Лето постепенно подходило к концу, словно охваченное изнуряющей болезнью. В один из осенних моментов в воздухе пронеслась оранжевая вспышка, окрашивая западные Катскильские горы в тусклый коричневый цвет. Ноябрь же пришёл с неугомонным холодным ветром и длинной чередой коротких дней, беспомощно проходящих без солнца.

В прохладный ветреный день Дэйв и Мадлен Гурни усердно трудились у своего фермерского дома, расположенного высоко в горах неподалёку от деревни Уолнат—Кроссинг. Осенние листья порхали по патио, которое они приводили в порядок. Дэйв с осторожностью переместил громоздкую плиту из голубого камня. В свои чуть больше пятидесяти лет он был всё ещё подтянутым и сильным, и ему нравилось заниматься этой работой.

Мадлен аккуратно поставила рядом тачку, наполненную свежим дёрном. — Ты звонил сыну?

Он удивлённо моргнул. — Что?

— Сегодня у него день рождения.

— А, да. Хорошо, позвоню ему после ужина.

На протяжении всей прошлой недели они перерабатывали контуры старого каменного патио между домом и курятником. Здесь прошлой весной произошло ужасное убийство в Харроу—Хилл, и прошедшие месяцы не помогли Мадлен избавиться от воспоминаний о той страшной ночи, так что ей до сих пор было трудно выходить через французские двери. Их работа была попыткой изменить облик этого места в надежде стереть память о произошедшем. Гурни также надеялся, что это поможет рассеять неясное напряжение, которое всё чаще появлялось на её лице.

Проект подходил к завершению. Он уже закончил основную часть каменной кладки и рыхлил твёрдую землю Катскилла для новых грядок. Мадлен покрасила курятник и пристроенный к нему сарай в ярко—жёлтый цвет и высадила вокруг переделанного патио множество тюльпанов.

Когда он опирался на лом, чтобы установить последнюю плиту голубого камня, поднялся ветер, и вокруг начали кружиться первые хлопья обещанного снега.

— Думаю, на сегодня нам хватит работы, — заметила Мадлен, глядя на серое небо. — К тому же, Эмма скоро приедет. Она взглянула на него. — Дэвид, ты выглядишь озабоченно.

— Может, потому что у тебя, есть информация о её визите, но ты не делишься ею со мной. Я знаю только то, что она хочет поговорить с тобой об убийстве.

Он положил лом рядом с тачкой и снял рабочие перчатки. — Сомневаюсь, что она пришла просто так, чтобы поговорить.

Мадлен отвернула своё озабоченное лицо от порывов ветра, поторопилась к французским дверям и внезапно остановилась, издав испуганный крик.

Гурни быстро подошёл к ней. — Что случилось?

Она указала на что—то на земле сразу за краем патио. Он проследил за её испуганным взглядом.

— Листья шевельнулись. Змея!

Гурни подошёл ближе, держа лопату в руках. Когда он подошёл достаточно близко, из листвы выскочило маленькое серое существо и скрылась под ближайшим кустом.

— Здесь нет змеи, — сказал он. — Это просто полевка.

Мадлен с облегчением выдохнула.

Гурни стоял спиной к душевой лейке. Теплые струи воды, покалывая, массировали его шею и плечи, постепенно снимая напряжение, накопившееся после работы с камнями на патио, а также эмоциональное бремя воспоминаний о событиях, произошедших на террасе полгода назад. Успокаивающий поток воды начал действовать, когда Мадлен открыла дверь ванной и объявила о прибытии Эммы.

Вытиравшись и одевшись, Гурни нашёл Мадлен в их просторной кухне. Она смотрела через французские двери на переоборудованное патио и раскинувшуюся яблоню, на фигуру женщины, которая стояла к ним спиной, лицом к старому пастбищу, спускающемуся к амбару. Её свободное пальто развевалось на ветру.

— Она сказала, что хочет подышать нашим чистым горным воздухом, — заметила Мадлен.

— Не самый подходящий день для этого.

— Эмма — совсем не обычная.

С спокойной улыбкой, словно наслаждаясь прогулкой в летнюю погоду, Эмма обернулась и медленно направилась в дом. Гурни открыл одну из стеклянных дверей. Она остановилась снаружи, и их взгляды встретились.

— Как же здесь прекрасно! Шум ветра в деревьях, дыхание земли, — сказала она, протянув руку. Её рукопожатие было крепким, а ладонь огрубела.— Спасибо, что нашли время встретиться со мной.

— Рада видеть тебя, Эмма, — ответила Мадлен.

Когда она вошла, лёгкий порыв снежка проскользнул мимо неё. Эмма выглядела менее выразительной и худощавой, чем он её помнил, но в то же время более энергичной, как будто её уменьшившееся тело сосредоточило всю силу в себе. Светло—седые волосы, которые он помнил, теперь были полностью белыми, а короткая стрижка подчеркивала её скулы и решительные губы.

— Жаль, что погода не на твоей стороне, — сказала Мадлен.

— Но она просто идеальна! Я могла бы вдыхать этот воздух вечно. Он очищающий. Я только что приехала из Аттики — это бездна тьмы и страданий! Там пахнет страхом, ненавистью и отчаянием.

— Не удивительно для заведения строгого режима, — заметил Гурни.

— Наша тюремная система — это машина, которая перемалывает души в пыль. Она делает людей более слабыми и черствыми.

Её мрачное настроение нарушила Мадлен, предложив ей снять пальто.

— Почему бы вам не сесть с Дэйвом у камина, а я тем временем приготовлю чай? Ты всё ещё любишь лимонно—имбирный?

— Да, это было бы прекрасно, — ответила Эмма, снимая пальто.

Мадлен вошла в кухню, а Гурни и Эмма устроились в креслах друг напротив друга у старого каменного очага.

— Бог судит о нашей добродетели по тому, как мы относимся к тем, кто немощен, — сказала Эмма тоном, полным грусти. — Покажите мне ваши тюрьмы, и я узнаю ваше сердце.

Она сделала паузу, прежде чем перейти к более спокойному, деловому тону.

— Вы спрашиваете, зачем я здесь. Что Мадлен вам уже рассказала?

— Ничего, кроме того, что это связано с делом об убийстве.

— Дело об убийстве Ленни Лермана. Вам это имя ничего не говорит? Мне оно тоже ничего не говорило. По крайней мере, до тех пор, пока обвиняемый не был осуждён. Я верю, что Лерман — ключ к этому делу.

Ветер завывал в дымоходе.

— Я вас не совсем понимаю.

Ленни Лерман был мелким преступником средних лет, убитым в частном охотничьем заповеднике в Адирондаке. Его обезглавленное тело было найдено в неглубокой могиле охотником, проникшим на его территорию, три дня спустя. Владелец поместья, богатый молодой человек с ужасным прошлым, был арестован, предан суду и осуждён. Все факты, включая показания свидетелей, уличившие его, особенно подчеркивали его скандальное прошлое.

— Вам знакомо имя Зико Слейд?

— Что—то слышал в таблоидах. Профессиональный гольфист, который опустился на дно? Наркотики, насилие, секс—торговля?

— На самом деле, теннис. Огромный талант. Десять—двенадцать лет назад он дошел до финалов всех крупных турниров. Красивый, обаятельный, притягательный. У него была харизма звезды. Он быстро стал частью мира спорта и знаменитостей, а также мира искусства, моды и денег. Вскоре он стал поставщиком наркотиков для богатых и знаменитых. Ходили слухи об отмывании денег, диких оргиях и несовершеннолетних девочках. Хотя он оставил всё это позади и стал другим человеком, отвратительная репутация остаётся и влечёт новые обвинения.

— Как убийство Ленни Лермана?

— Прокурор собрал убедительные доказательства — мотив, возможность — всё было предельно ясно. Присяжные потратили меньше часа, чтобы признать Зико виновным — по слухам, это почти рекорд для дела о тяжком убийстве. Судья задавал вопросы каждому отдельно, виновен, виновен, виновен — двенадцать раз. Он только что начал отбывать пожизненное наказание, в Аттике.

Эмма замолчала, не сводя взгляда с Гурни.

— Ты же не просто проехал всю дорогу из Аттики, чтобы рассказать мне эту историю, — сказал Гурни. — Что—то здесь не так?

— Я хочу, чтобы ты раскрыл убийство Ленни Лермана.

— Но, похоже, это уже было сделано.

— Человек, которому присудили вину, на самом деле невиновен.

— Невиновен? Ты имеешь в виду Зико Слейда, о котором ты только что говорил?

— Таким он был когда—то, но перестал им быть за два года до убийства Лермана.

Зловещий шорох ветра в дымоходе нарастал.

— Как это понимать — тем человеком, которым он перестал быть?

— Три года назад женщина—наркоманка ударила его ледорубом, повредив сердце и аорту. Он провел девять дней в реанимации, стоя лицом к лицу со смертью. В этом состоянии он увидел обломки своей жизни по—новому. Это видение преобразило его.

