трудность отличения значения от значимости свидетельствует о том, что эти две категории связаны друг с другом. Соссюр полагал, что место слова в системе, его соотносительная ценность определяют и то, что называется значением:

«Входя в состав системы, слово облечено не только значением, но еще – главным образом – значимостью, а это уже совсем другое.

Для подтверждения этого достаточно немного примеров. Французское слово mouton не может совпадать по значению с русским словом баран, но оно не имеет одинаковой с ним значимости, и это по многим основаниям, между прочим потому, что говоря о приготовленном и поданном на стол кусочке мяса, русский скажет баранина, а не баран. Различие в значимости между баран и mouton связано с тем, что у русского слова есть наряду с ним другой термин, соответствующего которому нет во французском языке»[409].

Нельзя не согласиться с Ф. де Соссюром, что значимости слов баран в русском языке и mouton во французском языке разные. Но чем определяется это различие? Для Соссюра это различие определяется отнюдь не различием значений самих слов (он даже говорит о совпадении значений этих слов), а – местом слова в системе.

«Если бы, – пишет Ф. де Соссюр, – слова служили для выражения заранее данных понятий, то каждое из них встречало бы точные смысловые соответствия в любом языке»[410].

И далее

«…мы, следовательно, наблюдаем, вместо заранее данных идей значимости, вытекающие из самой системы. Говоря, что они соответствуют понятиям, следует подразумевать, что эти последние чисто дифференциальны, т.е. определены не положительно своим содержанием, но отрицательно своими отношениями с прочими элементами системы»[411].

Утверждение о том, что в русском языке наличие дополнительного термина изменяет значимость слова баран по сравнению с французским mouton, а также утверждение о совпадении значений этих слов не очевидно.

С точки зрения признания значения и понятия отражательными категориями, можно сделать иное предположение: более узкое значение слова баран (по сравнению с mouton) требует наличия еще одного слова в русском языке для передачи значения «баранина». Во французском языке значение покрывается словом mouton. В связи с этим следует констатировать лишь частичное совпадение значений слов mouton и баран. Действительно, внутрисистемные отношения слова баран благодаря наличию слова баранина отличаются от внутрисистемных связей слова mouton. Но тот факт, что слово баран (или вернее звукоряд б-а-р-а-н) обозначает именно четвероногое парнокопытное животное, а не чернильницу или паровоз, зависит отнюдь не от места этого слова в системе, а от того понятия, которое этим словом выражается.

Тезису Ф. де Соссюра о том, что значение зависит от значимости, следует противопоставить прямо противоположный тезис: значимость зависит в первую очередь от значения и лишь в силу своего значения, от системы.

По Соссюру, понятия (значения) формируются системой, для нас – они результат отражательной (познавательной) деятельности людей. От этого они не становятся ни заранее данными, ни полностью совпадающими в разных языках. Такой вывод следует из применения принципов теории отражения к анализу значения.

Несовпадения значений слов в разных языках, что для Ф. де Соссюра и его многих последователей служит подтверждением их дифференциального и целиком зависящего от системы характера, с нашей точки зрения, объясняется тем, что объем и содержание сходных значений в разных языках оказываются разными. Объясняется это в свою очередь тем, что значения, закрепленные в слове, являются, как это установлено в языкознании, не результатом точного научного отражения и познания мира, а отражения и познания приблизительного, «бытового», достаточного для того, чтобы правильно ориентироваться в реальном мире. Следует заметить, что значения терминов науки в разных языках, как правило, совпадают, поскольку значения терминов являются результатом научного познания мира. Как правило, они однозначны, объем и содержание выражаемых ими понятий более или менее близки, и применительно к терминам как раз и можно говорить о «точном смысловом соответствии в любом языке».

Что же касается значений обычных слов, то даже их несовпадение в разных языках относительно. В подавляющем большинстве случаев наблюдается хотя бы частичное совпадение значений слов.

Во всех языках в словах закреплены представления людей об окружающих их предметах и явлениях. Нет языков, в которых не было бы слов, означающих воду, землю, воздух, солнце, звезды и т.п. В языках всех народов, сталкивающихся с деревьями, есть слова, обозначающие деревья. Но в разных языках значения слов, например, связанных с обозначением деревьев, могут не совпадать. В некоторых языках вода неподвижная называется иначе, чем вода текущая.

Мышление людей по своей природе, как известно, интернационально.

«Так как процесс мышления сам вырастает из известных условий, сам является естественным процессом, то действительно постигающее мышление может быть лишь одним и тем же, отличаясь только по степени, в зависимости от зрелости развития, следовательно, также и от развития органа мышления»[412].

Общие законы мышления, отражательный характер мышления одинаковы для людей, говорящих на разных языках.

Языковые же значения, если исключить какое-то количество терминов науки и интернациональные слова, имеют национальный характер. Если все говорящие на любом языке имеют понятие о верхних конечностях человека, то в разных языках используются слова с разными значениями для выражения этого понятия. Например, русский язык использует слово рука, имея в виду верхнюю конечность в целом, в то же время английский и другие языки различают hand и arm. Значения русского слова дом не полностью совпадает со значением английского слова house (последнее обозначает, как известно, строение не менее чем из двух этажей).

Таким образом, следует констатировать, что значения слов разных языков, хотя и не тождественны, но обязательно частично (а то и полностью) совпадают. Объясняется это единством процесса мышления и детерминированностью внеязыковой реальностью, как это устанавливается теорией отражения. Значение, как и понятие (о различении этих категорий говорилось выше) есть обобщенное представление, или отражение некоторого класса сходных предметов.

Трактовку проблемы значения из значимости (ценности), близкую изложенной выше, мы находим у Н.А. Слюсаревой.

«Содержательную сторону слова, его план содержания составляют значение и ценность. Но в слове ценность является вторичной по отношению к значению, последнее же создается в процессе номинации. Ценность как часть плана содержания вводит слово в систему и определяет его положение в этой системе»[413].

Мы сказали бы только, что ценность (значимость) есть то, что определяется местом слова в системе, а не определяет положение слова в системе, как говорит Н.А. Слюсарева. Утверждение же о вторичности ценности по отношению к значению представляется совершенно верным.

Ни один аспект языка не представляет такого широкого, можно сказать – общечеловеческого интереса, как лексика. Если фонетика и грамматика остаются в основном «внутренним» делом узкого круга специалистов, то нет никого, от начинающих лепетать младенцев до прославленных мудрецов, кто не задумывался бы над словами и их значениями.

Анатоль Франс был неравнодушен к словарям:

По образному выражению Герцена, за словами нашей речи,

Одному известному историку приписывается афоризм:

Если под историей человечества понимать внешние события, то это, конечно, неверно. Никакая история латинской лексики не поможет нам восстановить перипетии пунической войны или походы Цезаря. Но если вместо «истории человечества» подставить «историю человеческого сознания», то приведенный афоризм есть сама истина. Действительно, если бы мы могли восстановить историю слов от первых зачатков человеческой речи, это была бы вместе с тем история общественного сознания от первых проблесков человеческой мысли в палеолите и до нашего времени. Язык и сознание на протяжении всей истории человеческого рода образуют нераздельное единство. Этот краеугольный тезис, сформулированный К. Марксом и Ф. Энгельсом в «Немецкой идеологии», служит необходимой отправной инстанцией для всякой теории языка и сознания. Особенно велико его значение при историческом изучении лексико-семантической системы языка. Вопрос ставится так: каков механизм работы сознания? какие операции производит сознание над поступающей в него из внешнего мира информацией? Какому общему принципу подчинены эти операции? Как они формируют лексико-семантическую структуру языка? Детальный ответ на эти вопросы требует обширного исследования, о котором мы здесь не помышляем. Речь идет о том, чтобы наметить некоторые самые общие линии, характерные для языкового развития в целом, а не только для каких-либо отдельных языков. При такой постановке вопроса единственно возможный подход – исторический, и начать придется с генезиса сознания и языка.

А.И. Герцен протестовал против тех, кто

Вопрос о происхождении языка относится к числу тех, которым не раз пытались навязать камни на шею и бросить в воду. Парижское лингвистическое общество в своем уставе запретило членам общества заниматься этим вопросом. Научная совесть не мирится с такими искусственными барьерами на пути ищущего разума. Вопреки модным в наше время некоторым теориям, мы исходим из того, что познание генезиса какого-либо явления – важнейший шаг к познанию сущности этого явления. Ф. Энгельс говорил: исследовать природу мышления – значит исследовать историю мышления. Это относится в полной мере и к языку. Вопрос о происхождении языка был и остается одной из центральных проблем не только исторического, но и теоретического языкознания[416]. Никакая общая теория языка не может считаться полной и законченной, если она не включает ту или иную концепцию происхождения языка.

Верно, что языкознание – наука эмпирическая, а для решения вопроса о происхождении языка у нас нет по существу никакого эмпирического материала. Не существует никаких фактов, которые подводили бы нас вплотную к начальной стадии возникновения речи. Языки самых отсталых народов представляют уже результат многотысячелетней эволюции и в масштабах всего глоттогонического развития стоят близко к языкам самых цивилизованных народов. Если расстояние от наиболее развитых, скажем, индоевропейских языков до первых начатков речи принять за километр, то язык аранта в Австралии или язык бакаири в Бразилии приблизит нас к этим начаткам едва на несколько сантиметров. И как ни много поучительного в этих нескольких сантиметрах, восстановить с их помощью весь километровый путь, конечно, невозможно.

Но если проблема происхождения языка не может быть решена чисто индуктивным путем, значит ли это, что на нее надо наложить запрет? История науки не поддерживает такого вывода. Наука не была бы наукой, если бы она занималась только тем, что доступно непосредственному наблюдению и опыту. Изучение эмпирических фактов всегда сочеталось с гипотезами и обобщающими теориями, основанными часто на весьма неполной индукции. Такими гипотезами были теория биологической эволюции Дарвина и теория геологической эволюции Лайелла. Такой гипотезой является выдвинутая недавно мысль о том, что источником солнечной энергии является термоядерная реакция.

Разумеется, не всякая гипотеза хороша. Научная гипотеза оправдывает себя тогда, когда она является оптимальной. Под оптимальной мы понимаем такую гипотезу, которая

1) исходит из правильных общетеоретических предпосылок,

2) лучше согласуется с доступными эмпирическими данными, дает им наиболее удовлетворительное объяснение.

Этим основным требованиям должна отвечать и теория происхождения языка.

Такой оптимальной теорией нам представляется теория социальных символов. Она исходит из хорошо известных положений:

· язык и сознание образуют нераздельное единство;

· сознание с самого начала есть общественный продукт и остается им, пока вообще существуют люди[417];

· общественное бытие человека определяет его сознание;

· осознание человеком бытия начинается с осознания своего коллектива или, по гениальной формулировке Маркса,

Последнее справедливо как в филогенетическом плане, т.е. в жизни человечества в целом, так и в онтогенетическом, т.е. в жизни отдельного человека. Осознание ребенком окружающей действительности начинается с осознания своей матери, отца, бабушки, дедушки, братьев и сестер, т.е. той социальной ячейки, членом которой он стал. Осознание остального мира он получает в готовом виде в языке взрослых, в котором отложился опыт прошлых поколений. В отличие от этого первобытный человек, только еще создававший зачатки звуковой речи, вынужден был осваивать внешний мир самостоятельно и, разумеется, мог делать это только сквозь призму того, что было им осознано в первую очередь, сквозь призму своей принадлежности к определенному коллективу. Бытие индивида было слито с бытием коллектива и не требовало особого самовыражения, отличного от самовыражения коллектива.

Процесс очеловечения начинается с «осознания того, что человек живет в обществе»[418]. Но то, что было первым объектом осознания, было и первым объектом наречения. Стало быть, вопрос о том, что означали первые слова, решается с большой долей уверенности: они могли быть только названиями социально-производственных групп. Прежде чем стать символами вещей, они были символами нарекающих коллективов. Они были сигналами о принадлежности к определенным, более или менее устойчивым социальным группам. Язык родился не из потребности давать вещам названия, а из потребности относить вещи к своему коллективу, накладывать на них свое «тавро». Первые слова обозначали не предметы, а их отношение, действительное или воображаемое, к коллективу. Наречение было актом своего рода идеологического «присвоения». «Присваивались» не только орудия и продукты, но и такие далекие и недоступные вещи, как небо и солнце. Ср., например, в языке зулу i-zulu ‘зулус’ и i-zulu ‘небо’.

Мы должны здесь подчеркнуть, что, говоря о происхождении языка, мы все время имеем в виду происхождение слов, предметно-значимой лексики, а не грамматики. Лексика и грамматика и генетически и функционально – разные вещи. Предметно-значимая лексика целиком соотносима с объективной действительностью, грамматика соотносима с ней лишь некоторыми элементами (например, именными классификациями, если они получают морфологическое выражение). В лексике выступает на первый план познавательный аспект языка, в грамматике – коммуникативно-технический. Лексика – это бытие, прошедшее через общественное сознание. Грамматика – это социально отработанные приемы организации языкового материала для коммуникативных целей. Поскольку эта отработка происходила постепенно, на базе уже существующего лексического материала, лексика и хронологически предшествует грамматике. Нет и не может быть теории происхождения языка, которая объясняла бы одновременно происхождение лексики и грамматики. Происхождение лексики – единая и цельная проблема. Вопрос о происхождении грамматики неизбежно дробится на ряд частных вопросов: о происхождении частей речи и других категорий, о формировании отдельных фонологических, морфологических и синтаксических типологий и т.д. В соответствии с нашей темой нас занимает в данном случае только генезис лексики.

То, что можно назвать первыми человеческими словами, не было, разумеется, даром небес. Материалом для них послужили звуковые сигналы, которыми обладали уже животные предки человека. Наблюдения над обезьянами показали, что они пользуются дифференцированными сигнальными звуками, числом от 20 до 30. Эти звуки-сигналы могут выражать не только те или иные эмоции (боль, страх, гнев, удовольствие), но и реакцию на определенные ситуации, предупреждение об опасности, призыв и т.п. Разгадку возникновения человеческой речи надо искать, разумеется, не в количественном умножении этих сигнальных звуков, а в их качественном преобразовании, точнее – в новом характере связи между звучанием и значением. У обезьян эта связь выработана и обусловлена биологически и поэтому у всех особей данного вида одна и та же. У человека же эта связь с самого начала отрабатывалась социально, в каждом осознавшем себя коллективе (стаде, орде, группе). Из общего набора сигнальных звуков выделились комплексы особого назначения, особой функции: они выражали принадлежность к данному коллективу. Первая человеческая мысль, осветившая, как молния, мрак животного существования, была мысль о коллективном «мы», «наше». И то, что можно назвать первыми словами, родилось из усилий выразить эту мысль. Не только труд и борьба, но и наречение предметов своими звукосимволами стало той деятельностью, с помощью которой человек пытался овладеть ими, овладеть не только материально, но и «идеологически». И в то время как аффективные выкрики, продолжая существовать, оставались едиными для всего вида Homo sapiens, звуко-символы, выражавшие возникшее впервые коллективное самосознание, должны были быть особыми, отличными в каждой группе, иначе они теряли свой смысл. Эта потребность все время отталкиваться от других коллективов, противоставлять себя им, порождала множество дифференцированных звуковых комплексов социально-символического характера и создавала великолепные условия для тренировки звукопроизносительных органов и для постоянной дифференциации, пополнения и обогащения лексики. Звуки-сигналы – это природой созданное орудие – преобразовались в общественно оформленное орудие. То, что раньше служило функцией самого процесса жизни, стало служить теперь общественному осознанию этого процесса. Это было (с самого начала) нечто принципиально новое в истории жизни на нашей планете. И трудно согласиться с теми, кто пытается раскрыть загадку происхождения языка в плане плоской эволюции. К.Н. Кришнамурти категорически заявляет:

Взгляд на возникновение языка как на результат естественной биологической эволюции имеет известное распространение.

Мне случилось не так давно присутствовать на докладе видного нашего ученого, посвященном происхождению человеческой речи. Доклад содержал верные и глубокие мысли. В частности, докладчик отметил как важнейшее отличие «языка» обезьян от человеческого языка то, что первый представляет закрытую систему, неспособную к существенному количественному или качественному прогрессу, а второй – открытую, способную к неограниченному обогащению и совершенствованию. Однако из доклада осталось неясным, чтó именно сделало человеческий язык открытой системой. Не было обращено внимания на то кардинальнейшее различие, что, скажем, у обезьян все стада, принадлежащие к одному биологическому виду, пользуются одними и теми же звукосигналами, тогда как в мире человеческом один и тот же вид Homo sapiens выработал множество разных, противостоящих друг другу социально обусловленных звуко-символических систем. Проблема ставилась в плане развития мозга и интеллекта вне всякой связи с производственно-социальной организацией. Слова социальный, коллективный, общественный ни разу не были произнесены на протяжении всего доклада. Это показалось мне в высшей степени странным.

Представим себе такой эксперимент. Мы поселяем два стада обезьян одного вида в условиях, максимально приближенных к естественным, но на ограниченной территории, вынуждающей их к постоянному контакту друг с другом. Если бы в результате этого контакта в этих двух стадах выработались две разные, нарочито противопоставленные друг другу системы сигналов, мы могли бы сказать, что на наших глазах совершилось величайшее таинство: скачок из животного состояния в человеческое. Ибо важнейшим моментом очеловечения и рождения человеческой речи было не что иное, как переход от биологически детерминированных сигналов к социально детерминированным символам.

Нужно ли говорить, что наш воображаемый эксперимент обречен на неудачу: обезьяньи аффективные выкрики уже не превратятся в человеческие слова. Видимо, это чудо могло совершиться только один раз в истории нашей планеты и, может быть, единственный раз в истории Вселенной.

По мнению большинства антропологов, очеловечение должно было произойти в относительно суровых природных условиях, требовавших от пралюдей максимального напряжения не только физических, но и интеллектуальных сил. Чтобы выстоять в борьбе за существование, они вынуждены были объединяться в более или менее крупные сообщества, орды, группы.

Производственная деятельность в тех трудных условиях, в которых протекал процесс очеловечения, была немыслима без постоянных совместных действий и взаимопомощи организованных и численно значительных коллективов. Эти повседневные совместные действия все более цементировали каждую первобытную орду. Только крепко спаянные и дружно действующие коллективы могли рассчитывать на успех в борьбе за существование. Орда становилась все более организованной и стабильной социальной единицей. Нет надобности подчеркивать, что подобный процесс социальной консолидации мог иметь место только в условиях регулярной коллективной трудовой деятельности и был невозможен ни при каких других условиях.

Когда популяция пралюдей уплотнилась настолько, что встречи и контакты между разными ордами стали неизбежными и постоянными, вступил в действие новый важнейший ускоритель антропогенетического процесса: межгрупповая оппозиция и соперничество. Именно теперь, когда надо было повседневно, в труде и борьбе доказывать превосходство «Нашей» орды над «Не-нашей», забрезжили первые проблески коллективного самосознания. С течением времени это сознание принадлежности к определенному коллективу все более обострялось и оттачивалось. Оно настоятельно требовало какого-то внешнего выражения, каких-то знаков, чтобы отличить, выделить свой коллектив от всех других, противоставить себя им. А.И. Герцен, рассказывая в «Былом и думах» о философских кружках своей молодости («Наши», «Не наши»), говорит:

Прекрасная формула! Ключевая ко всей истории человечества. Человечество росло с самого начала в трении человеческих групп друг об друга. В этом трении родилось человеческое сознание, которое было не чем иным, как осознанием своего коллективного бытия. В этом трении родились и первые слова, которые были не чем иным, как звуковыми символами осознавших себя коллективов. Пока не было постоянного трения друг об друга человеческих групп, не могло быть ни сознания, ни речи.

Отношение людей к внешнему миру существует только через их отношение друг к другу. А отношение людей друг к другу формируется в процессе их трудовой деятельности. В этих простых положениях заложен ключ к пониманию становления первобытного общества и всех социальных институтов, в том числе и языка.

На биологическом уровне разные виды животных противостоят друг другу биологически и распознают друг друга по виду, запаху, в силу инстинкта. На социальном уровне, на который теперь поднялся человек, всякие внешние биологические различия отсутствовали. Одна человеческая орда ничем биологически не отличалась от другой. Новые, социальные оппозиции, пришедшие на смену биологическим, могли найти выражение и объективироваться только в символах. Такими символами и стали первые социально отработанные звуковые комплексы, первые слова. Они обозначали примерно то, что мы выражаем теперь местоимениями мы, наше, в противоположность не-мы, не-наше (о понятиях «я», «мое» в то время еще не было и речи). В этих первых социально-символических наречениях познавательный момент был нераздельно слит с оценочно-эмоциональным: «наше» означало «хорошее», «не-наше» – «дурное». Все двоилось в сознании первых человеческих коллективов, все делилось на «наше» и «не-наше», даже такие объективно единичные и неделимые вещи, как Солнце. Григорий Мелехов схоронил в степи сраженную пулей Аксинью.

Черное солнце… Ясно, что это не наше обычное, благодатное солнце, источник света, тепла, жизни и радости, а другое, чужое, враждебное и злое. Так боль жестокой утраты преобразила для Григория весь мир, даже солнце. Потому что отношение людей к внешнему миру существует только через их отношение друг к другу… Первобытным людям не надо было впадать в аффект, чтобы накладывать на мир столь субъективную сетку. Все их сознание было пронизано эмоциональностью, на все накладывались краски отношений между коллективами, как в Вероне все было окрашено враждой между фамилиями Монтекки и Капулетти[421].

В этом смысле прав был Ж.-Ж. Руссо, когда он говорил, что язык порожден не размышлением, а страстями.

По словам этнолога Маретта, у жителей Огненной Земли два названия для солнца, два для луны, еще два – для полной луны. Этот же автор сообщает об особых оценочных частицах в языке, которые служат для различения того, что в глазах племени является возвышенным или низким. По Л. Леви-Брюлю, в некоторых африканских языках время различается не по объективным признакам, а как «счастливое» и «несчастливое».

Осознание действительности исключительно сквозь призму межгрупповых отношений порождало своеобразные классификации. Пережитки подобных классификаций распознаются во многих языках.

В индоевропейском корень su- ‘хороший’ идентичен с корнем su- ‘свой’. Отсюда, возможно, и название солнца swel-. По Карлу фон Штейнеру, бразильское племя бакаири делит всех людей на две категории: кура и курапа. Кура значит – ‘мы все, наши’, а также ‘хорошие, наши люди’. Курапа – ‘не мы’, ‘не наши’, ‘плохие’, ‘скупые’, ‘больные’. Считают что все беды исходят от чужих[422].

По Моссу (Mauss), племя юки в Калифорнии делит все предметы на два класса:

1) члены племени юки,

2) весь остальной мир.

В языке племени масаи в Африке различается класс мужчин и другой класс, к которому они относят женщин, детей, рабов. Но эта классификация применяется только к членам своего племени. Когда же речь идет о соседнем племени куафи, то это племя целиком, включая мужчин, относится ко второму «женскому» классу. Этим масаи выражают свое презрение к людям племени куафи, как слабым и трусливым. «Мужским» показателем снабжаются также названия больших и импонирующих предметов, а «женским» – названия предметов малых и слабых (Бушан). В языке Авесты термином xrafstra- обозначаются, с одной стороны, враждебные племена, с другой – хищные звери и вредные насекомые.

Готские þiuda ‘народ’ и þiuþ ‘добро’ рассматриваются обычно как два этимологически не связанных слова. Между тем нет ни формальных, ни семантических препятствий к их сближению вместе с другими относящимися сюда германскими и кельтскими словами[423]. Соответствующее славянское ^*tjudj- означает ‘чужой’.

Прямое отношение сюда имеют и случаи, когда этнические названия содержат оценочную характеристику, положительную в отношении своего племени и отрицательную в отношении соседей. Ср., например, самоназвание чукчей луораветлан – букв, ‘настоящий человек’ и, с другой стороны, слав. nemecъ ‘немой’. Проекция социальных отношений на весь мир принимает иногда довольно сложный вид, о чем ниже.

На приведенных и многих других примерах можно видеть, как социальные отношения, отношения людей друг к другу накладывают определяющий отпечаток на формирование и всю работу сознания. Субъектом сознания выступает не индивид, а коллектив. И все вещи вокруг осознаются и оцениваются с точки зрения интересов коллектива.

Если сейчас мы воспринимаем подобные классификации как пережитки, то на заре очеловечения они были вполне актуальными. Работа сознания начиналась с осознания своего коллектива в его противоставлении другим коллективам и в дальнейшем отражала все модификации и перипетии этих отношений. Противопоставление «мы» и «не-мы», будучи первой социальной классификацией, было и первой лексико-семантической оппозицией. И если старые животные аффективные сигналы и выкрики продолжали служить физическому самосохранению, то новые, уже человеческие слова-символы были выражением коллективного самоосознания и самоутверждения. Они стали как бы первой общественной идеологией.

Коммуникативная функция не была ведущей на начальных этапах. Несложные в то время коммуникативные потребности продолжали в основном обслуживаться сигналами биологического уровня. Как ни важно было сообщать друг другу что-либо внутри коллектива, не менее важным стало другое: найти выражение пробудившемуся сознанию своей коллективной личности и своему праву на место под солнцем. Этому и служили первые слова. То были уже не инстинктивно вырывавшиеся возгласы-сигналы. Они стали особо отрабатываться и «культивироваться», им приписывалась особая, мы теперь сказали бы «магическая» сила. Они были элементом духовной культуры, а не технического прогресса, что не помешало им со временем, в процессе семантической «нейтрализации» и технизации стать могучим орудием и научного познания и технического прогресса. Но об этом ниже. Если бы коммуникативная функция была доминирующей на заре человечества, языки смежных и контактирующих групп с самого начала пошли бы по линии сближения, унификации и слияния. Между тем мы до сих пор видим, как самые мелкие и мельчайшие языковые группы с поразительной цепкостью держатся за родную речь, хотя коммуникативные нужды повелительно толкают их на путь языковой ассимиляции и объединения с соседями. Эта цепкость есть наследие того времени, когда язык был выражением социальной особенности, отказаться от которой означало потерять свое лицо. Язык вместе с пением, музыкой, плясками, украшениями, изобразительным искусством входил в один нарождающийся синкретический комплекс примитивной идеологической надстройки. Весь этот комплекс возник из одного источника: из потребности дать выражение завоеванному в коллективном труде и в борьбе с другими группами общественному самосознанию и самоутверждению. К этому раннему периоду «очеловечения» следует относить и начатки тотемических представлений: осознавший себя как личность коллектив мыслит себя в некоей интимной связи с определенными предметами внешнего мира, с небом, солнцем, животным, растением. По словам Моргана, все, что племя относит к себе: люди, животные, местности, предметы – снабжается тотемным показателем. Эти действительные и воображаемые связи нужны для той же цели: социального самоутверждения.

В дальнейшем судьбы языка как «второй сигнальной системы» оказались иными, чем судьбы других компонентов примитивной духовной культуры. Но начало, истоки речи ведут туда же, что истоки музыки, искусства, тотемических представлений. Вся человеческая духовная культура выросла из социальных символов. Рождение коллективного самосознания явилось тем рубежом, с которого началась новая, человеческая эра в истории нашей планеты, началась история человечества.

Когда, в какую эпоху возникла человеческая речь? Ответить с уверенностью на этот вопрос вряд ли возможно. Хотя слова, которые мы сегодня употребляем, по своему возрасту не уступают ископаемым каменным орудиям, но какая колоссальная разница! Каменный топор мы находим почти в том самом виде, как он вышел из рук создавшего его мастера; слова нашей речи, прежде чем получить то звучание и тот смысл, в каком мы их теперь употребляем, претерпели за десятки тысячелетий столько фонетических, словообразовательных и семантических преобразований и метаморфоз, что восстановить, как они звучали и что означали в устах людей каменного века так же немыслимо, как по виду и форме нашей мебели определить, как выглядели деревья, из которых она была сделана. Слова в отличие от каменных орудий нельзя раскопать и приурочить к определенным стоянкам первобытных людей.

В конспекте I тома «Всемирной истории», подготовляемой ЮНЕСКО, Джакетта Хоукс справедливо замечает, что, поскольку изучение человека в раннем периоде может опираться лишь на остатки его материальной культуры, есть опасность приписать преувеличенное значение прогрессу техники. Гораздо большее значение тогда, как и теперь, имеет психическая жизнь человека, в особенности его стремление интеллектуально и эмоционально определить свои отношения с окружающим миром. Мы добавили бы: в особенности – с другими человеческими коллективами. И, быть может, историю человечества следует начинать не с появления первого каменного орудия или первого глиняного горшка, а с того времени, когда сношения между человеческими группами или, пользуясь выражением Герцена, их трение друг об друга стало регулярным явлением и наложило определяющий отпечаток на жизнь первобытного общества, на психику и поведение первобытных людей.

По мнению историков первобытного общества, весь ранний палеолит человеческая популяция в Европе и других частях света была редкой. Еще в мустьерскую эпоху мы имеем дело с обособленными группами охотников, разбросанными на огромной территории и лишь изредка и случайно встречавшимися друг с другом[424]. Если так, то с нашей точки зрения это равносильно признанию, что речь не могла возникнуть в раннем палеолите. Рождение первых слов как социальных символов предполагает в качестве обязательного условия постоянные контакты между двумя или несколькими коллективами. Слово как символ коллектива теряет всякий смысл, если оно не противопоставляется другому символу другого коллектива. В одной, отдельно взятой, изолированной человеческой общине речь не могла зародиться, какого бы прогресса она ни достигла в других отношениях. Слово могло родиться только в контакте двух человеческих трупп, как огонь высекается столкновением двух кремней. И поскольку археологический материал позволяет установить, с какого периода популяции пралюдей настолько уплотнились, что постоянные контакты между группами стали неизбежными, то этим именно периодом следует датировать рождение чудесного дара речи. Таким периодом был, по-видимому, поздний палеолит, солютрейская или мадленская эпоха[425].

Как я уже говорил, теория глоттогенезиса не является праздной тренировкой фантазии, «Gedankenexperiment», по выражению Л. Згусты[426]. Она составляет неотъемлемую часть общей теории языка, как социально обусловленной познавательной, экспрессивной и коммуникативной системы. Однако, для того чтобы занять подобающее место в общей теории языка, глотто-генетическая теория должна «работать». «Работающей» мы называем такую концепцию, которая помогает уяснению сущности языка и правильному пониманию всего глоттогонического процесса. Неверно, что представления о происхождении языка не допускают проверки и не имеют критерия истинности. Есть такой критерий. Он заключается в оперативности этих представлений в общелингвистическом плане. Можно строить сотни догадок и предположений о том, как возникли первые слова, но мыслима только одна оптимальная концепция, как язык стал тем, чем он стал; каким образом в скудном инвентаре первых слов оказались заложенными потенции для могучего развития и расцвета человеческой речи, во всем богатстве и сложности ее строя, во всем многообразии ее разновидностей. Короче говоря, оптимальная глоттогенетическая теория должна у самых истоков речи вскрыть основные движущие силы всего языкового развития. Излагаемая нами теория социальных символов дает, нам кажется, ответ на ряд таких вопросов, мимо которых проходят «классические» теории звукоподражаний и междометий, с разными вариациями возрождающиеся снова и снова.

Не дает на них ответа и теория «трудовых выкриков» Л. Нуаре, также имеющая сторонников в наше время[427]. Допустим, что десять или двадцать видов трудовых действий имели десять или двадцать видов вокального сопровождения. Что же дальше? Где тут предпосылки для превращения языка в универсальное орудие мышления и общения? Мы этих предпосылок не видим. Если трудовые выкрики были рефлекторными, т.е. связь между выкриком и данным трудовым действием носила элементарный психофизиологический характер, то «трудовые выкрики» должны были быть одинаковыми у всех первобытных орд, занятых одинаковыми или сходными трудовыми процессами. Это было бы простым продолжением биологической линии и могло породить только закрытую систему, т.е. привести к тупику на новом уровне. Если же связь между выкриком и трудовым действием была условной, то встает законный вопрос: откуда взялась эта условность? Быть может, члены каждой орды собирались и договаривались, каким звуковым аккомпанементом сопровождать какое трудовое действие? Но для того, чтобы договариваться, надо уже иметь коммуникативную систему, иметь язык…

Никакая теория возникновения языка, которая не объясняет с самого начала условный (социально обусловленный) характер связи между звучанием и значением, не может приниматься всерьез. О человеческой речи можно говорить только с того момента, как возникла эта условность. Все, что было или могло быть до этого – звукоподражания, идеофоны, экспрессивные и трудовые выкрики – становилось человеческим словом лишь тогда и постольку, когда и поскольку оно вовлекалось в набор социоразличительных средств, т.е. знаков, служивших для различения одного коллектива от другого.

Естественные выкрики и звукоподражания были лишь сырьем, из которого надо было отработать слова, с тем чтобы они своим звучанием четко противоставляли один коллектив другому. Сущность совершенного скачка состояла в том, что отношения между формой и содержанием словесного знака вырвались из биологической связанности и вошли в пеструю игру социальных связей и оппозиций. Межгрупповые языковые оппозиции были прекрасной школой звукопроизносительных и звукоразличительных способностей человека. Новая общественно обусловленная связь между звучанием и значением предъявляла совершенно новые требования и к звуковой и к семантической стороне первичной лексики. Звукопроизносительная способность, которая была до этого одной из естественных функций организма, становилась искусством. Искусство же требует постоянной тренировки и совершенствования.

Легко понять, почему функция социальной символики открыла перед языком безграничные возможности развития, о которых не могло быть речи, пока предок человека оставался в замкнутом кругу биологических сигналов. Отныне все закономерности общественного развития находили в языке то прямое, то косвенное отражение. Язык стал чутким регистратором общественных процессов и изменений. Всякие перемены, сдвиги, колебания в отношениях как внутри коллектива, так и между соседними коллективами находили отзвук в языке, ибо язык и родился для выражения этих отношений.

Мы не можем восстановить в деталях социальные процессы в первобытных ордах, но легко представить, что типичными были два явления:

1) объединение двух или нескольких групп в одну и

2) распад одной группы на две или несколько групп.

Посмотрим, какие последствия могли иметь эти процессы для примитивной лексики. Разумеется, рисуемая нами картина будет носить упрощенный, схематический характер. Но наша задача состоит не в восстановлении деталей, а в том, чтобы наметить самые общие мыслимые линии развития.

Первый случай. Два коллектива сливаются в один. Естественно, что антагонистическая семантика «мы» – «они», питавшаяся межгрупповыми оппозициями, теперь, после объединения, теряет свое значение, как для Ромео и Джульетты рухнула и утратила значение вся идеологическая надстройка, которую две их фамилии возвели над своей вековечной враждой.

Допустим, что до слияния символом одного коллектива был звуковой комплекс a символом другого – комплекс b. Тогда новый объединенный коллектив будет располагать уже четырьмя отработанными «лексемами»: a, b, ab, ba. Одной из этих «лексем», скажем ab, достаточно, чтобы служить символом нового, объединенного коллектива. Остальные три тем самым высвобождаются для нейтральных, объективных, не окрашенных социальными оппозициями наречений. Межгрупповые оппозиции социальных символов преобразуются во внутриязыковые, предметные. Человек делает открытие, что слова могут обозначать вещи безотносительно к тому, «наши» они или «не наши».

Это был целый переворот в сознании людей. Он открывал путь для познания действительности, как она есть, а не только, как этого требует примитивный эгоизм коллектива. Иначе говоря, создаются предпосылки для первых проблесков объективного, научного познания. Многократное повторение процессов объединения и взаимопроникновения коллективов влечет за собой быстрое, в геометрической прогрессии обогащение лексики и ее все более широкое применение для объективного познания мира в повседневном труде и борьбе за существование.

Второй случай. Единый коллектив распадается на два. Допустим, что до распада символом коллектива служил диффузный звукокомплекс a, различные варианты которого a¹, a² и т.д. не осознавались и употреблялись безразлично. Распад коллектива на две оппонирующие группы кладет конец этому безразличию. Одна группа отрабатывает в качестве своего символа вариант a¹, другая – a². Проступают смутные очертания того, что мы называем теперь фонемой. Звукоразличение служит различению социальных групп. Фонология выступает с самого начала как социофонология.

Звукопроизносительная и звукоразличительная тренировка, обусловленная сложными и изменяющимися межгрупповыми отношениями, имела первостепенное значение. Язык не мог родиться раньше, чем возникла способность модуляции и селекции звуковых знаков. А эта способность оттачивалась во взаимодействии социальных групп и была бы немыслима без такого взаимодействия.

На приведенных простейших примерах слияния и распада коллективов видно, как эти социальные процессы с необходимостью влекли за собой постоянное обогащение и совершенствование речевых средств и их все более широкое применение как для субъективных, окрашенных коллективным эгоизмом, так и нейтральных объективно-познавательных наречений. В отлитие от биологического тупика, в котором функционирует звуковая сигнализация обезьян, язык человека становился открытой системой, т.е. способной к бесконечному количественному и качественному прогрессу. Если бы человеческая речь началась с звукоподражаний или выразительных выкриков, она никогда не выбралась бы из такого же тупика. Выход из этого тупика могла дать только новая, социальная функция звуковых сигналов, функция выражения пробудившегося сознания своей принадлежности к коллективу.

Осознать мир, бытие – это значило осознать их в отношении к своей социальной группе. Другого сознания не существовало. Яркую иллюстрацию к оказанному дают германские языки, где глагол ^*þeud- ‘объяснять, делать понятным’ (нем. deuten) происходит от *þeudo ‘народ’ (нем. deutsch): понимать, толковать объективный мир означало понимать и толковать его для своей социальной группы, в ее интересах.

Резюмируя все сказанное выше о генезисе сознания и речи, нам остается повторить нашу основную мысль: происхождение языка – проблема не биологическая, даже не антропологическая, а социологическая. Антропогенез в нашем понимании – это прежде всего социогенез. Нет сомнения, что и биологическая мутация и техническая революция (создание искусственных орудий труда и борьбы) неотделимо присутствуют в антропогенетическом чуде. Но они присутствуют в нем как подчиненные. С того момента, как первичные социальные организации осознают себя как личности, противостоящие другим таким же личностям, их взаимные контакты и соперничество в повседневной производственной деятельности, предъявляя все растущие требования и к психофизическому и техническому потенциалу, становятся сильнейшим фактором биологического, интеллектуального и технологического прогресса.

Работа сознания по активному освоению объективной действительности включает с самого начала три основные операции: селекцию, обобщение, классификацию. Эти три операции распознаются уже в первом акте сознания, состоявшем, как выше было сказано, в осознании своего коллектива. Здесь налицо селекция, то есть выделение своего коллектива из всей воспринимаемой действительности. Здесь налицо обобщение, поскольку символ коллектива становится также символом всего, что коллектив, реально или в воображении, относит к себе. Здесь, наконец, налицо классификация, поскольку свой коллектив противоставляется другим коллективам и только в этом противоставлении обретает четкую осознанность.

Указанные три операции прослеживаются на всем протяжении развития речи и определяют в основном лексико-семантическую систему каждого языка. Нет надобности подчеркивать, что в каждой из этих операций социальный фактор является решающим. Это вытекает с необходимостью из общественной природы самого сознания.

Остановимся кратко на каждой из операций сознания, иллюстрируя ее несколькими простейшими, хорошо известными лексико-семантическими фактами.

Начнем с селективной работы сознания. Элементарное наблюдение показывает, что не вся объективная действительность доходит до сознания. Тысячи вещей, явлений, признаков, существуя объективно, могут не существовать для нас. Они воспринимаются, то есть воздействуют на наши воспринимающие органы, но не осознаются. Между восприятием и осознанием существует порог, который переходят только некоторые элементы действительности. Происходит это потому, что, в отличие от восприятия, которое пассивно, сознание обладает активно-селективной направленностью. Из пестрого калейдоскопа мелькающих явлений оно выбирает или отбирает лишь некоторые элементы. В зыбкий, колеблющийся туман восприятий, впечатлений и образов оно вносит свой организующий и классифицирующий принцип. Чем определяется этот принцип? Общественной природой сознания. В отличие от восприятия, которое есть акт психо-физиологический, осознание есть акт социальный.

Общественная практика людей определяет, чтó попадает в поле сознания и чтó выпадает из него. Осознается то, что существенно с точки зрения этой практики. Остается за порогом сознания то, что для нас безразлично. Иными словами: любой предмет осознается человеком лишь постольку, поскольку он становится для него общественным предметом.

К. Маркс писал в одном из своих писем:

Это свойство было несомненно присуще и тем выдающимся умам каменного века, которые создавали человеческую речь.

Различные языки дают многочисленные примеры поразительной «слепоты» людей к некоторым явлениям и отношениям объективной действительности и столь же поразительной «зоркости» к другим. Простейший пример – обозначение цвета и красок. Изучая эти наименования у разных народов, мы замечаем с одной стороны странную на наш взгляд «ненаблюдательность», «безразличие», «путаницу» в отношении одних цветов и оттенков и, наоборот, величайшую наблюдательность, точность в отношении других. В ряде языков (например, в осетинском) серый, синий, голубой и зеленый цвет обозначаются одним и тем же словом. Но в этих же и других языках могут различаться самые тонкие оттенки мастей животных и существовать даже особые слова для обозначения животных с пятном на лбу, с полосой на спине и т.п. В чем здесь дело? Неужели целые народы страдают дальтонизмом? Конечно, нет. Различие между, скажем, голубым и синим цветом отлично воспринимается всеми. В этом отношении никакой разницы между народами нет. Разница между ними может быть только в том, что не для всех это различение одинаково актуально и поэтому не у всех оно подымается от ступени восприятия на ступень осознания-наречения. Синий и голубой цвета не различаются потому, что это различение в данных условиях хозяйства и быта не является общественной необходимостью. Наоборот, хозяйственно важные оттенки (масти домашних животных у скотоводов, тончайшие оттенки красок у ковровщиц и т.п.) получают точную и дифференцированную терминологию.

Хорошо известны чрезвычайная детализация и богатство терминологии, относящейся к некоторым животным у народов, для которых эти животные стоят в центре хозяйственного интереса: верблюд и лошадь у бедуинов, кенгуру у австралийцев и др. У овцеводов Кавказа десятки названий для мелкого скота в зависимости от пола, породы, масти и пр.