— Откуда ты это знаешь?

— Когда его выписали, это видение оставалось с ним. Он четко осознавал своё прошлое, но не понимал, что с ним делать. Он стремился понять, кем он мог бы быть — кем он должен быть. В такие моменты иногда возникает вмешательство Вселенной. Установляются связи. Кто—то познакомил его с тем, кто привел его ко мне.

— Ты стал его психотерапевтом?

— Этот термин не совсем точен. Он создает ложное представление о том, что я делаю.

Мадлен подошла с подносом, на котором были две чашки чая, свежие булочки, маленькая миска с джемом, ложки и нож для масла. Она поставила его на низкий журнальный столик и отошла.

— Ты не сядешь с нами? — спросила Эмма.

— Когда речь заходит об убийствах, я предпочла бы…

Вдруг раздался громкий удар по стеклу одной из французских дверей. Мадлен вздрогнула, поспешила к двери, посмотрела на камни на патио и облегченно вздохнула.

— Иногда птицы влетают в стекло. Порой удар так сильный, что ожидаешь увидеть на земле маленькое тело. Но тот, кто только что столкнулся с дверью, успел улететь.

После короткой паузы Гурни спросил Эмму,

— Какой термин вы предпочли бы вместо «терапевта»?

— Никакой. Я просто слушаю и комментирую. Я не беру плату.

— И ваши беседы с Зико Слейдом за два года между его практически смертельным инцидентом и убийством Лермана убедили вас в том, что изменения в его характере были настолько значительными, что он не мог совершить то, в чем его обвиняют?

— Да.

— Когда ему огласили приговор?

— Всего неделю назад.

— Вы говорили с ним с тех пор?

— В последний раз сегодня утром.

— У него был квалифицированный адвокат?

— Маркус Торн.

Гурни был поражён. — Знаменитое имя. Неудивительно, что это обошлось в круглую сумму.

— У Зико есть средства.

— Вы обсуждали с Торном возможность апелляции?

— Он считает, что это бесперспективное дело.

— Тем не менее, вы не сомневаетесь в невиновности Слейда?

— Ни капли.

Гурни отпил чай и внимательно взглянул на нее. Непоколебимая уверенность, которая, казалось, противоречила имеющимся фактам, не была редкостью. Это часто наблюдается у эгоистов, эмоционально нестабильных и глубоко невежественных людей.

Эмма Мартин была совершенно другой.

Он откашлялся. — Итак, что вы хотите, чтобы я сделал?

— Найдите факты, доказывающие его невиновность.

— А если факты укажут на его вину?

Она слегка улыбнулась. — Зико был подвержен судебной системе, которая больше заботилась о вынесении обвинительного приговора, чем о раскрытии истины. Я уверена, вы сможете найти факты, которые его оправдают.

Она сделала паузу. — Знаю, вы скептически относитесь к моему пониманию характера Зико. Позвольте мне добавить более прозаичное наблюдение, он слишком умен, чтобы совершить такой глупый поступок.

— Что в этом глупого?

— Согласно прокурору, Ленни Лерман шантажировал его, ссылаясь на какую—то темную тайну из его прошлого. Зико убил Лермана, вместо того чтобы удовлетворить его финансовые требования.

Гурни пожал плечами. — Довольно распространенное решение.

— В общем—то, да, но не в деталях. Прокурор утверждает, что, когда Лерман пришел в поместье Зико, Зико напал на него, оттащил тело к неглубокой яме, заранее подготовленной в сосновом лесу рядом с домиком, отрубил ему голову топором и секатором отрезал пальцы — якобы для затруднения опознания тела — засыпал тело землей, оставил свои отпечатки пальцев на ручке топора, ДНК на сигарете у могилы и совершил все остальные возможные действия, которые впоследствии привели к его обвинению. Позже тело, с несколькими обглоданными частями, было обнаружено…

Звук упавшей тарелки в раковине привлек внимание Гурни к кухне, где он увидел, как Мадлен поспешила из комнаты.

Эмма выглядела смущенной. — Извините. Мне не следовало быть такой откровенной.

— Не ваша вина. Дело в Харроу—Хилл имело долгосрочные последствия.

— Конечно. Должно быть, это было травматично для вас обоих.

Гурни кивнул. — Продолжайте, пожалуйста.

Она посмотрела на него с малым беспокойством, прежде чем продолжить. — Я только хотела сказать, что у Зико есть финансовые возможности, чтобы справиться с шантажом другими способами. Он никогда бы не сделал того, что утверждает прокурор.

— Умные люди иногда делают глупости под давлением.

— Допустим, вы решили убить кого—то, кто пришёл к вам в гости. Вы бы выкопали неглубокую яму возле курятника и закопали тело под несколькими дюймами земли, где его наверняка вскоре обнаружат койоты и стервятники? Вы не были бы такими наивными, Дэвид, и Зико тоже.

Её пристальный взгляд был сфокусирован на Гурни. В волосах играли крошечные капельки воды – сверкающие остатки растаявшего снега.

Два часа спустя Гурни И Мадлен молча доедали оставшийся с предыдущего вечера феттучини болоньезе. Между ними витал разговор Гурни с Эммой и эмоциональная реакция Мадлен на него.

Наконец, Мадлен отложила вилку, сдвинула тарелку к центру стола и произнесла подчеркнуто нейтральным тоном, — Каковы ваши планы?

— Она хочет, чтобы я пересмотрел дело об убийстве, по которому уже вынесен окончательный вердикт – дело настолько серьёзное, что присяжные без колебаний вынесли обвинительный приговор, несмотря на наличие у обвиняемого первоклассного защитника.

— Ты не в первый раз сталкиваешься с такой задачей.

— Но всегда существовало что—то очевидное, нестыковка, которую можно было бы использовать. Эмма не предлагает мне ничего подобного – лишь полное доверие к якобы исправившемуся мерзавцу.

— Ты хорошо замечаешь мелкие несоответствия, которые на первый взгляд незаметны.

— Так ты хочешь сказать, что мне стоит вмешаться?

— Я вовсе этого не имею в виду.

Он уставился на неё. — Я в замешательстве. Ты пригласила Эмму Мартин. Ты только что сказала, что я справлюсь с её просьбами. Это звучит как…

Она перебила его, — Я её не приглашала. Она сама позвонила и спросила, может ли поговорить с тобой о деле, которое её очень волнует. Мы были близки, когда работали вместе в городе. Она помогала мне советом, когда это было нужно. Поэтому я не могла отказать, — «Конечно, буду рада снова встретиться». Но я не знала, что она хотела, чтобы ты полностью погрузился в расследование ужасного убийства.

— Если ты не хочешь, чтобы я этим занимался, почему говоришь, что у меня получится?

— Потому что я знаю, что это пробуждает твой интерес, Дэвид. Ты стремишься раскрыть то, что другие не замечают. И если ты этого хочешь – несмотря на прошлое, несмотря на наши страхи – давай разберёмся в этом.

Гурни вздохнул, положил руки на стол и медленно поднял ладони. — Честно говоря, Мэдди, я не знаю, что хочу. Честное слово, я не хочу снова сталкиваться с чем—то, что закончится, как…

Его голос затих. Он сделал глубокий вдох и продолжил, — Кроме того, меня не радует мысль о взаимодействии с Эммой.

— Почему?

— Её напористость может быть довольно отталкивающей. Она кажется высокомерной.

Мадлен вздохнула. — Она не высокомерна. Но я понимаю, почему так может показаться. В клинике она всегда конфликтовала с директором. Делала абсолютные заявления о психическом состоянии клиентов, которые, по его словам, не имели под собой практического основания. Однако её интуиция была невероятно острой. Она могла заметить то, что другим терапевтам потребовалось бы множество сеансов, чтобы понять.

— И она всегда была права?

— Я никогда не знала случаев, когда она ошибалась.

— Так ты предполагаешь, что она права насчёт этого Слейда?

—Я не делаю предположений.

— Ты толкаешь меня к этому решению или, наоборот, отталкиваешь?

Морщинки напряжения вокруг глаз Мадлен углубились. — А это важно?

Гурни промолчал.

— Когда я проводила Эмму до машины, она сказала, что оставила конверт с информацией по делу для тебя. Будет вежливо взглянуть на него. Ты ей ничем более не обязан.

Гурни провёл беспокойную ночь. Зимний ветер усилился, проносясь сквозь деревья за окнами спальни до самого рассвета. Глубокий сон, в который он наконец погрузился незадолго до утренней зари, был нарушен повторяющимся кошмаром, который он звал «сном Дэнни».

Этот сон представлял собой странное, неразборчивое отражение давнего несчастного случая, произошедшего за неделю до четвёртого дня рождения его сына — единственного ребёнка от Мадлен.

Они шли на игровую площадку в солнечный день. Дэнни шёл впереди, следуя за голубем по тротуару. Гурни присутствовал в этом моменте лишь частично, обдумывая неожиданный поворот в деле об убийстве, над которым работал, отвлечённый блестящей идеей.

Голубь сошёл с тротуара на улицу. Дэнни бежал за голубем. Тошнотворный, душераздирающий удар. Тело Дэнни подскочило в воздух, ударилось об асфальт, перекатилось… Перекатилось… Красный BMW умчался прочь. Скрежет за углом затих.

Гурни вновь проснулся, охваченный знакомой, тягучей агонией, которую вызывал этот сон. На протяжении двадцати лет он время от времени страдал от него. События, шаг за шагом, всегда повторялись, оставались неизменными и совпадали с его воспоминаниями. Ужас в сердце, как прежде, не покидал его.

Он встал, направился в ванную, умывался холодной водой, затем одел джинсы и толстовку, после чего вышел на кухню. Пока кофе варился, он встал у французских дверей и смотрел на серый рассвет над восточным хребтом. Открыв одну из дверей, он почувствовал влажный, неподвижный воздух, который притягивал его обратно в реальность.

Света было достаточно, чтобы разглядеть иней на камнях патио, на траве и на кормушках для птиц. Скоро к нему подлетят синички и поползни, порхающие вокруг яблони. Гурни вдруг продрог. Закрыв дверь, он подошёл к кухонному острову, взял кофе и простой белый конверт, оставленный Эммой на буфете, и направился в офис. Под светом настольной лампы он раскрыл конверт и достал единственный лист бумаги с двумя короткими записями.

Первой были контактные данные адвоката Зико Слейда — Маркуса Торна. Гурни вспомнил, что Торн получил известность, разрушив, казалось бы, неопровержимое обвинение против Симеона Лорско, также известного как «Детсадовский убийца», который вскоре после своего оправдания был застрелен матерью одного из жертв. Рядом с номером телефона Торна Эмма оставила рукописный комментарий, «Он всё ещё работает у Зико и ответит на любые ваши вопросы по делу».

Вторым пунктом была ссылка на дело «Штат Нью—Йорк против Слейда» в видеоархиве Murder on Trial, который транслировал сенсационные судебные процессы по делам об убийствах.

Вместо того чтобы сразу перейти к видео, Гурни решил сначала исследовать, как освещалась деятельность Зико Слейда в СМИ в прошлом и настоящем. Если он на протяжении многих лет был знаменитостью таблоидов, как утверждала Эмма, то у присяжных могло сложиться предвзятое мнение о нём, что, в свою очередь, могло повлиять на приговор.

Набрав в ноутбуке «Звезда тенниса Слейд», он наткнулся на статьи из «Sports Illustrated», «Tennis Today» и спортивных разделов ведущих газет. Эти материалы с заголовками вроде «Самый горячий подросток в теннисе» и «Мания Зико» рассказывали о его карьере с четырнадцати до семнадцати лет. На фотографиях он выглядел элегантным юношей с волнистыми волосами, стройными конечностями и очаровательной улыбкой.

Запрос «Знаменитость Слейд» вывел статьи о его позднем подростковом возрасте и начале двадцатых, когда внимание СМИ сосредоточилось на его романтических связях с поп—звездами, участии в гламурных арт—выставках и экстравагантных рекламных мероприятиях для его бренда спортивной одежды «Z». На снимках из того периода его взгляд стал более уверенным, а улыбка — более притягательной. Гурни привлекла статья под заголовком «Самый сексуальный мужчина в теннисе», написанная Конни Кларк.

Когда Гурни получил награду за рекордное количество раскрытых убийств, Конни Кларк посвятила ему статью в «New York Magazine». За заголовком «Супер—Полицейский» скрывался лестный тон, выводящий репутацию его отдела на уровень, который он считал бесконечно унизительным.

Поиск по запросу «Скандалы Слейда» приводил к статьям, рассказывающим о том, как двадцатитрехлетний любимец общества превратился в испорченного, коррумпированного двадцатишестилетнего. В их числе были аресты по наркотическим делам, слухи о торговле несовершеннолетними с целью сексуальной эксплуатации, обвинения в изнасиловании, связи с одиозными политиками и череда посещений реабилитационных центров, за которыми следовали громкие публичные рецидивы.

В увеличенном изображении из полицейского участка того времени его лицо было похоже на лицо кинозвезды, но скрытое жестким взглядом и ухмылкой. В завершение этого хаоса заголовок сообщал, что он поступил в очередную программу реабилитации в частную клинику, которой руководила скандально известный психолог Эмма Мартин. После этого СМИ потеряли к нему интерес.

Этот период молчания закончился с неожиданным всплеском два года спустя, когда появились новости о его аресте за убийство в деле, которое таблоиды охарактеризовали как «Дело безголового охотника».

Краткая заметка об этом была опубликована в «The New York Times» в ноябре прошлого года, «ЗНАМЕНИТЫЙ СПОРТСМЕН ОБВИНЯЕТСЯ В УБИЙСТВЕ»,

Бывший теннисный вундеркинд и светский львёнок Зико Слейд был задержан в Рекстоне, штат Нью—Йорк, по обвинению в убийстве Леонарда Лермана, некогда работавшего в местной сети магазинов напитков «Пивной Монстр». Начальник полиции Десмонд Риклс сделал следующее заявление,

— После всестороннего расследования мы взяли Зико Слейда под стражу и предъявили ему обвинение в преднамеренном совершении этого ужасного преступления. Дополнительные сведения будут обнародованы окружным прокурором позднее.

      Упоминание окружного прокурора Кэм Страйкер ошеломило Гурни. Хотя Рекстон находился примерно в шестидесяти милях от Харроу—Хилл, он принадлежал к тому же обширному округу, находящемуся под юрисдикцией Страйкер. Воспоминания о молодом и явно амбициозном окружном прокуроре у Гурни были, мягко говоря, сложными.

После ознакомления с историей Слейда, Гурни обратился к самому судебному процессу. Ссылка, предоставленная Эммой, открыла яркую страницу с пульсирующим заголовком, «УБИЙСТВО НА СУДЕ». Подзаголовок гласил, «ВЫ БУДЕТЕ В ЭПИЦЕНТРЕ БОРЬБЫ ЗА СПРАВЕДЛИВОСТЬ». На синем баннере было написано, «ШТАТ НЬЮ—ЙОРК ПРОТИВ ЗИКО СЛЕЙДА — ИЗ АРХИВА КРИМИНАЛЬНЫХ МАТЕРИАЛОВ RAM—TV». Гурни немного поправил угол наклона ноутбука, нажал кнопку воспроизведения и откинулся в кресле.

На экране появилась передняя часть зала суда, где возвышалась скамья судьи. Судебное здание в Рекстоне избегло повального увлечения модернизацией середины XX века с яркой мебелью и флуоресцентным освещением, которые делали многие залы суда безвкусными. Насыщенный оттенок красного дерева окутывал всё вокруг, включая судейскую скамью, свидетельскую трибуну и облицовку стен.

Небольшая табличка сообщала, что судьёй был Гарольд Уорц. С непокорными седыми волосами, зачёсанными назад, и грубым лицом, он выглядел строго, а его глаза казались большими за толстыми очками. Его первые слова прозвучали печально, что соответствовало его обычному настроению.

— Г-жа Страйкер, начинайте ваше вступительное заявление.

Стройная молодая женщина в серых брюках и тёмно—синем блейзере подошла к ближайшей кафедре и, опираясь на неё, чуть наклонилась вперёд, устанавливая зрительный контакт с присяжными.

— Дамы и господа, преступление, которое я собираюсь описать, трагично и ужасающе. Это история о роковом столкновении ничтожного преступника и хладнокровного убийцы. Она начинается с неудачной попытки шантажа, которая закончилась тем, что несостоявшегося шантажиста обезглавили и закопали за загородным домом влиятельного человека, ставшим мишенью. Этот несостоявшийся шантажист — Ленни Лерман, который бросил школу и провёл следующие двадцать шесть лет своей жизни, перебиваясь черновой работой, прерываемой арестами за мелкие кражи и мошенничество. Он был мечтателем, жаждущим большого выигрыша, который, как ему казалось, изменит его жизнь. И вот, похоже, он его нашёл.

Страйкер, покинула кафедру, подошла к ложе присяжных.

— Всё началось, когда, по словам самого Ленни, его бывший сокамерник рассказал ему о нечто ужасном, связанном с бурной наркотической жизнью Зико Слейда. Вы услышите от очевидцев, как Ленни одержимо стремился разбогатеть, используя эту информацию. Он планировал предложить Слейду «эксклюзивные права» на неё за миллион долларов. Если Слейд не согласится, Ленни планировал продать информацию тому, кто предложит наибольшую цену.