Давно отмечено, что различия пола у животных получают разные лексические обозначения лишь в том случае, если эти различия имеют определенное хозяйственное значение, т.е. если самец и самка с хозяйственной точки зрения неравноценны: корова и бык, курица и петух и т.п. Такие наименования как лошадь, собака, лиса, олень, гусь, утка и мн. др. применяются безразлично к особям обоего пола; лишь в особых случаях употребляются специальные обозначения самца и самки (жеребец, кобыла, сука, лис, селезень и т.п.). Для многих животных вообще нет особых названий самца и самки в обычном разговорном языке. Но стоит нам попасть в среду, имеющую особый хозяйственный интерес к различению пола данного животного, как мы найдем и различные слова; например, у оленеводов для самца и самки оленя. Слова жеребец и кобыла, хряк и свиноматка мало употребительные в обычной речи, постоянно в ходу у коннозаводчиков и свиноводов. В чем здесь дело? Может быть, люди в одних случаях знают, а в других не знают об естественных различиях пола? Вовсе нет. Но естественное лишь постольку вовлекается в сферу языкового выражения, поскольку оно получает общественное значение.

Из предметов, явлений и признаков объективного мира нарекается только то, что осознано, а осознается только то, что имеет значение для коллектива[429]. Поэтому, не имея даже полного знания самой вещи, мы испытываем удовлетворение, узнав ее имя, так как это знание уже в какой-то мере приобщает нас к опыту коллектива.

Помню, как я радовался, узнав названия планет и звезд ночного неба, хотя названия эти сами по себе не содержали никакой информации о планетах и звездах. Почему же мы испытываем удовлетворение, узнав одно только название предмета? Потому что, узнав это название, тем самым узнаем, что этот предмет уже до нас освоен общественным сознанием, что он включен в систему познавательного и языкового опыта, что он уже нашел в этой системе свое определенное место, и мы стали соучастниками этого коллективного знания. Б. Рассел (В. Russell) характеризует язык как средство превращения нашего личного опыта в опыт внешний и общественный. Это верно. Но это – только одна сторона дела. Другая сторона заключается в том, что язык также средство превращения общественного опыта в наш личный. Учась чему-нибудь, мы реализуем одну функцию языка; превращаем общественный опыт в наш личный. Уча других, мы реализуем его другую функцию: превращаем наш опыт в общественный.

В том, какие явления и отношения действительности осознаются и получают языковое выражение и какие остаются за порогом осознания-наречения, выявляется одна важнейшая особенность человеческого сознания – его селективный характер.

Другое не менее важное свойство сознания, выступающее в акте наречения и в природе человеческого слова, – это его обобщающий характер.

– указывал В. И Ленин[431]. Слово служит мостом от чувственного восприятия к отвлеченной мысли. Как бы ни были единичны и преходящи те условия, в которых произошло восприятие и осознание, слово, раз оно создано и стало достоянием коллектива, выражает всегда не единичное, а общее.

В литературе о языках «примитивных» народов приводится множество примеров чрезвычайно конкретной лексической семантики. Скажем, есть особые названия для правой и левой руки, но нет общего понятия «рука». Есть множество названий для отдельных пород рыбы, но нет слова, которое означало бы «рыба» вообще. Соответственно нет общего понятия «ловить рыбу»; для каждой породы рыбы особое слово (гренландские эскимосы). Можно выразить десятки разных приемов резания, но нет понятия «резать» вообще. Можно сказать: он несет что-то большое или что-то малое, но нельзя сказать нести вообще (язык аймара). В папуасском отмечены особые слова идти на восток, на запад, на север, на юг. В языке хауса шестнадцать разных названий для отрезков суток (утренняя полутьма, рассвет до восхода, время непосредственно перед восходом, восход и т.д.). В ряде языков числительные меняются в зависимости от того, какие конкретно предметы нужно считать, и т.д. и т.п.

Эти и подобные примеры часто толкуются в том смысле, что мышление этих народов неспособно к абстракциям, что оно сугубо конкретно. Это в корне неверно. Язык с самого начала был и до сих пор остается непревзойденным инструментом абстрагирования. В самых «примитивных» языках мы находим абстракции, которые могут поставить в тупик даже наше привычное к отвлеченным понятиям мышление.

Все дело в том, что структура абстракций в разных языках разная. Оно и понятно. Абстракции в обыденном (не научном) языке служат не орудием чистого познания, а целям общественной практики. Поэтому обобщения, полезные и необходимые в одной среде, не актуальны и бесполезны в другой.

Изучая семантику языковых обобщений, мы видим, что человек выступает в них не как созерцатель и отвлеченный мыслитель, а как деятель, практик, живущий и действующий в определенной производственной и общественной среде.

В этих словах К. Маркса хорошо раскрыта та фундаментальная истина, что осознание-наречение – это деятельность, а не созерцание. Здесь показаны также те факторы, которые формировали первые языковые наречения и обобщения: производственная деятельность людей, трудовая связь внутри коллектива, антагонизм и борьба между коллективами. В этих условиях называние предметов, от которых зависело существование людей, родовыми наименованиями было как бы частью борьбы за эти предметы, оно само становилось той «более или менее часто повторяющейся деятельностью», с помощью которой человек «осваивал» эти предметы.

Что познание вещей добывалось в деятельности, а не в созерцании, можно видеть на многих наречениях. И-евр. ^*pek′u ‘овца’ справедливо производят от ^*pek- ‘шерсть’, ‘чесать’. Овца была наречена как дающее шерсть животное. Зоологическое по видимости наречение является в действительности хозяйственным. В калмыцком način означает ‘охотничий сокол’. Но этим же словом называют гончую собаку. Ясно, что не зоологические признаки, а хозяйственная функция лежит в основе этого обобщения. По тому же признаку использования в охотничьей практике перс. yūz означает ‘ручная пантера’ и ‘борзая собака’, при наличии особых слов для пантеры (palang) и собаки (sag). Каждую весну земля покрывается радующим взор зеленым ковром. Казалось бы в наименовании травы могло отразиться безмятежное созерцание природы, любование природой. А что мы видим в действительности? Русское трава означает ‘поедаемое’ (ср. потрава). Осет. kærdæg «трава» означает ‘косимое’ (от kærdyn ‘косить’). Как видим, ни пейзажный, ни ботанический аспект не играли никакой роли в приведенных наименованиях травы. Хозяйственное значение травы как корма для скота оказалось решающим в акте осознания-наречения. Этот акт был частью производственной деятельности древних скотоводов, озабоченных обеспечением своих хозяйственных нужд.

Л. Вейсгербер, который утверждает, что каждый народ создает в своем языке особую, ему одному присущую картину мира (Weltbild), не соотносимую с объективной действительностью, приводит, между прочим, в виде примера нем. Unkraut ‘сорняк’. Он указывает справедливо, что в объективном мире нет ничего, что соответствовало бы обобщению, содержащемуся в слове Unkraut[433]. Стало быть, по общей концепции автора, в этом обобщении следует видеть своеобразие немецкого миропонимания.

Пример поучительный и интересный. Но не в том плане, как думает Л. Вейсгербер. Никакой национальной специфики в содержании слов Unkraut или сорняк нет. Они различаются только звуковым обликом и словообразовательным типом. Зато в этих словах отчетливо выступает другая специфика: специфика земледельческого труда. Имея обманчивую видимость ботанических наименований, эти термины являются в действительности хозяйственными. Они объединяют растения, которые с точки зрения ботанической классификации относятся к разным семействам и видам, но имеют то общее, что мешает развитию возделываемых человеком растений. Содержание понятия «сорняк» доступно и близко любому земледельцу, будь он немец, француз или китаец, и чуждо представителю любой национальности, если он не имеет понятия о растениеводстве.

В связи с этим следует сказать о переоценке своеобразия лексико-семантической системы разных языков в трудах неогумбольдтианского толка. Барьер между языками создают в первую очередь различия материального выражения и грамматического строя и лишь отчасти различия лексико-семантической организации. Эти последние, в свою очередь, являются не выражением мистического «народного духа», а результатом своеобразия исторической жизни каждого народа. Невозможно найти два народа, которые формировались и развивались бы в совершенно идентичных условиях природы, хозяйства, быта, культуры, общественных и этнических отношений. Откуда же взяться тождеству лексико-семантических систем? Такое тождество было бы чудом, а чудес не бывает. Мы вправе только ожидать, что у народов, близких по историческим судьбам, по быту, по уровню хозяйственного, общественного и культурного развития, будет и больше сходства в составе лексики и в семантике слов. И такое ожидание полностью подтверждается многочисленными примерами.

Если немец называет рукавицу Handschuh букв, ‘обувь руки’, а осетин æрмхуд букв. «шапка руки», то было бы избыточным глубокомыслием усматривать здесь различие между немецким и осетинским миропониманием. Способы наречения носят во многом случайный характер. Гораздо существеннее то, что и в немецком, и в осетинском в определенный момент возникла общественная потребность в слове, означающем ‘рукавица’.

На ранних ступенях общественного развития операции обобщения и абстракции, выполняемые сознанием, как бы они ни казались нам иногда причудливыми и странными с нашей современной точки зрения, оказываются при внимательном рассмотрении оптимальными при данных условиях хозяйства, быта, социальной структуры. В первую очередь они служат тому, чтобы

Австралийские охотничьи племена относят птицу эму не к классу остальных птиц, а объединяют ее в один класс с кенгуру. Почему? Потому что и кенгуру и эму являются для них предметом охоты. Этот их признак – быть объектом охоты – отодвигает на второй план другие их свойства и отличия.

Южноамериканское племя гуичолов относит к одному классу пшеницу и оленя и верит, что пшеница была прежде оленем. Л. Леви-Брюль приводит этот факт как один из примеров «дологического», «мистического» мышления, свойственного будто бы примитивным народам[434]. В действительности никакой мистики здесь нет. Единственный несомненный мистик, которого можно распознать в рассуждениях Леви-Брюля, – это сам Леви-Брюль. Пшеница и олень получают общее наименование потому, что оба они «служат удовлетворению потребностей» племени. Эта способность и оказывается в глазах племени главнейшей по сравнению со всеми другими признаками. В этом так же мало мистики, как и в том, что на современной аргентинской монете сентаво изображены пшеничный колос и бычья голова, символы двух основных продуктов аргентинской земли.

Ср. также араб, laxm ‘мясо’, при евр. lexem ‘хлеб’.

Др.-иранск. gau означает ‘корова’. Казалось бы нельзя ждать каких-либо семантических расхождений между нашим понятием «коровы» и древнеиранским. Однако, если мы рассмотрим употребление этого слова в Авесте, мы заметим некоторые странные с нашей точки зрения вещи. Во-первых, словом gau- может обозначаться не только отдельная корова, но и все «коровье царство». Больше того, вся совокупность полезных, доставляющих пищу животных может называться gau- ‘корова’. С другой стороны, «части» коровы, как мясо, молоко, могут также называться gau-.

Как видно из этих примеров, первоначальные языковые обобщения носят, при всей своей незрелости, реалистический характер, поскольку они основаны на реальных и существенных для людей признаках предметов. Но на них лежит, естественно, отпечаток низкого уровня производственных и общественных отношений.

Лишь постепенно, по мере того как умножаются и усложняются аспекты осознания человеком реального мира, все больше предметов высвобождается в сознании от признаков узко производственной оценки и социальной ограниченности и вводится в обобщения объективно-познавательного, т.е. научного порядка.

На многих примерах из истории слов можно показать, что лексические обозначения, которые кажутся нам теперь адекватной, извечной и неизменной передачей объективных фактов и отношений, в действительности восходят к исторически ограниченным общественным формам с их исторически ограниченным сознанием.

Значительный интерес в этом плане представляет история терминов родства. Отношения родства покоятся, как известно, на естественных (биологических) отношениях. Поскольку последние остаются неизменными, мы ожидали бы именно здесь большой устойчивости и единства языкового выражения на протяжении всей истории человечества. Оказывается – ничего подобного. Как показали многочисленные исследования, мы имеем большое разнообразие систем обозначения родства у разных народов и в разные эпохи. Есть системы, где родная мать объединяется в одну категорию и носит одно название с обширной группой других женщин; где родные братья и сестры не отличаются по названию от сотен других мужчин и женщин того же рода и т.д. и т.п.[435] Осет. æрвад и хо / xyæpæ соответствуют этимологически индоевропейским названиям брата и сестры; но ме’рвад означает ‘(любой) мужчина моего рода’, a мæ хо ‘(любая) женщина моего рода’. Дело здесь, разумеется, не в том, что от людей были скрыты естественные отношения, отличающие родную мать от других женщин или родного брата от других мужчин и юношей. Но мы уже отмечали выше: естественное лишь постольку вовлекается в систему языкового выражения, поскольку оно приобретает общественное значение. Имея видимость биологических обозначений, термины родства в действительности являются насквозь социальными.

Бывают и обратные случаи, когда на более ранних этапах развития общества строго различаются такие отношения родства, которые мы безболезненно объединяем. Так, в русском языке слово дядя обозначает одинаково брата отца и брата матери; тетя – сестру отца и сестру матери. Однако старославянский имел особые термины для дяди по отцу (stryiь) и дяди по матери (ujь). В латинском дядя по отцу назывался patruus, дядя по матери – avunculus; тетя по отцу – amita, тетя по матери – matertera. Вместо этих четырех терминов во французском имеем уже только два: oncle ‘дядя’, tante ‘тетя’.

Такую же картину дает история немецкого языка: в древнегерманском – строгое различение родства по матери от родства по отцу, в немецком – утрата этого различения. Из соответствующих немецких терминов Vetter означал ‘дядя по отцу’ (связано с Vater ‘отец’), Oheim – ‘дядя по матери’; Base – ‘тетя по отцу’, Muhme – ‘тетя по матери’.

Строго различаются дядя по отцу и дядя по матери в осетинском и других иранских языках[436].

Исторические корни этих различений вскрываются без особого труда. Они ведут нас к эпохе матриархата, когда родство по матери было связано с совершенно иными хозяйственными, социальными и правовыми функциями, чем родство по отцу. Матриархальные отношения могут давно отойти в прошлое, но пережитки их еще долго держатся в нормах обычного права, в некоторых свадебных и иных обрядах и обычаях[437]. Этим объясняется, что различение родства по матери и по отцу долго и стойко держится и в патриархальных обществах, как древнеримское, древнегерманское, староосетинское и др.

Так общественные условия формируют сознание людей, а вместе с ним и распределение языковых значений и языковых обобщений.

Древнейшие обобщения человеческой речи уже являются свидетельством огромных успехов человеческого познания, высоко вознесших человека над миром животных. Каждое из них обозначало множество предметов, объединяемых по признаку их отношения к коллективу, к его хозяйственному и общественному существованию. С древнейших эпох слово могло быть и действительно было выражением чрезвычайно общих идей, объединявших обширные и разнообразные категории предметов.

Мы уже говорили об ошибочности представления, будто примитивные народы неспособны к образованию общих идей. Факты и наблюдения опровергают подобные представления. Мы находим, например, у многих первобытных племен представление о всепроникающей силе или субстанции, которая присутствует в человеке, животных, растениях, воде, огне, небесных светилах и пр. Меланезийцы называют эту силу мана, американские индейцы оренда или вакан. Высокая степень абстрагирующей работы мысли, проявляющаяся в таких обобщениях, – очевидна.

Можно возразить, что в подобных представлениях сказывается просто слабость развития научного знания о вещах и явлениях. Это, конечно, верно. Но не только слабость познавательной способности выражают эти идеи. Они выражают и ее силу, великую обобщающую силу, которой с самого начала было наделено человеческое слово. В них, как в зародыше, уже заключались проблески будущих научных обобщений. Они служили залогом беспредельного развития познавательных способностей человека, могучего прогресса человеческого знания.

Преодолевая постепенно свою незрелость и ограниченность, обобщения человеческой речи все более приближаются к объективным, действительным отношениям вещей, т.е. становятся научными.

С обобщающей природой языковых значений тесно связана другая их особенность, их дифференцирующая, противоставляющая или классифицирующая тенденция. Выделенное из множества единичных восприятий общее не пребывает в сознании изолированно, а всегда противоставляется другому общему и только благодаря этому противоставлению получает объективную, очевидную для всего коллектива, устойчивую значимость, ориентирующую человека в окружающей действительности. Всякое осознание общего уже предполагает противоставление или оппозицию. Без такого противоставления границы общего всегда оставались бы зыбкими и неуловимыми, что снижало бы или даже сводило бы на нет познавательную ценность полученных обобщений. Общее лишь тогда приобретает четкие контуры, когда оно противоставляется другому общему[438].

Можно возразить, что осознание единичного также предполагает противоставление: данный объект A противоставляется всему, что не есть A. Совершенно верно. Но такое противоставление имеет ничтожное познавательное и практическое значение. Оно пригодно только для данного единичного случая. Другое дело, когда мы в ряде объектов выделяем общий признак, выносим его «за скобки» и противоставляем другой группе объектов, характеризованных другим общим признаком. Только такие групповые или классные оппозиции могли ориентировать человека в окружающем мире, превращая пестрый калейдоскоп единичных явлений и впечатлений в упорядоченную систему связей и отношений, как появление магнита приводит в симметрию железные опилки.

Именно потому, что язык фиксировал и закреплял каждый поступательный шаг в познании объективных связей и отношений, он был с самого начала тем орудием, с помощью которого работа человеческого сознания получала объективное, реальное для всего коллектива практическое значение. В этом именно смысле надо понимать известное определение языка в «Немецкой идеологии»:

По свойствам нашего сознания, отражающим свойства самой действительности, никакое явление или отношение, воспринятое в опыте, не остается изолированным. В процессе осознания-наречения оно вводится в систему ранее осознанных связей и отношений и таким образом занимает в ней свое место. Это место определяется,

· во-первых, тем, с какими другими явлениями объединяется, сближается данное явление (социативные связи);

· во-вторых, тем, каким другим явлениям оно противопоставляется (оппозитивные связи).

Совокупность этих двояких отношений и составляет то, что мы называем идеосемантикой слова.

Разумеется, социативные и оппозитивные связи между словами не являются неизменными, данными раз навсегда. Между ними нет никакой пропасти. Социативная связь может в другой ситуации обернуться оппозитивной и обратно. Так, дерево как материал для изготовления орудий противостоит металлу. И если мы возьмем, с одной стороны, дуб и липу, с другой – железо и медь, то связь внутри каждой из этих пар будет социативной, а связь между первой и второй парой – оппозитивной. Представим теперь ситуацию, при которой на первый план выступает твердость материала. Тогда дуб окажется оппонентом липы, а железо – меди и т.п.[440]

Напомню, что осознание общественных связей, осознание своего коллектива должно было предшествовать всякому иному осознанию. Оно восходит к заре человечества, к первым шагам очеловечения. Но ведь совершенно ясно, что осознание своего коллектива не могло быть сколько-нибудь отчетливым, стойким и прочным, если бы не было противоставления своего коллектива чужому или чужим коллективам. Коллектив не дошел бы до ясного сознания «мы» и «наше», если бы одновременно не осознал противостоящие «не мы» и «не наше». Это противоставление становится особенно резким, когда, как указывает К. Маркс, люди начинают борьбу с другими лицами за жизненные блага.

Таким образом, у самой колыбели человеческой речи мы находим оппозицию, могущественный фактор, формировавший сознание людей и их речь и сохранивший свое значение на протяжении всей истории языка и мышления.

Первые классификации предметов и явлений, нашедшие отражение в языке, были не чем иным, как своеобразным преломлением всей осознанной действительности сквозь призму коллективного самосознания и коллективного эгоизма. Предметы группировались и получали названия по их отношению к коллективу, по тому, насколько они социально значимы, благоприятны или неблагоприятны для коллектива и т.д. Внутриродовые и внутриплеменные связи, с одной стороны, межродовые и межплеменные антагонизмы, с другой – накладывали свой определяющий отпечаток на сознание, а стало быть, и на языковую семантику. Об этом древнем состоянии мы можем судить не только путем умозрения и догадок. Оно еще чувствуется в некоторых семантических классификациях в реальных, засвидетельствованных языках. Выше, в главе о генезисе сознания, мы приводили некоторые примеры, когда данный коллектив и все, что он относит к себе, противопоставляется другим коллективам или всему остальному миру. Подобные социально детерминированные классификации прослеживаются во многих языках на протяжении всей истории.

В древнейшем памятнике иранской речи – Авесте, мировоззрение которого пронизано дуализмом светлого и темного царства, целые лексические группы идут по двум «сериям», в зависимости от того, относятся они к светлому или темному миру. Одни и те же понятия, как «голова», «рука», «говорить», «ходить» и др., выражаются разными словами в зависимости от того, относятся ли они к существам светлого или темного царства. Объяснение этим фактам искали в религиозных воззрениях древних иранцев, в их религиозном дуализме. Думать так – значит ставить вещи на голову. Правильно обратное: дуализм в религии есть лишь отражение реального «дуализма» противостоящих и борющихся общественных сил. В настоящее время можно считать доказанным, что приведенные выше лексико-семантические «антагонизмы» есть не что иное, как отражение межплеменных антагонизмов, именно вражды между оседлыми «авестийскими» племенами, с одной стороны, и кочевыми разбойничьими племенами – с другой.

Последующие классификации представляют зачастую различные переосмысления первых. Распад единых прежде коллективов или слияние нескольких коллективов в один создавали новую ситуацию, заставляющую по-новому осмыслить и распределить языковые значения. Одним из следствий новых отношений было то, что прежние межплеменные противоставления могли социально нейтрализоваться и переосмысляться во внутриплеменные и объективно познавательные, и, таким образом, возникали новые оппозиции, новые семантические классификации. Одной из древнейших классификаций было деление всех существ и предметов на социально-активные (класс личностей) и социально-пассивные (класс вещей). В том или ином виде эта классификация прослеживается во всех языках мира. Она выступает отчетливо в различении двух вопросительных местоимений: кто и что. С этим было связано деление глаголов на динамические и статические с вытекающими отсюда грамматическими последствиями.

Характерно, однако, что и в эту широко распространенную дуальную классификацию разные языки вкладывают разное содержание. Так, в алгонкинском языке (Северная Америка) к «одушевленному» классу, или классу «личностей», относятся не только люди и животные, но также солнце, луна, звезды, лук и стрелы, повозка, котел, хлебные злаки, табак, курительная трубка. В первом классе различаются единственное и множественное число. Во-втором – нет.

Своеобразную проекцию социальных отношений на весь мир рисует Данцель у индейского племени цуни. Племя делится на семь кланов. И соответственно на семь частей делится пространство, на семь отрезков время. Все живые и неживые существа относятся к одному из семи классов. Каждому классу соответствует определенный сезон года, определенный цвет. Все мировоззрение, вся жизнь пронизаны этим семичастным делением.

Легко представить такую ситуацию, когда семичастное деление племени отойдет в прошлое, но связанная с ним классификация объектов пережиточно сохранится. Тогда мы получим картину, хорошо знакомую по некоторым африканским, кавказским и другим языкам, где имена различаются по классам, но критерии этого различения неясны уже самим говорящим, очевидно, потому, что давно забыты те операции общественного сознания, которые породили в свое время данную классификацию. Последняя становится формально-грамматической категорией, т.е. переключается из области языковой идеологии в область языковой техники.

Распознаваемые в языках классификации объектов представляют огромный интерес с точки зрения истории человеческого сознания. Они далеки от того, чтобы быть адекватным отражением объективной действительности; иными словами, они не являются научными в нашем понимании. Но они были той школой, в которой человеческая мысль тренировалась для будущих научных обобщений и классификаций.

Мне уже приходилось не раз отмечать, что в отличие от фонологической системы, которая целиком основана на внутриязыковых корреляциях, в отличие от системности морфологии и синтаксиса, которая также в значительной степени формируется в результате внутренних формальных корреляций, системность лексики через лексические значения соотносима с объективной действительностью и отражает, пусть иногда в искаженном, преобразованном виде, системность реального мира[441]. Поэтому полностью беспочвенными и лишенными всякого научного значения следует считать попытки описывать систему лексики в терминах и понятиях чисто формального порядка, в отвлечении от лексических значений и от тех объективных реалий, о которых эти значения сигнализируют. Если, скажем, в языке противопоставлены понятия дня и ночи, то это – лишь отражение реальной оппозиции между обращенной к солнцу и противоположной стороной земной поверхности. Если в некоторых языках время, год, с одной стороны, и небо, с другой, называются одним словом (в диалектах чамальского языка в Дагестане: rešin ‘небо’, ‘год’, jehi ‘небо’, ‘год’, осет. az ‘год’ < *asman – ‘небо’), то это говорит о том, что понятия ‘времени’ и его отрезков формировались в прямой зависимости от наблюдений человека над небом и небесными светилами.

Известно, что во многих языках понятия пространства и времени смешиваются. Русск. короткий применимо одинаково к отрезку пространства и времени. Антонимы в современном русском языке различаются: длинный (о пространстве) и долгий (о времени). Но в древнерусском долгий означало и длинный; ср. долгорукий, долгополый. Предлог перед может указывать и на пространство (перед дверью) и на время (перед обедом). В оппозитивном значении русский различает за, позади (место) и после (время). Но, скажем, в осетинском fæs служит предлогом и места (fæs-dwar ‘за дверью’) и времени (fæs-sixor ‘после обеда’). Может быть, сближая понятия пространства и времени, язык отрывается от реальной действительности? Нет, нисколько. И в физическом и в философском плане понятия пространства и времени тесно связаны. Эта связь получила новое подтверждение в теории относительности.

Система лексики формируется как результат обработки нашим сознанием материала реальной жизни и реального мира. Эта обработка, включающая операции селекции, обобщения и классификации, бывает разной в зависимости от уровня общественного и культурного развития. Но она никогда не отрывается от своей почвы: от реального мира и происходящих в нем явлений.

Подведем некоторые итоги. Мы пытались установить основные операции сознания в процессе освоения объективной действительности и их отражение в лексико-семантической организации языка. Считая, что сущность любого явления всего лучше познается в его генезисе и истории, мы уделили преимущественное внимание возникновению и начальным фазам развития сознания и речи. Представляется бесспорным, что осознание человеком бытия начинается с осознания своего социального коллектива и своей принадлежности к коллективу. Это справедливо как в онтогенетическом, так и филогенетическом плане. Соответственно первые слова человеческой речи не могли быть ничем другим, как наименованием коллектива и всего, что он, реально или в воображении, относил к себе. Необходимым условием отработки дифференцированных звуковых комплексов социально-символического значения были контакты и взаимодействие между несколькими социальными группами. Поэтому датировать начало сознания и речи следует эпохой, когда такие контакты стали более или менее постоянными. Всего вероятнее это имело место в период позднего палеолита.

Любые процессы и изменения в организации первобытных орд и их взаимоотношениях, как то: слияние нескольких орд в одну или распад одной орды на несколько, с необходимостью влекли за собой обогащение и совершенствование речевых средств и способствовали быстрому прогрессу сознания и языка.

Часть отработанных звуковых комплексов утрачивала свою слишком субъективную, односторонне окрашенную коллективным эгоизмом семантику. Язык все более становился орудием познания объективной действительности.

Однако социальная обусловленность лексико-семантических фактов остается в силе на протяжении всей истории. На ранних этапах она выступает зримо и обнаженно, со временем становится менее прямой и примитивной, как бы завуалированной, но неизменно существует. Она распознается в каждой операции сознания: в селекции (что из окружающей действительности вовлекается в орбиту сознания), в обобщении (что с чем сближается, объединяется, подводится под одну концептуальную категорию), в классификации (что чему противоставляется). В каждой из этих операций сознание подчинено закону экономии сил и оптимального соответствия общественным нуждам. Ничто в языке не реализуется без того, чтобы получить общественную санкцию. Любое наречение становится фактом языка лишь когда оно принято коллективом.

Пути отражения объективной действительности в сознании и языке не бывают произвольными и случайными.

Операции сознания, как они отражены в лексико-семантической системе языка, носят с самого начала реалистический, а не мистический характер. И только примитивность и ограниченность породивших их условий общественного бытия придает им иногда в наших глазах экзотический характер.

По мере хозяйственного, социального и культурного прогресса реализуемые в языке селекции, абстракции и классификации все более соответствуют объективным отношениям реального мира, и сетка, накладываемая на объективную действительность языком приближается к сетке научного познания. Полного слияния здесь, однако, не может быть, во-первых, потому, что сама наука никогда не стоит на месте, во-вторых, потому, что обыденное мышление, отраженное в языке, никогда полностью не совпадает с научным, в-третьих, потому, что в языке, точнее – в его лексико-семантической системе в каждый данный момент много пережиточного, унаследованного от минувших эпох. Это переплетение старого и нового делает язык неоценимым источником для разработки истории сознания в связи с историей общественных форм. Советским языковедам предстоит еще реализовать известное указание В.И. Ленина об исключительной важности истории языка для теории познания и диалектики[442]. Главной сферой приложения сил в этом направлении должна быть, бесспорно, историческая семасиология.

В настоящее время существует два подхода к определению природы знания.

Этот подход предполагает существование внешнего мира и его отражения в человеческой голове, т.е. существование материального и идеального.

Второй подход

Итак, существуют две гносеологические концепции. Одна предполагает существование материального и идеального, причем знаниям, мыслям и т.п. приписывается атрибут идеального как отражения материального. Другая предполагает существование только материального, причем знаниям, мыслям и т.п. приписывается атрибут материального.

А.А. Зиновьев считает первую концепцию знания субъективной, а вторую – объективной.

Предположение о существовании духовного, идеального в концепции А.А. Зиновьева есть пережиток донаучных представлений.

Из этих рассуждений видно, что «понятия „идеальное“, „духовное“, „мысленное“… утрачивают… практический смысл» потому, что знаки и есть знания. Предположение о том, что знаки выражают смысл, знания, которые являются продуктом деятельности мозга, излишне и представляет собою пережиток психологизма. По мнению А.А. Зиновьева, знак есть материальный предмет, поставленный в соответствие с другим материальным предметом, который становится его значением.

В этой концепции отрицается предположение, что значением знаков являются знания как умственные образования, которые отображают явления внешнего мира. Тем самым исключается такое звено, которое обычно называется субъективным образом объективного мира.

Мысль о существовании материального мира и о его отражении в человеческой голове пронизывает всю книгу В.И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». В.И. Ленин утверждает, что

Вместе с тем В.И. Ленин указывает, что противопоставление материального и идеального не должно быть метафизическим. Было бы ошибкой, если бы мысль, сознание рассматривались не как продукт мозга, а как самостоятельная субстанция. Сознание, мысль являются продуктом высокоорганизованной материи, именно мозга, мысль не может существовать без мозга и вне мозга, без материального субстрата, и в этом смысле неотрывна от материи.

Однако, неверно полагать, что знания, мысли являются знаками естественного или искусственного языка. В.И. Ленин, говоря об ошибочности теории иероглифов Плеханова, подчеркивает, что наши понятия, мысли, знания не являются иероглифами, тем самым они не могут быть и знаками языка.

Знания, мысли представляют собою значения знаков естественного или искусственного языка. Они имеют статус отражения в отношении к внешнему миру и статус значения в отношении к знакам естественного или искусственного языка.

Знаки естественного языка, как знаки других семиотических систем, имеют материальный характер и наделены значением. Понятие знака предполагает существование области означающего и области означаемого. На уровне этой констатации никаких расхождений в понимании знака нет. Но дальнейшее раскрытие природы знака естественных языков приводит к расхождению точек зрения. В соответствии с одной концепцией значением знаков естественных языков являются идеальные, духовные, мысленные «вещи», знания, в которых отображается внешний мир, с другой – значением знаков как материальных предметов являются другие материальные предметы внешнего мира.

Мы принимаем концепцию, согласно которой предметы и явления внешнего мира становятся значением знаков естественного языка только через отражение в человеческом сознании. Высказывание о предметах внешнего мира на естественном языке возможно только в том случае, если существует отображение этих вещей в голове человека и если эти отображения получили наименования.

Приведя выражение Этот камень синий, А. Тарский замечает:

Объекты внешнего мира не могут быть членами высказывания.

Высказывание есть мысль, выраженная знаками естественного языка, и ее членами могут быть только мысленные явления, обозначенные материальными знаками естественного языка, а не сами предметы внешнего мира.

Из этого следует, что вывески на зданиях, названия газет, книг не есть предложения. Если мы видим здание, а на здании вывеску «Аптека», то из этого не следует, что слово аптека есть предложение. Чтобы получить предложение, необходимо ввести имя здание, например, Это здание – аптека.

Предложение представляет собою словесную организацию, которая является знаковой композицией; оно имеет означаемое, которое представляет собою некоторое умственное построение. Для обсуждения свойств предложения как единицы плана выражения и означаемого им умственного построения как единицы плана содержания, мы должны иметь специальный язык – метаязык, на котором мы будем обсуждать проблемы предложения естественных языков. Естественный язык содержит отдельные предложения, образующие текст.

Именем всякого предложения является слово предложение. Каждое предложение имеет означаемое. Именем означаемого предложения является высказывание. Слова предложение и высказывание являются терминами метаязыка, первый обозначает словесную композицию, имеющую знаковый характер, второй – означаемое предложение, имеющее семантический характер.

В науке о языке предметом обсуждения являются не только предложения, высказывания как таковые, но и отдельные предложения и отдельные высказывания, которые являются означаемым отдельных предложений.

Метаязык науки о языке должен располагать соответствующими означающими средствами, например выражение Снег тает[450] является предложением из двух слов естественного языка, указывающее на то, о чем мы говорим, тогда как выражение «Снег тает» на метаязыке указывает на то, что его означаемым является само предложение.

Отдельное предложение естественного языка Снег тает имеет свое означаемое, которое должно иметь в метаязыке имя. Именем означаемого предложения Снег тает будем считать выражение Снег тает.

В данном случае Снег тает имеет два статуса – статус материального в метаязыке и статус идеального, т.е. означаемого в естественном языке. Высказывание как означаемое предложение имеет бинарный характер: оно состоит из некоторой информации и структуры этой информации.

Информация (сообщение), являясь семантическим составляющим предложения, отражает некоторую объективную реальность, которая представляет собою детонат предложения.

Предложения Мальчик читает книгу и Девочка читает книгу обозначают две разные информации. Предложения Мальчик читает книгу и Мальчик читает букварь также обозначают две разные информации.

Предложения Рыбак ловил рыбу и Рыбак производил ловлю рыбы представляют одну, а не две информации. В данном случае информация понимается в смысле конкретного сообщения, а не в смысле количества информации в теории информации.

Два разных предложения обозначают одну информацию, если логическая валентность одного из них предопределяет такую же логическую валентность другого из них: из истинности или ложности предложения Фонетика интересует студента следует соответственно истинность и ложность предложения Студент интересуется фонетикой. Следовательно, эти два предложения обозначают одну информацию.

Два разных предложения обозначают две разные информации, если логическая валентность одного из них не предопределяет такую же логическую валентность другого: определенная логическая валентность информации предложения Корабль находится в отличном состоянии не предопределяет такую же логическую валентность информации предложения Экипаж корабля находится в отличном состоянии. Здесь истинность информации первого предложения может сопровождаться истинностью или ложностью информации второго предложения. Следовательно, эти два разных предложения обозначают две разные информации.

Означаемое предложения, представленное некоторой действительностью, мы будем учитывать в качестве логической валентности информации: истинность или ложность информации означает наличие или отсутствие действительности, соответствующей данной информации. Информация предложения – это некоторое отражение, а логическая валентность – это данное отражаемое в данной информации.

Если мы хотим говорить о действительности, которую отражает информация предложения Снег тает, то мы должны иметь в метаязыке имя этого вида означаемого. Именем той действительности, которая отражается в форме информации предложения Снег тает, будем считать выражение Снег тает[451].

Итак, выражение Снег тает есть отдельное предложение естественного языка. Оно имеет свое означаемое как некоторое умственное построение. Его именем в метаязыке является выражение Снег тает, которое имеет статус материального с точки зрения метаязыка и статус идеального с точки зрения естественного языка. Умственное построение Снег тает отражает некоторую объективную реальность. Именем этой реальности в метаязыке является Снег тает. Это выражение имеет статус материального для метаязыка, поскольку оно является означающим, и статус материального для естественного языка, поскольку репрезентирует отражаемое в содержании предложения естественного языка Снег тает.

С помощью естественного языка мы обмениваемся мыслями, с помощью метаязыка мы обсуждаем свойства естественного языка и мысли, т.е. говорим и об означающем и об означаемом естественного языка.

В метаязыке должны быть знаки и для означающего и для означаемого естественного языка. Означаемое в естественном языке есть идеальное, т.е. некоторое умственное построение; в метаязыке идеальное (означаемое), как и означающее, становится знаками, представляя собой предметы, воспринимаемые органами чувств человека.

Однако, эти предметы имеют принципиально разный статус. Знаки, представляющие означающее естественного языка, имеют статус материального в естественном языке. Знаки, представляющие означаемое естественного языка, есть знаки метаязыка и имеют статус идеального, так как они репрезентируют идеальное естественного языка.

Эта концепция естественного языка и метаязыка, с помощью которого говорят о естественном языке, предполагает существование внешнего мира и его отражения в сознании, т.е. существование идеального, духовного и т.п., а также обозначения его средствами естественного языка. В метаязыке идеальное получает обозначение. В связи с этим оно получает статус материального в метаязыке и сохраняет статус идеального для естественного языка. Метаязык существует только в связи с естественным языком и только на основе естественного языка. Выражения метаязыка не имеют смысла вне связи с естественным языком. Знания представляют собой «объективное образование», «совокупность знаков» только в метаязыке, но и в нем эти знаки имеют статус идеального, умственного, так как метаязык есть средство говорить о естественном существовании знания, мысли, выраженной естественным языком.

Из этого вытекает необходимость строжайшего разграничения, несмешивания, неотождествления означающего с означаемым, т.е. единиц плана выражения с единицами плана содержания, так как означаемое знаков естественного языка представляет умственные построения, в которых отображаются явления внешнего мира.

Информация предложения имеет структуру, которая может быть представлена двумя способами. В одном случае структура информации – это субъектно-предикатное построение, в другом – это система с отношениями, т.е. система предметов, связанных некоторым отношением.

Рассмотрим структуру информации предложения как субъектно-предикатного построения.

В русской грамматической традиции старшего периода (XIX в.) господствовал взгляд на предложение как на словесное выражение суждения.

Эта точка зрения на природу предложения разделялась всеми русскими грамматистами старшего периода. Такова точка зрения и А.X. Востокова:

То же самое утверждает Ф.И. Буслаев:

Некоторые русские грамматисты старшего периода различие между членами предложения и членами суждения видели в том, что членами предложения являются формы слов, членами суждения являются элементы мысли: субъект и предикат. А.X. Востоков ясно подчеркивал, что подлежащее это не предмет, не субъект, а имя предмета, о котором говорится. Сказуемое это глагол, т.е. опять-таки форма слова, выражающая то, что сообщается. В этой концепции означающее не смешивалось с означаемым. Грамматисты этого периода полагали, что данное слово является подлежащим не потому, что оно само по себе обладает свойством подлежащего, а потому, что оно является именем субъекта, предмета, о котором что-то сообщается. Данное слово является сказуемым не потому, что оно обладает этим свойством само по себе, а потому, что оно выражает предикат, т.е. то, что устанавливается о субъекте.

В этой концепции подлежащее и сказуемое являются единицами плана выражения, а субъект и предикат – единицами плана содержания; тем самым предложение квалифицировалось как единица плана выражения, а суждение – как единица плана содержания.

Традиционная логика считала, что означаемое всякого повествовательного предложения есть суждение, а суждение имеет субъектно-предикатную структуру: одна часть суждения, т.е. обозначаемого повествовательного предложения, есть субъект, а другая часть – предикат. Означаемым предложения Сократ есть человек является Сократ есть человек, где Сократ – конкретное лицо, именем которого является слово Сократ, а человек – предикат, именем которого является слово человек. Формула субъектно-предикатного построения имеет вид «S есть P», где S – символ субъекта, Р – символ предиката, а есть – связка.

Существующие грамматические направления исходят из представления, что означаемое предложений имеет субъектно-предикатное построение[455].

В предложениях типа Железо – металл различаются подлежащее (слово железо) и сказуемое (слово металл); в предложениях типа Земля больше Луны различаются концентр подлежащего (слово Земля) и концентр сказуемого (сочетание больше Луны); в предложениях типа Петр видит Бориса имя Петр образует концентр подлежащего, а видит Бориса – концентр сказуемого. Большинство предложений в плане этой концепции членится на два концентра: концентр подлежащего (группа подлежащего) и концентр сказуемого (группа сказуемого). Нижеследующие предложения членятся на два концентра, границы между которыми указаны двумя наклонными чертами:

Свободные от занятий студенты // ушли в театр имени Моссовета,

Мастер // посеребрил брошь

и

Мастер // покрыл брошь серебром.

Не представляет исключения и так называемая порождающая грамматика.

Представление структуры предложения в порождающей схеме Н. Хомского имеет подлежащно-сказуемостное построение.

Общая схема представления всякого предложения по Хомскому имеет вид

«S=(V, Д)», где

S – исходный символ,

V – набор терминальных символов, а

Д – правила вывода или подстановки.

Н. Хомский предлагает определенные правила порождения предложения из исходного символа S, которые мы изложим в применении к порождению предложения Человек ударил мяч[456].

1) S → P + VP (где NP – группа подлежащего, a VP – группа сказуемого);

2) NP → N;

3) N → человек;

4) VP → глагол + N;

5) глагол → ударил;

6) N → мяч.

Процесс порождения указанного предложения осуществляется в следующем порядке применения названных правил:

1) S → NP + VP;

2) N + VP;

3) человек + VP;

4) человек + глагол + N;

5) человек + ударил + N;

6) человек + ударил + мяч, т.е. человек ударил мяч.

В рассматриваемом представлении структуры предложения все его элементы являются составляющими либо группы подлежащего, либо группы сказуемого.

В основе такого представления структуры предложения лежит понятие предикативности, которое считается основным свойством всякого предложения. В этой концепции и такие предложения, которые выражают отношения между предметами, также рассматриваются как субъектно-предикатные построения.

Одной из особенностей лингвистических работ, основанных на субъектно-предикатной концепции означаемого предложения, является неразличение единиц плана выражения и единиц плана содержания. В этом отношении характерна грамматическая концепция А.А. Потебни. Определяя дополнение, он пишет:

Ясно, что падеж есть форма имени и представляет собою означающее, а субъект или объект – это означаемое (именем). Означающее не может быть означаемым, а означаемое означающим. Косвенный падеж не может быть объектом, а объект – косвенным падежом; именительный падеж не может быть субъектом, а субъект – именительным падежом. Косвенный падеж выражает объект, но не является им, именительный падеж выражает субъект, но не является им.