По мере дальнейшего выступления Страйкер её угловатые черты становились всё более резкими, а голос — твёрже. — Возможно, подозревая опасность своего плана, Ленни оформил полис страхования на миллион долларов с бенефициарами в лице сына и дочери. Но, ослеплённый мечтой о богатстве, он не осознавал всей реальной угрозы.

Она сделала грустный вдох, пораженная этой слепотой.

— Вы услышите показания о телефонных звонках для организации встречи со Слейдом в его удалённом охотничьем домике в Адирондаке. Вы увидите данные GPS и следы ДНК, подтверждающие, что Ленни Лерман находился там, когда Слейд тоже был на месте, что будет подтверждено судебно—медицинским экспертом в связи со смертью Лермана. Вывод напрашивается один, Зико Слейд убил Ленни Лермана преднамеренно и жестоко.

Страйкер сделала паузу, чтобы её слова достигли слушателей.

— Благодаря показаниям свидетелей и материалам судебно—медицинской экспертизы вам будет доступна полная картина последних мгновений жизни Ленни — от его поездки из небольшой двухкомнатной квартиры в Каллиоп—Спрингс к роскошному горному домику Слейда. Оттуда улики приведут вас к уединённому месту в холодном ноябрьском лесу, где его обезглавили и похоронили.

Страйкер позволила этому мрачному образу зафиксироваться в уме каждого члена жюри, прежде чем продолжить.

— Зико Слейд знал, когда Ленни будет у него. Слейд был подготовлен. Когда Ленни пришёл, он выслушал его, дал ему объявить своё предложение и озвучить свою цену. А затем убил его.

Голос Страйкер стал резким, полным гнева. — Он убил его с хладнокровием, используя топор, и закопал. Без колебаний и раскаяния. — Она грустно улыбнулась, в её голосе послышалось сочувствие. — Ленни Лерман не был святым. Он совершал преступления и расплачивался за них, как многие из нас. Но он не заслуживал смерти. Имея право на жизнь, он был его лишён Зико Слейдом. У Ленни Лермана есть право на правосудие — правосудие, которое вы, члены жюри, можете осуществить. Спасибо за внимание.

Уорц хрипло откашлялся. — Мистер Торн, ваша очередь.

В этот момент Гурни услышал, как Мадлен идёт по коридору к кабинету, и поставил видео на паузу.

Она остановилась на пороге. — Извини. Я не помешала?

— Эмма прислала мне ссылку на видеозапись суда. Я решил быстро взглянуть.

— И?

— Судя по вступительному заявлению прокурора, улики против Слейда очень серьёзные.

— Цель вступительного заявления – произвести такое впечатление, верно?

— В этом она преуспела. Кстати, «она» — Кэм Страйкер.

Мадлен на мгновение замерла, затем резко сменила тему.

— У нас с Джерри утренняя смена в кризисном центре, и она заберёт меня через несколько минут. У меня нет времени возиться с курами. Нужно, чтобы ты проверил кормушку и удостоверился, что у них есть свежая вода».

Он кивнул, явно не проявляя особого интереса.

— И, — продолжила она, — можешь дать им черники.

— Черники?

— Это птицы. Птицы едят ягоды. Я уже слышу звук машины Джерри. Увидимся вечером.

— Разве утренняя смена не заканчивается днём?

— Да. Но потом мы встретимся с нашей музыкальной группой. Я буду дома к ужину.

Она натянуто улыбнулась и ушла.

Ужасные события в Харроу—Хилл оставили глубокий след, и их последствия часто омрачали даже самые обыденные дела, делая их выполнение невыносимо трудным. Мадлен, казалось, была полна решимости поддерживать обычный распорядок, как будто ничего не произошло, но её решимость лишь добавляла напряжения в атмосферу.

Время от времени у нее на душе проявлялась небольшая трещина, как, например, когда накануне она уронила тарелку и вышла из комнаты, но вскоре разговор снова переходил к темам вроде корма для цыплят или репетиций со струнным квартетом. Гурни не видел решения. Продолжать всё как прежде казалось неестественным, но, возможно, лучшей альтернативы и не существовало. Возможно, странность всего происходящего и должна была быть именно такой.

Его более всего тревожило подозрение, что эта странность могла проистекать из какого—то ключевого аспекта их брака, с которым он не хотел или не мог столкнуться лицом к лицу.

Долгое время он смотрел из окна дома на высокогорное пастбище. Бледное утреннее солнце лишь начинало подниматься над восточным хребтом, бросая холодный свет на увядшие остатки ваточника и золотарника на склоне холма.

Его внимание привлекло лёгкое движение на краю поля. Три оленя стояли на границе леса, настороженные — их уши подёргивались, как будто они чувствовали приближение охотничьего сезона со всей его горечью и смертью.

Гурни приготовил себе плотный завтрак, три яйца, два тоста и четыре ломтика бекона. Мадлен не одобряла бекон, утверждая, что он содержит канцерогены, поэтому он предпочитал наслаждаться этим деликатесом наедине.

После того как он поел и умылся, ему пришла в голову мысль заняться курами, но она была быстро отвергнута в пользу просмотра вступительного слова Маркуса Торна. Вернувшись в кабинет, он возобновил просмотр приостановленной видеозаписи.

Торн стоял у стола защиты, обращаясь к присяжным. Его лицо, явно выражавшее недоумение и брезгливость, было полным и сытым. Он говорил интеллигентно, с легкой усталостью и отчетливым среднеатлантическим акцентом.

— Заявление мисс Страйкер действительно произвело впечатление. Мне приходилось постоянно напоминать себе, что это касается данного дела. Редко слышал, чтобы прокурор говорил с такой самоуверенностью о фактах, которые допускают множество интерпретаций. И крайне редко видишь такие неубедительные «доказательства», которые обвинение планирует представить на этом процессе — доказательства, не подтверждающие ничего, кроме самого факта убийства. Больше я не скажу. Не собираюсь занимать ваше время многословными вступлениями. Уверен, вы поймёте, что представляет собой логика обвинения, и ваш здравый смысл подскажет вам оправдать этого невиновного человека.

Затем он сел рядом с своим подзащитным.

Гурни впервые четко увидел Зико Слейда. Прошло три года с тех пор, как он из теннисного чемпиона превратился в распутного наркомана, а позднее обрел моральное очищение и отношения с Эммой Мартин.

В облике мужчины отчетливо проявлялись две противоположные стороны его характера. Его пухлые губы напоминали ухмылку развращенного Адониса, смешанного с ужасом и соблазнительным очарованием. Глаза же излучали умиротворение и некое почти аскетическое спокойствие. Такое сочетание черт поразило Гурни, вызвав одновременно тревожные и притягательные чувства.

— Мисс Страйкер, — произнес судья Уорц, его голос казался доносящимся со дна мокрой бочки, — вы готовы продолжить?

Она встала, поправляя пиджак. — Вызываю Томаса Казо на свидетельское место.

Мужчина с бычьей шеей в серебристо—сером костюме подошёл к трибуне свидетелей, сел и откашлялся. Верхние две—три пуговицы его блестящей зеленоватой рубашки были расстегнуты, открывая больше волос на груди, чем на голове.

В ответ на вопрос Страйкер он сообщил, что работал ночным менеджером в баре «Пивной Монстр» в торговом центре «Calliope Springs» и был начальником Ленни Лермана до его ухода в начале ноября прошлого года. Страйкер относилась к нему с уважением, давая понять присяжным, что этого человека стоит внимательно слушать.

— Значит, когда он ушёл, это было примерно за три недели до его убийства? — спросила она.

— Да.

— И это был ваш последний разговор с Ленни?

— Да.

— Не могли бы вы рассказать суду о том разговоре?

Казо снова откашлялся и вытер рот тыльной стороной ладони. — Он пришёл ко мне в кабинет, чтобы сообщить об уходе. Я спросил, почему. Он сказал, что задумал нечто важное и что ему больше не нужно упаковывать ящики с пивом.

— Он сказал вам, что это за "важное" дело?

— Он упомянул, что у него есть факты, стоящие целое состояние. Извините, но я передаю его слова. Целое состояние.

— Он сказал вам, откуда собирается получить это состояние?

— От Зико Слейда.

— Он объяснил, почему Слейд готов заплатить ему такую сумму за эти факты?

— Потому что они касались Слейда.

— Он рассказал вам, что это за факты?

— О том, что случилось со Слейдом несколько лет назад. Я сказал ему, что все уже знают об этом. Он возразил, что это хуже всего, что известно. За это Слейда могут посадить пожизненно.

Страйкер кивнула, её губы плотно сжались. — Вы восприняли слова Ленни как план вымогательства денег у Слейда?

— Что еще это могло быть?

— Вы прокомментировали его план?

Казо усмехнулся. — Я сказал ему, чтобы он был осторожен и держался подальше от Слейда.

— Потому что посчитали его план слишком опасным?