А.А. Потебня распространяет свое понимание семантики именительного падежа и на страдательные конструкции:

Он приводит пример Книга читается всеми и утверждает, что в этой конструкции «действующее лицо есть именительный падеж»; Книга читается всеми – «она делает так, что ее все читают»[458].

Что такое «она» в этом выражении? «Она» – это форма именительного падежа имени, которая делает так, что ее (форму имени) все читают, или «она» – это книга, которая делает так, что ее (книгу) все читают?

Если подлежащее есть форма именительного падежа имени, то она (форма) не делает и не может ничего делать. Ничего не делает не только форма именительного падежа слова книга в предложении Книга читается всеми, но ничего не делает и форма именительного падежа слова все в предложении Все читают книгу.

Если что и обладает свойством делать, то только предметы, а не их имена. Если подлежащее рассматривается как производитель действия, то им может быть только предмет, а не его имя. Если подлежащее рассматривается как форма имени, то она не может быть предметом и тем самым производителем действия.

Если бы действующим лицом был действительно именительный падеж, то предложение Металлург варит сталь говорило бы о том, что варит сталь именительный падеж имени металлург. То же самое мы должны сказать и об объекте. Если грамматический объект рассматривается как форма косвенного падежа имени, то он не может быть объектом действия, так как действию подвергаются объекты, а не формы падежей. Если грамматический объект рассматривается как объект, который подвергается действию, то он не может быть формой косвенного падежа имени, так как последняя не может быть объектом воздействия.

Может быть, А.А. Потебня, когда употребляет термин «грамматический объект», имеет в виду слово, знак, т.е. означающее, а не означаемое, не предмет? Но, во-первых, при таком предположении утрачивает смысл сам термин «грамматический объект», так как он совпадает с термином «косвенный падеж» и тогда вопрос о том, что является означаемым этих двух терминов, остается открытым; оно просто не определяется; иначе говоря, выражение грамматический объект есть форма слова устанавливает эквивалентность означаемого выражения грамматический объект и выражения форма слова и не определяет сущности данного означающего, во-вторых, употребление А.А. Потебнею выражения «винительный прямого объекта при действительном глаголе» не оставляет сомнения в том, что существует форма винительного падежа имени и существует объект при действии, выраженном действительным глаголом. Само выражение «винительный объекта» демонстрирует смешение означающего с означаемым. Прилагательное винительный при слове падеж обозначает форму имени, а объект является тем, что обозначает эта форма падежа; сказать этот падеж есть объект все равно, что сказать мысль об этом камне есть этот камень.

Смешивая означающее с означаемым, А.А. Потебня дает определение предикативности. Он пишет:

В этом одном предложении заключено два прямо противоположных утверждения, из которых одно правильное, а другое ложное. Предикативность есть то, что делает данный знак глаголом, а не другою частью речи. А делает этот знак глаголом то, что он отображает и обозначает, т.е. означаемое глагола.

Именно оно (это означаемое) делает данный знак глаголом. И именно это отмечает А.А. Потебня во второй части своей формулировки. А первая часть формулировки говорит прямо противоположное: предикативная связь есть сама форма слова – в данном случае форма глагола. Пусть предикативная связь термин и пусть форма глагола тоже термин; тогда выражение Предикативная связь есть форма глагола устанавливает только эквивалентность означаемого первого и второго термина, но ничего не говорит о существе означаемого. Если же предикативная связь есть означаемое формы глагола, то она сама не может быть формою глагола.

После работ А.А. Потебни смешение единиц плана выражения и плана содержания стало обычным явлением. Так, Н.Ю. Шведова пишет:

Из этих слов видно, что падежная форма (единица плана выражения) есть объект (единица плана содержания). Это все равно, как если бы мы сказали Слово «Москва» есть город Москва или Город Москва есть слово «Москва».

Наряду с представлением структуры означаемого предложения как субъектно-предикатного построения существует и такой способ представления структуры означаемого предложения, согласно которому последняя рассматривается как система с отношениями. Понятие системы с отношениями предложено А. Тарским[461]. В этой концепции информация представляет собою индивидуальное сообщение[462], а ее структура – систему предметов, связанных некоторым отношением.

Две разные информации, обозначенные двумя разными предложениями, могут иметь одну структуру, например, Рим велик и Дом высок, или Мальчик видит девочку и Девочка видит мальчика. В первой паре предложений две информации имеют одну структуру, а во второй паре предложений две информации имеют другую структуру. Первая структура характеризуется наличием отношения между предметом и его предикативным свойством, а вторая – наличием предикативного отношения между двумя предметами. Одна информация, обозначенная двумя разными предложениями, может иметь две разные структуры.

Предложения Фонетика интересует студента и Студент интересуется фонетикой выражают одну информацию, но структура высказывания в этих двух предложениях различна: в первом случае отношение между предметами имеет направление от a к b, во втором случае – от b к a. Два разных предложения Мастер покрывает шкатулку лаком и Мастер лачит шкатулку (палехские мастера говорят именно так) обозначают одну информацию, которая, однако, имеет разное строение, разную организацию, в первом случае она имеет трехместное строение, т.е. содержит места для трех предметов – мастер, шкатулка и лак, во втором случае она имеет двухместное строение, т.е. содержит места для двух предметов – мастер и шкатулка.

Некоторые логики считают, что все предметы, занимающие места в отношении, являются субъектами (или подлежащими). Так, Е.К. Войшвилло пишет:

Так, в суждении Всякое четное число делится на какое-нибудь простое число субъектами являются всякое четное число и какое-нибудь простое число, а предикатом первое делится на второе.

Система с отношениями представляет собою конечную последовательность вида

«S = (A, P)», где

A – система, а

P – те или другие отношения элементов в системе.

Общая схема всякого предложения как системы с отношениями имеет вид

«S = (A, P, n, V, ф, D)», где

S – предложение,

A – множество предикатных предметов, связанных некоторым отношением, или множество аргументов некоторой функции,

P – отношение, связывающее множество предметов A,

n – словесное выражение (имя) предикатных предметов (аргументов),

V – словесное выражение (имя) отношения между предикатными предметами,

ф – формы, обладающие свойством вхождения в состав словесных выражений (имен) предикатных предметов или отношений между ними, a

D – правила, определяющие вхождение словесных выражений (имен) предметов или их отношений в состав предложения или правила вхождения форм слов в состав имен предметов или имен их отношений.

Первый аргумент двухместной функции Г. Райхенбах называет референтом, а второй – релятом[464].

Мы будем придерживаться другого способа выражения. Первый предмет двухместного отношения (референт) мы будем называть исходным предикатным предметом, а второй того же отношения (релят) – последующим предикатным предметом.

Словесный состав предложения отображает структуру высказывания и обозначает информацию. Два предложения могут быть тождественными по содержанию информации и различными по структуре высказывания, например, Эта книга вас восхищает и Вы восхищаетесь этой книгой. Информация, обозначаемая этими двумя предложениями, одна, но каждое предложение имеет свою особую структуру: структура первого предложения характеризуется наличием именительного падежа имени исходного предмета, винительного падежа имени последующего предмета и невозвратной формой глагола, выражающего отношения между предметами; структура второго предложения характеризуется наличием именительного падежа имени исходного предмета, творительного падежа имени последующего предмета и возвратной формой глагола, выражающего отношения между предметами; первое предложение имеет номинативно-аккузативную, второе – номинативно-инструментальную структуру.

Два предложения могут быть различными по содержанию информации и тождественными по структуре высказывания, например, Мальчик читает книгу и Девочка читает книгу. Эти два разных предложения обозначают две разные информации, но имеют одну номинативно-аккузативную структуру.

Структура предложения отображает структуру высказывания, которая представляет собой систему с отношениями.

Таким образом, информацию, обозначаемую предложением, можно представить в форме субъектно-предикатного построения и в форме системы с отношениями. Так, Е.К. Войшвилло полагает, что предложение Всякое четное число делится на какое-нибудь простое число, истолкованное прежде как суждение об отношениях между предметами классов четных и простых чисел (характерным признаком суждений об отношениях, отличающих их от атрибутивных суждений, является как раз наличие нескольких подлежащих), может быть понято также как атрибутивное суждение

Оба способа представления структуры информации предложения находятся в отношении дополнительности. Означаемое каждого предложения имеет субъективно-предикатное построение и одновременно представляет собою систему с отношениями. Предикативность есть свойство системы с отношениями, которая отражается предложением. В качестве означаемого предложения предикативность не может существовать без системы с отношениями, а эта последняя без первой.

Без наличия предикативности отношения между предметами опредмечиваются и отображаются структурой имени. Предложение Мать любит детей и имя Любовь матери к детям выражают одно отношение между предметами. Но отношение между предметами является означаемым предложения только в том случае, если оно обладает свойством предикативности. Означаемое всякого предложения – предикативно.

Имя выражает отношение между предметами без предикативности. Означаемое имени есть предмет, и он может занять место в другом отношении, например, Все высоко ценят любовь матери к детям.

Предикативность представляет собой неотъемлемое свойство высказывания, передаваемого предложением, а не самого предложения. Предикативность – единое общее свойство высказывания любого предложения. Если мы сравним высказывания, выражаемые повествовательными, вопросительными и побудительными предложениями, и извлечем общее из высказываний как означаемого любого предложения, то мы получим предикативность. Предикативность есть то свойство, которым характеризуется означаемое любого предложения и которым оно отличается от означаемого имени.

Все виды означаемого всех видов означающих естественного языка распадаются на два класса: одни являются предметами, другие – отношениями между предметами или отношениями между предметом и его свойством, причем эти отношения обладают предикативностью. Предикативностью обладает не слово, не связь слов в предложении и не предложение, а означаемое предложения.

Предикативность есть свойство высказывания выделять исходный предмет отношения, противопоставлять ему все другие элементы высказывания и таким образом описывать свойства исходного предмета.

В отношении «a больше b» (ср. Земля больше Луны) выделяется в качестве исходного один предмет – a, но не предмет b. В этом отношении характеризуется предмет a путем противопоставления ему предмета b, по свойству предмета a быть бóльшим.

В отношении «b меньше a» (ср. Луна меньше Земли) выделяется в качестве исходного также один предмет – b, но не предмет a. В этом отношении характеризуется предмет b путем противопоставления ему предмета a по свойству предмета b быть меньшим.

То же самое можно сказать и об одноместных отношениях. В отношении «a – человек» выделяется в качестве исходного предмет a и характеризуется путем противопоставления ему свойства быть человеком.

В.И. Ленин, приведя пример «Иван человек», подчеркивает, что

В структуре высказывания имеются только предметы и их отношения, которые их связывают, или предметы и их предикативные свойства, а в структуре предложения имеются только имена соответствующих предметов и имена их отношений или их предикативных свойств[467].

Состав предметов в системе отношений находится в соответствии с составом имен в структуре предложения. Именами предметов являются субстантивные формы, а именами отношения между предметами – глаголы или копулятивные глаголы в сочетании с именами. В современной логике осуществляется синтез этих двух способов представления означаемого предложения в форме нового учения о предикате.

Традиционная логика рассматривала предикат как часть суждения, другою частью которого является субъект. Современная логика рассматривает предикат как пропозициональную функцию с ее аргументами, в качестве которых выступают предметные переменные.

При описании означаемого предложения в современной логике выделяются, во-первых, предметные переменные x₁, x₂, x₃, …, x_n. Переменными называют символы, которые принимают значение на некоторой области предметов. Если мы возьмем выражение x мудр, то x есть переменная, которая принимает значение на множестве лиц, например, Сократ мудр. Во-вторых, выделяются пропозициональные переменные A₁, A₂, A₃, которые представляют собою пропозициональные функции от одного или нескольких предметных переменных; пропозициональные функции при замене переменных константами становятся высказываниями со значением истинности или ложности.

Запись пропозициональной функции имеет функциональную форму. Если пропозициональная функция имеет один аргумент, т.е. одну предметную переменную, то ее запись имеет вид A(x)[468]. Если предметная переменная x принимает значение старик, а пропозициональная переменная A – значение умен, то функциональная запись A(x) становится высказыванием Старик умен, a логическая функция этого высказывания принимает значение истины или лжи. Если пропозициональная функция имеет два аргумента, т.е. две предметных переменных, то ее запись имеет вид A(x, y).

Если предметная переменная x принимает значение Земля и y – Луна, a пропозициональная переменная A – первое больше второго, то функциональная запись A(x, y) становится высказыванием Земля больше Луны, а логическая функция этого высказывания принимает значение истины.

В современной логике предикатом называют пропозициональную функцию от одного или нескольких аргументов (предметных переменных), которая принимает значение на множестве, состоящем из двух элементов: истина или ложь. Предикаты могут быть одноместными или одноаргументными, если высказывание осуществляется об одном предмете, двухместными или двухаргументными, если высказывание осуществляется об отношении между двумя предметами.

Выделение системы с отношениями в том комплексе, который является означаемым предложения, имеет весьма большое значение.

Во-первых, выявление отношений предметов в значении предложения позволяет использовать понятие конверсии отношения между двумя предметами. Отношение между предметами обладает свойством иметь точку отсчета в направлении. Если отношение между X и Y в выражении X выше Y или X есть сын Y считать прямым, то отношение между X и Y в выражении Y ниже X или Y есть отец X является обратным или конверсным.

Понятие отношения и его конверсии позволяет связывать в одно целое выражения больше – меньше, ср. «X больше Y» и «Y меньше X», умнее – глупее, ср. «X умнее Y» и «Y глупее X», лучше – хуже, ср. «X лучше Y» и «Y хуже X» и т.п.

Если всякое предложение рассматривается только как подлежащно-сказуемостное построение, то, во-первых, второй предмет естественно квалифицируется как дальнейшее раскрытие сказуемого. Но тогда не представляется возможным рассматривать подлежащее и дополнение как члены одного отношения. Рассматриваемое представление структуры предложения делает непонятной природу отношения и его конверсии.

Во-вторых, представление структуры предложения как системы с отношениями позволяет ввести понятие симметричности и несимметричности отношения между двумя предметами. Если отношения между двумя предикатными предметами (двумя аргументами) имеют симметричный характер, то словесное выражение отношения (т.е. двухместной функции) остается неизменным с прямым и обратным направлением, например X брат Y и Y брат X, где X и Y принимают значения на множестве лиц мужского пола.

Если отношения между двумя предикатными предметами являются несимметричными, то словесное выражение (имя) прямого отношения заменяется другим словесным выражением в конверсии того же отношения. Так, в выражении X сын Y словесным выражением X к Y (двухместной функции) является (есть) сын. Конверсия этого отношения выражается предложением Y отец X, в котором словесным выражением отношения Y к X является (есть) отец.

С точки зрения представления предложения как системы с отношениями выражения (есть) сын и (есть) отец представляют собою конверсии и не могут рассматриваться как независимые выражения.

Так называемый страдательный залог есть форма выражения одного из видов конверсии несимметричного отношения, ср. отношение «X любит Y-ка» и «Y любим X-ом».

Между множеством предметов в системе отношений и множеством их имен в составе предложения имеет место взаимно-однозначное соответствие. Каждому предмету в системе отношений соответствует одно-единственное имя в составе предложения и каждому имени словесной организации предложения соответствует единственный предмет. Предложение Мать любит дочь содержит два имени двух предметов – имя мать и имя дочь и система отношений, обозначаемая этим предложением, также содержит два предмета – лицо мать и лицо дочь. В двухместном отношении, как правило, имеется два имени двух предметов, ср.: Земля больше Луны. В трехместных предикатах имеется три имени трех предикатных предметов, ср.: Мальчик положил яблоки в карман.

Итак, все, что в предложении обладает свойством выражать (или именовать), должно получить квалификацию в понятиях имен, в данном случае имен предметов и имен их отношений[470]. Все, что в означаемом предложения обладает свойством быть выраженным (или наименованным), должно получить квалификацию в понятиях предметов и их отношений в структуре высказывания.

Таким образом, принцип отражения, постоянно отстаивавшийся В.И. Лениным, имеет принципиальное значение для общей теории грамматики, для преодоления влияния логического позитивизма, выражающегося в затушевывании различия между отражаемым и отражением и для искоренения смешения означающего с означаемым.

Вопрос об отношениях, существующих между языком и опытом, – чрезвычайно широкая тема, имеющая к тому же много аспектов. Обычно он включается в число вопросов, которыми должна заниматься философия языка или общее языкознание. Такой точки зрения придерживаются, в частности, многие современные лингвисты, увлеченные построением всякого рода формальных моделей языка. Однако и тогда, когда этот вопрос выносится за пределы теории, он все же присутствует в ней, неизбежно накладывает на нее свой отпечаток прямым или косвенным образом и, пожалуй, в наиболее явном виде проявляется в тех иногда довольно далеких истоках, к которым в конечном счете восходит данная теория.

Вне опыта нет языка. Это положение есть частная модификация того общего положения, что не может быть языка вне человека и независимо от человека. Все естественные человеческие языки представляют собой структурно организованную классификацию человеческого опыта, и содержанием деятельности общения с помощью языка в конечном счете всегда является опыт. Это обстоятельство подчеркивает огромное значение человеческого фактора при изучении языков. Теория языка без учета возможностей человеческого понимания и независимо от изучения механизма построения речевых актов, ориентированных на эти возможности, не способна дать достаточно полного представления о действительной природе языка и его «рабочих» возможностях. Но дело не только в ограничительных качествах такого рода изучения языка. Известно, что язык главным образом так изучался и «традиционалистами» и «новаторами», а в последнее время практика подобного рода изолированного изучения языка получила и теоретическое обоснование. И в этом в конце концов ничего дурного нет при том непременном условии, что такое «изоляционистское» исследование следует рассматривать лишь как широко используемый в науке методический прием вычленения отдельных аспектов предмета изучения, не претендующий на заполнение собой всего фронта лингвистических исследований.

Дело совсем в другом. В том, что изучение языка с привлечением человеческого фактора дает возможность не только по-иному взглянуть на известные уже факты, но и открывает для лингвистики новые и чрезвычайно широкие исследовательские перспективы, превращая ее в одну из ключевых наук. Можно вполне согласиться с Н. Хомским, который в своей последней книге, посвященной методологическим проблемам лингвистики, утверждает, что

Определяя лингвистику как раздел (и притом важнейший) психологии, Н. Хомский при этом уточняет, что

При таких широкомасштабных задачах изучения языка особое значение приобретает вопрос о том, на основе какой теории оно мыслится. Рассмотрению этого вопроса применительно к генеративной лингвистике и будет посвящена настоящая работа. Ее особенность заключается в том, что генеративная лингвистика анализируется в ней с точки зрения отношений языка и опыта (фундаментальная важность которых признается и самой генеративной лингвистикой), и этот анализ осуществляется лишь по одной исторической линии, которая не совсем совпадает с декларируемой на последних своих этапах генеративной лингвистикой, но которая в действительности является определяющей для нее.

Главным образом внимание исследователей привлекала характерная для языка неравнозначность структурной организации представленных в них классификаций человеческого опыта, и именно факт этой неравнозначности обычно клался в основу тех выводов, которые при этом делались. Как правило, в этом случае и та и другая категории брались, так сказать, «округленно»: опыт как совокупность знаний, которыми располагает данное общество, а язык как языковая общность, обязательная для всех членов этой общности и не знающая никаких частных дифференциаций. Такой «округленный» подход сохранялся и тогда, когда исследователь манипулировал отдельными фактами языка или опыта.

В соответствии с этим подходом выдвигается тезис, что засвидетельствованный в языке опыт устанавливает границы мыслительной деятельности, а структурная организация, запечатленная в языковой классификации опыта, детерминирует ее направления, образуя, как принято говорить, национальное мировоззрение. Лингвистическая модель мира в этом случае полностью сливается с той внутренней моделью, которая создается в сознании человека в процессе накопления им опыта и которая, по сути дела, и является тем, что именуется сознанием.

Обычно считается, что первоначальное и вместе с тем наиболее полное обоснование этой точки зрения можно найти у В. Гумбольдта[473]. В самом деле, касаясь этой проблемы в своем замечательном труде, В. Гумбольдт пишет:

К сожалению, этот знаменитый и широко цитируемый пассаж вырывают из контекста всей лингвистической концепции В. Гумбольдта. А он многократно на протяжении всего своего труда повторяет мысль о том, что язык, классифицируя человеческий опыт своеобразным («национальным») для каждого языка образом, представляет в этом отношении открытую систему, что вносит весьма существенные коррективы в концепцию языка как «замкнутого круга». Эта мысль в развернутом виде предстает у него в виде учения об объективизации посредством языка субъективного. Чтобы наиболее лапидарным образом передать сущность этого учения, можно привести следующие строки:

Приведенные строки, разумеется, также вырваны из контекста и не дают достаточно полного представления относительно учения В. Гумбольдта об объективизации субъективного и роли в этом процессе языка. Кроме того, используемая в них терминология может показаться непривычной и даже подозрительной. В частности, в них ничего, кроме пересказа известных положений И. Канта, можно было бы и не усмотреть, если бы не введение во взаимоотношение субъективного и объективного весьма существенного фактора – языка. С включением этого фактора описанный выше в самых общих чертах процесс показывает, каким образом в деятельности языка и мышления происходит разрыв волшебного круга, в котором, якобы, оказывается заключенным человек, говорящий на определенном языке. По сути дела, взаимодействие субъективного и объективного посредством языка можно привести к потенциалу современных наших лингвистических представлений и сказать, что это взаимоотношение есть взаимоотношение языка (объективное начало) и речи (субъективное начало), или несколько по-другому и применительно к интересующему нас вопросу: – взаимодействие индивидуального опыта с общественным опытом, представленным в лингвистической модели мира. Об этом В. Гумбольдт тоже говорит на своем своеобразном языке:

Ко всему этому следует лишь добавить известное положение Соссюра об исторической первичности речи, чтобы все приобрело полную ясность.

Идеи В. Гумбольдта были развиты в современном нам лингвистическом направлении неогумбольдтианства, наиболее видными представителями которого являются Э. Кассирер и Л. Вайсгербер. Если лингвистическая концепция второго у нас достаточно известна (ей посвящены отдельные работы, она часто разбирается и в общих трудах), то первый – Э. Кассирер – ныне редко поминается. Между тем его взгляды заслуживают внимания, в частности, в связи с разбираемым нами вопросом.

Излагая философию языка В. Гумбольдта в первом томе своей ранней работы («Философия символических форм»), Э. Кассирер, пожалуй, по праву считает ее центральными моментами (вокруг которых группируется множество других) следующие три темы: взаимоотношение объективного и субъективного, генетический (в смысле выявления факторов, обусловливающих деятельность языка) подход к языку и, наконец, синтез формы и материи. При этом наиболее важным в этой триаде Э. Кассирер считает учение о взаимоотношении субъективного и объективного, о содержании которого вкратце говорилось выше. Именно разработке этого учения применительно к воздействию языка на мировоззрение и посвящены главным образом работы Э. Кассирера. Но замкнутость языкового круга, с одной стороны, и открытость системы языка, с другой стороны, представляются им как явное противоречие, разрешение которого мыслится в обязательном подчинении одного положения другому.

По сути дела, центральным для всей проблемы взаимоотношения языка и опыта является вопрос о том, действительно ли человек замкнут в пределах того опыта, который зафиксирован в языке, или же этот «лингвистический опыт» постоянно обогащается, и если это так (а мы не сомневаемся, что это так), то какими путями происходит это обогащение. И неужели же в этом последнем случае язык выполняет всего лишь пассивную роль своеобразной копилки, куда человек просто складывает добытые своим познавательным трудом богатства. Сам Э. Кассирер приводит слова В. Гумбольдта, которые с полной недвусмысленностью отвечают на интересующие нас вопросы:

Следовательно, ни о какой пассивности языка в данном случае не может быть и речи. В. Гумбольдт в одной из многочисленных вариаций на тему о взаимоотношении объективного и субъективного говорит и о путях обогащения языка. Он пишет:

Таким образом, получается, что человек, используя язык как объективное средство в своей индивидуальной познавательной деятельности, в силу самого того обстоятельства, что он использует язык, делает всеобщими результаты своей индивидуальной познавательной деятельности и тем самым постоянно обогащает его – не только в количественном, но и в качественном отношении: делая язык более совершенным инструментом для познавательной деятельности (и, разумеется, для выполнения иных его функций).

Но это еще не все решение занимающей нас проблемы. Надо вспомнить о национальном своеобразии языка, связанном с различием классификационных структур опыта. Не могут ли эти различия, как отмечалось уже выше, оказывать детерминирующее воздействие на направление познавательной деятельности всякого индивидуума, использующего определенный язык? Э. Кассирер отвечает на этот вопрос положительно, оставаясь в русле привычных истолкований философии языка В. Гумбольдта. В признании человеческого фактора он заходит, правда, так далеко, что готов даже утверждать, что каждый индивидуум говорит на своем языке, однако в той свободе, с какой индивидуум пользуется своим языком, он, по мнению Кассирера, оказывается ограниченным внутренними духовными связями, которые обуславливаются национальным своеобразием языка[479]. И поэтому никакого противопоставления между открытым характером системы языка и детерминирующими качествами языка, якобы, нет. Есть лишь соподчиненность первого второму.

Было бы несправедливо по отношению к Э. Кассиреру, если бы при изложении его взглядов мы ограничились упоминанием лишь его данной капитальной (трехтомной) работы, вышедшей в 1923 г. В течение его долгой научной жизни он опубликовал много работ, в которых неоднократно возвращался к данному вопросу. Мы познакомимся только с одной из самых последних – «An Essay on Man» («Рассуждение о человеке»), изданной в 1944 г., – не ради того, чтобы проследить, как изменились его взгляды, а скорее с той целью, чтобы показать, каким метаморфозам подверглась интересующая нас проблема в последние десятилетия, чтобы занять почетное место в самых новейших лингвистических концепциях, в частности в теории порождающих грамматик.

Э. Кассирер задается вопросом, почему ребенок с такой легкостью овладевает языком и почему с возрастом эта легкость теряется, хотя, казалось бы, развитие психических возможностей, наоборот, должно было бы способствовать развитию и способности к изучению языков. Отвечая на этот вопрос, Э. Кассирер утверждает, что человек не может повторить процесса своего первого вхождения в мир, который постигается ребенком вместе с освоением языка. Как это не может показаться парадоксальным, но основная трудность при изучении нового языка, по его мнению, состоит в том, чтобы «забыть» родной (первый) язык, а точнее, оторваться от него и от привычного мира. В то время как для ребенка познание мира и изучение языка есть взаимосвязанный процесс, взрослый, уже владеющий языком, обладает знанием мира в том его виде, в каком он представлен ему его родным языком. Поэтому, изучая новый язык, мы должны делать огромные интеллектуальные усилия, чтобы разорвать ту связь, которая существует в нашем родном языке между «именем» и «вещью», преодолеть страшную инерцию, которую нашей мыслительной деятельности сообщает своеобразная классификация опыта родного языка, и только после этого войти в новый язык, как в новый мир. Изучение нового языка, следовательно, равносильно освоению нового способа мышления. А этот новый способ мышления в первую очередь связан с различиями классификаций, в которых опыт подается человеку.

И из этого опыта языки производят отбор в соответствии с интересами и целями данного общества.

Таким образом, имя никогда не дает полного представления о сущности обозначаемой им вещи. Оно «нацелено» лишь на какой-нибудь один аспект вещи. В акте наименования человек из множества данных, которые поставляются нашими чувствами, устанавливает определенные фиксированные центры восприятия. В обычной речи – и тут Э. Кассирер начинает делать существенную оговорку – эти центры не совпадают с теми, которые выделяет логическое или научное мышление. Иными словами, слова обычной речи нельзя мерить теми же стандартами, которые находят свое выражение в научных понятиях. В сравнении с этими последними слова обычной речи характеризуются неясностью, расплывчатостью и, конечно, не способны выдержать испытания со стороны логического анализа.

Как видно из этих рассуждений, идеи В. Гумбольдта, которым в целом Э. Кассирер остается верен до конца, могут приобретать не столь уж крайний характер и позволяют делать выводы, которые не могут не заинтересовать современного лингвиста. В новой и не совсем обычной интерпретации они вновь возникают перед нами в теории порождающих грамматик, связанной с именем Н. Хомского.

Собственно ничего неожиданного нет в том, что теория порождающих грамматик (генеративная лингвистика) связана с учением В. Гумбольдта (и, следовательно, может истолковываться как его дальнейшее развитие). Сам Н. Хомский неоднократно ссылался на В. Гумбольдта, как на источник некоторых наиболее общих положений своей теории. Правда, он при этом имел в виду главным образом рассуждения В. Гумбольдта о творческом характере языка. Однако совершенно очевидно, что вопрос о творческом характере языка самым неразрывным образом связан с теми вопросами, которые обсуждались выше. Теория порождающих грамматик связана с концепциями В. Гумбольдта также и другой своей стороной – свой идеей о врожденном характере языка. У В. Гумбольдта есть такие слова:

Есть все основания полагать, что Н. Хомский подписался бы под этими словами обеими руками.

Удивительно другое. В теории порождающих грамматик прежде всего увидели талантливое и остроумное приложение принципа формализации лингвистической теории. Лингвистов привлекло в первую очередь стремление Н. Хомского посредством конечного набора единиц и правил дать формальное описание языка. Теория порождающих грамматик интерпретировалась как чисто формальная модель, позволяющая «породить» неконечное число правильных предложений. И именно эта сторона порождающей грамматики Н. Хомского оказала наибольшее влияние на лингвистов, которые приняли ее на свое теоретическое вооружение и в ряде случаев модифицировали ее.

А порождающая (или генеративная) грамматика претендует на значительно большее, о чем говорилось первоначально вскользь, но что в полный голос прозвучало в книге последователя Н. Хомского – Дж. Катца «Философия языка» и в последней книге самого Н. Хомского «Язык и мышление». Теория порождающих грамматик есть теория методологической значимости (Н. Хомский) и даже теория познания (Дж. Катц). В первую очередь ее именно так и следует оценивать, а ее формальный аппарат дело вторичное: он может быть, как подчеркивает Н. Хомский, представлен и так и этак.

Н. Хомский и его последователь Дж. Катц в отношении своих теоретических концепций близки друг к другу. Но между ними есть и разница, которая принимает скорее форму распределения разных видов работы. Н. Хомский действует в кругу собственно лингвистических проблем и является автором теории, направленной на их разрешение. У него есть и внутрилингвистические предпочтения – он занимается преимущественно синтаксисом и фонологией. Дж. Катц спешит договорить за Н. Хомского то, что тот не договаривает в общетеоретическом плане, стремится придать генеративной теории языка определенную философскую направленность, законченность. Его преимущественная лингвистическая область работы – семантика.

Очевидно, рассмотрение генеративной лингвистики, как определенной методологической концепции, следует начинать с наиболее общих моментов. Поэтому мы сначала займемся книгой Дж. Катца (разумеется, не во всем ее объеме, а только в тех ее частях, которые имеют отношение к обсуждаемой здесь проблеме), а затем обратимся к работе Н. Хомского. И в заключение уже сделаем общие выводы, как применительно к генеративной теории, так и в отношении всей разбираемой проблемы в целом.

Книга Дж. Катца – с большими претензиями. В самом начале своего предисловия к ней автор пишет о цели:

По мысли Дж. Катца, эти средства образуют лингвистические универсалии, как они толкуются в генеративной теории. Следовательно, теория языка сводится к постулированию лингвистических универсалий, в терминах которых формулируются принципы, определяющие обязательную форму и содержание естественных языков, а также само понятие «естественный язык». Но в то время как усилия лингвистов направлены на создание теории, способной представить в виде инвариантов характернейшие особенности естественных языков, предлагаемый Дж. Катцем подход должен создать теоретические предпосылки для конструирования аппарата, с помощью которого возможно решать философские проблемы. В отличие от лингвистов, заинтересованных только в том, насколько адекватно их теории выполняют научные функции, для которых они предназначаются, Дж. Катц озабочен и тем, в какой мере эти теории отвечают условиям разрешения философских задач.

Таковы в общих чертах задача и содержание книги Дж. Катца. Что же ему удалось сделать? В книге имеется интересная глава (3-я) с основательным критическим разбором логического эмпиризма и лингвистической философии, которые задавались теми же задачами, что и Дж. Катц, но, по его мнению, не справились с их разрешением. Рецензенты отмечали общую философскую беспомощность и даже невежественность Дж. Катца (особенно в его исторических экскурсах)[484]. Совершенно очевидна произвольность его (а точнее, Н. Хомского) классификации всех философских течений на две группы: эмпирические и рационалистические. Но общая оценка книги Дж. Катца, хотя она и необходима для уяснения теоретической позиции, с которой он решает частные вопросы, все же не может быть дана здесь в развернутом виде. В общих чертах она ясна из того, что было сказано. Нас же непосредственно должны интересовать те вопросы, которые являются предметом настоящей статьи. К ним мы и обратимся.

Итак, «каким образом знание выражается и передается в естественных языках?» Как будет ясно из дальнейшего, эти вопросы имеют прямое отношение к тем, которые обсуждались выше, и, в частности, к проблеме «закрытости» или «открытости» языка, как хранителя человеческого опыта (знания). Дж. Катц решает эти вопросы прямолинейно и «рационалистическим» образом, впрочем, весьма характерным для новейших направлений в лингвистике.

Он проводит разграничение между «знаниями» разных родов. В одно подразделение он выделяет «знания» о языке. Только оно и должно включаться в описание языка, только оно и дает представление о том, что из себя представляет конкретный язык. Таким образом, по мнению Дж. Катца, лингвистическое описание должно охватить всю совокупность знаний, которым должен располагать индивидуум, чтобы свободно пользоваться языком. Но есть и иной вид знаний, который образует другое подразделение. Эти знания выходят за пределы лингвистических, и соответственно не должны включаться в лингвистическое описание. Так, если взять слово бокал, то человек, владеющий русским языком, интуитивно знает, каким образом и в каких случаях это слово может быть употреблено. Он знает также, какими другими словами (синонимами или даже описательными выражениями) это слово может быть заменено. Вся совокупность этих знаний образует то, что принято называть значением слова и только оно должно включаться в лингвистическое описание. Но есть и другие знания – например, о том, для каких напитков используется бокал, из какого материала и с какой обработкой он делается (например, бокал мозерского стекла, хрустальный, многослойный, граненый, цветной) и т.д. Все это – уже внелингвистические знания.

Совершенно очевидно, что надо располагать надежными методами для разграничения этих двух видов знаний. Эти методы включают систему маркеров и ограничивающих избирательность правил, через посредство которых производится компонентный анализ лингвистического значения слова и самое его описание. Техника этого анализа, так же как и его критика достаточно хорошо известны. Результаты анализа верифицируются информантом. Предполагается, что человек, владеющий языком, способен высказать свои суждения относительно того, правильно, неправильно или двусмысленно то или иное выражение, в котором реализуется лингвистическое знание о данном слове (его значении). Дж. Катц и для процедуры верифицирования предлагает изобретательную систему методов и правил. Однако не бьют ли все эти изощренные усилия мимо цели?

По сути дела, подразделение знаний на два вида молчаливо предполагает тезис о закрытом характере языка. А сама техника разграничения этих знаний фактически направлена на возведение непроходимой стены между ними. Логически предполагается, что в естественных языках выражаются и передаются только лингвистические знания, а знания, данные в личном опыте, не подлежат ни выражению, ни передаче. Кстати говоря, свидетельства «информантов» для определения лингвистического значения слова давно уже используются в науке о языке – при составлении толковых словарей конкретных языков. Здесь в качестве вполне надежных свидетельств приводятся цитаты из произведений крупных писателей. Использование ими отдельных слов дает основания для суждения о том, какие выражения следует считать «нормальными». Но лексикографы, работающие традиционными методами, идут дальше. Они не стремятся замкнуться в пределах своеобразного волшебного круга лингвистических значений и, наряду с их описанием (верифицированным свидетельствами информантов-писателей), как правило, дают еще так называемые «авторские употребления», которые не легализировались в языке, но которые тем не менее всем понятны, хотя и безусловно опираются на то, что Дж. Катц называет внелингвистическим значением.

Безусловно, Дж. Катцем руководило доброе намерение определить в языке (точнее, в его значимой сфере), что же должно быть отнесено к нему и, следовательно, быть включено в лингвистическое описание и что находится вне пределов языка и, стало быть, должно быть опущено в лингвистическом описании. Но он при этом совершенно игнорирует значение опыта (или, как было выше широко формулировано, – значение человеческого фактора). Ведь совершенно очевидно, что всякий акт речи всегда строится применительно к опыту и вне опыта может функционировать лишь формализованный язык, а Дж. Катц многократно подчеркивает, что он хочет иметь дело с естественным языком.

Проводить предложенное Дж. Катцем разграничение между двумя видами знаний значит отсекать от естественного языка одно из самых замечательных и чудесных его свойств – с помощью языка личный опыт делать общим достоянием (субъективное превратить в объективное) и использовать его (язык) как средство для получения новых знаний.

Обратимся к примеру. В своих воспоминаниях сын Леонида Андреева – В. Андреев рассказывает, как один из его знакомых, принявший на себя роль поэтического мэтра, предложил подобрать эпитеты к словам туман и кристалл[485] и после того, как мэтр отверг предложенные эпитеты, укладывающиеся, как мы бы сказали, в лингвистическое значение этих слов, он предложил свои: приветный туман и озябнувший кристалл. Все присутствующие запротестовали против них. Они, выступавшие в данном эпизоде в качестве информантов, признали аномальными эти выражения. И тогда торжествующий мэтр процитировал стихотворение Е. Боратынского «Бокал», начинающееся строками:

– Но ведь это совсем другое, – можно сказать вместе с автором. Надо знать обстоятельства, чтобы судить о том, можно или нельзя допустить такое употребление. И в этом все дело. Человек, владеющий своим языком, знает, как можно употреблять то или иное слово, но он не может знать, как в действительности во всех возможных обстоятельствах будет употреблено это слово. И человек не может знать даже пределов возможности употребления слова – язык тем и замечателен, что открывает здесь безграничные возможности. Поэтому и сами понятия аномального, правильного или неясного весьма условны. Для любого явно аномального выражения можно придумать ситуацию, которая превратит его в вполне нормальное.

В конце концов все эти рассуждения Дж. Катца можно было бы принять за одну из разновидностей ныне модного компонентного анализа, использующего всяческие семантические маркеры, параметры, множители и т.д. Можно признать и правоту его исходного положения, в соответствии с которым не всю же совокупность человеческих знаний следует включать в лингвистическое описание. Если бы только они, объединяясь с другими, не претендовали на разрешения философских вопросов теории познания.

Другими же важными теоретическими компонентами философии языка Дж. Катца являются положение о врожденном характере языка и теория лингвистических универсалий. Они уточняют методологические принципы, которые остаются неуточненными в изложенных рассуждениях, и делают ясными те пути, которыми делаются эпистемологические выводы.

Собственно воскрешение идеи врожденного характера языка, занимающей ныне почетное место в лингвистических дискуссиях, принадлежит не Дж. Катцу, а Н. Хомскому. Ее он упоминает в «Картезианской лингвистике» и в «Аспектах теории синтаксиса»[486], но высказывается о ней не очень ясно и вразумительно. Ему принадлежит также обоснование значимости изучения лингвистических универсалий не только для теории языка, но и для понимания процессов мыслительной деятельности. Наконец, он же ввел и противопоставление эмпирического и рационалистического подходов к изучению природы языка и мышления (в его собственном истолковании). И хотя этому противопоставлению Н. Хомский и вслед за ним Дж. Катц придают методологическое значение и много говорят о нем, трудно все же уловить, в чем же у них состоит философское различие между эмпирическими и рационалистскими гипотезами и теориями в лингвистике. Невольно создается впечатление, что под эмпирическими теориями и гипотезами они разумеют плохие и неверные, а под рационалистскими – хорошие и правильные.

Сам Дж. Катц, видимо, не имел намерения отождествлять положение о врожденном характере языка с известной со времен Платона теорией врожденных идей, однако их близость явно ощущается, хотя Дж. Катц всячески упирает на «рационалистичность» своих гипотез. В чем же они состоят?

Все начинается опять с вопроса об освоении ребенком языка, как ранее это делал Э. Кассирер. Отвергая ассоциативный принцип усвоения языка, который не может объяснить проявляющуюся у ребенка поразительную способность к изучению родного языка, Дж. Катц в своей философии языка исходит из того, что эту способность можно приписать только наличию у ребенка врожденного «механизма освоения языка». Как писал американский психолог Дж. Миллер, ставший на позицию генеративной теории,

Этот «механизм», естественно, сохраняется и у взрослого человека (непонятно только, почему он не помогает ему с легкостью ребенка осваивать второй и третий языки), и он обусловливает то обстоятельство, что человек способен построить бесчисленное множество оригинальных предложений и точно так же – понять любое «правильное» предложение, которое он раньше никогда не слышал. Дж. Миллер называет эту способность продуктивно комбинационной. Она проявляется главным образом на уровне предложения и составляет источник жизни языка.

Что же собой представляет «механизм освоения языка»? Дж. Катц утверждает, что

Эти принципы носят универсальный характер, почему их можно именовать лингвистическими универсалиями. Таким образом, врожденной фактически оказывается некоторая обязательная совокупность лингвистических универсалий, делающая возможным пользование языком. Постулируя принципы теории языка, мы, следовательно, постулируем лингвистические универсалии, из чего следует, что теория языка должна заниматься изучением лингвистических универсалий[489]. Лингвистические универсалии в своей системе образуют универсальную грамматику. А

Возвращаясь к проводимому Дж. Катцем делению знаний на лингвистические и нелингвистические, зададимся вопросом: какие же виды знаний осваивает врожденный механизм языка? Ответ напрашивается сам собой: поскольку он состоит из лингвистических универсалий, то он может осваивать лишь лингвистические знания. Уже в самом этом выводе скрывается, правда, некоторое внутреннее противоречие – чего же осваивать, если оно уже дано природой, если оно врожденно. Но это следует отнести к нечеткости формулировок и к своеобразию понимания лингвистических универсалий. Говоря о знании, мы будем иметь в виду то, о чем говорилось выше, – содержательную сторону языка, которая целиком основана на опыте. Если врожденный механизм, обеспечивающий деятельность языка, способен только на освоение лингвистических знаний, то освоение прочих знаний, следовательно, проходит мимо языка, и по всей вероятности для них нужно предполагать наличие других механизмов, причем самых различных, так как эти прочие знания можно подразделить в свою очередь на большое количество классификационных групп.

Здесь возникает явно порочный круг. С одной стороны, непонятно, как можно, при изолированном положении «механизма освоения языка», делать выводы относительно механизма мыслительной деятельности, которая, конечно, вовсе не ограничивается лишь лингвистическими, по выражению Дж. Катца, знаниями, а оперирует всей их совокупностью. С другой стороны, если отождествлять «механизм освоения языка» с механизмом освоения знаний и, стало быть, лингвистические универсалии – с мыслительными универсалиями (а весь научный пафос книги Дж. Катца как раз и заключается в этих отождествлениях), то следует считать вполне правомерными методы лингвистической философии, делающей на основе лингвистического анализа заключения о категориях мышления. Но ведь сам же Дж. Катц подверг чрезвычайно основательной критике в 3-й главе своей книги лингвистическую философию. Нет, «рационалистская» гипотеза Дж. Катца об особом «врожденном механизме освоения языка» явно произвольна, внутренне противоречива и не «верифицируется» (говоря языком автора) данными, которыми мы располагаем.

Но самое главное, оно не дает никаких оснований для философских заключений. Во всяком случае тех, к которым стремился Дж. Катц. Сам термин «знания», очевидно, должен был перебросить мост между генеративной лингвистикой и философией языка. Но этот мост разрушается выделением разных видов знаний, отгороженных друг от друга непроходимой стеной, и идеей особого механизма порождения языка. Если уж и делать в этом случае какие-либо философские выводы, то они сводятся к тому, что Дж. Катц угодил в тот самый заколдованный круг, выход из которого указывал сам же В. Гумбольдт.

По-иному трактует эти вопросы Н. Хомский. Существенно отметить, что в последних своих работах он также стремится к широким научным обобщениям; особенно характерна в этом отношении его последняя книга – «Language and Mind». Но эти обобщения не имеют таких глобальных претензий, как книга Дж. Катца, и отнюдь не носят категорического характера и отличаются значительно большей осмотрительностью. В самом общем виде отличие Н. Хомского от Дж. Катца заключается в том, что не в пример этому последнему Н. Хомский не проявляет озабоченности о том, насколько его теории отвечают условиям разрешения философских проблем. Он в первую очередь стремится создать научно-методологическую основу для адекватного познания языка. С самого начала следует при этом сказать, что некоторые его утверждения представляются вполне убедительными, хотя, так же как в случае с В. Гумбольдтом, они формулируются несколько необычным образом.

Почти все свои теоретические выводы и рекомендации Н. Хомский начинает с картезианской присказки. В картезианской лингвистике, в которой наибольшее развитие получила концепция универсальной (философской) грамматики, Н. Хомский видит источник своей теории. При этом он довольно своевольно осовременивает картезианскую концепцию и трактует ее чрезвычайно расширительно, включая между прочим в нее и все то, что он ранее заимствовал у В. Гумбольдта. Вот это соединение идей В. Гумбольдта и принципов всеобщей грамматики с концепциями современной экспериментальной психологии и стремлением к математической строгости процедур лингвистического анализа и придает его работам столь своеобразный облик.

Исходным моментом для всей лингвистической теории Н. Хомского остается и на последних ее этапах (значительно отличающихся от более ранних) положение о творческом характере языка, или, как он предпочитает говорить, положение о «творческом аспекте пользования языком». Это – уникально человеческая способность выражать новые мысли и понимать совершенно новые выражения мысли, оставаясь в рамках «установленного языка», который является продуктом культуры, подчиняющимся законам и принципам, с одной стороны, своим собственным, а с другой стороны, – мышления. Эта двойная подчиненность – законам и принципам языка и мышления – обусловливает, пожалуй, самое важное качество нормального употребления языка: логическую (или смысловую) связность и соответствие ситуации. Н. Хомский отказывается дать четкое определение этих категорий, указывая при этом, что именно они дают возможность отделить нормальное использование языка от бессмысленной болтовни идиота или серии «правильно» построенных компьютером фраз, не имеющих в виду никакой ситуации.

Насколько можно судить, обладание человеческим языком связано со специфическим типом психической организации, и не представляет собой всего лишь более высокую ступень разумности. Нормальное использование языка предполагает сложную систему правил, обусловливающих операции чрезвычайно абстрактной природы. Учитывая, что язык усваивается человеком в раннем детстве, когда еще не может быть никаких навыков абстрактного мышления, и что это усвоение не зависит от степени интеллигентности и в общем проходит тождественно как у высококультурных, так и у самых примитивных народов, следует, видимо, постулировать положение о врожденной психической структуре, достаточно богатой, чтобы обеспечить процесс овладения языком.

Весьма важно отметить, что, в противоположность Дж. Катцу, Н. Хомский не говорит об особой врожденной способности к языку, нацеленной на овладение лишь лингвистическими знаниями. Он говорит о психической структуре, способной совладать с различными операциями высокой абстрактности. И если он призывает заняться изучением абстрактной структуры языка, то он видит в этом наиболее перспективный путь к исследованию существенных и характерных качеств человеческого разума, путь, на который по логике вещей первыми должны ступить именно лингвисты. Таким образом, он считает необходимым изучение языка и мышления, как двух взаимозависимых и взаимоопределяющих структур, имеющих общую подоснову единого механизма. Отсюда и его концепция универсальной грамматики –

Такого рода изучению подчинено и его положение о необходимости выделения в предложении двух структур, глубинной и поверхностной. Это положение вызывало и вызывает много недоумений и кривотолков. Но в контексте общей теоретической установки Н. Хомского оно ясно и логично. Фактически эти структуры предложения воплощают в себе мыслительную и лингвистическую структуры. Вот что пишет Н. Хомский в своей последней книге:

А какое же место в системе Н. Хомского занимает опыт? Может быть, опыт совсем исключается из нее, и, следовательно, незачем было касаться теории Н. Хомского, как не имеющей отношения к теме, которая стоит в названии статьи. В первых вариантах порождающей грамматики так оно и было – она могла порождать неконечное количество предложений, не ставя перед собой задач проникновения в тайны структуры человеческого мышления и не учитывая того, что сам Н. Хомский вслед за картезианцами называет «соответствием ситуаций» (appropriation to the situation). Это была логически хорошо отлаженная лингвистическая игрушка, впрочем, таящая в себе такие же возможности, как и автоматические зверюшки, которые умеют находить выход из лабиринта или обходить препятствия. Но теперь, когда генеративная лингвистика стала развертываться в широкомасштабную теорию, она уже не могла обойти такие вопросы, как отношение опыта к языку и мышлению. Тем более что критики генеративной лингвистики, нащупав это ее слабое место, больше всего и били по нему. Стало ясно, что вопрос о месте опыта в предлагаемой системе превратился в пробный камень всей генеративной лингвистики.

То, что предложил в этой связи Дж. Катц, оказалось явно несостоятельным. Что же предлагает Н. Хомский? Пока очень немногое. Он полагает, что врожденная структура должна быть настолько богатой по своим рабочим возможностям, чтобы справиться также и с правилами соотнесенности предложений с ситуациями, с правилами учета лингвистической структурой внелингвистического опыта, что, надо полагать, потребует нового этажа особых трансформационных правил.

Таким образом, оказывается необходимым вернуться к «классическим» (как их именует Н. Хомский) проблемам отношения языка, мышления и опыта, проблемам, которые стояли в центре внимания картезианской лингвистики (конечно, являясь лишь отзвуком картезианской философии), с наибольшей смелостью и широтой решались В. Гумбольдтом и незримо присутствовали и тогда, когда лингвисты намеренно стремились отвернуться от них и углубиться в сугубо «технические» вопросы науки о языке. Н. Хомский понял это (не в пример многим другим современным лингвистам), а это уже не мало. Понял он и то, что ни на какой лингвистической кривой не объедешь самых существенных для лингвистики вопросов, связанных в чрезвычайно сложный клубок в семантической стороне языка, где с наибольшей отчетливостью проявляется взаимодействие указанных трех «классических» категорий. А в генеративной лингвистике семантика – самое слабое место, и покорение ее пока лишь в стадии предварительных стратегических планов – через посредство семантических универсалий.

Свою генеративную теорию Н. Хомский и намеревается ныне поставить на службу «классическим» проблемам, понимая, что она еще фактически и не приступила к их разрешению, но полагая, что предлагаемый ею путь – наиболее перспективный. Он пишет в заключении своей книги:

Как явствует из этого, Н. Хомский достаточно трезво и строго оценивает достижения генеративной лингвистики.

Поскольку в генеративной лингвистике такое большое значение имеет положение о врожденной структуре (или механизме), обеспечивающей человеку с самых ранних годов его жизни овладение знаниями высокоабстрактной природы, естественно трудно удержаться от вопроса, – каким путем человеческий разум получил эту структуру? Увы, ответа на этот вопрос мы не получим.

Конечно, здесь можно было бы сослаться на теорию «естественного отбора» или теорию мутаций, но они, в лучшем случае, могут объяснить создание этой уникальной человеческой способности, но не могут дать никаких данных ни о законах ее создания, ни о конкретных формах ее становления.

Поэтому вопрос о путях возникновения врожденной «порождающей» структуры человеческого разума фактически снимается Н. Хомским. Наличие ее следует принимать просто как исходную теоретическую (рационалистическую) гипотезу или аксиому.

Самый главный вывод из приведенного обзора, который был очевиден В. Гумбольдту и к которому в конечном счете пришел и Н. Хомский, заключается в том, что в лингвистике, какой бы модернизации и формализации она ни подвергалась, невозможно строить теорий более или менее глобального масштаба, не определив методологической позиции. Определить же методологические позиции – это значит дать ясный и недвусмысленный ответ на те проблемы, которые Н. Хомский называет «классическими» и, которые, конечно, не исчерпываются приведенным набором. Вместе с тем, если методологическая позиция оказывается неверной, то это неминуемо проявляется и в специально научных выводах, приводящих часто к очевидным противоречиям или даже к тому, что в конечном счете заданная методическая позиция оказывается перечеркнутой. Все это с очевидностью явствует из вышеизложенного.

Никто не станет отрицать кантианских основ философии языка В. Гумбольдта. На протяжении всей его работы можно встретить множество чисто кантианских деклараций и прямых переносов положений философии И. Канта в область языка. Но если бы мы на этом основании зачислили В. Гумбольдта по департаменту идеалистов и отвернулись от него, мы допустили бы огромную ошибку. Логика научного исследования, поразительный лингвистический кругозор и огромная сила обобщений нередко приводили В. Гумбольдта к таким выводам и наблюдениям, которые находились в прямом противоречии с его философской позицией. В качестве примера здесь можно сослаться на приводившееся выше включение им во взаимоотношение субъективного и объективного третьей силы – языка, что и создало теоретическую основу для его знаменитого определения языка как деятельности да и установления принципа взаимосвязанности языка и мышления. Эта двойственность В. Гумбольдта и делает его столь трудным для понимания, а часто сбивает с толку читателя. Наша наука все еще ждет квалифицированного разбора работ В. Гумбольдта, так как проблемы и решения, изложенные в них, остаются, как показывает и настоящий обзор, во многом актуальными и для наших дней.

С другой стороны, на примере «рационалистических» устремлений Дж. Катца, следующих принятому в неопозитивизме принципу философской универсализации методики специального анализа, можно отчетливо увидеть, к какой путанице и противоречиям это приводит и в специальной области. Дж. Катц решил погнаться сразу за двумя зайцами – решить важнейшие вопросы теории языка, а заодно и проблемы теории познания, – но в результате не поймал ни одного.

Изложение взглядов упоминавшихся выше ученых дает материал и для некоторых выводов относительно проблемы, обозначенной в названии данной работы. Если оставаться в кругу тех идей, о которых была речь, то, следовательно, в этом случае придется говорить по меньшей мере о трех положениях (в современной нам формулировке, хотя в другой форме выражения, будучи «классическими», они присутствовали и раньше):

· творческом аспекте языка,

· врожденном механизме языка и

· открытости (или закрытости) системы языка.

В какой-то мере придется коснуться и лингвистических универсалий.

Прежде всего обратим внимание на тот факт, что при изучении природы языка у многих лингвистов (в том числе и упоминавшихся здесь) наблюдается стремление провести разграничение, которое принимает разные формы. В. Гумбольдт делал различие между языком как ergon и языком как energeia, Ф. де Соссюр различал язык и речь, а Н. Хомский – знание (competence, knowledge) и употребление (use)[496]. Как известно, делались многократные попытки отождествить эти разграничения друг с другом, но ничего, кроме путаницы, из этих отождествлений не получалось. Для примера можно привести рассуждения по этому поводу Н. Хомского, который утверждает, что идеи В. Гумбольдта представляют развитие концепции картезианской лингвистики, а Соссюр, якобы, выступавший против разграничения В. Гумбольдта, повторял мысли В. Уитни, под сильным влиянием которого Соссюр вообще находился. Все это, разумеется, – весьма произвольное толкование.

Разграничение, проводимое Н. Хомским, носит ограничительные и защитные функции. Оно понадобилось ему для того, чтобы выгородить лингвистический участок, где его формальный аппарат мог найти применение, и в то же время отвести упреки в том, что многие лингвистические факты не укладываются в его систему. Иное дело разграничения В. Гумбольдта и Ф. де Соссюра. Они составляют главный тезис их лингвистических концепций, и бесспорно прав был Л. Ельмслев, когда говорил, что, например, у Ф. де Соссюра все его прочие дихотомии (как и все теоретические выводы) выводятся логически из дихотомии между языком и речью.

Это последнее разграничение, которое в последнее время несколько отошло на задний план и даже, можно сказать, умышленно замалчивается (хотя, как показывает практика прикладного языкознания, никак не может быть обойдено), мы и положим в основу наших дальнейших рассуждений.

Естественный язык, составляющий предмет изучения всех упоминавшихся выше исследователей, вне речи не существует. Взаимосвязь языка и речи настолько необходима, что одно обязательно предполагает и другое. И в этой взаимосвязанности языка с речью заключается самое главное отличие естественного языка от всех формализованных языков. Эти последние существуют вне речи. Разумеется, изолированное от речи рассмотрение естественного языка вполне допустимо (и оно широко ныне практикуется), но только при одном непременном условии – тогда, когда рассматриваются особенности языка, не обусловленные речью.

Если говорить о творческом аспекте языка, то нельзя не признать совершенно очевидного факта, что все это творчество идет через речь. Речь – источник всего того субъективного, что проникает в объективную систему языка, она – канал, по которому человеческая практика входит в язык, фиксируясь в нем и отдавая себя затем в распоряжение субъекта (индивидуума), и именно в этом смысле она, говоря словами Ф. де Соссюра, первична по отношению к языку. Только в речи может находить свое выражение то самое «соответствие ситуации», которое поминает Н. Хомский и без которой язык превращается в занятную логическую игрушку или в бессмысленное бормотание идиота. Поэтому в данном случае возможны два выхода: либо учитывать взаимоотношения языка с речью, если все же ставится вопрос о творческом аспекте языка (а это, бесспорно, очень важная тема), либо, изучая язык, снять этот вопрос. Самый существенный недостаток генеративной лингвистики заключается в том, что тезис о творческом характере языка она использует как свою методологическую основу, а затем принимается изучать естественный язык вне его связей с речью, т.е. таким образом, как будто имеет дело с формализованным языком.

Среди многих функций, выполняемых языком, одной из самых важных и, к сожалению, наименее изученных является функция концентрации и синтезирования человеческого опыта. Мне уже приходилось об этом писать[497], но здесь мне опять придется затронуть этот вопрос, хотя и несколько в ином аспекте. При всей общности своей физической, биологической и психической природы каждый человек не абсолютная копия другого, и индивидуум – всегда индивидуум. Отсюда и эмпирическое правило врачебной науки, что надо лечить не болезнь (как некоторый абстрактный процесс, развивающийся в абстрактном организме), а человека. По этому же эмпирическому правилу (и со всеми подобающими оговорками) человеческий опыт всегда индивидуален. Однако этот индивидуальный опыт наслаивается на тот, который дает человеку язык (с его синтезом человеческого опыта), и осмысливается он в терминах того (родного) языка, через посредство которого человек приобщился к общечеловеческому опыту (естественно, в том виде, в котором он зафиксирован в данном конкретном языке). Для человека, следовательно, делается привычной (и в силу общения с другими людьми – обязательной) определенная лингвистическая мерка, которой он меряет и свой внутренний мир и внешний мир. Отсюда та трудность преодоления родного языка при изучении других языков, о которой говорит Э. Кассирер. Такая определенная лингвистическая настроенность вовсе не замыкает человека раз и навсегда в не-переступаемый волшебный круг и вовсе не преграждает ему пути (о чем тот же Э. Кассирер настоятельно говорит в поздних работах) к познанию «вненациональных» категорий. Никакой лингвистической относительности, пропагандируемой В. Уорфом, в действительности нельзя обнаружить ни у В. Гумбольдта, ни у Э. Кассирера.

Н. Хомского (и его последователей) удивляет та легкость, с какой ребенок овладевает языком. Отсюда делаются выводы о соответствующей врожденной способности человека к языку. Но ведь ребенок с языком и через посредство языка овладевает опытом и, следовательно, в действительности надо говорить не о механизме овладения языком, а в такой же мере – о механизме овладения опытом. И если уж говорить о замечательном интеллектуальном подвиге, который при этом совершает ребенок, то он заключается не столько в овладении языком, сколько в освоении отношений, складывающихся между его личным опытом, языком и опытом «других», зафиксированным в языке. Для того чтобы проделать эту работу, надо располагать психической структурой очень широких возможностей. Эту структуру мы привыкли именовать мышлением. Так и получается, что вопрос о врожденном механизме освоения языка оборачивается вопросом о врожденной способности человека к мышлению.

Учитывая это, надо оценивать и проблему универсалий, которая в самые последние годы привлекает пристальное внимание лингвистов, преобразуясь на наших глазах из проблемы универсалий в лингвистику универсалий[498]. Если исходить из принципа, что изучение структуры языка и мышления следует рассматривать как единую проблему и, таким образом, истолковывать лингвистику как часть весьма широкой науки о мышлении (а такая постановка проблемы едва ли может вызвать возражение), то в первую очередь внимание исследователя должны привлечь такие «универсальные» универсалии, которые в одинаковой мере определяют структуру и деятельность как языка, так и мышления. Я бы назвал такие универсалии интердисциплинарными. Значение изучения их подчеркивется и тем выводом, который был сделан нами относительно действительного характера врожденного механизма овладения языком.

На первый взгляд представляется, что Н. Хомский и предлагает идти этим путем. Но это только на первый взгляд, который складывается под влиянием его научных деклараций. При ближайшем ознакомлении с лингвистическими универсалиями в интерпретации Н. Хомского создается впечатление, что в них много метафизического и что они очень напоминают универсальные мыслительные формы классического номинализма. Но, пожалуй, более существенна другая особенность генеративных универсалий. Приписывая человеческому мышлению врожденную универсальную грамматику (или общую теорию языка), Н. Хомский в терминах и категориях этой грамматики намеревается определять также и структуру и деятельность самого мышления. Так возникает инверсия отношений, в результате чего определяющим фактором оказывается язык. Таким образом, мы попадаем опять-таки в языковой круг, но иного, чем у В. Гумбольдта, характера. В. Гумбольдт говорил о понятийном круге, представляющем национально своеобразным образом человеческий опыт, и этот круг он в действительности разрывал в своем учении о взаимоотношении субъективного и объективного через посредство языка. А Н. Хомский пишет об универсальной грамматике, как системе общечеловеческих правил и условий, которым должны удовлетворять не только конкретные языки, но которым должна подчиняться и деятельность мышления. Универсальная грамматика, определяя формы мышления, становится руководством к деятельности мышления. И произошло это у Н. Хомского при всех его добрых намерениях (среди которых следует отметить его призыв покончить с априоризмом в изучении мышления) потому, что в его теоретической схеме оказался исключенным фактор опыта.

Среди положительных качеств генеративной лингвистики на последнем этапе ее развития следует отметить то обстоятельство, что Н. Хомский вовсе не настаивает на том, что его методические рекомендации являются безусловными и категорическими. Мы имели возможность убедиться, что они действительно в ряде существенных моментов несостоятельны. Однако общее устремление генеративной лингвистики – во многом продолжающее «классическую» традицию и направленное на то, чтобы при изучении языка учитывался человеческий фактор, лингвистика включалась в контекст исследований интеллектуальной деятельности человека и служила целям познания структуры и законов человеческого мышления, – это общее устремление имеет все основания рассчитывать на признание его и со стороны советских лингвистов.

Человеческий язык, знаковый по своей природе, играет огромную роль в познании и освоении реального мира. Наряду с предметной действительностью – вещами, явлениями и их отношениями, существует идеальная действительность – мир образов, понятий, идей, являющийся отражением, своеобразным, часто с искажениями и преломлениями, обозначением первой. Знаковая репрезентация при помощи языка представляет собой специфическую, присущую только человеку как homo sapiens, форму идеализации предметного мира, средство его отражательной и коммуникативной деятельности. В ходе общественно-исторического развития, в процессе практического освоения реального мира человек познает предметы и явления, формирует новые понятия, устанавливая между ними определенные связи и взаимозависимости, заменяет «конкретное абстрактным, созерцание понятием, многое одним»[499].

Непосредственная связь языка с мышлением, с механизмом и логикой познания, с формированием мыслей и выражением различных интенций в процессе общения не может не находить своеобразного отражения в единицах и категориях языка. Любая

любое обобщение должно получить ту или иную форму языкового выражения. В человеческом языке нет особых понятий, нет ничего такого, чего бы не было в мышлении, конкретным языкам присуще лишь своеобразие форм выражения и манифестации этих понятий. Процессы интеграции и дифференциации, генерализации и специализации, присущие человеческому мышлению, совершаются между двумя полюсами основных гносеологических категорий – общего и отдельного, общего и особенного, абстрактного и конкретного. В языке эти антиномии, своеобразно преломляясь, лежат в основе наиболее фундаментальных принципов языковой организации, составляя ее сущностные характеристики.

На противопоставлении общего и конкретного основывается главная онтологическая черта человеческого языка – двухплановый модус его существования: язык как система обобщенных знаков и моделей их сочетаемости и речь как реальная форма манифестации языка, конкретная реализация этой системы. Соответственно этой основной дихотомии в языке выстраивается целый ряд более частных противопоставлений:

· языковая система – языковая норма,

· обобщенные структурные модели в системе языка – их конкретное лексическое наполнение в речи,

· виртуальные полисемантические словесные знаки в системе номинаций – семантически реализованное слово в речи и т.д.

На противопоставлении общего и особенного покоится другое универсальное свойство человеческого языка – вариантность, проявляющаяся как в структурной организации языка, так и в сфере его функционирования. В плане структурной организации дихотомия общего и особенного, общего и отдельного находит свое выражение в противопоставлении тождеств и различий, на которых основывается весь механизм языка. В плане функционирования языка – объективного (общественного) по своей природе и субъективного (индивидуального) по употреблению – достаточно упомянуть такие, например, соотносительные понятия:

· общенародный язык – территориальный диалект,

· общеязыковая норма – индивидуальная норма и т.п.

На диалектическом взаимодействии общего и особенного, абстрактного и конкретного основывается не только содержание обобщенных категорий и конкретных языковых единиц, но и сам принцип различных группировок языковых знаков, противопоставленных друг другу по степени обобщенности и по характеру структурной организации их смыслового содержания. Наиболее характерной языковой единицей, где антиномия общего и отдельного, абстрактного и конкретного находит весьма своеобразное преломление, является слово. Рассмотрим его основные онтологические свойства.

В многообразном мире знаков, служащих человеку способом опосредственной репрезентации предметов, явлений, понятий и т.п., языковые знаки резко противостоят неязыковым как по своему содержанию, так и по объему и характеру выполняемых ими функций. Неязыковые знаки, будь то знаки-признаки или знаки-сигналы, способны лишь указывать на признаки и свойства предметов, явлений, на причины процессов, событий или выполнять роль сигналов в рамках организованных систем, вызывая определенную реакцию (в виде ответного действия, операции, поведения и т.п.) на несомую ими информацию[501]. Как знаки-признаки (субстанциональные), так и знаки-сигналы (операциональные) выполняют одну и ту же функцию – опознавательно-прагматическую. В отличие от неязыковых языковые знаки, образующие уникальную знаковую систему, связаны с присущими уровню понятийного мышления процессами дифференциации и интеграции, с актами понимания и семантической интерпретации знаков в процессе общения, с классификационно-номинативной деятельностью человека.

Отличительной чертой знаков естественных языков по сравнению со знаками прочих систем является не столько различие в выполняемых ими функциях, сколько факт обусловленного сосуществования этих функций в пределах знака. Так, функция общения (коммуникативная) и обобщения (гносеологическая) находятся во взаимозависимых связях друг с другом: общение между носителями языка становится возможным лишь в том случае, если в языковых знаках и знаковых структурах выработаны всеобщие значимости и, наоборот, такие надындивидуальные, всеобщие значения и средства их языкового выражения выкристаллизовываются, откладываются в результате функционирования языка, в процессе его коммуникативного использования. Непосредственно связаны и находятся в определенной иерархической системе и другие функции языка: коммуникативная и прагматическая, функции обобщения и обозначения.

В кругу языковых знаков слово занимает особое положение: оно является универсальным по характеру и уникальным по объему выполняемых им функций: слово способно выполнять любую языковую функцию, только словесный знак может охватить весь объем языковых функций. Прежде всего, полнозначный словесный знак может служить обозначением единичного предмета и быть одновременно именем целого класса предметов, указывать на конкретный предмет и очерчивать круг подобных предметов, могущих быть названными данным словесным знаком; наконец, такой словесный знак выражает содержательную характеристику, понятие о данном классе предметов. Следовательно, как сам процесс, так и результаты познавательно-классификационной деятельности человека находят свое выражение в системе номинаций, в номенклатуре лексических единиц, составляющих в основном номинативные знаки языка. Кроме того, словесные знаки, удовлетворяют потребностям синтагматической деятельности языка, выполняют коммуникативную и прагматическую функции, выражая различные интенции говорящего, воздействуя своим значением, стилистической и экспрессивно-эмоциональной окраской на слушающего в процессе общения. Функциональная сфера словесного знака настолько широка, что крайняя ее граница представлена в языке случаями употребления слова в качестве коммуникативной единицы, т.е. предложения; таким образом, слово из номинативного знака переходит в предикативный знак.

Факт взаимообусловленного сосуществования разных языковых функций в слове превращает его в наиболее общий специфически организованный языковый знак. В чем заключается специфика организации словесного знака?

Особенностью словесного знака в отличие от предложений, словосочетаний, с одной стороны, от формальных морфем, с другой, является то, что одна знаковая форма (последовательность звуков или графем) вмещает в себя целый ряд означаемых. Словесный знак в парадигматике, где одному означающему соответствует несколько означаемых (наименьших значимых элементов), резко отличается от словесного знака в синтагматическом ряду, где одному означаемому соответствует, как правило, одно означающее.

Между формальной морфемой и словом можно усмотреть определенный изоморфизм. Словоизменительные морфемы, относимые многими исследователями к категории знаков, совмещают в себе несколько «грамматических значений» и могут быть сопоставлены с полисемантичными словами. Однако между полисемией формальных и предметных морфем имеется определенное различие. «Полисемантизм» формальных морфем сохраняется за ними одинаково как в системе, в парадигматике, так и в речи, в синтагматическом ряду, полисемия же слов присуща им только в системе номинаций. Линейный, синтагматический ряд слов снимает многозначность словесного знака, присущую ему в системе языка, семантически реализованное слово всегда однозначно. В первом случае следует говорить о синкретизме формальных морфем, в отношении словесного знака – о двух его модификациях – виртуальном и актуальном знаках. Виртуальный знак следует прежде всего понимать как элемент системы, нереализованный, в определенном смысле потенциальный знак, противопоставленный актуальному знаку – элементу речи[502].

Говоря о статическом и в некотором отношении генетическом соотношении этих двух модификаций слова, А.М. Пешковский писал:

Дихотомия – виртуальный словесный знак и актуальный словесный знак – характеризует слово не только с точки зрения соотношения в нем общего и отдельного, но и раскрывает целый ряд более частных противопоставлений, определяющих специфику слова, как то:

· общее и конкретное,

· всеобщее и особенное,

· неподвижное и изменяющееся.

Понятия «виртуальный» и «актуальный» указывают на разные уровни слова и разграничивают последнее относительно сфер языковой деятельности: виртуальный знак относится к номинативной деятельности языка, актуальный – к синтагматической. Виртуальный словесный знак, как нереализованный, обладает определенной номинативной значимостью, предопределяет тем самым семантический потенциал, его лексическую валентность, реализуемую в синтагматическом ряду. Чем создаются у словесного знака системные потенции, реализуемые в речи? Этот потенциал прежде всего создается за счет его означаемого. Каждый полнозначный словесный знак имеет в основе своего значения понятийную и предметную отнесенности, которые выступают как общее и конкретное по отношению друг к другу. Виртуальный словесный знак соотнесен в лексико-семантической системе языка не с одним отдельным предметом, а с целым классом или группой подобных ему предметов. Поэтому знаковое значение слов с точки зрения психологического процесса и результата его образования есть обобщение, дающее наименование целому классу предметов, явлений. Отношение между понятием (общее), передаваемым данным словесным знаком, и предметом (конкретное), им обозначаемым, таково, что понятие дает содержательную, понятийную характеристику наименования предметов, а наименование, соответственно, называет это понятие и, кроме того, является названием конкретных предметов, входящих в этот класс.

На соотношении (смещении или совпадении) общего и конкретного, на «мере» предметной и понятийной отнесенностей основывается не только характер семантической структуры слов и границы их употребления («границы смещенной речи»), но и группировка словесных знаков в лексико-семантической системе языка. В тех случаях, когда между понятийной и предметной отнесенностью знака имеется совпадение, равное тому, которое существует между содержанием и объемом понятия, словесный знак является названием целого класса конкретных предметов, явлений (подводимых под данное содержание) и выражает конкретное (полное, содержательное) понятие класса предметов, подпадающих под его объем. Например: человек, дерево, стол и т.п. В тех случаях, когда понятийная отнесенность превалирует над предметной, словесный знак служит названием общего понятия типа «движение», «отношение», «чувства» и т.п. В таких случаях названия конкретных действий, состояний и т.п. обозначаются другими словесными знаками. Ср. чувства: гнев, любовь, радость, горе и т.п. Соотношение общего и отдельного из пределов словесного знака как бы переносится в план межсловесных гипонимических отношений. В случаях так называемой специализированной, узкой по своему понятийному содержанию лексике, предметная отнесенность превалирует над понятийной, поэтому словесный знак служит специализированным названием конкретного предмета, действия и т.п. Интересно отметить, что своеобразие в соотношении понятийной отнесенности и предметной отнесенности находит свое выражение в смысловом объеме лексем, принадлежащих к разным частям речи. Если в именных лексемах, где понятийная и предметная отнесенности совмещаются в пределах словесного знака, давая имя понятию (классу предметов) или конкретному предмету, то в глагольных лексемах, выражающих по своему существу понятие отношения, соотношение понятийной и предметной отнесенностей не укладывается в рамки только глагольной лексемы. Понятие отношения, характерное для семантики глагольных лексем, конкретизируется субъектно-объектной локализацией глагольного действия, т.е. само понятие глагольного действия раскрывается в терминах синтагматических отношений к субъекту и объекту действия. В семантике глагольных лексем превалирует синтагматическая значимость над номинативной, в разряде именных лексем, наоборот, вторая над первой. Далее, виртуальный словесный знак, рассматриваемый по отношению к коллективу, говорящему на данном языке, означает всеобщий, надиндивидуальный и противопоставлен отдельному, индивидуальному. Объективно-субъективная природа языка предполагает, чтобы словесный знак оставался всеобщим, т.е. не зависел от индивидуумов; поэтому виртуальный знак служит как бы объективным ограничителем семантических границ слова, которые необходимы для установления взаимопонимания между носителями языка.

Если подходить к слову с точки зрения его синхронного и исторического функционирования, то понятие «виртуальный» означает неподвижный, постоянный, неизменный, в противоположность актуальному, семантически реализованному слову, а «актуальный» означает подвижный, изменяющийся.

Если бы словесные знаки были неподвижны, они бы напоминали собой этикетки, неспособные к семантическому распространению и изменению; если предположить, что знаки беспрерывно изменяются синхронно и исторически, то у слов не оказалось бы никаких значений, словесные знаки ничего бы не означали за пределами бесчисленных случаев их употребления и конкретных ситуаций. Что позволяет словесному знаку изменяться и одновременно оставаться тождественным самому себе, будь то в синхронном или диахронном аспектах?

Непременным и определяющим для становления и функционирования словесного знака, как двусторонней сущности, является прочная, неразрывная связь означающего и означаемого. Единство содержательной и формальной сторон знака не является абсолютным, это единство может быть нарушено и часто нарушается из-за частичного изменения то в означаемом, то в означающем. В словесном знаке прежде всего выделяется как некое постоянное, неизменное и общее – форма знака (будь то последовательность графем или звуков). Отождествление различных реализаций словесных знаков идет прежде всего по его означающему. В отличие от прочих семиотических систем в естественном языке, с присущим ему двойным членением и структурной асимметрией, форма словесного знака приобретает большую самостоятельность, определенную независимость от его означаемого, а следовательно, и устойчивость. Поэтому звуковая или графическая форма словесного знака выступает в качестве того инвариантного, что сохраняет его материальное тождество. Что касается инвариантности означаемого словесного знака, то она может быть рассмотрена в нескольких планах.

Прежде всего, инвариантность означаемого словесного знака может быть интерпретирована путем разграничения виртуальных и актуальных знаков, т.е. разграничением языка как системы и речи, как реализации этих системных возможностей. В этом смысле инвариантное есть общее, существующее через частное. В синхронном плане слово представлено различными случаями его употребления. Не случайно, что в полисемантичном слове, независимо от характера его смысловой структуры, невозможно выделить общего значения, как несуществующего. Если инвариантное в означаемом интерпретировать как «более устойчивое, менее подвижное», служащее основой семантической производности, то прямое номинативное значение слова можно в определенном смысле считать инвариантным. При последовательно-инклюзивном характере лексической абстракции лексико-семантический вариант слова (одно из значений полисемантического слова) следует рассматривать не как модификацию обобщенной, инвариантной значимости, а лишь как противопоставление его другому варианту этого же слова.

Историческое и синхронное тождество слова в немалой степени обусловлено глобальностью и иерархической структурой его смыслового содержания. То или другое обобщение получает в языке определенное выражение, определенную взаимосвязь с содержанием других словесных знаков. Устойчивым, наиболее общим, кроме формы слова и его номинативного значения, является тот категориально-обобщенный признак, который получает словесный знак, входящий в какую-либо семантическую группировку. Например, в зависимости от того, является ли обозначаемое предметом, действием или признаком, соответствующая сема данного семантического разряда слов включается в семантику индивидуального слова. Во многих языках семы подобных разрядов полнозначных слов находят формальное выражение путем отнесения их к той или другой части речи, лексико-грамматическому разряду. В пределах того или другого семантического разряда слов словесный знак выстраивается во второй ряд зависимостей – в парадигматические отношения соответствующих категорий слов: одушевленные – неодушевленные, лицо – нелицо и т.п. Наконец, по характеру конкретного лексического значения, присущего отдельному слову, последнее входит в системе языка в разные синонимические ряды, лексико-семантические группы и семантические поля. Эти три разных по уровню обобщения ряда зависимостей, делающих смысловое содержание словесного знака глобальным, недискретным, не могут не способствовать сохранению его семантического и формального тождества.

Другим специфическим и в своем роде уникальным свойством языка как знаковой системы является асимметрия языкового знака. Более емкий по объему и многомерный по структурной организации план содержания не имеет одно-однозначного соответствия более простому и меньшему по числу единиц плану языкового выражения. Давно известное в языке явление непараллельности значения и звучания, содержания и его выражения, т.е. асимметрия словесного знака, находит в лингвистике различное наименование и разное понимание (явление полисемии и омонимии, синонимии и полилексии, синкретизма и т.п.). Асимметрия словесного знака, как она находит свое выражение в непараллельном соотношении означающего и означаемого, предстанет более очевидной, если сопоставить между собой виртуальный знак в языке как системе и актуальный – в речи.

В плане выражения процесс говорения (актуализованные знаки) упорядочен временем: линейная последовательность фонем есть в то же самое время – временнáя последовательность; в означаемом актуального знака временнóй фактор отсутствует. У виртуального знака, наоборот, в парадигматике, в системе номинаций план выражения лексем не имеет временнóй отнесенности, а план содержания (значения словарных единиц) носит кумулятивный характер, т.е. выступает в каждом синхронном срезе как результат исторического развития, как сумма значений, составляющих смысловой объем данного слова. Для словесных знаков, как асимметричных, характерна линейная дискретность означающего наряду со структурной глобальностью и временнóй непрерывностью означаемого. Так, в именной лексике английского языка sister ‘сестра’ форма знака может быть линейно расчленена на пять компонентов, пять фонем ′sistə. Содержание этого словесного знака складывается совершенно по-иному, оно, как и в любом полнозначном виртуальном знаке, неоднородно; семантические компоненты словесного знака располагаются по трем ступеням абстракции –

1) грамматические значения;

2) признаки семантических категорий;

3) конкретное лексическое значение.

В словесном языке sister два наиболее общих, грамматикализованных в английском языке признака – единственное число, общий падеж, выражены нулевой морфемой, т.е. отсутствием какого бы то ни было элемента плана выражения. Эта совокупность категориальных признаков выражена не материально, а путем противопоставления остальным словоформам парадигмы этой лексемы: sister – sisters

sister’s.

Признаки семантических категорий выражаются парадигматическими противопоставлениями sister другим словам в системе лексики. Именная лексема sister ‘сестра’ противопоставляется глагольной to sister ‘быть похожим’ по категориально семантическому признаку «предметность» – «действие».

Далее лексема sister ‘сестра’, как обозначающая живое существо, противопоставляется другим словам по признаку «одушевленность / неодушевленность».

Помимо общекатегориальных значимостей у словесного знака sister (взятого в виртуальной форме), есть собственное, только ему одному присущее смысловое содержание, которое тоже не является монолитным: оно складывается из целого ряда исторически напластовавшихся семантических признаков, которые составляют определенную структуру в пределах знака.

Sister

1) ‘сестра, человек или особь женского пола в противоположность мужскому, имеющая общих с ним родителей’;

2) ‘женщина, член какого-либо ордена, общины’ и т.п.;

3) ‘сиделка, сестра милосердия’.

Фонемный состав способен проводить различие между отдельными словесными знаками, сравните: sister, mister и т.п., внутрисловное разграничение семантического содержания проводится совершенно другими средствами языка. Та или другая последовательность фонем является достаточной для разграничения друг от друга двух виртуальных знаков. Для семантического развертывания общего, виртуального знака sister цепочка фонем sistə необходима, но недостаточна. Разграничение проводится путем его парадигматической противопоставленности (по сходству или различию содержания) другим словесным знакам или путем синтагматического контраста в линейном ряду, при их сочетаемости, а чаще и тем, и другим, взятыми вместе.

Ср. sister – brother; a sister and a brother; a whole sister.

На уровне словесных знаков глобальность, историческая непрерывность означаемого находит свое выражение в явлениях полисемии, лексической и лексико-грамматической омонимии. Следовательно, в отличие от знаков чисто условных систем, где одному означающему, как правило, соответствует одно означаемое, две стороны знаков естественного языка соотносятся друг с другом совершенно по-иному: одно означающее – несколько означаемых или несколько означающих – одно означаемое. Последствия подобных отношений между двумя сторонами словесных знаков огромны и находят свое выражение в так называемых недискретных фактах языка: полисемии, омонимии (одно означающее, несколько означаемых), в синонимии и полилексии (одно означаемое – несколько означающих).

Асимметрия языкового знака находит свое выражение в наличии синкретических и дублетных форм знаков. Асимметрия выражается в дифференциальном характере обеих сторон языкового знака, что создает возможность варьирования не только означаемого, но и означающего. Наконец, асимметрия двух сторон языкового знака заключается не столько в отсутствии одно-однозначного соответствия означаемого означающему, сколько в факте неодинаковой членимости на элементы означаемого и означающего. Каждая из сторон знака имеет свои принципы членимости и структурной организации. Сущность асимметрии словесного знака как в системе, так и при его функционировании заключается в том, что каждый полнозначный словесный знак (имя нарицательное), в силу наличия в нем общих (отождествляющих) и различительных (дифференцирующих) признаков, может быть одновременно отождествлен с другими знаками и быть от них непременно в чем-то отличным. При любом вхождении знака в парадигматический ряд или при сочетании словесных знаков в синтагматическом ряду новое включается как «новый род старого вида». В силу этого основным принципом структурной организации лексической системы являются два противоположных принципа:

1) принцип (гипонимического) включения словесных знаков по их смысловому содержанию при парадигматических отношениях;

2) принцип семантической совместимости в синтагматическом ряду.

Словесному знаку присущи как номинативная ценность – способность называть, обозначать предметы, явления и т.п., так и синтагматическая валентность – способность в силу своей семантики вступать в лексические связи в синтагматике. При парадигматических отношениях словесных знаков устанавливается семантический остаток в виде различительного признака или общего семантического множителя, так называемая внутрисистемная значимость (valeur), синтагматические лексические связи слов служат основным средством актуализации, семантического развертывания виртуальных знаков, формой внутрисловного смыслового разграничения полисемантических слов. В синтагматике нередко образуются новые семантические значимости, которые по отношению к системным, всеобщим значениям выступают как семантическое «приращение», новый смысл или «оттенок значения».

С точки зрения языкового статуса смысловое содержание словесных знаков в системе языка складывается из значения (абсолютной значимости), значимости, выявляемой в парадигматике, и смысла, возникающего в синтагматике (относительных значимостей). Что следует считать значением знака? Число дефиниций знакового значения велико и варьируется в зависимости от того, какая функция языка и соответственно знака, кладется в основу его определения.

Общим для всех дефиниций является то, что знаковым значением считается тот или другой элемент знаковой репрезентации или отношение между составляющими семиозис: знак, обозначаемый предмет (денотат), понятие (сигнификат), говорящий, слушающий. Значение определяется или как некая данность, субстанция, или как отношение между элементами знаковой ситуации, знаковой системы. Определения, основывающиеся на субстанциональной природе значения, разнятся в зависимости от того, с чем отождествляется субстанция – с предметом обозначения, с обобщенным отражением признаков и свойств предметов в виде понятия. Значение языковых знаков понимают функционально, т.е. значением языкового элемента считают ту функцию, то назначение, которое они выполняют в системе языка. При таком понимании значения любая функция языкового элемента будет знаковым значением, любой элемент языка знаком.