— Слишком опасным для него.

— Спасибо. У меня больше нет вопросов.

Уорц взглянул на часы. — Господин Торн?

Торн уже подходил к трибуне свидетелей. — Вас зовут Томас Казо?» — с ноткой презрения произнес он.

— Да.

— Тот самый Томас Казо, также известный как Томми Хукс?

Казо бросил на него долгий, недовольный взгляд. — Возможно, я слышал что—то подобное.

— Интересное прозвище. Откуда оно у вас?

— Казо пожал плечами. — Я раньше был боксёром. У меня был хороший левый хук.

— Как же попал ваш " хороший левый хук " в привычки убеждать должников вернуть долги?

Страйкер, сидевшая до этого на краю своего стула, вскочила с возмущённым криком. — Возражаю! Это грубая клевета! Это не имеет никакого отношения к делу, нет…

Уорц прервал её, — Согласен. Комментарий адвоката защиты следует исключить из протокола. Мистер Торн, вы переступили черту.

— Прошу прощения, Ваша Честь. У меня больше нет вопросов».

— Мистер Казо, вы свободны. Мисс Страйкер, вызывайте следующего свидетеля.

После драматической паузы она вызвала Эдриен Лерман. К трибуне подступила молодая женщина плотного телосложения в свободном платье землистого оттенка. Она была без макияжа и украшений, а над верхней губой у неё красовалась тёмная родинка.

Первые вопросы Страйкер помогли выяснить, что Эдриен двадцати четырёх лет, незамужняя медсестра, ухаживающая за неизлечимо больными, дочь Ленни Лермана, и она уверена, что знает своего отца лучше всех.

Её голос звучал одновременно грустно и сладковато, выразительно и с печатью тоски. Гурни она показалась женщиной, которая верит в необходимость зажигать свечи, а не проклинать тьму, ожидая, что они погаснут.

Страйкер говорила тихо, искусно передавая сочувствие, — Мисс Лерман, нам были озвучены свидетельства о том, что у вашего отца был план, который, по его словам, должен был сделать его богатым. Он делился с вами этой идеей?

— Да, он рассказал об этом нам однажды в ресторане.

— Вы имеете в виду себя и вашего брата, Сонни?

— Верно. Мы были в «Лейкшор Чоп Хаус». — Эдриен нахмурилась, словно готовясь к неприятному признанию.

— Это не ваше любимое место? — Она понизила голос, — У него репутация, связанная с мафией. Это не беспокоило вашего отца?

— Он находил этот мир привлекательным. Эти люди казались ему сильными и впечатляющими. Он был как ребёнок, наблюдающий за взрослыми.

— Он восхищался гангстерами?

Она вынула платок из рукава и промокнула нос. — Он желал, чтобы их мир принял его, считал равным. Думаю, именно это и стало причиной, втянувшей его в этот ужасный план.

Страйкер сочувственно кивнула, — Что он рассказал вам о своём плане?

— Что он нашёл огромный секрет – шокирующую новость, как он это называл, которая должна была изменить нашу жизнь».

— Вашу жизнь, так же, как и его?

— Мою и Сонни. Он постоянно повторял, как это будет хорошо для нас с Сонни. Но, похоже, больше внимания он уделял Сонни, как будто стремился что—то искупить.

— Знаете, что это была за «что—то»?

— Тот факт, что он не достиг никаких успехов. Что не заслужил уважения Сонни.

— Ваш отец сказал вам, что именно собирается сделать?

— Да. Продать какую—то информацию известному богатому мужчине с грязным прошлым.

— Он назвал имя этого человека?

— Зико Слейд.

— Он рассчитывал получить от Слейда много денег за эту информацию?

— Да.

— Вы понимали, что это на самом деле означает?

— Наверное, да. Хотя и не хотела.

—Вы вспоминали в тот момент слова «вымогательство» или «шантаж»?

Эдриен прикусила нижнюю губу и уставилась на сцепленные пальцы, — Да.

Страйкер сделала многозначительный взгляд на присяжных, прежде чем продолжить, — Вы любили своего отца, не так ли?

— Да.

— И вы верили, что он делает всё это ради вас и вашего брата?

— Главным образом ради Сонни.

Страйкер мягко улыбнулась, словно размышляя о благородных мотивах глупого плана Ленни Лермана, — Ещё один вопрос, Эдриен. Вам звонил отец в тот вечер, когда его убили?

— Он позвонил мне в семь часов. Я была у пациентки в хосписе и проверяла её лекарства. Вернувшись домой, я нашла его сообщение на телефоне.

Страйкер подошла к столу судебного пристава и запросила вещественное доказательство номер AL—009. Судебный пристав проверил коробку с документами, достал мобильный телефон из пластикового пакета и передал его ей.

— Ваша честь, — заявила Страйкер, — С позволения суда, я хотела бы воспроизвести сообщение, которое Ленни Лерман оставил своей дочери Эдриен в семь часов 23 ноября прошлого года, в вечер его убийства.

Уорц кивнул, — Продолжайте.

Нажав несколько иконок, Страйкер положила телефон на переднюю ограду трибуны свидетелей. Глаза Эдриен наполнились слезами. Из динамиков раздался напряжённый голос мужчины, — Эйди? Эйди, ты там? Это я. Папа. Боже, надеюсь, ты понимаешь. Я здесь, у Зико Слейда. Вот оно. В чём дело, верно? — голос Ленни звучал так, будто он ломался, — Ради тебя и Сонни. Скажи ему, что это искупление за всё. Что бы ни случилось сегодня вечером… что бы ни случилось. Хотел бы я говорить с вами обоими, а не с этой гребаной машиной. Так что… всё. Я иду, — Голос в трубке издал безумный, хриплый смех, —Как в кино. Я иду.

Эдриен дрожала, прижимая платок ко рту, сдерживая рыдания.

Страйкер сделала длинную паузу, затем положила руку на руку Эдриен, — Если у вас есть возможность ответить, я хотела бы задать вам последний вопрос.

Эдриен высморкалась и глубоко вздохнула, — Вперёд, продолжайте.

— Вы уверены, что голос в том телефонном сообщении принадлежал вашему отцу?

— Да.

— Спасибо. Это всё. Мне очень жаль, что вам пришлось пройти через это.

Извините, черт возьми, подумал Гурни. Страйкер отлично понимала, что ей необходимо "очеловечить" Ленни Лермана, чтобы привлечь внимание присяжных к его убийству. Сочетание отцовской тоски в сообщении и слезы дочери прекрасно выполнило свою роль. По десятибалльной шкале успеха обвинения слова Ленни и реакция Эдриен сложились в двенадцать.

Гурни приостановил видео и направился на кухню за новой чашкой кофе. После того как он приготовил напиток, он вернулся к столу у французских дверей и занял привычное место, откуда открывался вид на вымощенное голубым камнем патио, курятник, малое пастбище, амбар и пруд.

Его взгляд упал на холм на другом берегу пруда. Деревья почти полностью сбросили листву, лишь немногие ели сохранили свои темные иглы, ставшие унылыми. Парочка дубов осталась с пучками сухих листьев. Приглушенные цвета на склоне холма были типичны для ноябрьских вечеров в Катскилле, сепия, бежевые и тусклые умбровые оттенки. Неподвижная поверхность пруда напоминала ему стальную сковороду. Этот образ был неприятен. Он поднял чашку с кофе и вернулся в кабинет.

Следующим свидетелем оказался мужчина с квадратным лицом, аккуратно подстриженный и одетый в светло—голубую рубашку, темно—синий галстук и серую куртку со значком в виде флага на лацкане. Он производил впечатление опытного и внимательного свидетеля, хорошо знакомого с атмосферой зала суда. Страйкер попросила его назвать полное имя, звание и свою роль в деле.

Его голос был четким, уверенным и приятным. «Детектив—лейтенант Скотт Дерлик, полиция Рекстона. Я главный следователь по делу об убийстве Леонарда Лермана».

Страйкер выглядела впечатленной. — Вы принимали участие в этом деле от начала до конца?

— Да.

— Вернитесь, пожалуйста, к моменту, когда вы начали участвовать.

— В пятницу утром, после Дня благодарения, в 9,00 нам позвонила Эдриен Лерман. Она была озабочена состоянием отца, от которого не получала вестей с вечера среды. В то время она не раскрыла содержание сообщения и не упоминала о его визите к Зико Слейду.

— Упоминала ли она, где мог находиться её отец в момент звонка?

— Исходя из её слов, она думала, что он где—то к северу от Рекстона, около озера Гарнет.

— Были ли предприняты какие—либо действия на тот момент?

— В качестве любезности мы передали нашим мобильным группам описание мистера Лермана и данные о его автомобиле. Однако отсутствие связи взрослого человека с родственниками не является делом для вмешательства полиции без улик преступления.

— Когда же это переросло в расследование убийства?