При другом понимании функции – значение знака представляется как отношение:

а) между двумя сторонами знака;

б) означающего к обозначаемому предмету;

в) означающего к понятию о предмете;

г) между знаками внутри системы языка: при парадигматических отношениях значение сводится к внутрисистемной значимости (valeur), при синтагматических связях – к комбинаторике знаков, к правилам их употребления;

д) между знаком и деятельностью, поведением людей (операциональное понимание значения);

е) между говорящим и слушающим, прагматическое определение значения в терминах «стимул-реакция».

Слово в ряду других двусторонних языковых единиц является основной единицей, так как оно несет семиологическую ценность в нескольких планах: слово обобщает, дает наименование, т.е. обозначает, сообщает и выражает отношение, чувства говорящего и слушающего. При функциональном понимании значения слова все перечисленные функции слова интерпретируются как его значение. Удовлетворяя потребностям номинативной и синтагматической сфер деятельности языка, словесный знак, своеобразно «приспосабливаясь», обладает абсолютными и относительными признаками.

В содержании слова с точки зрения степени обобщенности совмещаются разные семантические значимости:

1) общие для целого класса слов, несоотносимые с предметным рядом – грамматические значения;

2) присущее индивидуальному словесному знаку, соотносимое с предметным рядом – конкретное лексическое значение.

Эти два рода различных по своей природе семиологических ценностей находятся в пределах данного знака в отношении общего (обобщающий признак) – грамматического и конкретного (дифференцирующий признак) – лексического, обеспечивая грамматическое единство и семантическое тождество слов. В силу этого слово имеет двойной языковый статус:

1) как единица грамматического строя языка;

2) как единица лексической системы.

Собственно лексическое содержание в слове в свою очередь предстает на поверхности языка в разных проявлениях и состоит также из абсолютных и относительных величин.

Абсолютным, всеобщим в индивидуальном содержании слова является исторически сложившееся и общественно признанное номинативное лексическое значение. По этому своему параметру знакового значения слово входит в систему номинаций, являясь единицей лексической системы языка.

На основе абсолютного, как всеобщего и постоянного признака может быть выявлена реляционная значимость словесного знака, его внутрисистемная ценность, возникающая при его парадигматической противопоставленности другим знакам (ср. лексико-семантические парадигмы, синонимические ряды и прочие группировки слов). При этом дифференциальный характер элементов означаемого позволяет парадигматической значимости становиться основой семантических тождеств и различий, принимать роль то дифференциального признака отдельного слова или группы слов, то интегрирующего признака лексико-семантических парадигм и целых семантических категорий слов. Наряду с парадигматической значимостью словесным знакам присущ другой вид реляционной значимости – синтагматическая, возникающая на основе индивидуального значения слов при их сочетаемости в линейном ряду. Эти два вида относительных величин в содержании словесного знака, представляющие собой своеобразные транспозиции его системного значения на ось отбора и на ось комбинирования, превращают его в языковый знак особого рода, находящийся на пересечении двух основных координат структурной организации языка – парадигматической и синтагматической.

Суммируя сказанное, можно сформулировать наиболее характерные черты словесного знака:

· наличие двух его модификаций – виртуального и актуального,

· асимметрия в соотношении двух сторон знака,

· неконгруентная членимость на элементы означающего (дискретный характер) и означаемого (глобальный характер),

· историческая непрерывность означаемого,

· дифференциальный характер элементов, составляющих означающее и означаемое словесного знака.

Указанные выше онтологические свойства словесного знака предопределяют его языковый статус и позволяют сделать следующие выводы.

· Слово является основной функционально-структурной единицей языка и обладает сложной семантической и морфологической структурой.

· Синхронное и историческое тождество слова является не фикцией, а реальным модусом его существования в системе языка и непременным условием функционирования в речи.

· Семантическое тождество слова предполагает его формальную и смысловую целостность, что в свою очередь предопределяет его выделимость и воспроизводимость как готовой языковой единицы.

· Наличие виртуальных, общих знаков способствует созданию в языке потенциональных слов и их значений.

· Асимметрия в соотношении двух сторон знака делает каждое слово потенциальным синонимом и омонимом.

· Дифференциальный характер элементов означаемого словесного знака придает лексической абстракции инклюзивный, ступенчатый характер, а основным принципам структурной организации лексики – принципы гипонимических отношений в парадигматике и семантической совместимости в синтагматике.

Наличие как в означаемом, так и в означающем словесного знака абсолютных и относительных параметров создает огромные возможности варьирования слов:

а) по означаемому словесного знака – лексико-семантические варианты;

б) по означающему словесного знака – фонетические, фономорфологические варианты;

в) по сфере употребления слова – стилистические варианты, диалектные варианты;

г) по источнику происхождения – этимологические варианты слов и т.п.

Едва ли можно построить адекватную теорию слова, изучая его только в парадигматике или только в синтагматике, не учитывая его специфических особенностей, основанных на диалектическом взаимодействии общего и отдельного, абстрактного и конкретного, абсолютного и относительного.

В.И. Ленин проявлял большой интерес к проблеме развития человеческого мышления и его взаимоотношения с языком. Об этом наглядно свидетельствует его конспект книги Гегеля «Наука логики».

В.И. Ленин делает на полях примечание: «замечательно!» И далее:

На полях В.И. Лениным сделано примечание:

Двойной знак вопроса символизирует необходимость обращения особого внимания к этой, пока еще недостаточно исследованной проблеме.

Способность человека мыслить и отражать окружающий мир относится к числу исторически изменяющихся и развивающихся явлений. Мышление первобытного человека по сравнению с мышлением современных людей было более примитивным и обладало меньшими возможностями. По мере усложнения жизненной практики, развития производительных сил и увеличения степени познания явлений и законов окружающего мира человеческое мышление совершенствовалось и усложнялось. Мышление, как известно, тесно связано с языком. По этой причине проблема соответствия особенностей языка уровню развития мышления давно интересовала исследователей. В изучении этой проблемы можно выделить два периода. Первый период характеризуется представлением о первобытном мышлении как явлении крайне неопределенном, которое можно лишь частично воссоздать, исследуя структуру языков современных народов, находящихся на низком уровне культурного развития.

Предполагалось, что жизнь этих народов в какой-то мере напоминает жизнь наших далеких предков. Отсюда делался вывод, что и языки этих народов должны содержать какие-то типические черты, свойственные языкам первобытных людей. Многие исследователи указывали на бедность отвлеченными понятиями, типичную для языков примитивных народов. Например, в языке тасманийцев имеются отдельные названия для всякого особенного вида растений или животных, но нет слова, которое бы обозначало животное или дерево вообще[506].

Европейцев часто поражало необычайное развитие лексики, связанное с выражением различных деталей, характерное для языков примитивных народов. Описывая один из туземных языков на архипелаге Бисмарка, Р. Паркинсон замечает:

Австралийцы имеют отдельные названия почти для каждой мельчайшей части человеческого тела: так, например, вместо слова рука у них существует много отдельных слов, обозначающих верхнюю часть руки, ее переднюю часть, правую руку, левую руку и т.д.[508]

В языке папуасов на острове Киваи обнаруживается большое количество глагольных приставок, простых и сложных, назначением которых является выражать и указывать, сколько в данный момент действует субъектов и на какое количество[509].

В кламатском языке (один из языков североамериканских индейцев) в указательных местоимениях с необычайной тщательностью выражаются различные пространственные отношения[510].

В бушменском языке множественное число отличается от единственного с помощью целого ряда суффиксов, что указывает на отсутствие в достаточной степени определенно выработанного различия грамматических чисел[511].

Склонность к звукосимволике также часто приводится как одна из особенностей языков примитивных народов. В языке эве, отмечает Вестерман, есть один весьма своеобразный вид наречий. Многие глаголы (в первую очередь обозначающие впечатления, воспринимаемые органами чувств) обладают целым рядом таких наречий, которые наиболее точно обозначают действие, состояние или свойство, выражаемое глаголом. Эти наречия являются как раз звуковыми картинами, вокальными имитациями чувственных впечатлений. Так, например, глагол зо ‘ходить’ может быть сопровождаем следующими наречиями, которые употребляются только с этим глаголом и описывают разного рода походку: зо бехе бехе ‘ходить, волоча ноги, как делают слабые люди’, зо биа биа ‘ходить, выбрасывая ноги вперед’ (о долговязом человеке), зо була була ‘опрометчиво двигаться вперед, ничего не видя перед собой’, зо кака ‘ступать важно, прямо, не шевеля корпусом’, зо пиа пиа ‘ходить маленькими шажками’ и т.д.[512]

Существует убеждение, что языки первобытных людей обладают довольно простой грамматической структурой. Наличие подобной структуры в некоторых современных языках рассматривается как реликт первобытного архаического состояния. А. Фитерман утверждал, что тагальский язык сохранил некоторые архаические особенности, которые выражаются в следующем. Он имеет всего 17 звуков, причем состав его гласных ограничивается a, e, i, u; склонение выражается положением слова во фразе, а также частицами и приставками; множественного числа нет, его заменяет числительное или слово шаида ‘много’. Глагол и имя не различаются[513].

В языке другого южноамериканского племени короадос глагол употребляется обычно в неопределенном наклонении, а признаки времени и лица, как и другие отношения, связанные с действием, обозначаются ударением, медленностью или живостью произношения, особыми знаками и характерными жестами, восполняющими недостаток грамматического построения.

Характеризуя языки банту, А.П. Погодин указывает на их своеобразное строение, связанное с законом проведения одного типа местоимения через все предложение.

По свидетельству К. Штейнена, основа глагола в южноамериканском языке бахаири необычайно осложнена присоединяющимися к ней различными элементами. Органическое членение слов прекращается, и предложение превращается в грубейшую мозаику, состоящую из одних обломков; у бахаири предложения сливаются в одно слово[515]. Аналогичную структуру имеют языки североамериканских индейцев. Основная особенность их заключается в стремлении связывать все элементы предложения в одно целое, чтобы в результате получилось одно слово[516]. По мнению некоторых исследователей эти особенности представляют реликты того периода в развитии языков, когда люди говорили не словами, а словами-предложениями, означавшими целый комплекс слов[517].

Таким образом, этнографы и отчасти языковеды, исследовавшие быт, культуру и языки народов, отсталых в культурном и экономическом отношениях, положили начало изучения сложной проблемы взаимоотношения языка и мышления. Были собраны очень интересные материалы, касающиеся особенностей языков этих народов. Эти материалы в дальнейшем широко использовались другими исследователями. Положительным в исканиях подобного рода следует считать материалистически понятое положение о том, что типологически сходные условия быта могут быть причиной возникновения некоторых типологически сходных норм сознания. Так, например, неразвитость отвлеченных понятий оказывается типичной для всех языков народов, стоящих на низкой ступени культурного развития. Необычайная детализация и конкретность понятий, типичная для этих языков, также связана с особенностями быта и хозяйственного уклада их носителей.

Вместе с тем методика исследования проблемы взаимоотношения языка и мышления, обнаруживаемая в описании языков народов, стоящих на низкой ступени развития, часто оказывается порочной. Авторы этих работ сплошь и рядом отождествляли язык с мышлением. Народу, имеющему язык, отличающийся простотой грамматической структуры, обычно приписывалось примитивное мышление. Проблема возможности переосмысления форм, кажущихся архаичными, даже не ставилась. Характерным для всех этих работ был антиисторический подход к языку, который обычно выражался в том, что наличное в данный момент выдавалось за первоначальное. Изучение истории различных языков с достаточной убедительностью показывает, что простота грамматической структуры может быть вторичной (ср. такие языки, как английский, армянский, некоторые новоиндийские и т.д.). Скудность консонантизма или вокализма также может быть вторичным явлением; например, финский язык обладает очень скудной системой согласных, но эта скудность отнюдь не первоначальна. Кроме того, совершенно забывался закон неравномерности изменения различных уровней языка. Язык может быть прост в одном отношении, но сложен в другом. Некоторые исследователи забывали о том, что проведение аналогии между мышлением современных людей, стоящих на низкой ступени культурного развития, и мышлением первобытных людей может быть только сугубо относительным, поскольку мышление всех современных людей имеет длительную историю развития. На эту истину в свое время еще указывал Й. Колер, который отмечал, что и языки австралийских дикарей, первобытные в психологическом отношении, представляют продукты долгого употребления, хотя говорить об их развитии мы не можем, не имея для этого данных[518].

Второй период в изучении проблемы взаимоотношения языка и мышления характеризуется стремлением рассматривать первобытное мышление как особую стадию в развитии человеческого мышления, со специфическими, только ей присущими чертами.

Наиболее колоритной фигурой этого периода является французский этнограф и философ Леви-Брюль, оказавший очень большое влияние на многих исследователей, в особенности на Н.Я. Марра и И.И. Мещанинова.

Свои взгляды Леви-Брюль изложил в трех основных работах[519].

В 1930 г. появился русский перевод его книги «La mentalité primitive» («Первобытное мышление»). В этой книге Леви-Брюль резко полемизирует со сторонниками так называемого анимистического направления, провозглашающего тождество человеческого духа, совершенно одинакового с логической точки зрения везде и повсюду[520].

Следуя взглядам Огюста Конта, Леви-Брюль утверждает, что в умственной жизни человека все, что не сводится к простой реакции организма на получаемые раздражения, имеет социальную природу. Следовательно, определенный тип общества, имеющий собственные учреждения и нравы, неизбежно будет иметь и свое собственное мышление[521].

Первобытные люди, по утверждению Леви-Брюля, ничего не воспринимают так, как мы. Точно так же, как социальная среда, в которой они живут, отличается от нашей, и именно потому, что она отличается от нашей, внешний мир, воспринимаемый первобытными людьми, отличен от того мира, который воспринимаем мы[522]. В первобытном мире господствуют коллективные представления. Коллективные представления первобытных людей глубоко отличны от наших идей или понятий. Они не имеют логических черт и свойств[523]. Каков бы ни был предмет, появляющийся в их представлениях, он обязательно содержит в себе мистические свойства, которые от него неотделимы, и познание первобытного человека действительно не отделяет их, когда он воспринимает тот или иной предмет[524].

Особое значение Леви-Брюль придает якобы характерному для мышления первобытных людей закону партиципации. Когда член низшего общества, например, австралиец или гунчол думает об олене, или пере, или облаке, то родовой образ, который ему представляется, содержит в себе не что иное, чем аналогичный образ, появляющийся при тех же обстоятельствах в сознании европейца[525]. Первобытный человек живет и действует среди существ и предметов, которые, кроме свойств, признаваемых нами, обладают еще и мистическими способностями; к их чувственной реальности примешивается еще и некая иная[526]. Отсюда Леви-Брюль делает вывод о мистическом характере психической деятельности первобытных людей. Мышление первобытных людей в основе своей является мистическим[527]. Первобытные люди с полным безразличием относятся к противопоказаниям опыта[528]. Леви-Брюль убежден в том, что различным типам мышления должны бы соответствовать и различные по своей структуре языки. Однако он указывает на целый ряд осложняющих обстоятельств, которые затрудняют исследование языков в этом плане. К числу этих обстоятельств следует отнести прежде всего возможность поглощения одних групп людей другими, что вызывает смешение языков[529].

Следует, однако, отметить, что соответствие между пралогическим мышлением и структурой языка Леви-Брюлю обосновать не удалось. Он просто указывает на некоторые особенности первобытных языков, на их склонность выражать различные частные детали, на их неспособность выражать такие грамматические категории, как наклонение, время и т.п.

Несостоятельность теорий Леви-Брюля является вполне очевидной.

Можно допустить существование у первобытного человека магических приемов к всякого рода совершенно нелепых представлений. Однако они не имели решающего значения в его жизненной борьбе за существование. Для того чтобы добыть огонь, убить зверя или наловить рыбы, построить жилище, изготовить орудия и т.п., человек должен был знать и использовать объективные законы окружающего мира. Без правильного, пусть даже научно-неосознанного понимания этих законов первобытный человек вообще не мог бы существовать. Главная ошибка Леви-Брюля, справедливо замечают Л.С. Выготский и А.Р. Лурия, заключается в недооценке практической деятельности, практического интеллекта примитивного человека; в недооценке того бесконечно поднявшегося над операциями шимпанзе, но генетически связанного с ним употребления орудий, которое в корнях своих не имеет ничего общего с магией[530].

Б.И. Шаревская считает вообще неправомерным приписывать первобытному человеку какое-либо мировоззрение. В воззрениях первобытного человека было слишком много «посторонних прибавлений» (хотя они и представлялись материально), чтобы его можно было назвать материалистом. Не был он материалистом, как не был он идеалистом или мистиком[531].

В отношении первобытного человека вообще неправомерно говорить ни о науке, ни о философии, ни о религии – вообще, ни о какой системе идей. У него, очевидно, вообще возникало мало «идей», хотя он необходимо должен был мыслить логически, ибо без этого он не мог бы существовать[532].

Картина мира первобытного человека, как и его практика, по-видимому, представляла собой конгломерат разрозненных знаний, магических приемов и смутных супернатуралистических представлений[533].

Наконец, сами магические действия не являются первичными. Исследования показывают, что магия вовсе не является распространенной среди наиболее примитивных народов. Лишь у примитивных народов, находящихся на среднем уровне развития, она приобретает почву для своего развития, и расцвет ее приходится на высшие примитивные народы и древние культурные народы. Необходимо значительное развитие культуры, для того чтобы возникли необходимые предпосылки для магии[534].

Необходимо также заметить, что теория Леви-Брюля не до конца последовательна и обнаруживает противоречия. Так, например, Леви-Брюль признавал, что весь психологический процесс восприятия происходит у первобытных людей так же, как у нас, хотя продукты этого восприятия немедленно обволакиваются определенным сложным состоянием сознания, в котором господствуют коллективные представления[535]. Рассматриваемый индивидуально в той мере, в какой он мыслит и действует независимо, если это возможно, от коллективных представлений, первобытный человек будет чувствовать, рассуждать и вести себя чаще всего так, как это мы от него ожидаем[536]. Мышление первобытных людей может быть названо пралогическим. Оно не антилогично, оно также и не алогично[537].

Однако, Леви-Брюль сделал неправильный крен в сторону преувеличения роли мистического элемента в сознании первобытного человека.

Н.Я. Марр попытался очистить теорию Леви-Брюля от заложенных в ней противоречий. Он пользовался термином «пралогическое мышление» уже без всяких оговорок. Леви-Брюль был совершенно индифферентен к проблемам развития экономического базиса. Н.Я. Марр наоборот стремился найти соответствие между состоянием производительных сил общества, мышлением и языком, считая язык надстроечной категорией.

Сама смена форм языкового мышления обусловлена, по Марру, сменой социально-экономических формаций[539].

Н.Я. Марру не удалось создать цельного и стройного учения о стадиях языкового развития. Он пытался развивать этот тезис в самых различных направлениях, никогда не доводя начатого дела до конца. Одно время Н.Я. Марр пытался установить стадиальность в смене морфологических типов языка.

Кстати, эта мысль еще до Марра была высказана А. Шлейхером. В отличие от А. Шлейхера Марр связывал процесс стадиального движения морфологических типов языка со сменой различных систем хозяйства и со сменой систем мышления.

Особыми стадиями языкового развития Н.Я. Марр также считал языковые семьи:

В некоторых работах Н.Я. Марра обнаруживается стремление выявить стадии развития мышления, где он, находясь под сильным влиянием Леви-Брюля, выделяет несколько его стадиальных разновидностей: зрительное мышление (до появления звукового языка), тотемическое, космическое и микрокосмическое и, наконец, формально логическое мышление[543].

В отдельных случаях характеристика стадиального развития выражалась в характеристике языкового состояния.

Когда действующее лицо (субъект) выделилось в сознании из действия, то действие продолжало обозначаться ручным способом, а действующее лицо было надстроечное – это тотем; он-то и нуждался в сигнализации звуковым знаком… С появлением представления о коллективной собственности появилось местоимение, первоначально оно заменяло не имя существительное, а имя тотем.

Синтаксис первичной звуковой речи получался одной расстановкой слов, сохранявших общественную природу, а потому не нуждавшихся ни в каком оформлении. Образование новых производств вызывало расслоение тотемов. Осложненное производство и потребление привело к возникновению мировоззрения более широкого охвата с более четкой техникой мышления[545]. Эти изменения, по мнению Н.Я. Марра, вызывали изменения и в строе языка.

Критики стадиальной теории Н.Я. Марра справедливо указывали, что он сбивчиво и противоречиво пользовался термином «стадия», вкладывая в него очень разнообразное, пестрое внутренне несогласованное содержание. Он говорил о разных стадиях мышления. В то же время стадиями оказывались разные системы языков. Понятие стадии языка отождествлялось также с понятием строя языка[546].

Следует отметить, что сам Н.Я. Марр не прилагал особых усилий для того, чтобы логически объединить эти различные определения понятия «стадия языкового развития». Его излюбленным занятием был палеонтологический анализ значений слов с помощью четырех элементов, где часто невозможно было отграничить фантастику от вероятности.

Последователи Н.Я. Марра, замечая несовершенность его стадиальных схем, пытались придать стадиям более очерченный характер в плане более четкого выявления и определения их дифференциальных признаков. Известный интерес в этом отношении представляет стадиальная схема, приведенная в одной из ранних работ И.И. Мещанинова «К вопросу о стадиальности в письме и языке». В этой работе производится попытка установить более определенные корреляции между общественным строем, соответствующим ему археологическим периодом и связанным с ним, по мнению автора, типом или строем речи. Так, например, коллективу собирателя и охотника с искусственным орудием и коллективу мелкого охотника (нижний и средний палеолит) якобы был присущ аморфный строй речи, коллектив крупного охотника (начало скотоводства и мотыжного земледелия) характеризуется переходом к аморфно-синтетическому строю языка, общественным группировкам, характеризуемым переходом на скотоводство и земледелие (эпоха неолита), приписывается агглютинативный строй языка, типичным для эпохи феодализма оказывается флективный строй языка[547].

Фактически эта стадиальная схема представляет попытку уточнения известной стадиальной схемы Н.Я. Марра, связывавшего особенности морфологического типа языков с общественно-экономическими формациями.

Невольно напрашивается вопрос, в чем заключается причинная связь между образом жизни населения, например, скотоводством и соответствующим ему агглютинативным типом языка.

Эти причинные связи устанавливаются крайне умозрительно и в самом общем плане. Предполагается, что первобытный человек мог довольствоваться условными сигналами жестов, мимики, иногда сопровождаемых диффузными, еще не расчленимыми выкриками[548]. К тому же и само мышление охотника периода древнего каменного века было в известной степени образным. Поэтому жестом передавалось не отдельное слово, а целый образ[549].

В коллективе охотников на крупного зверя прежнее диффузное состояние стало уже окончательно распадаться. По мере перехода на специализированный труд самого коллектива, пользующегося речью, и строй речи начал переходить в аморфно-синтетический, то есть прежний знак, передававший когда-то образ – фразу, уже обратился в слово, требующее для построения фразы соблюдения вырабатывающихся правил синтаксиса. Это должно было повести к построению фразы из нескольких знаков. Таким образом дифференциация труда привела к распаду диффузного образа.

Расчленение труда значительно усилилось при переходе от охотничьего образа жизни к оседлому. Увеличивающиеся потребности в общении приходивших в соприкосновение родовых объединений, необходимость обмена продуктами между соприкасавшимися общинами и тем более в связи с обособляющимся профессиональным трудом вели к упрощению способов общения, делая их более доступными массам в их устной речи.

Набор неоформленных слов заменился новым способом конструкции речи, использовавшим для характеристики данного слова другие слова своей же речи, могущие придать требуемый оттенок, иначе самый смысл фразы остался бы непонятным. Выделились так называемые вспомогательные слова, присоединение которых к другим выявляло действующую роль последних во фразе… Языковая структура стала переходить на агглютинацию[550].

Флективная стадия по существу оказывается дальнейшим изменением агглютинативной[551].

Нетрудно понять, что вышеприведенные объяснения не решают в целом проблемы взаимоотношения особенностей мышления и языкового строя, поскольку они фактически сводятся к попытке объяснить причины смены различных морфологических типов языков. Новейшие исследования показывают, например, что довольно значительное распространение на земном шаре языков агглютинативного строя объясняется вовсе не особенностями развития мышления, а совершенно иными причинами. В настоящее время все более выясняется, что процесс порождения речи происходит, по всей вероятности, путем последовательной перекодировки фонем в морфемы, морфем в слова и слов в предложения. На каких-то из этих уровней перекодировка осуществляется не в долговременной, а в оперативной памяти человека, объем которой ограничен[552]. Емкость оперативной памяти человека накладывает ограничения не только на глубину, но и на длину слов. Под глубиной слова в данном случае понимается количество морфем в слове, а длина слова обычно выражается количеством слогов[553].

Таким образом, данные лингвопсихологических опытов определенно указывают на то, что объем восприятия длины и глубины слов равен объему оперативной памяти человека. Это означает, что в стилях естественных языков, которые ориентированы на устную форму общения, максимальная длина слов не может превышать десять слогов, а их максимальная глубина девять морфем[554]. Наиболее благоприятным для носителей языка является интервал от 1 до 4 морфем и слогов, а менее благоприятным – от 4 морфем и слогов и выше[555].

В агглютинирующих языках морфемы, почти как правило, однозначны, границы их в слове определены. Это создает четкий внутрисловный контекст, позволяющий безошибочно идентифицировать морфемы в самых длинных последовательностях. При способе соединения морфем, называемом внутренней флексией, чрезмерное увеличение количества морфем в слове нежелательно, так как это может повлечь за собой затруднения в идентификации элементов слова. Неудивительно поэтому, что в языках мира более всего распространена агглютинация и менее всего – внутренняя флексия. Фузия также по распространенности уступает агглютинации[556].

Многочисленные факты также свидетельствуют о том, что языки, в которых господствующим является внутренняя флексия и фузия, с течением времени заменяются агглютинативными языками или такими языками, в которых агглютинация занимает ведущее положение, ср., например, историческую эволюцию армянского, древнеиранских, санскрита и т.д.

Кроме того, разрушение флективного строя происходит часто по причинам необходимости устранения различных неудобств как то: наличие морфемной омонимии, полисемантичности морфем, отсутствия четких границ между корневыми и суффиксальными морфемами, наличие параллельных способов выражения и т.п.[557]

Все это лишний раз свидетельствует о том, что основными причинами смены морфологического типа языков являются требования техники речевого общения, а не сдвиги в развитии человеческого мышления.

Следует отметить, что взгляды И.И. Мещанинова, касающиеся проблемы стадиальности языка и речи, постоянно менялись. В его более поздних трудах встречаются другие стадиальные схемы. Эти работы характеризуются стремлением перенести проблему стадиальности в область синтаксиса и связать стадиальность развития мышления с особенностями синтаксического строя различных языков. Основной движущей силой изменения синтаксических структур объявляется процесс осознания субъекта действия и самого действия в связи с развитием мышления, которое последовательно проходит две стадии развития – дологическую и логическую. Показательна в этом отношении стадиальная схема, излагаемая в его книге «Новое учение о языке».

Опираясь на некоторые высказывания Н.Я. Марра, И.И. Мещанинов утверждает, что палеонтология речи вскрывает состояние языка, а следовательно, мышления, когда в предложении субъект и действие не были выражены. Так, например, пережитком архаической стадии развития мышления, когда субъект и предикат не были выражены, является прием инкорпорирования, встречающийся в некоторых языках Северной Азии и в целом ряде американских. Это цельная фраза с показанием действия и характеристикой как его свойств, так и направления на объект, ср. юкагирск. köde-d-ilen-bunil ‘человеко-оленное убийство’[558].

В самом построении данных юкагирских слов мы имеем одно комплексное выражение действия, не передающего действующего лица в его специфическом выражении субъекта. Имя еще не дифференцировано от глагола. Имеется лишь действие в его характеристике без выделения категорий речи, обычных для индоевропейских языков[559]. Здесь мы имеем слитное выражение слитного же восприятия тотема[560].

Главным стимулом, ведущим к разложению этого строя, является неуклонно идущий процесс осознания активно действующего субъекта и самого действия. При выделении индивида происходит столкновение активно-пассивных отношений как в самом мышлении, так и в языковом строе. Это выражается в том, что возникает два глагольных строя: так называемый местоименный строй, когда личные местоимения используются в роли личных глагольных окончаний, и именной-притяжательный строй, например, алеутск. su-ku-n ‘мое взятие’ (= ‘я беру’). Формально именной-притяжательный строй оказывается пассивным[562].

С развитием мышления ослабляется влияние неконтролируемых сил и вместе с тем усиливается проникновение активизации в структуру речи. Действующее лицо всецело переносится осознанием на реального выполнителя действия (логический субъект), и прежний мифологический субъект сохраняется только в «снятом» виде[563]. Такое состояние характеризует эргативную стадию, однако пережитки прежних стадий и здесь еще оказываются заметными. В этой стадии возникают новые падежные формы. Вырабатывается специальный орудийный, или эргативный падеж, двузначимый в зависимости от хода коренной ломки мышления. С одной стороны, он как падеж посредника действия (выполнителя данного акта) означает орудие действия. С другой – при снятии мифологического субъекта, обращавшего действующее лицо в своего посредника, этот же падеж сам становится активным, сохраняя все же свою пассивную форму и косвенное свое значение орудийного падежа[564].

Формальная пассивность субъекта переходных форм связывается с их именным притяжательным построением более отдаленного стадиального состояния[565].

Взамен притяжательного построения выдвигается личное – притяжательный форматив глагола заменяется личным или становится личным[566].

Последующая ломка эргативного строя и выход языков из его стадиального состояния обусловлены усилением развития логического мышления в его внешнем выявлении в языковой структуре. В активной стадии субъект, будучи активным, получает активное оформление. К активной или активно-логической стадии относится большинство наиболее изученных языков: индоевропейские, семитские, тюркские, финские и др.[567]

И.И. Мещанинов допускает в различных языках смешение разных стадиальных признаков.

В сущности та же стадиальная схема, но с некоторыми уточнениями приводится в более поздней работе И.И. Мещанинова «Общее языкознание». Развитие синтаксического строя всех языков мира согласно этой схеме проходит следующие этапы: слово-предложение (пережитком этого этапа являются сохраняющиеся в некоторых языках инкорпорирующие комплексы, передающие одним словом целое предложение), синтаксические комплексы (более тесное слияние отдельных частей речи), становление вербального предложения в связи с образованием глагола, посессивный (притяжательный) строй предложения, эргативный строй предложения, номинативный строй предложения.

Основное отличие этой схемы от предыдущей состоит в том, что И.И. Мещанинов, по-видимому, освобождался от увлечений теориями Леви-Брюля и Н.Я. Марра о дологическом мышлении и роли различных тотемических и мифологических представлений, способствовавших оформлению специфического строя предложения на древних этапах развития человеческой речи. Однако этот отказ был только внешним. Основная причина смены различных синтаксических типов – постепенное осознание субъекта действия и самого действия прямо исходила из учения Леви-Брюля о двух стадиях развития мышления – дологической и логической. Поэтому вся критика в этом плане, относящаяся к Леви-Брюлю и Н.Я. Марру, в одинаковой степени может быть отнесена и к И.И. Мещанинову. Что же касается последовательной смены различных синтаксических типов языка, то здесь также много неясного, например, истинная причина образования инкорпорированных комплексов, эргативного строя предложения и т.д. до сих пор окончательно не выяснена. Н.Я. Марр и И.И. Мещанинов часто забывали о том, что образование синтаксических типов языков в большинстве случаев обусловлено причинами не менталистического порядка. Характерным для И.И. Мещанинова, как и для Н.Я. Марра, является пренебрежение конкретной историей языков.

Проблема стадиальности мышления и речи интересовала также известного финноугроведа Д.В. Бубриха, хотя он не был последователем учения Н.Я. Марра. В статье «Происхождение мышления и речи» Д.В. Бубрих устанавливает три стадии развития мышления:

1) наглядно-действенное мышление, которое вращается в рамках переживаемой действенной ситуации и опирается на наглядное содержание последней;

2) наглядно-образное мышление, которое уже широко выходит за рамки переживаемой действенной ситуации и опирается на наглядные образы;

3) собственно-мышление, которое также широко выходит за рамки переживаемой действенной ситуации, но опирается уже на понятия[568].

Эта схема более реалистична, поскольку все три типа мышления действительно существуют. Неясно только одно, были ли между ними достаточно четкие стадиальные границы в процессе их развития. В плане связи с развитием языка эта схема выглядит следующим образом:

1) эра наглядно-действенного мышления и сигнальной речи,

2) эра наглядно-образного мышления и изобразительной речи,

3) эра собственно-мышления и собственно-речи[569].

Далее эра наглядно-действенного мышления и сигнальной речи связывается с допалеолитическим временем, средний палеолит связывается с эрой наглядно-образного мышления и изобразительной речи, а верхний палеолит составил начало эры собственно-мышления и собственно-речи[570].

Приведенный выше далеко не полный перечень различных стадиальных схем и показ методики исследования проблемы взаимоотношения мышления и языка в их историческом развитии свидетельствует о необычайной сложности этой проблемы. Ее исследование затрудняется целым рядом осложняющих обстоятельств, сущность которых сводится к следующему.

1) Одно и то же мыслительное содержание в разных языках мира может быть выражено различными языковыми способами.

2) Значение языковой формы может неоднократно меняться и переосмысляться при сохранении самой формы.

3) Общее количество морфологических и синтаксических типов, а также способов грамматического выражения в языках мира ограничено. На протяжении истории языков может наблюдаться неоднократное чередование и повторение одинаковых типов. Поэтому очень трудно определить, является ли данный морфологический или синтаксический тип языка первичным или вторичным.

4) Система одного языка может подвергаться влиянию другого языка в различных условиях контактирования языков, например, эргативная конструкция в некоторых кавказских языках могла возникнуть под влиянием языков-субстратов, под влиянием индоевропейских языков в некоторых финно-угорских появились новые особенности и т.д. Все это также во многих случаях затрудняет выявление первичных особенностей.

5) Изменение языкового строя не всегда связано с требованиями развивающегося мышления. Нередко оно связано с чисто психологическими особенностями, например, тенденцией выражать одинаковые значения одной формой или, наоборот, разные значения различными формами, тенденцией к устранению слишком длинных слов или суффиксов, устранению плеоназма и т.д. Поэтому не каждое языковое изменение непосредственно связано с изменением мышления.

6) Изменение строя языка может быть результатом появления каких-то новых ассоциаций, которые сплошь и рядом имеют случайный характер.

7) Выбор средств языкового выражения в различных языках мира также часто случаен. Это обстоятельство необычайно затрудняет установление достаточно четких языковых стадиальных признаков.

8) Не все то, что имеется в человеческом сознании, может непосредственно выражаться в языке. Поэтому отсутствие какого-либо слова или формы в языке вовсе не обозначает отсутствия соответствующего понятия в сознании людей.

9) При исследовании проблемы отражения развития мышления в грамматическом строе языка следует учитывать также то важное обстоятельство, что процесс речевого общения обслуживается довольно узким и ограниченным кругом грамматических категорий, в той или иной мере повторяющихся в различных языках мира. Обычно в этот круг входят такие категории, как число, лицо, падеж, вид, время, залог, модальность и т.п.

С технической точки зрения процесс речевого общения представляет выражение довольно элементарных отношений, как, например, выражение числа предметов, элементарных пространственных и субъектно-объектных отношений, соотнесение действия с его субъектом, отнесение глагольного действия к определенной временной плоскости или временному плану, указание на качественные особенности действия и т.д. Эти отношения и выражающие их грамматические категории являются довольно простыми по своему содержанию, которое на протяжении тысячелетий меняется очень медленно. Они возникли в сознании человечества очень давно и подчас довольно трудно и даже невозможно определить те качественные сдвиги в их значении в современных языках.

10) Многие особенности грамматического строя архаических языков являются совершенно недоступными для изучения по причине их полного исчезновения. Реконструируемые нами праязыки или языки основы современных групп родственных языков являются языками относительно неглубокого залегания. Их предполагаемый возраст в среднем не превышает восьми, десяти тысяч лет.

Следует отметить, что ни в одной из существующих работ, посвященных проблеме стадиальности развития языков, эти обстоятельства не преодолены, что естественно лишает их доказательной силы.

При учете этих обстоятельств особое значение приобретает проблема выбора правильного метода для исследования отражения развивающегося мышления в структуре языка.

Прежде всего необходимо отказаться от попыток выявления четко разграниченных стадий в развитии мышления и языка. Такая попытка сама по себе насквозь утопична, так как никаких четких границ между стадиями развития мышления и языка установить никогда не удается. О мышлении первобытного человека можно говорить только в самых общих чертах как о некоем типическом состоянии. Оно было, конечно, менее развито, в известной степени примитивно, менее абстрактно. Но во все эпохи своего развития человеческое мышление было всегда логично. Никаких дологических и мифологических стадий никогда не было. Поэтому совершенно беспочвенным является рассуждение о том, будто бы первоначально субъект действия не осознавал самого себя, ассоциировал себя с тотемом или даже с определенным человеческим коллективом в целом. Кроме того, развитие человеческого мышления имеет свою специфику. Более архаический тип мышления, например, мышление практическое или производственное, по мере своего развития не исчезает, а дополняется различными новыми, более сложными типами мышления. Смена различных языковых типов и языковых структур также представляет собой довольно сложное явление. Архаические особенности языковой структуры, конечно, со временем утрачиваются, но многое здесь и циклически повторяется.

В связи с этими предварительными замечаниями нам хотелось бы рассмотреть в данной статье два вопроса:

1) критерии определения в языке архаических языковых явлений и

2) типичные черты мышления древнего человека.

Разумеется, речь будет идти только о структуре языка, так как рассмотрение этих вопросов применительно к лексике языка представляет совершенно особую задачу исследования.

Критерии определения архаичности языковых явлений.

Наиболее надежным признаком архаичности языкового явления может служить отсутствие его повторяемости в истории развития языков. Поясним это общее положение на некоторых конкретных примерах.

В пермских языках, как и во многих других уральских языках, существуют так называемые притяжательные суффиксы, ср. коми-перм. вон ‘брат’, но вон-ыт ‘твой брат’ вон-ыс ‘его брат’ и т.д.

При этом обнаруживается, что исторически притяжательные суффиксы восходят к указательным местоимениям. Притяжательный суффикс 2-го лица единственного числа -ыт содержит тот же самый элемент т, что и указательное местоимение э-та, означающее ‘этот’, т.е. находящийся на некотором отдалении от говорящего. Элемент с, содержащийся в составе притяжательного суффикса -ыс, одновременно содержится и в указательном местоимении сiя ‘тот’, т.е. находящийся на известном расстоянии от говорящего. Отсюда можно сделать вывод, что так называемые отношения принадлежности, выражаемые в современных языках притяжательными местоимениями или притяжательными суффиксами, в своем генезисе являются продуктом переосмысления первоначальных пространственных отношений. «Мое» развилось из понятия «то, что находится в моей непосредственной досягаемости», «твое» – «то, что пространственно более от меня удалено» и «его» – «то, что от меня дальше всего». Как бы ни развивались человеческое мышление и языки, их развитие никогда не дойдет до такого этапа, когда притяжательные отношения будут вновь представляться как отношения пространственные. Для развития человеческого мышления это уже пройденный этап. Поэтому языковые следы этого пройденного этапа должны рассматриваться как архаизмы.

Изучение истории грамматического строя уральских языков показывает, что в протоуральском языке существовало довольно большое количество суффиксов, выражающих различные оттенки многократного и мгновенного действия. Выясняется, что по мере развития уральских языков общее количество суффиксов многократного и мгновенного действия не увеличивается. Это явление скорее деградирует, чем прогрессирует в своем развитии. Прежние значения этих суффиксов во многих случаях уже утратились, различные по своей форме суффиксы приобретают одинаковое значение. Генетически эти суффиксы восходят к суффиксам собирательной множественности предметов, количество которых также сильно сократилось, поскольку некоторые суффиксы собирательной множественности в настоящее время превратились в ряде языков в показатели абстрактной множественности. В мышлении современного человека уже нет достаточной опоры для появления в языке большого количества суффиксов многократного или мгновенного действия, или суффиксов собирательной множественности. Можно предполагать, что в развитии современных языков подобные явления больше уже не будут повторяться.

В некоторых языках существуют так называемые именные классы. Так, например, в языке суахили класс, характеризующийся префиксом m-, означает класс людей, класс с префиксом ki- обозначает класс вещей, класс с префиксом n- – названия животных, класс с префиксом ji- представляет названия плодов и т.д. Неким подобием классов в языке суахили является классификация существительных по родам в индоевропейских языках. Любопытно отметить, что ни классы имен в африканских языках, ни род в индоевропейских языках не развиваются по пути прогресса. В ряде современных языков род совершенно исчез. Это свидетельствует о том, что классное деление имен существительных было порождено какими-то древними особенностями человеческого мышления, когда больше внимания обращалось на специфические общие свойства предметов. Можно также предполагать, что в условиях жизни первобытного охотника классное деление имело определенную практическую значимость. Современное, более абстрактное мышление людей, по-видимому, в нем уже не нуждается, так как иными стали принципы классификации предметов, классы перестали быть значимыми в жизненной практике людей.

В глубокой древности от основ личных местоимений в уральских языках формы местных падежей не образовывались, потому что древние люди не могли абстрагировать пространственные отношения от атрибутов человеческого тела. Выражения «во мне», «в тебе» представлялись как «в моей внутренности», «в твоей внутренности» и т.д. В языке эта особенность нашла выражение в виде так называемых послелогов с притяжательными суффиксами, которые иногда неправильно называют послеложно-личными местоимениями. Ср. коми-зыр. вылам ‘на мне’, вылад ‘на тебе’, вылас ‘на нем’, венг. nekem ‘мне’, veled ‘с тобой’, hozzám ‘ко мне’, tölem ‘от меня’, nekünk ‘нам’, эрзя-морд. вакссон ‘рядом со мной’, вакссот ‘рядом с тобой’, луг.-мар. воктенем ‘рядом со мной’ и т.д.

В связи с развитием абстрактного мышления древний способ заменялся новым. Сначала создаются гибридные образования. Например, в ненецком языке послелоги с притяжательными суффиксами могут сочетаться с личными местоимениями, например: мань нядан (и) ‘от меня’, пыдар няданд ‘от тебя’, пыда нянда ‘ему’ и т.д. Аналогичное явление имеет место в марийском языке, ср. луг.-мар. мый денем ‘со мной’ тый денет ‘с тобой’ и т.д.

В мордовских языках преодоление старого способа тоже выражалось в своеобразной гибридизации старого и нового способов. В мордовских языках возможно образование форм местных падежей от личных местоимений, к этим формам дополнительно присоединяется притяжательный суффикс, ср. эрзя-морд. тонь-сэ-ть ‘в тебе’, сонь-сэ-нзэ ‘в нем’, тонь-стэ-ть ‘от тебя’, тонь-стэ-нзэ ‘от него’, соответственно мокша-морд. тонь-цо-т ‘в тебе’, сонь-цо-нза ‘в нем’, тонь-цто-т ‘от тебя’, тонь-цто-нза ‘от него’.

В прибалтийско-финских языках этот процесс зашел еще дальше. Например, эст. minus // mus ‘во мне’, temas // tas ‘в нем’, ижор. hänez ‘в нем’, ср. также партитив от личного местоимения фин. minä ‘я’, minua ‘меня (от меня)’ и т.д.

Вряд ли можно сомневаться в том, что сам факт невозможности образования местных падежей от основ личных местоимений отражает какой-то древний этап развития мышления, когда оно было менее абстрактным, было связано с большей наглядностью и конкретностью. По мере дальнейшего развития уральских языков это явление не повторяется, а видоизменяется, что опять-таки свидетельствует о его архаичности.

Характерным для некоторых финноугорских и тюркских языков является наличие так называемых мимем, или особых наречий, звукосимволически передающих различные особенности глагольного действия, ср., например, в мар.: вуж-вуж – о шуме ветра, вур-вур – о шуме колес, вий-й-й – о писке комара, гож – о звуках при погрузке песка, кочыр-р – о скрипе саней, лики-луки ‘с изгибами’, пуч – о движениях неуклюжего человека и т.д., чуваш, йал – неожиданное и энергичное воспламенение, йарр – о падении звезды, танкар-танкар – подражание журчанию воды, татар. шатыр-шотор – подражание звуку хрустящей травы, ташырр – подражание шуму мелких камней, высыпаемых на землю, лопор-лопор – подражание шелесту сухих листьев, удм. дымбыр-дымбыр – выражение шума и стука падающего твердого предмета, жынгыр-жынгыр – подражание колокольчику и т.д.

Это явление также нельзя назвать перспективным в своем развитии, поскольку новые мимемы не возникают.

Указательные и вопросительные местоимения в различных языках, как правило, возникают раньше относительных. Процесс также необратимый, так как никогда не наблюдалось случаев, чтобы относительные местоимения снова превращались в указательные или вопросительные, совершенно утратив присущее им значение.

Существует предположение, что названия чисел некогда были названиями конкретных предметов, ср. тадж. панч ‘пять’ и панча ‘кисть руки’, ‘лапа’. С тадж. панч этимологически связано русск. пять, греч. πεντε, лат. quinque и т.д. Фин. kymmenen и эрзя-морд. кемень ‘десять’ связываются с фин. kämmen ‘ладонь’[571].

Процесс развития необратимый, так как название числа не может снова превратиться в название конкретного предмета за исключением некоторых метафор, которые находятся за пределами системы счета.

Некоторые типичные черты мышления древнего человека.

Если стоять на реалистической почве и не сочинять фантастических схем, то при изучении структуры различных языков о характере мышления людей древних эпох можно сказать очень немногое. С совершенной очевидностью выявляется только одно его свойство – оно было менее абстрактным по сравнению с мышлением современных людей. В этом плане само понятие абстрактности требует некоторого пояснения. Способность к абстрагированию была конечно свойственна и людям древних эпох. Без этой способности вообще не могло бы быть языка, поскольку каждое слово и каждая грамматическая форма могли возникнуть только на базе абстракции. Можно, однако, предполагать, что людям древних эпох не были свойственны более сложные типы абстракции, основанные на отвлечении от многих и притом разнородных предметов и явлений, ср., например, такие слова, как справедливость, унижение, неполнота, неприспособленность, множество и т.д. В сознании первобытного человека наиболее устойчивыми были те типы абстракции, которые базировались на постоянной повторяемости непосредственно ощущаемых предметов и явлений. Изучение истории различных языков с достаточной убедительностью подтверждает тот факт, что чем дальше мы углубляемся в древность, тем меньше мы обнаруживаем грамматических категорий, представляющих более сложные типы абстракций. Так, например, в истории уральских языков был период, когда форма множественного числа полностью отсутствовала. Реконструкция архаических форм мордовского объектного спряжения позволяет выявить в структуре глагольных форм показатели объекта, которые по числам не различались, что может быть представлено в виде таблицы:

Тема «язык и диалект» уже давно заняла одно из центральных мест в проблематике советского языкознания. Особенное внимание привлекают ее аспекты, связанные с историческим процессом образования национальных языков и соответственно с ролью территориальных диалектов в этом процессе. Направление исследований, начало которым было положено еще работами 30-х годов[582], определяется ленинским учением о нациях, в образовании и развитии которых языку принадлежит значение одного из существенных факторов.

Известное высказывание В.И. Ленина о языке и нации содержит основные теоретические предпосылки для разработки проблемы социальных функций языка в процессе развития человеческого общества.

В этой формулировке подчеркнуты историческая необходимость развития языка нации в направлении к единству, историческая необходимость устранения всяких препятствий на пути развития его функций важнейшего средства общения населения, консолидирующегося в нацию, историческая необходимость его закрепления в литературе в качестве национального культурного достояния и мощного фактора дальнейшего культурного прогресса. Таким образом, процесс расширения социальных функций языка получает характер универсальной исторической закономерности для определенного этапа общественного развития. Движение языка по пути к единству выражается в создании системы норм, приобретающей значимость для нации в целом. Литературная обработка и обогащение выразительных средств поднимают язык на качественно более высокую ступень, делают его более совершенным орудием общения и создания новых культурных ценностей.

Соответственно этому отсутствие единства, отсутствие твердых норм, закрепленных в литературе и имеющих характер всеобщности, иначе говоря вариантность – это те качества языка, которые подлежат преодолению в процессе формирования языка нации. Эти качества, унаследованные языком от предшествующих эпох общественного развития, связаны с существованием диалектных различий. Для капиталистической эпохи диалектная обособленность речи, как пережиток прошлого, является одним из признаков местной замкнутости, ограниченности и культурной отсталости, характерных для деревни докапиталистического периода.

Говоря об экономических укладах старой России, В.И. Ленин подчеркивает:

И далее:

Атрибутом обособленности и раздробленности мелких производителей, неподвижности и рутины жизненного уклада старой докапиталистической деревни и связанных с нею мелких центров торговли и ремесленного производства была на протяжении столетий языковая обособленность, выражавшаяся в образовании и более или менее устойчивом сохранении местных диалектных отличий. Однако с течением времени языковые отношения, имевшие в донациональный период характер всеобщности и закономерности, становятся пережиточными, так как ведущую роль приобретает процесс языковой консолидации в рамках слагающейся нации. В новых общественных условиях социальная сфера применения диалектов значительно суживается. С точки зрения прогрессивных тенденций развития языка, как средства национального общения, пользование диалектом в капиталистическом обществе может расцениваться как признак отсталости, ограниченности, обусловленных социальным неравенством. Именно в этом смысле, т.е. в качестве символа отсталости и бесправия низших слоев общества в условиях классовой эксплуатации, упоминает о диалекте К. Маркс, жестоко высмеивая мелкобуржуазную «немецкую идеологию» Макса Штирнера:

Упоминание о диалекте в приведенном контексте, при всем его лаконизме, свидетельствует о совершенно определенной оценке социальной значимости диалектной обособленности речи. При таком подходе диалект, по-видимому, не может рассматриваться как составная часть национального языка. Для К. Маркса он стоял в одном ряду с другими проявлениями отсталости и ограниченности общественного развития Германии в середине прошлого века.

По удачному определению Ф.П. Филина, территориальные диалекты превращаются в процессе становления нации в «диалекты территориально-социальные»[587].

Понятие «диалект» наполняется историческим содержанием в зависимости от конкретных социально-исторических условий образования и устойчивости существования этой лингвистической единицы. Возникновение диалектного обособления наблюдается в различные исторические эпохи, в непосредственной зависимости от многообразных факторов экстралингвистического характера. Оно может развиваться как результат политического, географического, экономического и культурного регионализма, характерного для общества докапиталистического периода, в котором еще не начали действовать процессы консолидации народности в нацию.

Однако образование диалектных различий само по себе не является универсальной закономерностью языковых отношений родового и феодального общества. Если бы это было так, тогда в истории языков процессы диалектного дробления играли бы несравненно большую роль, чем это наблюдается в действительности, и фактор единства языка народности не мог бы играть столь существенную роль в процессе образования нации. Диалектные явления могут возникать, накапливаться и складываться в дифференциальные системы только при условии отсутствия в данной языковой среде (или при недостаточном влиянии) обобщенных и в известной мере стандартизованных типов народно-разговорной речи. Если такого рода обобщенная форма языка существует и оказывает свое воздействие на важнейшие сферы речевой коммуникации или хотя бы намечаются тенденции к сложению известного рода языкового стандарта, развитие диалектных явлений тем самым задерживается.

Образование как диалектных различий, так и более или менее обобщенных и стандартизованных типов речи в сущности возможно в любую историческую эпоху, если для того или другого складывается благоприятная социальная ситуация. Однако в период существования нации, обладающей уже национальным литературным языком с его письменной и устной формами, особенно при наличии современных средств массовой речевой коммуникации, возможность возникновения новых диалектных различий практически является минимальной, а окончательная нивелировка старых диалектных особенностей в сущности представляется вопросом времени. Чем шире по своему охвату и чем демократичнее национальная культура, тем быстрее протекает этот процесс. Особенно благоприятные возможности для его ускорения создаются в условиях социалистического общества.

В донациональные периоды – в родоплеменном и феодальном обществах – существовало несравненно больше возможностей для развития и закрепления диалектных различий в той мере, в какой эти процессы не сдерживались нормами устноречевых стандартов. Тем не менее и в эти периоды диалектное обособление далеко не всегда было определяющей закономерностью языковых отношений. Оно получало развитие при наличии таких экстралингвистических факторов, как территориальная разобщенность племенных поселений, а позднее – устойчивость границ феодальных территорий и связанное с этим ослабление экономических и культурных отношений между населением соседних областей. Если же подобного рода экстралингвистические условия отсутствовали, состояние языка даже в эти ранние периоды его истории могло характеризоваться относительным единством (таково реконструируемое единство восточнославянской речи в эпоху разложения родоплеменного строя и перехода к феодализму).

Сохранение основных элементов унаследованного единства способствовало развитию обобщенных типов устной речи – устно-поэтических койне, языков межплеменного общения, различного рода сублимированных форм народно-разговорного языка, характерных для позднеродового общества, а в дальнейшем – городских койне и возникавших на их основе более широких по своему социальному и территориальному охвату народно-разговорных стандартов, преодолевавших в своем распространении диалектную вариантность. Эти процессы, развитие которых, так же как и образование диалектов, определялось экстралингвистическими факторами, совершались в истории языков столь же закономерно, как и процессы диалектного дробления при соответствующих условиях. Историческое значение их состояло не только в том, что они нивелировали возникавшие новые диалектные различия, но и в том, что они в той или иной мере способствовали сохранению унаследованного единства языка, сложившегося в предшествующие эпохи развития. Именно благодаря этому такого рода процессы оказывались для историков языка, имеющих дело с ограниченным количеством письменных памятников, более заметными в их конечных результатах, но не в их действии. Релевантность диалектных фактов, воспринимаемая в сравнении с более единообразным типом речи, обычно привлекает к себе больше внимания. Между тем процессы создания обобщенных типов речи не только в национальную, но и в донациональные эпохи имели в конечном счете определяющее и решающее значение для языковой истории, потому что именно через них осуществлялся прогресс в развитии форм речевого общения. На их основе складывались литературные языки, консолидировались языки народностей и в конечном счете создавались предпосылки для образования национальных языков.

Таким образом в истории языков развитие диалектных явлений находится в обратном соотношении с развитием обобщенных форм устной речи. Это соотношение не является постоянным и полностью зависит от конкретных социально-исторических условий. По-видимому, сложение обобщенных форм в целом должно иметь более универсальное значение, так как оно в большей степени соответствует направлению социального прогресса. Однако в отдельные эпохи и в определенных исторических условиях образование диалектных различий может получать характер основной закономерности развития языковых отношений.

Социально-исторический аспект проблемы «язык и диалект» получил широкое освещение в исследованиях советских языковедов, посвященных вопросам образования и развития национальных языков. На большом и разнообразном лингвистическом материале углублялось изучение целого ряда вопросов, имеющих огромное теоретическое и практическое значение: диалектные основы образования литературно-языковых норм периода становления наций и роль обобщенных форм народно-разговорного языка в этом процессе, соотношение литературных языков и диалектов в капиталистическом обществе, соотношение литературных языков и диалектов в процессе построения социализма, судьба диалектных форм речи в свете закономерностей развития советских наций. Новаторство в постановке этих вопросов может считаться характерной чертой советского направления социально-лингвистических исследований. Это направление, имеющее в основе ленинское учение о нации, разрабатывается уже на протяжении нескольких десятилетий.

В изучении диалектных отношений донационального периода большую роль играет ранее сложившаяся научная традиция. Диалекты, как преобладавшая в истории форма существования устной народной речи, давно являются предметом изучения в социолингвистическом плане. Диалектология, пользующаяся методом лингвистической географии, уже с начала XX в. все более и более приобретала характер социологической дисциплины, что было непосредственно связано с необходимостью исторического объяснения экстралингвистических причин диалектного обособления и конкретного истолкования границ распространения диалектных явлений, проецируемых на карты языковой территории.

Первые успехи в социально-историческом освещении фактов диалектного развития языков донациональной эпохи были достигнуты на западноевропейском материале – ранее всего на материале французского и немецкого языков. При таком стихийно сложившемся выборе исходной области исследования, вполне естественными явились попытки сопоставить лингвистический факт диалектного членения с хорошо известным историческим фактом территориальной раздробленности, характерной для феодализма западноевропейского типа. В этом отношении особенно наглядной оказалась лингвистическая карта Германии, дававшая основания для непосредственного соотнесения некоторых диалектных границ с границами феодальных территорий позднего средневековья, устойчиво сохранявшимися до конца XVIII в., а частично еще и в XIX в. Диалектные отношения Франции оказались менее показательны в этом плане. Тем не менее хорошо известная история французского феодализма ранней поры также могла быть использована для подтверждения общей идеи о том, что диалектная обособленность или ее остатки унаследованы языками современных наций от эпохи феодализма и что диалектные границы в принципе должны отражать границы феодальных территорий. Хотя анализ распространения диалектных явлений, фиксируемых на картах, показывал, что историческое соотношение фактов было в действительности гораздо более сложным даже для такой классической страны феодальной раздробленности, как Германия, тезис о соотношении диалектных границ с границами феодальных территорий был в общем принят за основу социологической трактовки проблемы диалекта. Этим не исключалась возможность и иных объяснений, особенно при более углубленном анализе лингвистических карт в связи с изучением социально-политической, экономической и культурной истории соответствующих районов. В этом отношении особенный интерес представляло изучение лингвистического ландшафта Рейнской области, определявшегося ролью Рейна, как важного пути торговых и культурных связей. В сложной ступенчатой структуре рейнского ландшафта Т. Фрингс обнаружил отражение экономических и культурных влияний, распространявшихся по течению судоходной реки и пересекавших границы целого ряда феодальных территорий. Т. Фрингс показал зависимость распределения изоглосс в этом районе от воздействия его основных культурных и экономических центров – Трира, Кёльна и Клеве[588]. Однако в целом связь диалектного членения современных языков с территориальной раздробленностью эпохи феодализма представлялась несомненной. Со множеством уточнений и дополнений конкретно исторического порядка, основанных на изучении определяющих признаков диалектных ландшафтов в их соотношениях с историей соответствующих областей, такая трактовка проблемы была дана в трудах немецких диалектологов школы Ф. Вреде – Т. Фрингса. В общем она разделяется и различными направлениями французской лингвистической географии.

Эта концепция разрабатывалась также в трудах советских историков языка и диалектологов как на западноевропейском лингвистическом материале, так и применительно к фактам русского языка. Социологическое звучание ее было заострено в плане установления общих закономерностей развития языковых отношений в различные исторические эпохи. Так Л.П. Якубинский писал в 1932 г.:

В.М. Жирмунский подчеркнул, что

В том же направлении высказывается несколько позднее Р.И. Аванесов:

И далее:

В качестве универсальной характеристики языковых отношений феодального строя эта концепция вошла и в учебные пособия по языкознанию. Так, например, о «характерной для феодальной эпохи замкнутости каждого диалекта» говорит Р.А. Будагов в книге «Введение в науку о языке»[592].

Нельзя отрицать того, что в некоторых случаях диалектные границы, выступающие на лингвистических картах в виде пучков изоглосс, действительно соответствуют границам существовавших некогда феодальных территорий. Однако в целом эта точка зрения нуждается в уточнениях и дополнениях. Ни современный уровень диалектологического изучения языков мира, ни соображения общеисторического порядка, основанные на более углубленном исследовании особенностей и вариантов организации феодального общества, не позволяют уже исходить из вышеизложенной теории при определении общих характерных признаков языковых отношений феодального строя. Недостаток этой теории состоит в том, что ею выдвигается в качестве универсального лишь один из возможных при феодализме типов развития диалектных явлений. Такой подход не встречает поддержки ни в фактах социальной истории, ни в фактах истории языков. Обратимся к первым.

Советские историки в дискуссиях последних лет обращают внимание на наметившееся при изучении феодализма расхождение между историческими фактами и укоренившимися представлениями.

Для понимания различия возможных типов сложения диалектных отношений существенный интерес имеет сравнение вариантов организации феодального общества, составляющих историческое своеобразие этой формации в условиях развития ее в отдельных странах.

В зависимости от того, осуществлялись ли права собственности эксплуататорских классов на землю и на крестьянский труд через посредство централизованной государственной власти или эти права осуществлялись непосредственно самими феодалами, определялась система политической организации страны, от которой зависел характер развития языковых отношений. При полном подчинении крестьянского населения феодальным землевладельцам господствовала феодальная раздробленность страны, способствовавшая диалектному обособлению. При наличии централизованной государственности территория не распадалась на уделы. В таких случаях большую роль играли традиционные экономические и культурные связи между отдельными частями территории, не было искусственных разрывов политического характера между населением смежных районов, говорящим на одном языке. Сохранялась большая свобода движений, переселений из района в район. Большую роль играли естественные границы географического характера и традиционные пути торговых и культурных сношений по течению рек, горным проходам, перевалам и т.п. Все это определяло совсем иной тип сложения лингвистических ландшафтов. Если в условиях устойчивой феодальной раздробленности преобладали процессы диалектного обособления, отразившиеся в виде пучков изоглосс, окружающих ядро диалектной территории, то в странах, организованных на основе бюрократического подчинения централизованной власти феодального государства без внутренних границ политического характера, могла сохраняться своего рода лингвистическая непрерывность, единство народно-разговорной речи с незначительной локальной вариантностью. В структуре диалектных ландшафтов это получало отражение в виде широкой сети изоглосс, нередко пересекающихся, среди которых могут более или менее отчетливо улавливаться лишь остатки более старых границ, унаследованных от периода расселения племенных образований. Сложное соотношение перекрывающих друг друга по отдельным признакам диалектных зон свидетельствует об экономических и культурных связях жителей смежных районов, о концентрации этих связей вокруг определенных локальных центров, о преимущественном влиянии (постоянном или временном) отдельных областей единого ареала, а также о разного рода передвижениях населения, связанных с характером экономической жизни (уход на сезонные работы, отгонное скотоводство, заселение новых областей). Все это многообразие обстоятельств исторической жизни, не заключенной в рамки феодально-поместной обособленности, отражается на лингвистических картах в виде относительно постепенного накопления и распространения диалектных признаков, взаимосвязанных в пространстве и времени.

Именно по такому типу развивались диалектные отношения в странах юго-восточной Европы (например, в Албании) на протяжении четырех столетий владычества Турецкой империи с ее централизованным военно-феодальным режимом, отсутствием стабильности границ административных провинций и возможностью консервации патриархально-родового уклада в отдаленных труднодоступных областях.

В странах Западной Европы система территориально-поместной раздробленности также отнюдь не была общим явлением для всех периодов существования в них феодального строя. Так, во Франции уже очень рано осуществилась политическая централизация, чем определился и характер языковых отношений.

Переходя к рассмотрению того, в какой мере факты истории языков соответствуют или не соответствуют тезису об универсальном значении процессов диалектного обособления, нельзя не вспомнить об известном споре относительно диалектов французского языка. Противники взглядов Ж. Жильерона и его школы, признававших, исходя из опыта Лингвистического атласа Франции, существование не диалектов, но отдельных диалектных явлений, основываются, в сущности, на недоказанной презумпции, согласно которой диалекты, как относительно самостоятельные единицы, особые «системы», должны были существовать и частично еще существуют[595]. По-видимому, на периферии французского ареала диалекты в свое время действительно успели сложиться и остатки их еще продолжают в какой-то мере сохраняться. М.А. Бородина произвела интересный опыт реконструкции лотарингского диалекта по материалам лингвистических карт отдельных диалектных явлений[596]. Этот диалект мог образоваться в границах действительно обособленной феодальной территории герцогства Лотарингского, присоединенного к Франции лишь в 1766 г. Но это не значит, что аналогичные более или менее обособленные диалектные единства должны были некогда существовать на территории Франции повсеместно. При рано начавшемся процессе объединения французских земель вокруг Иль де Франса, диалектное обособление, которое возможно намечалось в эпоху раннего средневековья в границах крупных и мелких феодальных сеньерий, не смогло развиться, и этот процесс оказался снятым в условиях нарастания активности другого процесса – процесса унификации народно-разговорной речи в связи с экономической, политической и культурной концентрацией в рамках централизованного феодального государства. Если региональная вариантность народно-разговорного французского языка на территории большей части Франции действительно не доходит до противопоставления диалектных систем, тогда, по-видимому, не столь ошибочным следует считать распространенное мнение о том, что конфигурация лингвистической карты Франции в основном определяется не границами диалектов, но границами распространения отдельных диалектных явлений.

Не так давно развернулась дискуссия по вопросам, связанным с диалектами казахского языка[597]. Сама возможность спора показывает трудность отбора более или менее четких признаков диалектной дифференциации на лингвистически непрерывной территории распространения казахской речи. Там, где не было резких перерывов языкового общения, вызывавшихся экстралингвистическими причинами, развитие диалектных отношений должно было носить характер постепенного накопления различий. В этих условиях более правомерным представляется выделение не диалектов, как противопоставленных друг другу систем, но диалектных областей или диалектных зон, характеризуемых преобладанием в них определенных комплексов явлений.

Что касается диалектных различий русского языка, то, хотя тезис об их исторической соотнесенности с территориальной раздробленностью феодальной эпохи и считается общепринятым, он до сих пор, однако, остается недоказанным. Отдавая должное большим успехам, достигнутым в области историко-социологического толкования лингвистических карт Атласа русских народных говоров, нельзя не заметить, что в общем все же не удалось привязать границы диалектных единиц русского языка к границам существовавших некогда феодальных территорий, которые, по-видимому, не отличались длительной стабильностью. Разумеется, это отнюдь не приходится считать неудачей исследований. Дело здесь в самих фактах, которые не подтверждают ни ставшего традиционным тезиса о связи диалектных различий с феодальной раздробленностью, ни традиционной схемы иерархического членения диалектных единиц. Лингвистические карты обнаруживают гораздо более сложную картину распределения диалектных явлений русского языка в пространственном аспекте. Историческая стратификация диалектных областей или диалектных зон, образование которых относится к разным периодам, отражает исторические передвижения, группировки и контакты населения, начиная с древней поры и кончая последними столетиями. В разное время сыграли свою роль перемещения и смешения восточнославянских племен, движения колонизационных потоков, формирование отдельных экономических областей в пределах сложившегося Московского государства при большем или меньшем влиянии городских центров.

Конкретно-историческое многообразие связей населения на территории распространения русского языка на протяжении ряда столетий определило сложность диалектного членения, отражаемого лингвистическими картами. Эта сложность явно не укладывается в принятую до сих пор классификацию наречий и говоров, признаки которых ложатся на карты в виде сложной сети перекрещивающихся и перекрывающих одна другую изоглосс. Не случайно поэтому в последних трудах по лингвистической географии русского языка наряду с понятием «наречие» введено понятие «диалектная зона». Так в коллективной монографии «Русская диалектология» В.Г. Орлова и К.Ф. Захарова пишут:

И далее:

Отмечая момент вторичности признаков диалектных зон, которые «по-разному накладываются» на ареалы северного и южного наречий (а также на ареал среднерусских говоров), авторы тем самым как бы указывают на хронологический характер соотношения комплексов явлений, принадлежащих «наречиям» и «зонам». Однако, по существу, трудно усмотреть принципиальное различие между теми и другими, трудно уловить исторический критерий предлагаемого деления, особенно, если отойти от традиционной схемы первичного членения языка на наречия. Иерархический принцип подхода к диалектным явлениям, даже если он поднят на терминологический уровень «макросистем» и «микросистем», по-видимому, трудно совместим с живой историей языковых отношений в их конкретной социально-политической, экономической, географической, культурной и социально-психологической обусловленности.

В отношении русского языка феодальной эпохи тезис о существовании диалектов, границы которых должны были соответствовать границам феодальных княжеств, остается не заполненным конкретным содержанием кроме всего прочего потому, что до сих пор не удалось лингвистически определить признаки и границы древнерусских диалектов. На это убедительно указывает Ф.П. Филин, отмечающий спорность и недостаточность результатов, достигнутых в области древнерусской диалектологии[600]. Он подчеркивает необходимость дальнейшего углубления исследований и определяет общее направление предстоящих работ:

Намечая эту программу исследований, Ф.П. Филин очень трезво предупреждает об опасности априорного подхода к предмету изучения, проявляющегося как в составлении упрощенных схем диалектного членения, так и в примитивности социологических объяснений.

Даже для классической ситуации резкого диалектного обособления, связываемого обычно с характерной для Германии длительной консервацией позднефеодальных территорий, современная лингвистическая география определяет бóльшую сложность процессов образования диалектных ландшафтов, обусловленную реальным многообразием исторических факторов. Границы диалектных районов лишь частично соответствуют границам бывших феодальных земель. Их перекрывают линии продвижения диалектных явлений, связанные с изменявшимися направлениями экономических и культурных влияний, выходивших за пределы политических границ отдельных феодальных территорий. С другой стороны, наряду с относительно отчетливо выраженными диалектными границами, стабилизировавшимися в виде пучков изоглосс в эпоху позднего средневековья и даже еще позднее, обнаруживаются более глубинные явления, восходящие к языковым отношениям племенного периода. Соотношение старых границ племенного диалекта древних франков с наслоившимися на них границами более поздних диалектных образований, отражавшими политические и экономические связи территорий феодального периода, исследовал Ф. Энгельс[602], открывший еще в начале 80-х годов прошлого века проблематику и методы современной лингвистической географии[603]. Характерно, что немецкие диалектологи, ранее скептически относившиеся к возможности сопоставления некоторых сохраняющихся диалектных границ с границами распространения племенных диалектов эпохи переселений и настойчиво утверждавшие исключительную связь немецких диалектных ландшафтов только с политическими отношениями позднего средневековья, в настоящее время признают историческую роль языкового наследия периода племен и раннефеодальных герцогств, создававшихся на основе племенных объединений[604].

Наряду с сохранением древнейших диалектных явлений племенного периода, а также помимо стабилизации лингвистических ландшафтов в границах феодальных территорий позднего средневековья, в истории диалектных отношений немецкого языка большую роль играли также переселения, движения колонизационных потоков из западных областей в восточные, в результате которых сложился своеобразный тип смешанных говоров, сыгравших позднее значительную роль в процессе образования национальных норм литературного языка[605].

Сложность проблемы диалектных границ, подчеркиваемая новейшей диалектологией[606], коренится именно в многообразии общих факторов и особых условий исторического порядка, определяющих характер и степень диалектной вариантности на территории распространения каждого языка. Результаты лингвогеографического изучения многих языковых ареалов дают основания реконструировать различные пути развития диалектных отношений донационального периода. Наряду с довольно распространенными случаями образования особых диалектных единиц, относительно отчетливо отграниченных пучками изоглосс, столь же частыми оказываются случаи распространения на обширных территориях более или менее единообразных типов народно-разговорной речи, несистемная, вибрирующая вариантность которых фиксируется изоглоссами отдельных диалектных явлений.

Можно представить себе два полярных типа конфигурации диалектных отношений, складывающихся в зависимости от конкретно-исторических условий:

а) более или менее отчетливо обособленные диалекты, имеющие характер противопоставленных систем;

б) относительное единообразие народно-разговорной речи на обширной территории, нарушаемое несистемной и незначительной локальной вариантностью.

Между этими двумя полярными типами (вероятно довольно редкими в их чистом виде) расположится множество реальных диалектных ситуаций, наблюдаемых в языках мира.

Вопрос о диалектных границах имеет собственно лингвистические аспекты, изучение которых занимает большое место в теории лингвистической географии[607]. В связи с различием исторических условий, определяющих различие типов конфигурации диалектных ландшафтов, можно отметить следующие характерные варианты:

1) На территории распространения единого языкового (или диалектного) типа происходит постепенная иррадиация инноваций, сила продвижения которых, обычно связанная с экстралингвистическими факторами, может ослабевать по мере удаления от центров возникновения соответствующих явлений.

В этих условиях

· а) сохраняется непрерывность, и тогда лингвистический ландшафт характеризуется наличием сети изоглосс, фиксирующих распространение отдельных диалектных фактов, но не очерчивающих замкнутые ареалы или

· б) происходит обособление тех или иных участков лингвистической территории в силу определенных причин социально-исторического, а иногда географического порядка.

Тогда границы образующихся диалектов определяются в виде пучков изоглосс, окружающих ядро диалектного ландшафта. Между формирующимися таким образом новыми диалектными районами возникают промежуточные зоны. Они имеют переходный характер, так как основным признаком структуры лингвистического ландшафта, несмотря на возникающее обособление отдельных участков, в целом продолжает оставаться исторически предшествовавшая непрерывность, постепенность переходов от одного диалектного района к другому. Если даже эта непрерывность может иногда быть сложившейся уже вторично, иррадиация инноваций и закрепление новых диалектных границ совершаются тем не менее в пределах единого в своих исходных признаках диалектного типа. Примеры такого рода постепенно иррадиирующих инноваций могут быть приведены во множестве, так как это довольно обычный путь образования диалектной вариантности и продвижения инноваций (например, исторически засвидетельствованный процесс распространения дифтонгизации узких долгих гласных ī > ai, ū > au в верхненемецких говорах[608], процесс распространения явления стяжения дифтонгов ue > ū, ye > ÿ, ie > ī в гегских говорах албанского языка и многие аналогичные факты исторической диалектологии различных языков).

2) Иной характер имеют исторические границы между диалектами, возникавшие в результате передвижений, перемещений групп населения, пользовавшихся диалектными вариантами одного языка. Перегруппировки создавали разрывы языковой непрерывности. Образовывавшиеся при этом новые лингвистические границы имели характер не постепенного обособления внутри одного диалектного типа, но выявляли противопоставление более или менее различающихся типов, оказавшихся на смежных территориях благодаря изменившемуся порядку размещения соответствующих групп населения. Результатом последующего взаимодействия такого рода противопоставленных диалектных единиц обычно являлось возникновение пограничных зон смешанных говоров, принципиально отличных от собственно переходных говоров, характерных для условий непрерывности основного диалектного ареала. Типичным примером смешанных говоров, исторически сложившихся на стыке двух различных диалектных типов, можно считать средневеликорусские говоры, которые, согласно определению Р.И. Аванесова,

Этот второй тип образования диалектных границ вероятно должен был играть особенно большую роль в эпоху перехода от родоплеменного уклада к созданию общественных объединений территориального характера. Следы перемещений и перегруппировок древних племен оставались в виде глубинных диалектных границ исторического происхождения, длительно сохранявших свою определенность и значимость даже при наличии позднейших наслоений. Такова, например, граница «ингвеонизмов» на севере Германии, особенно отчетливо выступающая до сих пор в различиях местоименных форм, а также впервые изученные Ф. Энгельсом исторические границы франкского диалекта. К этой же категории может быть отнесена граница между ротацирующим (тоскским) и неротацирующим (гегским) диалектами албанского языка. По-видимому, этот тип диалектных границ представлен также соотношением русских акающих и окающих говоров. Согласно точке зрения Ф.П. Филина, аканье и оканье в их первоначальном виде возникли примерно в VIII – IX вв., как результат изменения древнего общеславянского безударного a в двух возможных направлениях[610]. Исторически засвидетельствованная конфронтация акающего и окающего диалектных ареалов первоначально сложилась в процессе расселения восточнославянских племен. Как полагает Ф.П. Филин,

Подобного рода диалектные границы могли создаваться и в результате переселений более позднего времени, хотя исторические условия колонизационных движений феодального периода (движения уже не племенных единств, но более или менее разрозненных групп населения) в общем вероятно более благоприятствовали смешению диалектов, но не сохранению обособленности.

В истории языков древние границы диалектов, унаследованные от эпохи расселения племенных объединений, сохраняются во взаимодействии с диалектными образованиями более позднего времени. Границы новых диалектных членений могут как наслаиваться на старые рубежи (если для этого существуют основания социально-исторического характера), так и пересекать их новыми пучками изоглосс. Старые диалектные ареалы могли быть расколотыми в результате новых обособлений, захватывавших отдельные куски территорий, очерченных древними изоглоссами. С другой стороны, диалектные признаки исторического характера могли, распространяясь, выходить за пределы своих первоначальных ареалов, если соответствующий диалектный тип приобретал определенный социальный престиж, расширявший сферу его влияния (например, распространение аканья).

Диалектное различие – это лингвистический факт, находящийся в зависимости от конкретных социально-исторических и географических условий. Многообразие и сложность процессов диалектообразования и соотношения их с противоположными тенденциями в развитии языков определяются в основном причинами экстралингвистического характера. Поэтому постановка вопроса об историческом содержании понятия «диалект» теоретически оправдана и необходима. Тем не менее однозначность социологического ответа на этот вопрос ограничивается общей констатацией положения о том, что диалектное дробление характерно, как правило, лишь для развития языков донационального периода, так как эпоха сложения и развития наций в области языковых отношений предполагает абсолютное преобладание тенденций к обобщению и унификации языка, как важнейшего средства человеческого общения.

Что касается исторических закономерностей развития языков в эпохи, предшествующие формированию наций, то здесь речь может идти об определении некоторого количества наиболее характерных вариантов лингвистических ситуаций применительно к отдельным периодам и типам социально-исторического развития. Исследования в этом направлении сопряжены со значительными трудностями, главным образом в связи с отсутствием достаточного числа исторически надежных лингвистических материалов, необходимых для восстановления полной картины языковых отношений прошлого. В практике диалектологических работ, широко развернувшихся в XX в., основными объектами исследования оказались (по вполне понятным причинам) в первую очередь диалекты некоторых национальных языков Европы, для которых процессы диалектообразования лежат в относительно отдаленном прошлом, а доступные изучению диалектные факты иногда имеют уже в той или иной мере реликтовый характер. Проблема соотношения диалектов с литературными языками – в том виде, как эти соотношения слагаются в современном мире, и в той степени, в какой они оказывают влияние на практику речевого общения и культурного развития современного человечества – естественно, оказывается в центре внимания и своей актуальностью выдвигается на передний план социально-лингвистических исследований.

Однако для теоретической постановки вопроса об историческом содержании понятия «диалект» более релевантны лингвистические материалы, относящиеся к тем периодам общественного развития, когда процессы диалектообразования сохраняли еще свою активность. В этом аспекте специальный интерес представляет диалектологическое изучение бесписьменных языков и вообще изучение типов языковых отношений, сохраняющихся в той или иной степени у народностей и племен, еще не консолидировавшихся в нации[612]. Некоторые лингвистические ситуации, ненаходимые и невозможные в современном мире, остается лишь реконструировать, исходя из соображений общетеоретического порядка и с использованием далеко не полных лингвистических данных (например, при изучении языковых отношений рабовладельческих обществ древнего мира).

Предлагаемый ниже краткий обзор типов диалектных отношений, складывавшихся на ранних стадиях общественного развития, имеет предварительный характер и не претендует на полноту учета всех возможных вариантов.

1) Характер лингвистической ситуации, типичной для родового общества, можно представить по материалам некоторых бесписьменных языков недавнего прошлого и даже настоящего времени. Язык (или языки) родоплеменных коллективов, имеющих общее происхождение, выступает в виде диалектной непрерывности, с тенденцией к обособлению в сложных географических условиях. Рассматривая основы существования родового общества у индейцев Северной Америки (по материалам Л. Моргана), Ф. Энгельс отмечал:

Даже незначительная территориальная отдаленность при нерегулярности сношений создает условия для диалектного варьирования, хотя и несущественного, но, тем не менее, заметного. В этом отношении интересны наблюдения H.Н. Миклухо-Маклая, отметившего непрерывность накопления диалектных различий в говорах папуасов Новой Гвинеи[614]. О «едином и непрерывном диалектном или языковом континууме», в котором «вычленяются отдельные диалекты или языки», говорит Д.И. Эдельман применительно к бесписьменным языкам горцев Памира и афганского Нуристана[615]. Поразительная дробность диалектного членения характерна для речи бербероязычных племен, оттесненных в горы и пустыни в процессе арабизации Северной Африки. Как полагает Ю.И. Завадовский,

Все эти говоры

Совокупность диалектов, как форма существования языка группы родственных племен, пережиточно выявляется также по материалам младописьменных языков народов Севера (ср. следующее определение нанайского языка:

Обособление отдельных звеньев диалектной непрерывности, связанное с определенными географическими условиями (территориальная отдаленность, сложность горного рельефа, препятствующая общению), могло иметь результатом превращение диалектов в самостоятельные языки. Факты такого рода, отмеченные Л. Морганом в истории коренного населения Северной Америки, отражены в известных формулировках Ф. Энгельса относительно новообразования племен и диалектов путем разделения, вплоть до утери родственными языками следов первоначального единства[619]. Такого рода процессы должны были усиливаться в позднеродовом обществе в связи с расширением военных походов, захватами новых земель, массовыми переселениями племен и племенных союзов, которые вели к перегруппировкам родоплеменных объединений и резким разрывам лингвистической непрерывности.

О географической изоляции отдельных тюркоязычных родовых коллективов, восходящей к эпохе переселений, писал С.Е. Малов:

Однако процесс диалектного дробления – это не единственная историческая закономерность развития языковых отношений эпохи родового строя. С течением времени в качестве элемента общественного и культурного прогресса все большее значение приобретала тенденция к созданию обобщенных, стандартизованных форм речи, в известной мере сублимированных и приподнятых над уровнем элементарного бытового общения. Особый язык устной народной поэзии, тесно связанный с языком религиозных культов, мог иметь одним из своих определяющих признаков некоторую степень архаичности, устойчивое сохранение которой противостояло диалектным инновациям, стихийно возникавшим в речи бытовой[621].

Более благоприятные условия для образования обобщенных форм языка, поднимавшихся над уровнем диалектной вариантности, складывались в позднеродовом обществе, с характерной для него военной демократией. Развитие публичной речи, звучавшей на народных собраниях, при заключении межплеменных договоров, при судопроизводстве по законам обычного права, расцвет эпической поэзии – все это создавало общественно-культурные основания для выработки устнолитературных койне. Образование племенных союзов и дальнейшее развитие общественных форм межплеменного общения содействовали расширению значимости этих койне, имевших наддиалектный характер. В период становления раннего классового общества устнолитературное койне, унаследованное от эпохи военной демократии, могло являться основой и моделью языка слагавшейся народности.

2)

· а) Языковые отношения, складывавшиеся в рабовладельческом обществе, по всей вероятности могли оказываться довольно сложными в связи с этнически пестрым составом класса рабов. Можно думать о большом значении процессов языковой унификации и нивелировки диалектных различий в языке господствовавшей народности в условиях массового усвоения этого языка разноязычной средой рабов, о возникновении новых обособлений на территориях завоеванных областей. Языковая унификация стимулировалась ростом городов как экономических и культурных центров, развитием торговли, созданием и развитием письменности. Таково было общее направление развития межязыковых отношений в античных обществах Греции и Рима. Характер лингвистических отношений передневосточных рабовладельческих государств остается еще неясным.

· б) В раннефеодальном обществе в тех случаях, когда оно непосредственно вырастало из отношений разрушавшегося родового строя (например, у славян, у германцев), в языковых отношениях могла продолжать свое развитие прогрессивная тенденция к преодолению диалектной раздробленности, унаследованная от предшествующей эпохи. Устнопоэтическое койне, связанное с эпическим жанром дружинной поэзии, могло частично получать доступ в создававшуюся письменность, содействуя таким образом развитию письменно-литературного языка на народной основе. Ранее сложившиеся жанры публичной речи также могли сохранять свою действенность, по крайней мере до тех пор, пока в организации ранних феодальных государств еще сохранялись некоторые связи с военно-демократическими институтами позднеродового общества. Новым фактором, по-видимому, могло быть сложение городских народно-разговорных койне, определявшееся ростом средневековых городов как центров ремесленного производства и торговли.

Однако, наряду с этими прогрессивными факторами на лингвистическую ситуацию раннефеодального периода большее или меньшее влияние начинало оказывать обособление феодальных территорий. Для образования диалектных границ этого периода должны были иметь значение уже существовавшие границы племенных объединений, на базе которых создавались раннефеодальные княжества. Конфигурация пучков изоглосс, окружавших эти ареалы, являлась отражением совершавшихся ранее процессов расселения родоплеменных коллективов эпохи разложения родового общества.

3) Для лингвистических отношений развитого феодализма характерны варианты, о которых уже шла речь в предшествующем изложении.

· а) Обособление диалектов в условиях длительного и устойчивого сохранения феодальной раздробленности.

· б) Заметное ослабление или даже прекращение процессов диалектообразования в условиях ранней концентрации земель вокруг единого центра и создания абсолютной монархии. Этот вариант развития языковых отношений предполагает раннее и последовательное развитие обобщенных типов речи при сохранении сравнительно незначительной диалектной вариантности, проявляющейся в распространении от района к району отдельных диалектных явлений. Этим не исключается возможность образования отдельных диалектных зон, определяемая, в основном, экономическими и географическими факторами. Характерным признаком такого рода ареалов является неопределенность лингвистических границ, расплывающаяся в массе единичных изоглосс.