— Примерно через сутки после получения сообщения от мисс Лерман к нам обратился охотник, который обнаружил частично зарытое тело на частной территории близ озера Гарнет. Мы не смогли сразу идентифицировать его как Ленни Лермана из—за отсутствия головы и пальцев. Тем не менее, мы нашли совпадение ДНК в базе данных.

— Когда вы сообщили мисс Лерман о смерти её отца, стала ли она более откровенной в отношении его визита к Зико Слейду?

— Да.

— Объяснила ли она свою прежнюю уклончивость?

— Она сказала, что боялась, что правда может привести к юридическим проблемам для её отца. Но теперь, когда он мертв, только одно имеет значение — привлечь его убийцу к ответственности.

— Опишите, пожалуйста, суду, что вы обнаружили, прибыв на место обнаружения тела Ленни Лермана.

— Первое, что я заметил, — это запах. Разлагающееся тело источает ужасные ароматы, — Дерлик замер, услышав недовольный гул в зале присяжных, — Подойдя ближе, я заметил, что тело было похоронено в небольшой могиле, накрытой сосновыми иглами и рыхлой землей, часть которой, возможно, вырыли койоты.

Страйкер поджала губы, — Ясно. Продолжайте.

— Как я уже сказал, самым заметным было отсутствие головы и всех десяти пальцев. Тело также было одето в охотничий камуфляж.

— В этом было что—то особенное?

— Одежда была слишком велика для тела. Рукава и штанины были длинными. В карманах лежали патроны калибра 30—30 и упаковка вяленой оленины.

— Какова была ваша первоначальная интерпретация места происшествия?

— Я считал, что это тело охотника. Но после идентификации Лермана и новой беседы с его дочерью, она сказала, что её отец никогда не охотился, у него не было ни оружия, ни боеприпасов, ни камуфляжа.

— Что вы об этом думаете?

— Я считаю, что это была дымовая завеса — уловка, чтобы завести нас по ложному пути.

Страйкер кивнула, создавая у присяжных впечатление, что она осознает эти ключевые факты вместе с ними.

Очень хорошая актриса, подумал Гурни. Она знала, как наладить важную связь с людьми, от решения которых зависело ее дело.

Страйкер продолжила, —Вы позже нашли дневник в квартире Ленни Лермана — его рукописные записи о событиях, предшествующих его смерти?

— Да, он был спрятан под матрасом.

Страйкер подошла к столу судебного пристава, взяла небольшой блокнот на спирали и принесла его Дерлику, — Пожалуйста, зачитайте вслух некоторые отрывки.

Дерлик раскрыл дневник на первой странице и начал читать.

«24 октября. Вчера встретил Джинго в «Монстре». Не могу выбросить из головы то, что он мне рассказал. Первый вопрос — правда ли это? Думаю, почему бы и нет? Зико избавился от Салли Боунс. Я понимаю, как это могло произойти. Второй вопрос, сколько это стоит? Сто тысяч? Целый миллион?»

Дерлик продолжал перелистывать блокнот, открывая новую страницу для каждой записи.

«27 октября. Делать или нет? Если делать — миллион. Если нет — ничего. У мудака есть деньги. Цена, которую платит мерзавец. Цена Салли Боунс. Надо разобраться. По одной вещи за раз. Сосредоточиться. Нужно поспать».

«2 ноября. Отвёз Эдриен и Сонни на Лейкшор. Пошёл к Поли Бэтсу в бар. Большой Поли! Никто не смеет связываться с Поли Бэтсом!! Объяснил план Эдриен и Сонни. Эйди, как всегда, волнуется. А что, если? А что, если? А что, если? Как и её мать. Сонни молчалив. Но Сонни любит деньги. Теперь у нас будут деньги. Серьёзные деньги!»

«5 ноября. Позвонил Зико и спросил, сколько мне будет стоить забыть всё о Салли Боунс. Я заставил его задуматься».

«6 ноября. Поговорил с Томми Хуксом. Увольняюсь с этой чёртовой работы. Нахожусь здесь за мелочь. Прощай, это дерьмо!»

«13 ноября. Снова позвонил Зико. Сказал ему, что, по—моему, миллион — подходящая сумма, чтобы спасти его дерьмовую задницу. Подержанными двадцатками. Ноющий подонок сказал, что это как два чемодана. Я сказал ему, что мне плевать на чемоданы? У тебя есть десять дней, я ему сказал».

«23 ноября. Позвонил Зико и сказал, что его время истекло, пусть собирает этот чертов миллион. Он ответил, что собрал. Я сказал ему подготовиться к сегодняшнему вечеру и быть одному. Либо я пойду в полицию и пусть весь мир узнает о Салли Боунс».

Дерлик закрыл дневник, — Это была последняя запись.

— Спасибо, детектив. Кстати, вы смогли подтвердить три телефонных звонка, о которых упомянул Ленни?

— Да. В записях телефонной компании отражены три звонка с номера Лермана на номер Слейда, что совпадает с записями в дневнике.

Гурни остановил видео и откинулся на спинку стула. Возможное влияние дневника Лермана на присяжных было неясным. С одной стороны, записи подтверждали ранее данные показания свидетелей о плане вымогательства Лермана, который, как полагала обвинение, был очевидным мотивом Слейда для убийства. В этом смысле записи усиливали историю, которую рассказывала Страйкер. С другой стороны, их содержание могло подорвать ту симпатию к Лерману как к жертве, которую вызвали слёзы Эдриен. Однако фотографии с места преступления еще не были представлены, и они могли возобновить утраченное сочувствие.

Гурни вспомнил, как в начале своей карьеры в полиции Нью—Йорка он столкнулся с серийным убийцей, записывающим свои планы нападения на жертв в блокноте, похожем на тот, что был у Лермана. Консультирующий психолог, работающий над этим делом, объяснил, что написание планов может иметь несколько целей. Одна из них — желание осуществить идею еще до ее реализации. Запись плана на бумаге делает его более реальным и захватывающим. Другая цель — использование уничижительных ярлыков для жертвы, чтобы обвинить её в замышляемом преступлении.

Гурни налил себе еще одну чашку кофе. Пока он ждал, пока напиток настоится, его взгляд задержался на янтарных папоротниках на грядке со спаржей, которые колыхались под порывами ветра. Вспомнив о курятнике, он вспомнил свое обещание проверить еду и воду, и принести курам немного черники. Он сделает это, как только закончит просмотр показаний Скотта Дерлика.

Вернувшись с кофе в кабинет, он продолжил просмотр.

Кэм Страйкер подходила к месту для свидетелей, обращаясь к Дерлику, — Перейдем к дню последнего звонка Ленни Лермана Слейду – дню его последнего путешествия из Каллиопа—Спрингс к домику Слейда в горах к северу от Рекстона. Что вы можете рассказать об этом путешествии?

— Мы извлекли данные GPS с телефона Лермана и перенесли их на карту, — ответил Дерлик.

Страйкер разложила большую жёсткую карту на подставке. Ярко—красная линия представляла собой извивающийся маршрут по второстепенным дорогам от деревни Каллиопа—Спрингс в левом нижнем углу карты до точки выше Рекстона в правом верхнем углу. Вдоль маршрута были отмечены четыре черные звезды с указанием времени.

Дерлик объяснил, что нижняя левая звезда указывает на местоположение квартиры Лермана, а метка 16,25 рядом с ней — время его отъезда. Звезда на середине красной линии соответствовала заправке, где Лерман остановился на шестнадцать минут. Из двух звёзд в верхней части линии, первая указывала на участок, где частная дорога к домику Слейда отходит от общего шоссе, а вторая — на сам домик.

— Эта звезда у поворота к дому Слейда, — продолжил Дерлик, — это место, откуда Лерман звонил своей дочери в 18,46. Следующая звезда, перед домиком, — это последняя точка, с которой телефон Лермана передавал данные о местоположении.

Страйкер указала на последнюю звезду и обратилась к присяжным, — Для Ленни это был конец пути — во многих смыслах.

Следующей свидетельницей Страйкер была Кира Барстоу, что удивило Гурни. Барстоу возглавляла судебно—медицинскую экспертизу по делу Харроу—Хилл и была опытным специалистом, время от времени оказывающим помощь местной полиции. Гурни помнил её как высокую и стройную женщину с живым умом в ярких серых глазах. Работать с ней было замечательно.

Страйкер подошла к трибуне для свидетелей, — Мисс Барстоу, расскажите о вашем участии в деле Лермана.

— Детектив Дерлик позвонил мне примерно через пятнадцать минут после своего прибытия на место. Я находилась на другом конце округа и добиралась туда чуть больше часа. Когда я приехала, детектив завершал допрос охотника, нашедшего тело.

— Страйкер кивнула, — Детектив Дерлик только что провёл нас по маршруту Ленни от Каллиопы Спрингс до домика Зико Слейда. Можете рассказать, что произошло после обнаружения тела в лесу?