· в) Развитие диалектных отношений в условиях военно-феодальной системы турецкого типа. Выше уже отмечался такой существенный для этого типа развития фактор, как отсутствие длительной стабильности феодально-административных границ. Диалектные зоны складывались в соответствии с традиционной конфигурацией экономических областей, в определенной зависимости от географических условий. Одним из определяющих моментов была замедленность или даже отсутствие процесса языковой концентрации вокруг единого центра страны. Прогресс в развитии языковых отношений в этих условиях мог ограничиваться созданием региональных вариантов народно-разговорного койне. В то же время в отдельных изолированных районах могли сохраняться элементы родового строя. В таких случаях лингвистическая ситуация представляла собой своеобразный реликт диалектных отношений, характерных для предшествующих эпох общественного развития.

Для определения исторического содержания понятия «диалект» нельзя ограничиться анализом диалектных отношений одного определенного типа, особенно когда диалектные явления имеют в той или иной степени пережиточный характер, сосуществуя с развитыми устными и письменными формами национального литературного языка. Только на основе изучения различных вариантов лингвистических ситуаций, складывавшихся в различных общественно-исторических условиях, можно восстановить историческую последовательность типов развития этой историко-лингвистической категории.

Основные методологические принципы советского языковедения определяются признанием социальной природы и связанной с нею коммуникативной функции языка. В настоящее время эти положения получили широкое распространение во всей мировой науке о языке.

Будучи важнейшим средством общения и передачи мысли, язык, естественно, должен обладать материальной стороной, которая обеспечивает реализацию и восприятие передаваемого сообщения при помощи органов речеобразования и органов чувств.

Проблема, обозначенная в заглавии статьи, имеет два аспекта. Во-первых, необходимо рассмотреть вопрос о том, какова должна быть физическая природа материальной стороны языка, и, во-вторых, какова связь между этой физической природой и социальной (языковой) сущностью фонемы.

Первый вопрос решается в лингвистике (в частности – и в советской), как известно, по-разному. Подход к исследованию языка с общесемиотической точки зрения, получивший распространение в последнее время, на первый взгляд, как будто, подтверждает положение Ф. де Соссюра о том, что природа языкового знака безразлична. Однако, при внимательном рассмотрении, согласиться с ним невозможно. Для знака вообще такое утверждение справедливо, но языковедение – не общая семиотика, и для него важнее не то, что сходно в языке с другими знаковыми системами, а то, что отличает его от последних, что специфично и обязательно для него как средства общения между людьми. Специфичным же для языка (и, как мы увидим ниже, обязательным для него) есть то, что он является звуковым. У самого Ф. де Соссюра мы находим слова о том, что звуковой характер языка

В действительности же он не «до некоторой степени», а с необходимостью навязан нам ею. В самом деле, общение при помощи осязания, реально возможное между людьми, требует непосредственной близости общающихся и этим до предела ограничивает их число, что никак не отвечает социальной задаче общения. Язык, естественно, не мог развиваться на этой основе.

Более широкие возможности имеет общение при помощи жестов. Тем не менее и оно представляет то неудобство, что говорящие должны видеть друг друга. Вследствие этого использование жеста и зрения также тормозило бы и даже сделало бы невозможным высокую степень развития, характерную для современных языков.

Наиболее универсальным из доступных людям средств коммуникации является акустический сигнал, свободный от указанных недостатков. Именно поэтому материальная сторона языка и имеет акустическую природу, а не какую-либо иную. Если бы даже гипотеза Н.Я. Марра о первичности языка жестов и подтвердилась (что я считаю весьма мало вероятным), то все же незыблемым остается тот факт, что все языки мира являются в настоящее время звуковыми языками. Это лишний раз свидетельствует о том, что никакой другой материальной природы непримитивный язык иметь не может[623].

В связи со сказанным необходимо рассмотреть дебатирующийся в фонологии вопрос о возможности транспозиции звуковой материи языка в какой-нибудь иной вид материи. Занимая абстрактно-семиотическую позицию, Л. Ельмслев, как известно, исключает из определения языка звуковую материю[624]; он считает, что, не меняя сущности языка, можно транспонировать звук, например, в цвет. В соответствии с этим положением Л. Ельмслева С.К. Шаумян пишет:

Нетрудно увидеть, что процедура, предлагаемая Л. Ельмслевом и С.К. Шаумяном, представляет собой не транспозицию, а простое кодирование, поскольку при этом происходит не переход к иной саморегулирующейся системе, а конвенциональное обозначение единиц такой системы при помощи чуждых ей по существу материальных средств. Совершенно очевидно, что предполагаемый эксперимент по транспонированию может быть только мысленным, так как человеческий организм не имеет органов, производящих световые сигналы. Дело, однако, не в этом, а в том, что, как правильно писал Ф. Хинце, критикуя взгляды Л. Ельмслева, отношения между членами системы зависит от их материальной природы; поэтому системы в целом не терпят транспозиции[626].

В примере с кружками резкое несоответствие между системами обнаруживается в том, что фонемы обладают структурой (дифференциальными и интегральными признаками), тогда как в одноцветных кружках эта структура не обнаруживается. Было бы неправильным думать, что, скажем, обозначив разными цветами не фонему в целом, а дифференциальные признаки (например, смычность одним цветом, назальность – другим и т.д.), мы устранили бы указанное несоответствие между световой и звуковой системами. Если бы фонема была представлена не одноцветным кружком, а кружком, разделенным на сектора, окрашенные соответственно дифференциальным признакам, это означало бы лишь, что мы за единицу кодирования приняли не фонему в целом, а дифференциальный признак, но такая процедура все равно не означала бы транспозиции. В этом легко убедиться, если обратиться к анализу примера, приводимого А. Мартине.

Рассматривая точку зрения Л. Ельмслева, А. Мартине пользуется не его нереальным примером с цветами, а анализирует совершенно реальную ситуацию общения посредством рук. При этом он оперирует дифференциальными признаками.

Хотя А. Мартине в конечном счете признает необходимым включение положения о звуковом характере плана выражения в определение языка, он все же считает, что между «дактилологией» и фонологией существует полный параллелизм. Он говорит при этом, что в единицах ручной системы можно будет так же, как и в звуковой системе, наблюдать комбинаторное и иное варьирование. Последнее утверждение скрывает в себе неточность или недоговоренность, из-за которой создается впечатление доказанности тезиса о транспозиции. Вместе с тем условия и механизм варьирования в оптической системе, даже если включить в нее кроме движения рук еще и мимику лица, будут существеннейшим образом отличаться от того, что наблюдается в акустической системе. В последней варьирование связано прежде всего с коартикуляцией, основанной на одновременном действии всех артикулирующих органов человека, объединенных анатомически в один речевой тракт, с коартикуляцией, порождающей соответствующие специфически акустические процессы в речи, комбинаторная же зависимость следующих одно за другим движений пальцев руки, например, по необходимости имела бы совсем иной характер.

Таким образом, если говорить просто о наборе каких-то единиц данной семиотической системы, то транспонирование этих единиц из одного вида материи в другую, может быть, в принципе ничего в них и не изменит; если же речь идет о системе единиц и тем более о функционировании этой системы, то любая транспозиция оказывается невозможной.

Идея транспозиции противоречит, по-существу, признанию того, что в языке обязателен материальный аспект. Если вид материи был бы для языка безразличен, то это означало бы, что она не связана с сущностью языка как социального явления. Все рассмотренные выше факты говорят о противоположном, они свидетельствуют о справедливости высказанного выше общепризнанного положения о звуковой природе языка. Понятно поэтому, что:

После всего сказанного можно точнее определить тему настоящей статьи; речь в ней должна идти не о материальной вообще, а о звуковой стороне языка и фонеме. Понятие фонемы необходимо, потому что, хотя она и является единицей звуковой стороны языка, она не имеет однозначной артикуляторно-акустической характеристики, какая подразумевается в звуке. Теория фонемы, собственно говоря, и начинается с утверждения, что акустические различия не означают различия языкового. Ранний И.А. Бодуэн де Куртенэ считал, что при этом имеет место несовпадение физических свойств звуков с тем, чем они являются в «чутье народа». Фонема, следовательно, представляет собой абстракцию в известном смысле.

Нужно сказать, что именно такой характер фонемы обеспечивает ту роль, которую она играет в языке как средстве общения. Если бы неизбежное акустическое разнообразие звуков, обусловленное индивидуальными особенностями говорящих, имело языковое значение, общение было бы невозможным, так как каждый индивидуум обладал бы только ему свойственным набором звуковых единиц.

Говоря о фонеме, языковеды до сих пор исходили из того, что речевой поток физически членится на минимальные единицы – звуки речи, и проблема состоит только в том, как фонема с ними соотносится. В действительности дело обстоит гораздо сложнее. Даже достаточно короткий отрезок речевой цепи, определяемый носителями языка как одна звуковая единица, отличается большей или меньшей неоднородностью. В некоторых случаях в этом легко убедиться без специального фонетического анализа. Так, например, очевидно, что взрывные согласные состоят, по крайней мере, из двух частей: смычки (акустически – нуля звука) и взрыва. Тем не менее едва ли кто-нибудь будет утверждать, что перед нами сочетание двух единиц.

Такого рода явления, а также и разнообразного вида связи между соседними звуками дали основание некоторым фонетистам (особенно тем, кто далек от теории фонемы) утверждать, что деление потока речи на отдельные звуки – это произвол. Один из крупнейших представителей так называемой экспериментальной фонетики писал:

Еще более решительно высказывались в этом смысле П. Менцерат и А. Лачерда, которые писали:

Из новейших исследователей следует назвать крупнейшего акустика речи Г. Фанта, который показал, что отрезок речи, делящийся на 18 сегментов, составляет всего 9 звуков речи и, что важнее всего, границы этих двух видов членения совершенно не совпадают[631].

Из приведенных высказываний не видно, чем же все-таки обусловлена сегментация на отдельные звуки речи; авторы их не смогли это определить, поскольку они исходили из артикуляторно-акустических характеристик речи. Ответ на этот вопрос может быть получен только на основании лингвистического критерия. В «Грамматике русского языка» в той части Введения, которую написал Л.В. Щерба, мы читаем:

Не останавливаясь здесь на детальном анализе механизма членения потока речи на фонемы[633], необходимо еще раз подчеркнуть, что оно обусловлено чисто лингвистически. Никакой другой сегментации речевой цепи с лингвистической точки зрения не существует. Сложность рассматриваемой проблемы заключается особенно в том, что фонеме, которая представляет собой дискретную единицу в плане языковом, отнюдь не обязательно соответствует четко отграниченный сегмент в артикуляторно-акустической картине речи. Так, в наиболее распространенном во всех языках сочетании согласного с гласным характерные для каждого из них объективные признаки частично перекрываются[634]. Следовательно, звука речи как некоей дискретной единицы, обладающей определенной физической характеристикой (как это представляют себе лингвисты), которая могла бы лежать в основе анализа понятия фонемы, реально не существует. Само собой разумеется, что все сказанное относится и к оттенкам (вариантам, аллофонам), а точнее говоря, именно к ним, так как в речи они представляют фонему.

Итак, физический коррелят фонемы в потоке речи весьма сложен. Это не просто отрезок речевой цепи в артикуляторно-акустическом плане. Тем не менее фонема может быть выражена такого рода отрезком (сегментом, звуком речи) и противопоставлена тем отрезкам, которые представляют все другие фонемы в изолированном произнесении (в том, что Л.В. Щерба назвал «типичными оттенками»). Пусть такое произнесение иногда и затруднительно ввиду его необычности (например, произнесение смычных согласных), но оно безусловно доступно говорящим и без труда воспринимается слушающими. Вполне понятно, что фонетическая характеристика фонем (точнее нужно было бы сказать – их артикуляторно-акустических коррелятов) сводится к описанию типичных оттенков, и это полностью оправдывается практикой преподавания языков.

Другой стороной вопроса о соотношении звуковой материи и фонемы является парадигматическое определение фонемы, ее тождество, сопринадлежность ее вариантов. Здесь мы снова наталкиваемся на противоречие, заключающееся в том, что, хотя фонема и является единицей звуковой стороны языка (плана выражения), ее тождество определяется не артикуляторно-акустически, а лингвистически, в конечном счете, тем, что фонема может служить (хотя бы в потенции) планом выражения значимых языковых единиц (языковых знаков) – морфем или слов.

Поскольку язык – это средство общения, постольку все в языке, даже его наименьшие единицы должны обладать способностью прямо или косвенно выполнять эту функцию[635]. Этим и определяется философско-лингвистическая сущность фонемы. Л.В. Щерба еще в статье «Русские гласные в качественном и количественном отношении» писал:

Позднее он дал еще более недвусмысленную формулировку:

Итак, фонема, лишенная смысла сама по себе, приобретает значимость благодаря тому, что она может материализовать наделенные смыслом языковые единицы. Ее функция как единицы плана выражения именно в этом и состоит.

Положение о том, что тождество фонемы, сопринадлежность ее аллофонов определяется их языковой функцией, возможностью конституировать и различать значимые единицы языка, является общим местом в современной фонологии. Вместе с тем последовательно лингвистический подход в этом вопросе не выдерживается почти никем.

Американские дескриптивисты вслед за Д. Джоунзом считают фонему классом звуков. Для того чтобы принадлежать к одному классу, т.е. быть аллофонами одной фонемы, соответствующие звуки должны, по их мнению, не только находиться в отношении дополнительной дистрибуции, но и обладать акустико-артикуляторным сходством[638]. Аналогичным образом и Н. Трубецкой, по крайней мере в трудных случаях, апеллирует к такому сходству. В его «Правилах выделения фонем» мы находим следующие строки:

Нетрудно убедиться в том, что такой подход подрывает основы учения о фонеме. Весь смысл последнего с самого начала заключался в признании того, что звуковое сходство или несходство не является критерием для идентификации фонемы, что единственно решающими всегда являются критерии лингвистические[640]. Так обстоит дело и в приведенных случаях. Для того чтобы относиться к одной фонеме, два аллофона должны быть связаны тем, что они могут находиться в позиционном чередовании в одной и той же морфеме. Это именно и доказывает их лингвистическую (фонологическую) связанность. Корейские l и r составляют аллофоны одной фонемы, а не l и s, потому что только первые чередуются позиционно в пределах одной морфемы. Точно так же немецкие и английские h и n представляют разные фонемы не из-за их фонетического несходства, а потому, что между ними не существует никакой лингвистической связи в этих языках.

Господство лингвистического критерия как при членении потока речи на значимые звуковые единицы, так и при парадигматической идентификации фонем свидетельствует только о подчиненности материального, физического аспекта в фонологическом плане, но не о его несущественности. Напротив, можно сказать, что, во-первых, начинается все с физического различия (именно, различия, а не сходства!); там, где нет физического различия, ни о каком различии фонем вопрос и не возникает. Так, в русском языке не встречаются разные глухие переднеязычные согласные, скажем, непридыхательные и придыхательные, несмычногортанные и смычногортанные и т.п. Естественно, что о существовании соответствующих фонемных противопоставлений в русском языке не может быть и речи. Дело только в том, что одного физического различия недостаточно для возникновения различия фонемного и не оно является решающим. Во-вторых, после того как состав фонем, определяемый языковыми отношениями, усвоен в процессе овладения языком, именно физические характеристики звуковых явлений, представляющих ту или иную фонему, делают возможным опознание ее носителями данного языка.

В связи с обсуждением роли физического аспекта следует остановиться на вопросе о возможности омонимии фонем. Доводы, которые приводятся в пользу признания такой возможности, основаны на ложном, как было показано выше, представлении о том, что в речи фонеме соответствует некий сегмент, имеющий определенную акустико-артикуляторную характеристику. При таком подходе иллюзия омонимии, действительно, может иметь место.

Так, опыты с русскими гласными показали, что, например, гласный а в слове сядь [с′ад′], где он находится в положении между палатализованными согласными, обладает характеристиками, сходными с гласным е в положении между непалатализованными согласными, и может не отличаться в восприятии носителей русского языка от этого гласного[641]. Из такого рода наблюдений делается вывод, что аллофоны разных фонем могут не различаться, а следовательно, соответствующие фонемы омонимичны.

Такой вывод нельзя признать основательным. Во-первых, как указывалось выше, характеристика коррелята фонемы заключена и в соседних отрезках речевой цепи. Во-вторых, аллофон неотделим от фонетической позиции, его обуславливающей, и вне позиции рассматривать его нельзя. В одинаковых же фонетических позициях (например, между палатализованными согласными) характеристики аллофонов, относящихся к фонеме а и к фонеме е, никогда не совпадут[642]. Следовательно, повода для того, чтобы говорить об омонимии, никогда не возникнет.

Кроме того, следует заметить, что к фонеме как к единице унилатеральной, относящейся целиком к плану выражения, понятие омонимии вообще неприменимо. Морфемы и слова могут быть омонимичны, так как при совпадении звучания они могут различаться по содержанию. Фонема же лишена содержания; поэтому она при одинаковых объективных свойствах остается самой собой.

Таким образом, лингвистическая сущность фонемы неотделима от звуковой материи. Только определенная акустическая картина, варьирующая в известных пределах и воспринимаемая слухом, позволяет носителю языка узнавать, а следовательно, и понимать отдельные элементы речи и речь в целом. Какой сложной ни была бы акустико-артикуляторная характеристика физического коррелята фонемы, пусть она меняется в зависимости от фонетической позиции, пусть она распределяется между несколькими сегментами в потоке речи и частично перекрывается характеристиками коррелятов соседних фонем, она все же реально существует. Ею не только определяется возможность изолированного произнесения фонем, о чем уже говорилось выше, и не только возможность опознавать при этом соответствующую фонему, но и оценивать произнесенное с точки зрения соответствия или несоответствия произношения нормам данного языка.

Б.Л. Уорф. Отношение норм поведения и мышления к языку. «Новое в лингвистике», вып. I. М., 1960, стр. 135.

М. Cohen. Quelques notations historiques et critiques autour du structuralisme en linguistique. «La pensée» (Paris), 1967, № 135, стр. 29 – 37.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 330.

История употребления термина «структурализм» и его производных излагается в цитированной выше статье М. Коена.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 67.

Положения Л. Ельмслева хорошо изложены в статье: А. Мартине. О книге «Основы лингвистической теории» Луи Ельмслева. «Новое в лингвистике», вып. I. М., 1960, стр. 437 – 462.

А. Мартине. Указ. соч., стр. 442.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 152 – 153.

С.К. Шаумян. Семиотика и теория порождающих грамматик. «Проблемы структурной лингвистики». М., 1967, стр. 7.

M. Cohen. Указ. соч., стр. 35.

И. Бар-Хиллел. Будущее машинного перевода (Почему машины не могут научиться переводить). – ВЯ, 1969, № 4, стр. 114.

И. Бар-Xиллел. Указ. соч., стр. 116.

Там же, стр. 118.

Ch. Hockett. Language, Mathematics and Linguistics. Haague – Paris, 1967 (Цитата приводится по: И.И. Ревзин. Развитие понятия «структуры языка». – ВФ, 1969, № 8, стр. 65).

А.В. Гладкий, И.А. Мельчук. Элементы математической лингвистики. М., 1959, стр. 16.

А.В. Гладкий, И.А. Мельчук. Указ. соч., стр. 9.

Т. Павлов. Марксистско-ленинская философия и системно-структурный анализ. «Коммунист», 1969, № 15, стр. 127.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 525.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 237; см. также: т. 24, стр. 138: т. 25, стр. 301, 274 – 275; т. 26, стр. 75; т. 24, стр. 133, 122, 131; т. 7, стр. 233; т. 27, стр. 255 – 256; т. 24, стр. 132, 125, 127.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. т. 4, стр. 444 – 445.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 31, стр. 167; см. также: т. 27, стр. 64.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 23, стр. 425; т. 24, стр. 57 – 58; т. 30, стр. 22; т. 31, стр. 439; т. 40, стр. 43; т. 24, стр. 9.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 27, стр. 68; см. также: т. 34, стр. 379; т. 27, стр. 256; т. 30, стр. 33 – 34.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 27, стр. 63 – 64; см. также: т. 25, стр. 17.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 30, стр. 45.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 23, стр. 150, 425, 316 – 317; т. 24, стр. 124 – 125; т. 7, стр. 241; т. 31, стр. 440.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 125.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 23, стр. 317; т. 24, стр. 57 – 58; т. 31, стр. 440; т. 48, стр. 291.

«КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК», ч. I, 7-е изд., 1953, стр. 558 – 559.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 38, стр. 94 – 95, 111, 161.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 41, стр. 77, 168.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 132; см. также: т. 24, стр. 131, 124; т. 25, стр. 274 – 275; т. 7, стр. 233.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 25, стр. 71 – 72; см. также: т. 31, стр. 439; т. 23, стр. 150, 317, 425; т. 7, стр. 241; т. 48, стр. 291; т. 24, стр. 57 – 58, 124; т. 25, стр. 258 – 259.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 121, 125.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 38, стр. 95.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 39, стр. 114.

«КПСС в резолюциях…», ч. I, стр. 559.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 25, стр. 258 – 259.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 44, стр. 174.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 133 – 134, 175; т. 25, стр. 72.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 25, стр. 146.

Там же, стр. 72.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 221.

Там же.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 38, стр. 183 – 184.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 107, 110.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 294 – 295.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 23, стр. 316 – 317; т. 24, стр. 295; т. 25, стр. 146; т. 31, стр. 440; т. 32, стр. 154.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 139; т. 23, стр. 423 – 424.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 48, стр. 234.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 23, стр. 423 – 424.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 23, стр. 423.

Там же, стр. 424 – 425.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 295.

О роли К. Маркса в разработке понятия структуры в социологической науке говорил, в частности, Р. Бастид в своем вступительном слове в 1959 г. при открытии международного коллоквиума, посвященного употреблению термина структура в гуманитарных науках (R. Bastide. Introduction à l’étude du mot «structure». «Sens et usages du terme structure dans les sciences humaines et sociales». s’Gravenhage, 1962, стр. 15). См. также:

M.M. Гухман. Исторические и методологические основы структурализма. «Основные направления структурализма». М., 1964, стр. 30;

Ю.П. Сенокосов. Дискуссия о структурализме во Франции. – ВФ, 1968, № 6, стр. 172 и др.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 35 – 36.

Там же, стр. 513.

Там же, стр. 392.

Там же, стр. 384.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 88 – 89.

Там же, стр. 89.

Там же, стр. 202, 203.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 547.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 135.

См.:

А.Г. Спиркин. Курс марксистской философии. М., 1964, стр. 196 – 201;

И.И. Новинский. Понятие связи в марксистской философии. М., 1961;

В.И. Свидерский. О диалектике элементов и структуры в объективном мире и в познании. М., 1962;

А.И. Уемов. Вещи, свойства и отношения. М., 1963;

Т.А. Югай. Диалектика части и целого. Алма-Ата, 1965;

B.Г. Афанасьев. Проблема целостности в философии и биологии. М., 1964;

Г.П. Короткова. Принципы целостности. Л., 1968;

Л.О. Вальт. Соотношение структуры и элементов. – ВФ, 1963, № 5;

Ф.З. Меерсон. Диалектическое единство функции и структуры. – ВФ, 1964, № 11;

Н.Ф. Овчинников. Категория структуры в науках о природе. «Структура и формы материи». М., 1967;

В.В. Агудов. Количество, качество, структура. – ВФ, 1967, № 1;

С.Е. Зак. Качественные изменения и структура. – ВФ, 1967, № 1;

С. Петров. Субстрат, структура, свойства. – ВФ, 1968, № 10;

C.Б. Крымский. О понятиях «система» и «структура». «Целостность и биология». Киев, 1968;

H. Laitko. Struktur und Dialektik. «Deutsche Zeitschrift für Philosophie». Berlin, 1968, № 6,

и др.

«Thèses présentées au Premier Congrès des philologues slaves». – «Travaux du Cercle Linguistique de Prague», I, 1929 (русск. перевод см. в кн.: В.А. Звегинцев. История языкознания XIX и XX веков в очерках и извлечениях, ч. II. М., 1960).

Например:

«Zeichen und System der Sprache», Bd I (Berlin), 1961 (É. Buyssens, стр. 270);

С.К. Шаумян. О сущности структурной лингвистики. – ВЯ, 1956, № 5, стр. 38.

Ср.:

L.H. Hjelmslev. La notion de rection. «Acta linguistica», v. I, fasc. 1. (Copenhague), 1939, стр. 10;

Он же (Л. Ельмслев). Метод структурного анализа в лингвистике. «Acta linguistica», v. VI, fasc. 2 – 3. (Copenhague), 1950 – 1951, стр. 57).

Так, например, ряд языковедов употребляет термин система с тем значением (сеть отношений, взаимозависимость элементов и т.п.), которое исследователи, различающие два термина, связывают обычно с термином структура – см. статьи, опубликованные в сб. «Zeichen und System der Sprache», Bd I. Berlin, 1961 (W. Appel, стр. 28; V. Skalička, стр. 140; K. Togeby, стр. 142; B. Trnka, стр. 144); «Zeichen und System der Sprache», Bd. II. Berlin, 1962 (T. Milewski, стр. 164).

Несколько реже встречается употребление только одного термина структура, но со значением (сочетание взаимообусловленных элементов), близким к тому, которое, наоборот, более обычно для термина система; ср.: Б. Рассел. Человеческое познание. Его сфера и границы. М., 1957, стр. 284.

– Подобным образом определяется термин structure и во французском философском словаре «Vocabulaire technique et critique de la philosophie», v. III (Paris, 1932); частично к этому определению приближается определение структуры, данное в кн.: Ю.С. Степанов. Основы языкознания. М., 1966, стр. 8.

– На употребление термина структура в смысле «система» обращено внимание уже в кн.: А.С. Чикобава. Проблема языка как предмета языкознания. М., 1959, стр. 154.

См. определение термина система в сб. «Zeichen und System der Sprache», Bd II, стр. 90; Bd I, стр. 76; Bd II, стр. 86.

В.T. Афанасьев. О принципах классификации целостных систем. – ВФ, 1963, № 5, стр. 31, 32;

В.С. Тюхтин. Системно-структурный подход и специфика философского знания. – ВФ, 1968, № 11, стр. 48 – 50;

G. Kröber. Die Kategorie «Struktur» und der kategorische Structuralismus. «Deutsche Zeitschrift für Philosophie», H. 2. Berlin, 1968, стр. 1314;

Г.П. Мельников. Системная лингвистика и ее отношение к структурной. «Проблемы языкознания». М., 1967, стр. 98;

É. Benveniste. Structure en linguistique. «Sens et usages du terme structure dans les sciences humaines et sociales». s’Gravenhage, 1962;

«Zeichen und System der Sprache» (E. Benveniste, Bd II, стр. 95; M. Bierwisch, Bd I, стр. 43 – 44);

L. Zawadowski. Lingwistyczna teoria języka. Warszawa, 1966, стр. 41.

Несколько иначе эти термины определяются в работах:

О.С. Ахманова. Словарь лингвистических терминов. М., 1966, стр. 412, 458;

А.Г. Спиркин. Указ. соч., стр. 196, 198;

A. Heinz. Zur Struktur des Sprachsystems. «Symbolae hnguisticae in honorem Georgii Kuryłowicz». Wroclaw – Warszawa – Kraków, 1965, стр. 120 – 121.

В.В. Горнунг. О характере языковой структуры. – ВЯ, 1959, № 1, стр. 39;

«Тезисы Пражского лингвистического кружка». – В кн.: В.А. Звегинцев. История языкознания XIX и XX веков, ч. II, стр. 441;

«Zeichen und System der Sprache» (H. Lüdtke, Bd I, стр. 100, 263; R. Ružička, Bd II, стр. 6; J. Fourquet, стр. 80);

ср.: W. Neumann. Über die Dialektik sprachlicher Strukturen. «Deutsche Zeitschrift für Philosophie», H. 2. Berlin, 1969, стр. 168, 173;

G. Kröber. Указ. соч., стр. 1314 – 1316.

R. Kaliwoda. О struktuře a strukturalismu. «Filosofický časopis». (Praha), 1969, № 1, стр. 114.

A. Graur. Studii de lingvistică generală. Bucureçti, 1960, стр. 19; см. также: «Zeichen und System der Sprache», Bd I (G.F. Meier, стр. 106; W. Schmidt, стр. 138; P. Trost, стр. 149; E. Seidel, стр. 198 – 199); Bd II (J. Herman, стр. 111).

Аналогичное употребление термина система наблюдается и в работах зарубежных философов, в частности, разрабатывающих так называемую «общую теорию систем», – Л. Берталанфи, А.Д. Холла, Р.Э. Фейджина. См.:

L. Bertalanffy. Problems of Life. N.Y., 1960, стр. 199;

С.Б. Крымский. Указ. соч., стр. 51.

В.И. Свидерский. Указ. соч., стр. 10 – 11;

Л.О. Вальт. Указ. соч., стр. 45;

A. Eddington. New pathway in science. N.Y., 1935 (см.: M.M. Гухман. Указ. соч., стр. 29).

Z. Gołąb, A. Heinz, K. Polański. Slownik terminologii językoznawczej. Warszawa, 1968, стр. 537, 559.

А.А. Реформатский. Введение в языковедение. М., 1967, стр. 25, 31, 249;

Он же. Что такое структурализм. – ВЯ, 1957, № 1, стр. 28 – 29.

Б.А. Успенский. Структурная типология языков. М., 1965, стр. 32;

А.И. Евдошенко. Проблема структуры языка. Кишинев, 1967, стр. 18.

J.B. Firth. Studies in linguistic analysis. Oxford, 1957, стр. 5;

«Zeichen und System der Sprache» (M.A.K. Halliday, Bd I, стр. 67, 271; E. Agricola, Bd I, стр. 2 – 3; F. Hintze, Bd II, стр. 29).

См.: «Zeichen und System der Sprache», Bd. II (I. Coteanu, стр. 58).

И.Б. Hовик. О моделировании сложных систем. М., 1965, стр. 90.

Н.Ф. Овчинников. Указ. соч., стр. 14.

С.Б. Крымский. Указ. соч., стр. 55, 58.

– Здесь не учитываются различные определения терминов система и структура, применяемых в некоторых разделах математики, в том числе и при математической интерпретации так называемой общей теории систем (см., например: M. Месарович. Основания общей теории систем. «Общая теория систем». М., 1966, стр. 21 – 25, 28).

О наличии внутренней взаимосвязи между математическими и «эмпирическими» понятиями системы и структуры при их существенном различии см.: O. Leška, P. Novák. К вопросу о «структурном анализе» языка. «Slovo a slovesnost», 1965, № 2, стр. 110.

Именно такое понимание структуры встречается в работах некоторых советских философов, признающих, наряду с этим, возможность и другого понимания структуры, учитывающего вместе с отношениями также и относящиеся элементы; ср. В.И. Свидерский. Указ. соч., стр. 10 – 11, 18 и др.

– О двояком понимании структуры см. также:

С. Петров. Указ. соч., стр. 87;

В.В. Агудов. Указ. соч., стр. 67;

и др.

Н.Ф. Овчинников. Указ. соч., стр. 14, 16, 40 и др.

Ср.: И.С. Алексеев. О связи категории структуры с категориями целого и части. «Вестник МГУ», серия VIII, 1963, № 2, стр. 60.

С.Е. Зак. Указ. соч., стр. 54 – 55.

H. Laitko. Указ. соч., стр. 678 – 679;

ср. также: H. Hörz. Zum Verhältnis von Struktur und Symmetrie in Physik und Philosophie. «Wissenschaftliche Zeitschrift der Humboldt-Universität zu Berlin. Math.-Nat. Reihe», 1967, H. 6, стр. 868.

Б. Рассел. Указ. соч., стр. 284;

ср. Г.Г. Вдовиченко. Проблема структуры в теории отражения. Автореф. докт. дисс. Киев, 1969, стр. 6 – 7 (следует заметить, что в этой работе указанное понимание структуры проводится непоследовательно).

Ср.: С. Петров. Указ. соч., стр. 87.

Э. Хэмп. Словарь американской лингвистической терминологии. М., 1964, стр. 209 – 210.

См.:

«Zeichen und System der Sprache» (F. Mikuš, Bd. I, стр. 110, S.K. Šaumjan, Bd II, стр. 192, 194);

Б.Д. Успенский. Указ. соч., стр. 32.

Ср. соотношение соответствующих точек зрения на международном симпозиуме по проблеме «Знак и система языка» в Эрфурте (1959 г.): Е. Seidel. Rapport zu den Fragen 7 – 9. «Zeichen und System der Sprache», Bd I, стр. 196 – 197.

Ю.С. Степанов. Указ. соч., стр. 5 – 6.

Ср.: J. Kořenský. Přispěvek k problému struktury objektu a struktury popisu v lingvistickém skoumání. «Slovo a slovestnost», 1968, № 1, стр. 29.

«Любой объект – всегда система» (Н.Ф. Овчинников. Указ. соч., стр. 11).

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 550.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 190.

Н.Ф. Овчинников. Указ. соч., стр. 12 – 13;

H. Laitko. Указ. соч., стр. 681 – 682.

Более общим и более конкретным понятием языка после введения соссюровского противопоставления языка (langue), речи (parole) и недостаточно определенного понятия речевой деятельности (langage), отошедшим в языкознании на задний план, является понятие языка как совокупности всех речевых актов за определенный период времени вместе со всеми их системными (структурными) характеристиками.

О возможности истолкования философской категории структуры как закона см.: H. Laitko. Указ. соч., стр. 690 – 692.

Ср.: J. Hrušovský. Dialektika štructurácie a źakonitosti dejin filosofie. «Filosofický časopis». (Praha), 1969, № 1, стр. 7.

K. Konrad. Svár obsahy a formy. «Filosofický časopis». (Praha), 1957, № 6, стр. 898.

Там же, стр. 890 – 891.

H.С. Чемоданов. Структурализм и советское языкознание. «Изв. АН СССР. ОЛЯ», 1947, т. VI, вып. 2, стр. 120;

М.М. Гухман. Против идеализма и реакции в современном американском языкознании. «Изв. АН СССР. ОЛЯ», 1952, т. XI, вып. 4;

Она же. Исторические и методологические основы структурализма, стр. 20 – 21;

О.С. Ахманова. Глоссематика Луи Ельмслева как проявление упадка современного буржуазного языкознания. – ВЯ, 1953, № 3;

Она же. Основные направления лингвистического структурализма. М., 1955, стр. 16, 23, 30 и др.;

Е.Д. Панфилов. Против реакционной методологии современного структурализма. «Уч. зап. МГПИИЯ», новая серия, 1954, вып. I;

А.С. Мельничук. К оценке лингвистического структурализма. – ВЯ, 1957, № 6;

А.С. Чикобава. Проблема языка как предмета языкознания. М., 1959, стр. 166 – 168;

В.А. Звегинцев. Неопозитивизм и новейшие лингвистические направления. – ВФ, 1961, № 12;

Он же. Очерки по общему языкознанию. М., 1962, стр. 98 – 99;

Т.А. Дегтерева. Пути развития современной лингвистики, кн. III. М., 1964, стр. 77 – 86, 95 – 98 и др.;

Ф.П. Филин. Заметки о состоянии и перспективах советского языкознания. – ВЯ, 1965, № 2;

В.И. Абаев. Лингвистический модернизм как дегуманизация науки о языке. – ВЯ, 1965, № 3;

А. Граур. Структурализм и марксистская лингвистика. – ВЯ, 1958, № 1;

М. Коэн. Современная лингвистика и идеализм. – ВЯ, 1958, № 2;

G. Kröber. Указ. соч.;

и др.

M. Cohen. Quelques notations historiques et critiques autour du strukturalisme en linguistique. «La pensée». Paris, 1967, № 135, стр. 35 – 36.

Ср.:

E. Nida. Morphology. The descriptive analysis of words. Michigan, 1946;

G.L. Trager, H.L. Smith. An outline of English structure. Oklahoma, 1951;

Z.S. Harris. Methods in structural linguistics. Chicago, 1955;

B. Bloch. A set of postulates for phonemic analysis. «Language», 1948, v. 24, № 1;

Он жe. Contrast. «Language», 1935, v. 29, № 1;

и др.

Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики. М., 1933, стр. 119.

«Acta lingustica», v. IV, fasc. 3. Copenhague, 1944, стр. VIII.

Л. Ельмслев. Пролегомены к теории языка. «Новое в лингвистике», вып. I. М., 1960, стр. 282 – 283.

Н.С. Трубецкой. Основы фонологии. М., 1960, стр. 49.

Об этом см.: A. Martinet. Structural linguistics. «Anthropology today». Chicago (Ill), 1953, стр. 58a (примеч. 9).

Z.S. Harris. Указ. соч., стр. 34 – 35.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 33, стр. 67.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 97.

Там же, стр. 124.

Там же, стр. 178.

Там же, стр. 193.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 67.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 497 – 498.

«Философская энциклопедия», т. IV. М., 1967, стр. 182.

Ср.:

Д.П. Горский. Отношения, их логические свойства и их значение в логике. «Уч. зап. МГУ», 1954, вып. 169, стр. 127 – 131;

И.И. Новинский. Указ. соч., стр. 120 – 135 и др.

– Такое употребление термина отношение встречается и в работах классиков марксизма-ленинизма.

«Философская энциклопедия», т. IV, стр. 183.

А.Г. Спиркин. Курс марксистской философии, стр. 198.

А.И. Уемов. Указ. соч., стр. 47.

В.И. Свидерский. Указ. соч., стр. 139.

Ср.: А.И. Уемов. Указ. соч., стр. 74 – 75.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 286.

См.:

В.И. Свидерский. Указ. соч., стр. 106 – 149;

А.И. Уемов. Указ. соч., стр. 74 – 76 и др.

C. Lévi-Strauss. Anthropologie structurale. Paris, 1958, стр. 39 (эта и две следующие цитаты приводятся по статье: Ю.П. Сенокосов. Дискуссия о структурализме во Франции. – ВФ, 1968, № 6, стр. 172 – 174, 177).

«J.-P. Sartre répond». «L’arc». Paris, 1966, № 30, стр. 88 – 89.

M. Foucault. Entretien. «La quinzaine littéraire», 1966, 15 mai.

M. Foucault. Les mots et les choses. Paris, 1966, стр. 353 (цит. по статье: R. Garaudy. Structuralisme et «Mort de l’homme». «La pensée», 1967, № 235, стр. 118).

Ср.: G. Kröber. Указ. соч., стр. 13 – 18.

См.: L. Sève. Méthode structurale et méthode dialectique. «La pensée», 1967, № 135, особенно стр. 69 – 88.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 74.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 202.

Там же, стр. 252.

Там же, стр. 203.

З. Августинек. Физический детерминизм. «Закон, необходимость, вероятность». М., 1967, стр. 114.

Там же, стр. 115.

Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики. М., 1933, стр. 93.

Там же, стр. 89.

С.Д. Кацнельсон. О теории лингвистических уровней. «Вопросы общего языкознания». М., 1964, стр. 38.

Фр. Данеш, К. Гаузенблас. Проблематика уровней с точки зрения структуры высказывания и системы языковых средств. «Единицы разных уровней грамматического строя языка и их взаимодействие». М., 1969, стр. 15.

Там же, стр. 17.

Е. Курилович. Понятие изоморфизма. «Очерки по лингвистике». М., 1962, стр. 21.

Л. Блумфилд. Язык. М., 1968, стр. 170 – 177.

А.М. Пешковский. Русский синтаксис в научном освещении. М., 1956, стр. 222.

Известную роль в подобных случаях могут играть суперсегментные средства, например интонация.

W. Horn. Sprachkörper und Sprachfunktion. Berlin, 1921.

В.И. Лeнин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 316.

Там же, стр. 317.

Там же.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 321.

Там же, стр. 229.

См., например: Б.А Серебренников. Об относительной самостоятельности развития системы языка. М., 1968, стр. 4.

H.Н. Прокопович. Словосочетание в современном русском литературном языке. М., 1966, стр. 193 – 197.

В.В. Виноградов. Русский язык. Грамматическое учение о слове. М., 1947, стр. 264.

Звонкий мог появляться только в звонком окружении; в начале, конце слова и при сочетании с шумными мог употребляться только глухой вариант фонемы.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 98.

Г.О. Винокур. О задачах истории языка. «Избранные работы по русскому языку». М., 1959, стр. 211.

См.:

М.М. Гухман. Лингвистическая теория Л. Вейсгербера. «Вопросы теории языка в современной зарубежной лингвистике». М., 1961;

В.М. Павлов. Проблема языка и мышления в трудах Вильгельма Гумбольдта и в неогумбольдтианском языкознании. «Язык и мышление». М., 1967.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 316.

Тезис об асимметрии отношений означающего и означаемого был развит С.И. Карцевским в статье: S. Karcevskij. Du dualisme asymétrique du signe linguistique. TCLP, 1929, I, стр. 88 – 93; см. также: H.Д. Арутюнова. О значимых единицах языка. «Исследования по общей теории грамматики». М., 1968.

См.: А.Д. Урсул. Природа информации. М., 1968, стр. 240.

См.: «Ленин об элементах диалектики» (серия «Диалектика – теория познания»). М., 1965, стр. 219.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 131.

Среди немногочисленных попыток теоретического анализа и обоснования этой практики особое место занимает работа: А.И. Смирницкий. К вопросу о слове. (Проблема «отдельности» слова). «Вопросы теории и истории языка». М., 1952.

Социально-речевые механизмы возникновения, распространения и утверждения подобных инноваций, равно как и обслуживаемые этими механизмами социальные факторы, очевидно, различны при разных условиях общественного развития (ср., например, громадную роль средств массовой коммуникации в наше время). Эти вопросы мы здесь не рассматриваем.

Перенос концептуальных систем, основанных на совмещении формальных, семантических и функциональных признаков слова, с одной стороны, и словосочетания, с другой, на многие неиндоевропейские языки (в которых известные характерные для этих языков образования явно обнаруживают синтаксические признаки в сочетании с морфологической «недооформленностью» компонентов конструкций до уровня слова, например на инкорпорированные комплексы в палеоазиатских языках) наталкивается на чрезвычайно большие трудности и вызывает острую полемику. О противоречиях концепций инкорпорации см.:

В.З. Панфилов. Проблема слова и «инкорпорирование» в нивхском языке. – ВЯ, 1960, № 6;

П.Я. Скорик. Грамматика чукотского языка, ч. 1. М. – Л., 1961, § 94 – 112.

По А.И. Смирницкому – «цельнооформленной» единицы (см.: А.И. Смирницкий. Указ. соч., стр. 197 и сл.).

В.М. Павлов. Понятие «синтаксического отношения» и вопрос о словосочетании как синтаксической единице. «Инвариантные синтаксические значения и структура предложения». М., 1969.