— Мы нашли контактную ДНК Лермана на слое сосновых иголок перед домиком, а также следы его крови, — сказала Барстоу, — Деформация сосновых иголок указывала на то, что он либо упал, либо его сбили с ног.

— Страйкер нахмурилась, — Но его тело было найдено в ста ярдах от дома, в лесу. Можете объяснить, как оно там оказалось?

— Скорее всего, Лермана тащили лицом вниз. На земле были следы крови, кусочки кожи и волокна одежды.

— Волокна от камуфляжной формы, в которой обнаружили тело?

— Нет. Это волокна от одежды, в которой он пришел в домик. Мы нашли куртку, рубашку и брюки с ДНК Лермана, зарытые рядом с могилой.

— Произошло ли изменение одежды до того, как…», — Страйкер замялась, — До отсечения головы?

— Да. На первоначальной одежде, на задней части воротника рубашки, было всего несколько капель крови, что указывает на то, что Лермана ударили по затылку перед тем, как его оттащили к могиле. Именно там его и переодели. Мы также установили, что он был ещё жив в момент обезглавливания.

— Откуда это известно?

— Количество крови в могиле показало, что его сердце всё ещё билось, когда топор рассек сосуды на шее.

Страйкер поморщилась, — То есть Ленни тащили по лесу, затащили в ожидавшую его могилу, а затем…?

— Тело было обезглавлено. Позднее, с помощью небольших секаторов, были отсечены пальцы. Минимальное количество крови, выделившейся из культей, указывало на то, что эти действия были совершены уже после смерти.

Присяжные не смогли сдержать тихих звуков отвращения. Страйкер на секунду наклонила голову, закрыв глаза, как будто понимая их чувства. Потом она подняла взгляд и заговорила с ними.

— Сейчас мне нужно показать вам фотографии с места преступления. Их будет трудно смотреть. Но это необходимо.

Она принесла несколько пенопластовых досок, поставила их у стола, где сидели обвиняемые, и одну из них закрепила на мольберте. На этой доске была цветная фотография, спина обезглавленного человека в камуфляжной форме, лежащего в яме. Вокруг отрубленной шеи земля была буро—черной от крови. Руки, без пальцев, были вытянуты и лежали ладонями вниз на земле. На тыльной стороне ладоней и на голени, где штанина была разорвана, виднелись глубокие раны. Страйкер, выждав немного, чтобы присяжные могли осознать увиденное, обратилась к Барстоу с вопросом об этих ранах.

— Большие раны были оставлены зубами койотов. Маленькие рваные раны указывают на действие стервятников. Ещё через неделю от тела ничего не осталось бы. Возможно, пару костей, которые не утащили койоты.

Страйкер поставила на мольберт следующую фотографию — полноразмерное изображение топора и секатора. Она спросила Барстоу, были ли они орудиями убийства и расчленения Ленни Лермана.

Барстоу подтвердила это, добавив, что хотя инструменты были вымыты после преступления, по всей видимости, самим убийцей, следы крови Лермана остались в местах соединения лезвия топора с рукояткой и на оси секатора.

— Мы нашли их в сарае за домиком Слейда, — добавила Барстоу в ответ на уточняющий вопрос Страйкер, — Рядом с лопатой, на которой были обнаружены следы почвы, соответствующие составу почвы на могиле.

— Обнаружили ли вы какие—либо прямые физические доказательства связи между Зико Слейдом и телом Ленни Лермана?

— Да.

— Какие именно?

— На куртке, найденной на теле, была обнаружена контактная ДНК как Ленни Лермана, так и Зико Слейда. ДНК Зико Слейда также была найдено на окурке, найденном рядом с могилой.

— Спасибо, мисс Барстоу. У меня больше нет вопросов.

К трибуне для свидетелей подошёл Маркус Торн, — Мисс Барстоу, удалось ли вам идентифицировать человека, который предположительно сбил Лермана с ног перед домом и утащил его в лес?

— Нет.

— Или того, кто выкопал могилу?

— Нет.

— Ваши тесты подтверждают, что ДНК мистера Слейда попало на камуфляжную куртку в день убийства?

— Нет.

— Возможно ли, что кто—то подбросил окурок с ДНК мистера Слейда в то место, где вы его нашли?

— Да.

— Спасибо, мисс Барстоу. На этом всё.

На краткий миг Страйкер почувствовала желание вернуться к Барстоу и пересмотреть её показания, чтобы смягчить негативное впечатление от её ответов. Но вместо этого она решила вызвать детектива—лейтенанта Скотта Дерлика.

— Детектив, во время ваших показаний вы рассказали нам о маршруте Ленни Лермана от Каллиопы Спрингс до домика Зико Слейда. Он проехал этот путь на своём автомобиле?

— Да, на чёрной «Королле» 2004 года — это подтверждается видеозаписями с двух камер на торговом центре по пути.

— Вы нашли этот автомобиль?

— Да. Три дня спустя нам сообщили о сгоревшем автомобиле в заброшенном карьере, менее чем в миле от дома Слейда. Мы смогли идентифицировать его по VIN—номеру на шасси.

— Вы утверждаете, что он сгорел?

— Да. На месте был найден пустой газовый баллон, что указывает на поджог.

— Вы нашли что—то ещё значимое?

— Ключ на полу рядом с водительским сиденьем, вероятно, выпавший из кармана водителя, управлявшего «Короллой» на пути в карьер.

— Какой это был ключ?

— Ключ от навесного замка.

— Удалось ли вам сопоставить этот ключ с каким—либо конкретным замком?

— Да. Он подошёл к замку на сарае для инструментов Зико Слейда.

— Маркус Торн Роуз заявил за столом защиты,

— Я хотел бы узнать больше о ключе от замка, детектив, —произнес он невинным, непринужденным тоном, — Возможно, его могли подложить в машину, а не выронить из кармана?»

— Никаких доказательств этому нет.

— Так же, как и нет доказательств того, что он выпал из кармана мистера Слейда?

Губы Дерлика дрогнули, но он ничего не ответил.

— Детектив, я хотел бы узнать, располагаете ли вы хоть какими—либо весомыми доказательствами, подтверждающими, что мистер Слейд в момент совершения преступления находился вне дома, совершил убийство, управлял транспортным средством до карьера и затем его поджег?

Дерлик сжал челюсти, — Основываясь на фактах, это единственные разумные выводы.

— Итак, у вас абсолютная уверенность с нулевыми доказательствами. Такая уверенность, которая приводит тысячи невинных людей в тюрьму каждый год.

Страйкер вскочила со стула, — Возражаю! Адвокат искажает статистику и изводит свидетеля!

— Поддерживаю, — произнес Уорц, — Мистер Торн, следующее неуместное замечание будет иметь последствия.

Торн смиренно улыбнулся и поднял руки, как бы признавая своё поражение, — Спасибо, Ваша Честь. Я закончил с этим свидетелем, — Он произнес слово «свидетель» так, будто это было имя какого—то грызуна.

Уорц обратился к Страйкер, — Вы можете продолжить.

— Обвинение завершило свою часть, Ваша Честь.

Уорц кивнул и спросила Торна, готов ли он представить защиту.

— Ваша Честь, я и мой клиент считаем, что не нуждаемся в официальной защите. Мы предпочитаем перейти к заключительному аргументу.

Удивление отразилось на лице Уорца — такое же удивление испытывал и Гурни, осознав, что Слейд не имел алиби, и Торн боялся вызвать его на допрос.

Торн подошёл к присяжным, — Дамы и господа, вы только что стали свидетелями тщательно подготовленного спектакля, в котором случайные фрагменты сомнительных улик были искусно спутаны вместе, чтобы создать впечатление правды. Приходится признать, что обвинение подошло к делу с недюжинной фантазией. Но когда дело доходит до решения основных вопросов – всех тех источников разумных сомнений – оно потерпело крах, — Он покачал головой, — Так много проблем, что трудно понять, с чего начать. Возьмем, к примеру, Лермана. Был ли он неуклюжим дураком, выставляющим свой глупый план на показ? Или же он был расчетливым шантажистом? Нельзя быть и тем, и другим. Но прокурор хочет, чтобы вы проигнорировали это противоречие.

— Обвинение представило карту с яркой красной линией, показывающей его маршрут — чтобы доказывать что? Что Лерман подъехал к дому Слейда? Но это не имеет ничего общего с важнейшим вопросом, кто убил его после этого?

— С отчаянием пытаясь связать мистера Слейда с убийством, обвинение упоминает следы контактной ДНК на камуфляжной куртке и окурке. Однако ключевые факты были явно проигнорированы. Мы слышали, что ДНК на камуфляжной одежде совпадает с ДНК мистера Слейда, но не уточнили, насколько это совпадение точно. Это было девяносто процентов? Восемьдесят? Семьдесят? Меньше? Мы не знаем, потому что этой информации нам не предоставили. Что касается окурка, не мог ли мистер Слейд оставить несколько окурков у себя дома, а настоящий убийца подобрать один и положить его у могилы, чтобы создать ложное впечатление, аналогичное тому, которое обвинение пытается вам представить?