Будучи противоположными, два вида синтаксического отношения в ряде моментов переходят друг в друга, что оправдывает сохранение общей части двух терминов. В самом деле, динамическое соединение лексических единиц ведет к выраженности признака понятия в другом слове. В свою очередь, воспроизведение синтаксического отношения «в готовом виде» в акте воспроизведения составной лексической единицы допускает возможность одновременного осознания «выражения» признака понятия в другом слове (см.: В.М Павлов. Указ. соч.).

J. und W. Grimm. Deutsches Wörterbuch, Bd I. Leipzig. 1854, предисловие, столб. XLIII.

H. Werneke. Über den Ursprung und Charakter der deutschen Sprache. «Preußische Jahrbücher», 1918, стр. 197.

H. Brinkmann. Die Zusammensetzung im Deutschen. «Sprachforum». Jahrgang, 1957, H. 3/4.

«Der Große Duden. Grammatik der deutschen Gegenwartssprache». Mannheim, 1966, стр. 348.

Специфическое различие полносложных и неполносложных соединений отступило при этом на задний план, для чего действительно есть веские основания. Это различие представляет большой интерес, но скорее во «внутринемецком» плане, и в контексте настоящей статьи может быть оставлено в стороне.

М.Д. Степанова. Семантика определительных составных существительных в современном немецком языке. «Иностранные языки в школе», 1948, № 2, стр. 21.

Она же. Словосложение в современном немецком языке. Автореф. докт. дисс. Л., 1960, стр. 41.

Там же, стр. 7, 17; см. также: М.Д. Степанова, И.И. Чернышева. Лексикология современного немецкого языка. М., 1962, стр. 137.

В.М. Павлов. Развитие определительного сложного существительного в немецком языке. «Уч. зап. ЛГПИ им. А.И. Герцена», т. 190, ч. 2, 1958, стр. 13 – 17.

K.A. Lewkowskaja. Lexikologie der deutschen Gegenwartsspiache. M., 1968, стр. 86 – 89, 132 – 136.

А.И. Смирнитский. Указ. соч., стр. 202.

А.И. Смирницкий. Объективность существования языка. М., 1954, стр. 22.

Стрелки символизируют связку «есть» или «может быть»; прерывистой линией обозначено «в некоторых языках».

Об этом критическом повороте в анализе проблемы (см.: В.М. Павлов. Развитие определительного сложного существительного…, стр. 16) говорит и В.Н. Ерхов, см.: В.H. Ерхов. К вопросу об отношении словосложения к синтаксису и словообразованию. «Лингвистические исследования». Тула, 1969.

М.Д. Степанова. Словосложение в современном немецком языке, стр. 30.

М.М. Гухман. Морфологическая структура слова в древних германских языках. «Сравнительная грамматика германских языков», т. III. М. 1963, стр. 30 и сл.

H.Н. Коротков. Основные особенности морфологического строя китайского языка. М., 1968, стр. 35, 189, 378 – 379, 398.

Из фонограммы выступления Г.П. Мельникова на конференции «Проблема общности алтайских языков», состоявшейся в Ленинграде 27 – 30 мая 1969 г.

«Морфология и синтаксис современного русского литературного языка» (серия «Русский язык и советское общество. Социолого-лингвистическое исследование»). Под ред. М.В. Панова. М., 1968.

«Морфология и синтаксис…», стр. 127.

Равно как и субстантивным атрибутам в английских конструкциях типа stone wall и немецких типа Arbeiterfamilie превращаться в «аналитические прилагательные» (см. «Морфология и синтаксис…», стр. 120, 229).

Там же, § 78.

Там же, § 83.

См., например: «Детерминизм». – В кн.: «Философская энциклопедия», т. I. М., 1960, стр. 464.

Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики. М., 1933, стр. 97.

Там же, стр. 99.

См., например: Р. Якобсон, Г.М. Фант, М. Халле. Введение в анализ речи. «Новое в лингвистике», вып. II. М., 1962, стр. 210.

Импликация лингвистического типа утверждает по существу лишь то, что «мы до сих пор всегда наблюдали два факта существующими вместе». Вопрос о различении универсалий по степени «универсальности», или необходимости, поднимал еще в 1936 г. Б. Трнка – см.: B. Trnka. General laws of phonemic combinations. «Prague School Reader in Linguistics». Compiled by J. Vachek, 1966, 2 ed., стр. 294.

См. в особенности:

J. Kuryłowicz. Probleme der indogermanischen Lautlehre. II. Fachtagung für indogermanische und allgemeine Sprachwissenschaft. Innsbruck, 1962;

Он жe. L’accentutation des langues indo-européennes. Wrocław – Kraków, 1958, стр. 9 – 12 и др.

Г.П. Мельников. Взаимодействие структуры ярусов в языках семитского строя. «Семитские языки», т. II, вып. 2. М., 1965;

Он же. Язык как система и языковые универсалии. «Универсальные и ареальные свойства языков. Тезисы докладов». М., 1965;

Он же. Системный анализ причин своеобразия семитского консонантизма. М., 1968;

и др.

Лаплас. Опыт философии теории вероятностей. М., 1908, стр. 8.

Е. Эйльштейн. Лаплас, Энгельс и наши современники. Заметки о детерминизме в связи с дискуссиями в физике. «Закон, необходимость, вероятность». Перев. с польск. М., 1967, стр. 238 и др.

Н. Винер. Я – математик. Перев. с англ. М., 1964, стр. 313.

Н. Бор. Атомная физика и человеческое познание. Перев. с англ. М., 1961, стр. 143.

– В лингвистике простейшим аналогом названного Н. Бором соотношения дополнительности служит, например, тот случай, когда два варианта одной фонемы (или морфемы, или иной «эмической» единицы) встречаются только в разных окружениях (находятся в так называемом отношении дополнительной дистрибуции) и могут быть сведены к одной фонеме (морфеме) лишь путем абстрактной логической процедуры.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 143.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 137.

Там же, стр. 134.

Лаплас. Указ. соч., стр. 9.

С. Амстердамский. Об объективных интерпретациях понятия вероятности. «Закон, необходимость, вероятность», стр. 97.

Об этих проблемах в современной логике см.: Ю.А. Петров. Логические проблемы абстракций бесконечности и осуществимости. М., 1967.

Понятие объективности достаточно освещено в философской литературе, и мы сейчас не будем на нем останавливаться.

С. Амстердамский. Указ. соч., стр. 53.

Называемая нами недискретной, см.: Ю.С. Степанов. Цели и средства (некоторые традиционные черты русской филологической школы). «Проблемы современной лингвистики» М., 1968.

Е. Эйльштейн. Указ. соч., стр. 225.

– Развивая эту мысль, можно было бы сказать, что, подобно тому, как частотность принадлежит наблюдаемому уровню, а вероятность представляемому уровню, и каузальность, причинность принадлежит наблюдаемому уровню и, следовательно, отдельному явлению или закрытому классу, тогда как детерминизм есть понятие представляемого уровня и свойство открытых классов (ансамблей).

Л. Блумфилд. Язык. М., 1968, стр. 168.

– Принципиально так же определяется морфема и в Пражской школе, см.: Й. Вахек. Лингвистический словарь Пражской школы. М., 1961, стр. 121.

Эти противоречия хорошо показаны в работе: Н.Д. Арутюнова. О значимых единицах языка. «Исследования по общей теории грамматики». М., 1968.

Ср. определение Ч. Хоккетта в кн.: Э. Xэмп. Словарь американской лингвистической терминологии. М., 1964, стр. 117 – 118.

– В общей форме проблема была отчетливо поставлена уже в 1911 г. В. Матезиусом в работе: V. Mathesius. On the potentionality of the phenomena of language. «Prague School Reader in Linguistics». В. Матезиус называл своими предшественниками в статистическом подходе к языку Н.В. Крушевского и Ш. Балли.

Е. Эйльштейн. Указ. соч., стр. 237; см. также: И.С. Нарский. Современный позитивизм. М., 1961.

См.: Ю.С. Степанов. Доказательство и аксиоматичность в стилистике. Метод Л. Шпицера. «Вестник МГУ», серия VII, филология, журналистика, 1962, № 5.

Ср. с материалами дискуссии о порождающих грамматиках на страницах языковедческих журналов, например: «Вопросы языкознания», 1968, № 2, 3 и др. Четкое изложение принципиальных философских и многих технических вопросов моделирования см. в работе: А.Ф. Лосев. Введение в общую теорию языковых моделей. «Уч. зап. МГПИ им. В.И. Ленина», 1968, № 307.

L. Spitzer. Linguistics and literary history. Princeton, 1948, стр. 27.

Там же, стр. 28.

Цит. по: С.К. Шаумян. Структурная лингвистика. М., 1965, стр. 108.

Возможно, что здесь одна из причин психологической привлекательности позднего структурализма для молодых исследователей: Л. Шпицер утверждает, что его метод неповторим и что молодой исследователь может добиться результатов только путем развития собственного таланта и собственной личности. Структурализм, напротив, обещает каждому легкое повторение результатов в новом материале, он обещает дать метод и инструмент, доступный каждому, поэтому структурализм легко создает кружки и школы.

С.К. Шаумян. Указ. соч., стр. 62.

Ср., например: Е.А. Земская. Русская разговорная речь (проспект монографии). М., 1968.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 129.

Там же, стр. 46.

Л. Блумфилд. Язык. М., 1968, стр. 35 – 56.

Ю.Д. Апресян. Идеи и методы современной структурной лингвистики. М., 1966, стр. 15.

См.: W. Humboldt. Über die Verschiedenheit des menschlichen Sprachbaues und ihren Einfluß auf die geistige Entwicklung des Menschengeschlechts. Berlin, 1836, стр. LXXX.

Ф. Энгельс. Диалектика природы. – В кн.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 544.

См. в связи с этим: П.В. Копнин. Введение в марксистскую гносеологию. Киев, 1966, стр. 167 – 168.

П.В. Копнин. Указ. соч., стр. 185.

П.В. Копнин. Указ. соч., стр. 185.

См.: А.А. Зиновьев. Два уровня в научном исследовании. «Диалектика – теория познания. Проблемы научного метода». М., 1964, стр. 242 – 243.

См.: П.В. Копнин. Указ. соч., стр. 188.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 152 – 153.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 203; см. также стр. 202, 316, 317.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 67.

См.:

H.С. Трубецкой. Основы фонологии. М., 1960, стр. 82 – 85;

З.С. Хэррис. Метод в структурной лингвистике. – В кн.: В.А. Звегинцев. История языкознания XIX и XX веков в очерках и извлечениях, ч. II. М., 1960;

Г. Глисон. Введение в дескриптивную лингвистику. М., 1959, гл. V, VI, VII, X, XII, XIII;

Н. Хомский. Синтаксические структуры. «Новое в лингвистике,», вып. II. М., 1962;

З.С. Хэррис. Совместная встречаемость и трансформация в языковой структуре. Там же;

С.К. Шаумян. Теоретические основы трансформационной грамматики. Там же;

С.К. Шаумян. Порождающая лингвистическая модель на базе принципа двухступенчатости. – ВЯ, 1963, № 2;

Ю.Д. Апресян. Идеи и методы современной структурной лингвистики, стр. 197 – 232.

Л. Ельмслев. Пролегомены к теории языка. «Новое в лингвистике», вып. I. М., 1960;

W. Goodenough. Componential Analysis and the Study of Meaning. «Language», 1956, v. 32, № 1;

F. Lоunsbury. A Semantic Analysis of the Pawnee Kinship Usage. Там же;

Ю.Д. Апресян. Современные методы изучения значений и некоторые проблемы структурной лингвистики. «Проблемы структурной лингвистики». М., 1963.

Л. Ельмслев. Указ. соч., стр. 275 – 278;

Ю.Д. Апресян. Идеи и методы современной структурной лингвистики, стр. 62, 120 и др.;

см. указанные выше работы З.С. Хэрриса, Н. Хомского, С.К. Шаумяна, а также:

С.К. Шаумян. Структурная лингвистика. М., 1965;

С.К. Шаумян и П.А. Соболева. Основания порождающей грамматики русского языка. М., 1968.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 542.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 302.

См.: Ю.Д. Апресян. Идеи и методы современной структурной лингвистики, стр. 227 – 229.

См.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 527.

П.С. Попов. Понятие слова в свете марксистского учения о непосредственной связи языка и мышления. «Вестник МГУ», 1954, № 4; см. также: П.В. Чесноков. Слово и соответствующая ему единица мышления. М., 1967, стр. 128 – 133.

См.:

В.З. Панфилов. Сложные существительные в нивхском языке и их отличие от словосочетаний (к проблеме слова). – ВЯ, 1958, № 1, стр. 105 – 111;

Н.К. Дмитриев. Грамматика башкирского языка. М. – Л., 1948, стр. 47, 224;

Д.В. Бубрих. Историческая морфология финского языка. М. – Л., 1955, стр. 152;

И. Балашша. Венгерский язык. М., 1951, стр. 161.

См.:

В.В. Бабайцева. Переходные конструкции в синтаксисе. Конструкции, сочетающие свойства двусоставных и односоставных (безличных именных) предложений. Воронеж, 1967;

Она же. Односоставные предложения в современном русском языке. М., 1968.

См.: В.А. Богородицкий. Очерки по языковедению и русскому языку. М., 1939, стр. 148 – 151.

И.П. Павлов. Полное собрание трудов, т. III, М., 1949, стр. 90.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 152.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 12, стр. 727.

См.:

Л.В. Щерба. Избранные работы по русскому языку. М., 1957, стр. 63 – 84;

В.В. Виноградов. Русский язык (Грамматическое учение о слове). М. – Л., 1947.

Ф.Ф. Фортунатов. Избранные труды, т. I. М., 1956, стр. 158.

См., например: М.Н. Петерсон. Современный русский язык. М., 1929, стр. 36.

См.: П.В. Чесноков. О формальных классах слов. «Доклады VIII научно-теоретической конференции Таганрогского пединститута. Секция филол. наук», т. I. Ростов-на-Дону, 1965.

См. в связи с этим: О.С. Ахманова. Очередные проблемы языковедения. «Русский язык в школе», 1969, № 3.

См. критику этой концепции в статье Т.П. Ломтева «Современное языкознание и структурная лингвистика» (сб. «Теоретические проблемы современного советского языкознания». М., 1964), а также в выступлении В.З. Панфилова на дискуссии, посвященной проблеме соотношения синхронного и исторического изучения языков (сб. «О соотношении синхронного анализа и исторического изучения языков». М., 1960, стр. 114 – 115).

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 152 – 153.

В.А. Смирнов. Генетический метод построения научных теорий. «Философские вопросы современной формальной логики». М., 1962, стр. 269.

Интересно вспомнить в связи со сказанным обсуждение методологии научного познания на XIV Международном философском конгрессе (2.IX.68 г. в Вене), в связи с общей темой философских проблем естествознания. Как и следовало ожидать, самым главным вопросом в этой дискуссии оказался вопрос о соотношении эмпирических данных и абстрактно-математического аппарата. См.: «Материалы к XIV Международному философскому конгрессу (2 – 9 сентября, Вена), представленные философами Советского Союза», вып. I. М., 1968.

– Как известно, крупные советские ученые предостерегали против гипертрофии утверждений, что источником знания являются сами абстрактно-математические методы, и подчеркивали, что в современной науке непрерывно возрастает роль эмпирических данных, непосредственных наблюдений и эксперимента.

Ср.:

В.А. Штофф. Гносеологические функции модели. – ВФ, 1961, № 12;

Он же. Роль моделей в познании. Л., 1963;

Он же. Моделирование и философия. М. – Л., 1966;

Б.И. Новик. О моделировании сложных систем. М., 1965;

Б.А. Глинский, Б.С. Грязнов, Б.С. Дынин, Е.П. Никитин. Моделирование как метод научного исследования (Гносеологический анализ). М., 1965;

«Математическая логика и ее применение». М., 1965.

– Особый интерес представляют высказывания по этому вопросу академика В. Амбарцумяна («Марксистско-ленинская философия и современное естествознание». – «Коммунист», 1969, № 18). Ср. также материалы дискуссии «Роль модельных представлений в развитии естественных наук», состоявшейся в феврале 1967 (ВФ, 1968, № 2).

В.А. Штофф пишет по этому поводу, что

Интересный материал по этому конкретному вопросу имеется в выступлениях участников дискуссии «Роль модельных представлений в развитии естественных наук». В частности, Б.С. Грязнов развивал на дискуссии точку зрения, согласно которой существует принципиальное различие в отношении объекта исследования между эмпирическим и теоретическим естествознанием: для первого объектом исследования является фрагмент действительности, для второго – не окружающий мир, а некоторая его логическая конструкция. Положение это вызвало ряд критических замечаний. Е.А. Павлихин справедливо указывал, что преувеличенное различие между эмпирическим и теоретическим уровнем исследования может привести к номиналистической трактовке соотношения научной теории и закономерностей природы. Нельзя рассматривать объект теоретического исследования как некую логическую конструкцию (см.: ВФ, 1968, № 2, стр. 134 – 435). Известной проекцией точки зрения Б.С. Грязнова является идея С.К. Шаумяна о двух уровнях лингвистического анализа, развивавшаяся им в ряде работ.

Так, например, Л. Витгенштейн неоднократно защищал научную реальность предпосылок, содержавшихся в философии солипсизма, а Р. Карнап назвал теорию, излагавшуюся в его ранних исследованиях, «методологическим солипсизмом».

Р. Брайтуайт специально подчеркивал сугубо условный и произвольный характер моделирования (см.: R. Braithwaite. Scientific explanation. Cambridge, 1953). Неоднократно разные авторы утверждали, что мысленные модели строятся главным образом из так называемых конструктов, которые могут трактоваться как произвольные построения ума, поскольку их нельзя измерить (ср.: P.W. Bridgman. The logic of modern physics. N.Y., 1954, стр. 53).

Ср. определение Ч. Хоккета грамматической модели языка, которая трактуется как система понятий, используемых лингвистом при анализе грамматического аспекта языка и для выражения результатов этот анализа (см.: Ch. Hockett. Two models of grammatical description. «Word», 1954, v. 10, № 2. стр. 2 – 3).

Z.S. Harris. The transformational model of language structure. «Antropological Linguistics». 1959, v. 1, № 1, стр. 27.

Ср.: Fr. Hоushоlder. [Рец. на кн.: D. Jones. Phoneme, its Nature and Use]. IJAL, 1952, v. 18, № 1. стр. 104.

– Подобный подход Ф. Хаусхолдер в другой работе назвал: «God’s trurh approach», тогда как концепция дескриптивистов обозначается как научная эквилибристика «hocus-pocus approach» (Fr. Housholder. [Рец. на кн.: Z.S. Harris. Methods in Structural Linguistics]. IJAL, 1952, v. 18, № 4, стр. 260 – 268).

В статье Чжао Юань-женя «Модели в лингвистике и модели вообще» («Математическая логика и ее применение». М., 1965) насчитывается 30 значений термина модель.

Ю.А. Гастев в статье «Модель» («Философская энциклопедия», т. 3. М., 1964, стр. 481 – 482) различает модель – описание и модель, обозначающую то, что описывается, рассматривая эти различия как формальный и содержательный аспекты модели. Приходится, однако, согласиться с В.А. Штоффом, что эти два значения различаются гносеологически (В.А. Штофф. Моделирование и философия, стр. 7) и их совмещение в одном термине нельзя считать желательным.

Ср.: В.А. Штофф. Моделирование и философия, стр. 152.

И.И. Ревзин. Модели языка. М., 1962, стр. 8.

Там же, стр. 9.

Ср. популярность форм математического моделирования языка среди представителей американской дескриптивной лингвистики; в частности, алгебраическим методом анализа языка является и трансформационная грамматика.

В.А. Штофф. Моделирование и философия, стр. 12. Ср.: В. Амбарцумян. Указ. соч., стр. 30 – 33.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 162.

Данное утверждение отнюдь не предполагает такое расширенное понимание моделей, как представленное, например, в следующем определении:

Имеется в виду то специфическое средство познания, которое было определено выше.

Известную роль в различных толкованиях одного и того же термина играет помимо методологических основ и вся терминологическая система, которую применяет тот или иной автор, т.е. распределение дифференциальных признаков тех или иных фрагментов языковой структуры в отражающих эти признаки понятиях.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 163 – 164.

Ср. в этой связи освещение общетеоретических философских основ проблемы абстракции и образования понятий в работе: Д.П. Горский. Вопросы абстракции и образование понятий. М., 1964, стр. 86 – 89, 280 – 282.

О понятии грамматического маркера см.: M.М. Гухман. Грамматическая категория и структура парадигм. «Исследования по общей теории грамматики». М., 1968, стр. 124 – 126, 162 – 166, 169.

О понятии граммемы см.: М.М. Гухман. Указ. соч., стр. 126.

С.В. Илларионов справедливо отмечает, что понятие инвариантности тесно связано с проблемой образования абстракций, собирательных понятий (С.В. Илларионов. Гносеологическая функция принципа инвариантности. – ВФ, 1968, № 12, стр. 91).

Ср. определение абстрактного предмета, приведенное у Д.П. Горского (Д.П. Горский. Указ. соч., стр. 86 – 89) и В.А. Штоффа (В.А. Штофф. Моделирование и философия, стр. 152), где абстрактный предмет определяется как отражение общего в явлениях, причем это общее отражено в своей относительной самостоятельности.

Ср. рассмотрение этого вопроса в интересной статье: Н.Д. Арутюнова. О значимых единицах языка. «Исследования по общей теории грамматики». М., 1968, стр. 58 – 116.

Следует, впрочем, указать, что в некоторых высказываниях представителей этой школы единицы эмического ряда приписываются, хотя и не очень определенно и точно, самому объекту.

F. de Saussure. Mémoire sur le système primitif des voyelles dans les langues indo-européennes. Leipsick, 1879.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 152 – 153.

См., например: И.Д. Андреев. О методах научного познания. М., 1964, стр. 77 и др.

Там же.

Там же, стр. 163 – 173.

Даже теоретическая механика, состоящая почти сплошь из дифференциальных уравнений, не называется математической механикой.

См.: «Проблемы структурной лингвистики». М., 1962, 1967, 1969.

См., например: В.А. Звегинцев. Теоретическая и прикладная лингвистика. M., 1968.

В.С. Тюхтин. Системно-структурный подход и специфика философского знания. – ВФ, 1968, № 11, стр. 47 – 48.

См., например:

«Структура и формы материи». М., 1967;

Г.П. Щедровицкий. Проблемы методологии системного исследования. М., 1964;

«Sens et usage du terme structure dans les sciences humaines et sociales». Ed. R. Bastide. ’S-Gravenhage, 1962.

См., например: H.Ф. Овчинников. Категория структуры в науках о природе. «Структура и формы материи». М., 1967, стр. 40.

Н. Бурбаки. Очерки по истории математики, стр. 251 (разрядка наша. – Т.Д.).

Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики. М., 1933.

Л. Ельмслев. Метод структурного анализа в лингвистике. – В кн.: В.А. Звегинцев. История языкознания XIX – XX веков в очерках и извлечениях, ч. II. Изд. 3. М., 1965, стр. 103 – 110;

Л. Ельмслев. Пролегомены к теории языка. «Новое в лингвистике», т. I. М., 1960.

Основы и методы структурной лингвистики излагаются в работах:

С.К. Шаумян. Структурная лингвистика. М., 1965;

Ю.Д. Апресян. Идеи и методы современной структурной лингвистики. М., 1966;

Л. Ельмслев. Метод структурного анализа в лингвистике.

Следует оговорить, что некоторые пункты содержат по нескольку более частных методов, на которые мы не указываем. О методе моделирования см. статью М.М. Гухман в данном сборнике.

Цифрами (I), (II), (III) указывается на том фундаментальной работы советских математиков «Математика, ее содержание, методы и значение» (М., 1956), в котором (явно или неявно) дана характеристика названного метода.

По методам под номерами 16, 19 будет указана дополнительная литература в последующих разделах.

У.Р. Эшби. Введение в кибернетику. М., 1959.

С. Голдман. Теория информации. Перев. с англ. М., 1957;

А.М. Яглом, И.М. Яглом. Вероятность и информация. Изд. 2. М., 1960.

И.А. Акчурин. Место кибернетических структур в современной науке. «Структура и формы материи». М., 1967.

См.: «Философская энциклопедия», т. III. М., 1964, стр. 416, 419.

Н. Бурбаки. Указ. соч., стр. 259.

Л. Ельмслев. Метод структурного анализа в лингвистике;

Он же. Пролегомены к теории языка.

J. Greenberg. The Logical Analysis of Kinship. «Philosophy of Science», v. 16, № 1, 1949 – в работе дана аксиоматическая модель терминов родства.

Н. Хомский. Три модели описания языка. «Кибернетический сборник», вып. 2. М., 1963;

Он же. Синтаксические структуры. «Новое в лингвистике», т. II. М., 1962.

См., например: «Математическая лингвистика». М., 1964.

С.К. Шаумян. Основы теоретической фонологии. М., 1962;

Он же. Структурная лингвистика. М., 1965.

С.К. Шаумян, П.А. Соболева. Основания порождающей грамматики русского языка. М., 1968.

И.И. Ревзин. Модели языка. М., 1962.

См. статьи Е.Л. Гинзбурга, И.С. Кесельмана, Р. Конрада, В.И. Перебейнос, С.С. Белокриницкой в сб. «Проблемы структурной лингвистики». М. 1967; там же статья С.К. Шаумяна «Семиотика и теория порождающих грамматик», в которой кратко изложены принципы построения аппликативной порождающей модели.

С.К. Шаумян. Семиотика и теория порождающих грамматик, стр. 7.

Событие A имеет вероятность U(A/s)=p при условиях s, если всякий раз при осуществлении комплекса условий s получаемые частоты появления события A v_r=m_r/n_r (где n_r – число испытаний r-ой серии, а m_r – число число испытаний этой серии, при которых произошло событие A) будут приблизительно одинаковы и близки к p.

См.:

У.Р. Эшби. Указ. соч., стр. 229 – 279 и др.;

Л. Бриллюэн. Наука и теория информации. Перев. с франц. М., 1960;

С. Голдман. Указ. соч.;

А.М. Яглом, И.М. Яглом. Указ. соч.

См.:

I. Bar-Hillel. An examination of information theory. «Philosophy of science», v. 22, 1955, стр. 86 – 105;

I. Bar-HIillel, R. Carnap. Semantic information. «British journal for philosophy of science», v. 4, 1953, стр. 147 – 157.

См.:

О.С. Ахманова, И.Л. Мельчук, Е.В. Падучева, P.М. Фрумкина. О точных методах исследования языка. М., 1961;

Н.Д. Андреев. Статистико-комбинаторные методы в теоретическом и прикладном языкознании. Л., 1967.

См., например:

«Вопросы статистики речи (Материалы совещания)». Л., 1958;

P.М. Фрумкина. Некоторые вопросы методики составления частотных словарей. «Машинный перевод и прикладная лингвистика». М., 1959, № 2 (9), стр. 23 – 37;

W.B. Davenport. Probability distributions of spoken sounds. «J. of Acoustical society of America», v. 24, 1952, стр. 390 – 399.

См.:

G.U. Jule. The statistical study of literary vocabulary. L., 1944;

«Studies in language behaviour (Psychological monographs)». Washington, v. 56, № 2, 1955;

Л.P. Зиндep. О лингвистической вероятности. – ВЯ, 1958, № 2;

Н.Ф. Яковлев. Математическая формула построения алфавита. «Культура и письменность Востока». М., 1928;

и др.

– Обзор работ психолингвистического направления, среди которых немало таких, где применены вероятностно-статистические или другие математические методы, см. в:

А.А. Леонтьев. Психолингвистика. Л., 1967.

См.: «Информационный бюллетень Научного совета АН СССР по проблемам конкретных социологических исследований». М., 1967, 1968, 1969.

См.:

Ф.П. Филин. К проблеме социальной обусловленности языка. – ВЯ, 1966, № 4;

Ю.Д. Дешериев. Основные достижения СССР в развитии и исследовании языков советских народов за 50 лет. «Филол. науки», 1967, № 5.

См.:

А.П. Журавлев. Опыт вероятностно-статистического изучения стилевых различий. «Язык и общество». М., 1967;

Н.И. Ильминская. Стилевое использование обособленных определений, имеющих значение предварительного сообщения. «Язык и общество»;

и др.

– Социолингвистические исследования с применением машинной вычислительной техники проводились в Сибирском отделении АН СССР под руководством В.А. Аврорина. Их результаты пока не опубликованы.

C.E. Shannon. A mathematical theory of communication. «Bell system technical journal», v. 27, 1948, стр. 379 – 423, 623 – 656. (См. сокращенный русский перевод в кн.: «Теория передачи электрических сигналов при наличии помех». М., 1952).

Такова, например, работа К. Черри, М. Халле и Р. Якобсона, в которой описываются вычисления количества информации для устной формы русского языка (C. Cherry, M. Halle, R. Jacobson. Towards the logical description of languages in their phonemic aspect. «Language», v. 29, 1953, № 1, стр. 34 – 46);

«Энтропия языка и статистика речи». Минск, 1966;

Р.Г. Пиотровский. Информационные измерения языка. М., 1968;

и др.

Об одинаковой экономности кодирования фонем дифференциальными признаками в таких разносистемных языках, как русский и чеченский, см.: Т.И. Дешериева. Сравнительно-типологическая фонетика чеченского и русского литературных языков. Грозный, 1965, стр. 25 – 51.

См.: П.В. Таванец. Классическая и неклассическая логика. – ВФ, 1968, № 12.

П.В. Таванец. Указ. соч., стр. 71.

Д. Гильберт, В. Аккерман. Основы теоретической логики. Перев. с нем. М., 1960;

С.К. Клини. Введение в метаматематику. М., 1957;

А. Черч. Введение в математическую логику. Перев. с англ. М., 1960;

П.С. Новиков. Элементы математической логики. М., 1959.

А. Гейтинг. Интуиционизм. М., 1965;

А.А. Марков. Об одном принципе конструктивной математической логики. «Труды 3-го Всесоюзного математического съезда», т. 2. М., 1956, стр. 146 – 147;

Он же. Теория алгоритмов. «Труды Математического ин-та им. В.А. Стеклова», т. 42, 1954;

С.К. Клини. Указ. соч.;

А. Черч. Указ. соч.;

Г. Биркгоф. Теория структур. М., 1952;

А.А. Зиновьев. Философские проблемы многозначной логики. М., 1960;

Он же. Логика высказываний и теория вывода. М., 1962;

Б.Г. Кузнецов. Основы квантов релятивистской логики. «Логические исследования». М., 1959;

Б.Н. Пятницын. О логике физики микромира. «Логическая структура научного знания». М., 1965.

См.: В.И. Шестаков. Моделирование операции исчисления высказываний посредством релейно-контактных схем. «Логические исследования». М., 1959.

Соответствующие лингвистические работы см. в третьем разделе настоящей работы.

Ф. Хэрари, Г. Пейпер. К построению общего исчисления распределения фонем. «Математическая лингвистика». М., 1964.

Этот же аппарат математической логики применяется и в следующих работах:

L. Garding. Relations and order. «Studia linguistica», 1955, № 1;

E. Vasiliu. Une classification des consonnes roumaines d’après le critère de la distribution. «Melanyes linguistiques». Bucarest, 1957;

I. Greenberg. Указ. соч.;

С. Маркус. Логический аспект лингвистических оппозиций. «Проблемы структурной лингвистики». М., 1963;

и др.

Упрощенное доказательство этой теоремы дано в работе: М. Арбиб. Мозг, машина и математика. Перев. с англ. М., 1968, гл. V.

См.: В.А. Звегинцев. Теоретическая и прикладная лингвистика. М., 1968, стр. 289 и др.

См., например:

Б.Л. Уорф. Лингвистика и логика. «Новое в лингвистике», т. I. М., 1960;

В.З. Панфилов. Грамматика и логика. М., 1963 (автор выделяет логико-грамматический уровень в языке);

С.К. Шаумян. О логическом базисе лингвистической теории. «Проблемы структурной лингвистики». М., 1963 (автор предлагает различать генотипический и фенотипический уровни в языке);

Т.И. Дешериева. Логико-грамматическое исследование структуры семантических полей чеченских местных падежей (в печати; автор с помощью теории предикатов уточняет некоторые понятия системы склонения в нахских языках);

и др.

См.: Н. Винер. Я – математик. Перев. с англ. М., 1967, стр. 275.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 37.

См.: «Математика», БСЭ, т. 26, 1954, стр. 464.

Там же, стр. 476.

«Математика». БСЭ, т. 26, 1954, стр. 478.

Там же, стр. 464.

Там же, стр. 465.

Э. Бенвенист. Уровни лингвистического анализа. «Новое в лингвистике», вып. IV. М., 1965, стр. 443.

См. тезисы доклада Л.В. Щербы, прочитанного им на Петроградском съезде преподавателей родного языка и литературы в сентябре 1921 г. («Родной язык в школе», кн. 1 (2). М. – Пг., 1923, стр. 95). Это было время, когда вокруг Л.В. Щербы формировалось Ленинградское лингвистическое общество, в котором принимали участие такие ученые, как С.Г. Бархударов, С.И. Бернштейн, Д.В. Бубрих, В.В. Виноградов, Б.А. Ларин, С.П. Обнорский, Б.В. Томашевский, В.И. Чернышев, Л.П. Якубинский, а также студенты, ставшие впоследствии учениками Л.В. Щербы: Л.Р. Зиндер, Б.А. Ильиш, М.И. Матусевич и др. (см. об этом: Д.Л. Щерба. Лев Владимирович Щерба (1880 – 1944). «Памяти академика Льва Владимировича Щербы». 1951, стр. 13).

См., например, о науке как единстве системы понятий, метода исследования и связи с практикой: Б.М. Кедров. Классификация наук, II. От Ленина до наших дней. М., 1965, стр. 486 и след.

Лингвистический анализ включает в себя целый ряд направлений, течений, школ, в том числе и те, за которыми в тридцатые (и особенно в последующие) годы закрепился эпитет «структурные» или «структуральные». Общим для этих направлений, как отмечает М.М. Гухман, является

H.С. Трубецкой. Основы фонологии. М., 1960, стр. 73 – 74.

Ср., например, высказывания Б. Мальмберга, касающиеся лингвистической географии (B. Malmberg. New trends in linguistics. Stockholm – Lund, 1964, стр. 66, 72, 130).

Примеры см. в кн.: М.А. Бородина. Проблемы лингвистической географии (на материале диалектов французского языка). М. – Л., 1966, стр. 13, 27 и след.

Хотя в области морфологии отмечались факты и иного рода, не связанные с обозначением внеязыковых явлений. См., например, о существовании «асемантических морфем» вроде соединительных морфем в сложных словах или морфем-примет тех или иных формальных разрядов в склонении или спряжении (например, суффиксов первой и второй основы в глагольном спряжении русского или старославянского языка) в кн.: Ю.С. Маслов. О некоторых расхождениях в понимании термина «морфема». «Уч. зап. ЛГУ», серия филол. наук, 1961, вып. 60, № 301, стр. 142.

Подробнее см.: А.М. Мухин. Структура предложений и их модели. Л., 1968, стр. 124 и след.

H.С. Трубецкой. Указ. соч., стр. 272, 279; см. также: Й. Вахек. Лингвистический словарь Пражской школы. М., 1964, стр. 213.

См., например, о сочетаемости синтаксических и лексических элементов:

А.М. Мухин. Функциональный анализ синтаксических элементов. М. – Л., 1964, стр. 25 и след.;

Он же. Некоторые теоретические вопросы лексикологии. «Проблемы лексикологии и грамматики (Материалы симпозиума „Аналитические конструкции в лексике“)». Минск, 1967, стр. 8 и след.

И.Г. Гальперин. Речевые стили и стилистические средства языка. – ВЯ, 1954, № 4, стр. 82.

Ср. А.В. Федоров. В защиту некоторых понятий стилистики. – ВЯ, 1954, № 5, стр. 69 – 70.

– См. также об установлении соответствия мысли и речи как необходимой предпосылке стилистического исследования: Ш. Балли. Французская стилистика. М., 1961, стр. 20 и след.

Ср.:

Ш. Балли. Французская стилистика, стр. 30, 45 – 46;

Г.В. Степанов. О художественном и научном стилях речи. – ВЯ, 1954, № 4, стр. 87.

Примеры взяты из кн.: А.Н. Гвоздев. Очерки по стилистике русского языка. Изд. 3-е. М., 1965, стр. 271 – 272.

Ср. замечание Э.М. Уленбека относительно трактовки Дж. Кацом и Дж. Фодором предложений The dog bit the man ‘Собака укусила человека’ и The man was bitten by the dog ‘Человек был укушен собакой’ как предложений, идентичных по своему значению, или синонимичных (J.J. Katz, J.A. Fodor. The structure of a semantic theory. «Language», 1963, v. 39, N 2, стр. 173).

См. также недавнюю статью Фр. Данеша, где он солидаризируется с приведенным высказыванием Уленбека и, в свою очередь, замечает, что

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 5.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 163.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 119.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 330.

Там же.

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 247.

Цит. по раб.: Ю.К. Лекомцев. О семиотическом аспекте изобразительного искусства. «Труды по знаковым системам», т. III. Тарту, 1967 стр. 123.

См., например: Д.И. Горский. Логика. М., 1963, стр. 14 – 15.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 110.

Конвенциональность отнюдь не предполагает сознательную договоренность. Конвенциональность может складываться стихийно, как это имеет место в естественных языках. Г.В. Колшанский, например, держится иной точки зрения, отрицая конвенциональный характер языковых знаков (см.: Г.В. Колшанский. К вопросу о сущности языкового знака. «Материалы к конференции „Язык как знаковая система особого рода“». М., 1967).

Обозначаемый предмет понимается в широком смысле и как физический предмет, и как класс предметов, и как «предмет мысли», включая различного рода порождения фантазии: русалки, ведьмы и т.п.

Ю.К. Лекомцев к числу знаковых систем относит «системы восприятия»:

Это утверждение подкрепляется ссылкой на Гельмгольца, согласно которому ощущения суть знаки или символы вещей. Ошибочность этого положения Гельмгольца, как было отмечено выше, показал В.И. Ленин. Отнесение восприятий и ощущений к знакам ошибочно и в том отношении, что восприятия, ощущения, являясь отражательными категориями, не могут быть отнесены к числу материальных предметов.

В некоторых случаях выраженная с помощью слова идея служит указанием на какую-либо другую идею. Первая идея в этом случае выступает как своего рода знак другой. Однако вне материальных оболочек идеи не существуют и не выражаются. В этом случае, по-видимому, следует говорить о вторичной роли материального знака – звукового выражения данной идеи.

Л. Ельмслев. Пролегомены к теории языка. «Новое в лингвистике», I. М., 1960, стр. 334, 337.

Так, например, опрос лингвистов на Симпозиуме по проблемам знака и системы в языке (Эрфурт, 1959) показал, что в большинстве ответов языковый знак определяется следующим образом:

Многие отечественные авторы также считают, что знак есть единство звучания и значения; см., например: Л.А. Абрамян. К вопросу о языковом знаке. «Вопросы общего языкознания». М., 1964.

Критику концепции билатеральности (двусторонности знака) см. в работах П.О. Резникова, А.А. Ветрова, Т.П. Ломтева, В.М. Солнцева и др.

Критику концепции односторонности знака см.: Л.А. Абрамян. Указ. соч.

«Zeichen und System der Sprache», Bd. II. Berlin, 1962, стр. 203 – 208 (В.M. Солнцев).

Л.А. Абрамян. Указ. соч., стр. 8.

Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики. М., 1933, стр. 79.

Ф. де Соссюр. Указ. соч., стр. 79.

Там же, стр. 79.

– У Соссюра проскальзывает даже определение понятия знак как отношение:

В работах советских и ряда зарубежных исследователей отбрасывается соссюровская психичность знака путем признания означающего материальным явлением (в языке – звучанием). – См. критику «психичности знака», например, в кн.: А.И. Смирницкий. Объективность существования языка. М., 1954, стр. 8 – 12.

Л.А. Абрамян. Указ. соч., стр. 8.

Там же, стр. 10.

Р.А. Будагов. Введение в науку о языке. М., 1958, стр. 3.

Л.А. Абрамян. Указ. соч., стр. 14.

Там же, стр. 13.

Там же, стр. 12.

Л.А. Абрамян. Указ. соч., стр. 12.

Ср. в связи с этим замечание Ст. Ульмана:

цит. по кн.: В.А. Звегинцев. Теоретическая и прикладная лингвистика. М., 1968, стр. 58 – 59.

– Это рассуждение Ст. Ульмана близко излагаемой здесь концепции значения как отражательной категории, однородной с понятием. Мы сказали бы, однако, что понятие о столе входит в слово, а не лежит между словом и реальностью. Понятие лежит между звукорядом с-т-о-л и реальностью или, иначе, между знаком и реальными предметами.

Понимание значения слова как отражательной категории однородной с понятием распространено довольно широко. Ср., например, высказывание Г.В. Колшанского:

В.А. Звегинцев. Указ. соч., стр. 56.

В пользу концепции односторонности знака высказывается А.А. Ветров, излагая при этом точку зрения польского ученого Л. Завадовского и присоединяясь к ней:

О виртуальном и актуальном см.: Ш. Балли. Общая лингвистика и вопросы французского языка. М., 1955.

Ср. высказывания А.В. Исаченко:

Мы считаем, что приведенное рассуждение характеризует весьма точно языковую единицу как двустороннюю сущность, но не языковый знак как звуковую оболочку языковой единицы.

Ф. де Соссюр. Указ. соч., стр. 117.

Ф. де Соссюр. Указ. соч., стр. 117.

– Именно эти идеи получили широкое развитие у Л. Ельмслева и его последователей (по крайней мере, в области общих принципов).

Ф. де Соссюр. Указ. соч., стр. 118.

Отрицая за фонемой знаковую функцию в ее развитом виде, мы не только отрицаем, но и настаиваем на наличии у фонемы знаковых свойств в неразвитом виде, поскольку именно из фонем образуются знаки.

Ф. де Соссюр. Указ. соч., стр. 114.

Там же, стр. 115.

Там же, стр. 116.

Там же.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 32, стр. 461.

Н.А. Слюсарева. Теория ценности единиц языка и проблема смысла. «Материалы к конференции „Язык как знаковая система особого рода“». М., 1967, стр. 68.

– В отношении этой интересной работы надо заметить следующее. Соглашаясь с рядом центральных ее идей, мы не можем, однако, согласиться с трактовкой слова в целом как знака.