— Возражаю! — воскликнула Страйкер, — Это клеветнические домыслы касательно мотивов обвинения.

Уорц глубоко вздохнул, — Защитник зашёл слишком далеко. Тем не менее, я склонен отклонить это возражение, чтобы предоставить максимальную свободу для заключительных аргументов.

— Я благодарю за понимание, Ваша честь, — сказал Торн, вновь обратившись к присяжным.

— За свою долголетнюю адвокатскую практику я редко встречал дела с таким количеством обоснованных сомнений. Особенно учитывая, что полиция не исследовала другие правдоподобные версии убийства. Разве им не пришло в голову, что публичное хвастовство Лермана о его планах вымогательства у мистера Слейда может быть идеальным прикрытием для его же врага, который смог бы отследить его и убить? А как насчёт полиса страхования жизни Лермана на миллион долларов? Прокурор упомянул об этом в своем вступительном слове, но я не слышал ни слова об этом от детектива Дерлика, хотя «следить за деньгами» — ключевой принцип любой надлежащей следственной процедуры. Столько таких вопросов ещё предстоит решить. Столько вопросов без ответов.

Торн на мгновение остановился, встретив взгляды каждого из присяжных. «В условиях этой массы обоснованных сомнений закон требует, чтобы вы оправдали подсудимого».

После короткой паузы Уорц спросил у Страйкер, — Вы готовы к заключительным аргументам?

— Да, Ваша Честь, — Успокоившись, она направилась к присяжным.

— Обоснованные сомнения, — Она чётко произнесла эту фразу, — Если бы я заявила вам, что небо голубое, уверена, мистер Торн смог бы назвать множество причин, по которым вы должны усомниться в этом простом факте. Но ни одна из них не будет разумной. Создавать пелену сомнений и путаницы, заставляя вас сомневаться, действительно ли небо голубое, – именно за это получают зарплату адвокаты защиты.

Торн недовольно покачал головой, выдавая усталость, — Возражаю, Ваша Честь. Это абсурд.

— Отклонено, — ответил Уорц, — Я предоставляю прокурору такую же свободу действий, как и вам.

Страйкер взглянула на Торна, как бы понимая, что он в ловушке, и продолжила, — Суть обоснованных сомнений заключается в их обоснованности. Отвлекающие вопросы и нелепые предположения защиты далеки от рациональных. Адвокат размахивает термином «сомнение», как если бы это была волшебная пыльца, способная заставить улики испариться.

Страйкер сделала паузу, прежде чем продолжить, — Это момент в судебном процессе, когда прокурор обычно рассматривает все ключевые доказательства и объясняет, как они взаимосвязаны. Но, на мой взгляд, вам не нужно это повторять. Дело настолько простое, что я могу выразить его одной фразой, «Бедняк решил, что сможет выудить состояние у богача, не понимая, насколько безжалостен этот богач».

Она подошла к присяжным и тихо произнесла, — Ленни Лерман не понимал, на что способен Зико Слейд. Но вы это знаете. Вы это понимаете, потому что видели фотографию его изуродованного тела — образ, который никто из нас не забудет — образ, который подтверждает ваш долг признать этого человека виновным в преднамеренном убийстве.

Когда Мадлен вернулась домой из Центра кризисного психического здоровья, Гурни уже дважды пересмотрел видеозапись судебного разбирательства, дойдя до окончательного вердикта присяжных, виновен в убийстве первой степени.

Переодевшись, Мадлен поинтересовалась курами. Не желая признаваться, что забыла о них, Гурни надел куртку, взял мешок с кормом из подсобного помещения и, пробираясь через пронизывающий ветер, пошел к курятнику.

Пять кур клевали рассыпанную дробленую кукурузу на огороженном участке. Войдя в курятник, Гурни убедился, что там довольно чисто, в воздухе чувствовался запах соломы, разбросанной по полу и в гнездах. Он нашел два свежих коричневых яйца и убрал их в карманы. Затем наполнил кормушки и проверил поилку, которая была наполовину полной и требовала заполнения не раньше, чем через день—два. Вернувшись в дом, он положил яйца на кухонный островок, где Мадлен промывала салат в дуршлаге.

— Я думала, сначала займемся салатом, — заметила она, вытирая его бумажными полотенцами, — Что, все в порядке?

— Да, все хорошо.

— Ты накрывай на стол, а я сделаю заправку.

— Он убрал со стола две книги, которые она читала — одну о истории виолончели и другую о жизни улиток — чтобы освободить место для посуды.

Когда салаты были почти готовы, Мадлен задала вопрос, который Гурни и ожидал, что он думает о суде?

Он положил вилку на край тарелки, — С точки зрения обвинения впечатляюще. Доказательства против Слейда были неопровержимыми, за исключением нескольких незначительных моментов. Защита не смогла их опровергнуть. Более того, официальной защиты даже не было.

— Есть ли шанс на апелляцию?

— Гурни покачал головой, — Я даже удивлён, что дело дошло до суда. Такие дела с однобокой доказательной базой обычно заканчиваются признанием вины в обмен на смягчение, — Ему хотелось позвонить адвокату Слейда и уточнить этот момент.

Мадлен нахмурилась и проткнула вилку в виноградину.

— Если бы у адвоката были доказательства, — продолжал Гурни, — я не понимаю, почему он их не представил.

— Если тебе так интересно, то почему бы тебе самому не позвонить и не уточнить?, — ответила она с лёгким напряжением в голосе. Вскоре она встала, убрала со стола, произнесла, что устала, и ушла спать.

После нескольких минут раздумий в одиночестве, Гурни направился в кабинет и позвонил Маркусу Торну.

Маркус Торн жил в скромной, но престижной деревушке Клэйборн. Путь к большому белому дому в колониальном стиле, утопающему в цветниках, пролегал через обширные заросли горных лавров, рододендронов и могучих вековых дубов, завершаясь на гравийной площадке.

Едва выйдя из машины, Гурни с удивлением услышал, как его окликнули по имени. Обернувшись, он увидел мужчину, приветственно машущего рукой из—за угла каменного дома. Маркус Торн был одет в полевой жакет, коричневые вельветовые брюки и кепку из твида. Гурни отметил, что тот производил впечатление знатного охотника, которому для завершения картины не хватало лишь дорогого ружья.

Гурни пересёк широкий участок свежескошенной травы.

— Спасибо, что так быстро согласились встретиться, — сказал он, пожимая руку невысокому мужчине.

— Мой офис находится в городской черте, — ответил Торн, ведя Гурни мимо маленького пруда, — Я подумал, что нам будет удобнее поговорить здесь, чем в городе.

Внешне коттедж напоминал дома, построенные в восемнадцатом веке, но внутри только грубо обработанные деревянные балки и камин из плитняка намекали на это время. Остальная часть комнаты была выполнена в строгом, современном минималистском стиле, с преобладанием стеклянных стен, выходящих к пруду, окружённому осенними травами.

Торн снял куртку и кепку, перебросив их на диван у камина. На нём была идеально сидящая рыжевато—коричневая рубашка. Легкая ветровка так и осталась на Гурни.

— Раньше здесь жили утки, — сказал Торн, махнув рукой в сторону пруда, — Но они уже отправились на юг. А вот эти назойливые гуси остались, моя жена их кормит.

— Присаживайтесь.

Он сел на пластиковую конструкцию, напоминающую стул, Гурни последовал его примеру, примостившись на другом конце геометрического предмета, который, вероятно, служил журнальным столиком.

— Так, мистер Гурни, чем могу помочь?, — спросил Торн с безразличным выражением на лице.

По дороге из Уолнат—Кроссинг, которая заняла два часа, Гурни размышлял над формулировкой своих вопросов, но небрежность Торна подтолкнула его к более прямолинейному подходу, — Почему ваша защита Слейда оказалась такой неудачной?

Торн улыбнулся туманной адвокатской улыбкой, — Если вы хотите знать, почему присяжные вынесли обвинительный вердикт, ответ прост, им не понравился Слейд.

— Это мало о чем говорит.

— Торн взглянул на потолок с балками, — Нас преследовали неблагоприятные обстоятельства.

— Какие именно?

— Зико, чей талант, красота и обаяние были легендарны, никогда не испытывал трудностей. Но присяжные, предвзято настроенные против него, вынесли обвинительный приговор, едва увидев его. Чтобы изменить их решение, потребовались бы убедительные доказательства.…

Его речь прервал звук телефона, который он достал из нагрудного кармана. Выражение его лица изменилось, он набрал короткий ответ с агрессивным блеском в глазах, после чего убрал телефон обратно.

— На чем я остановился?

— Присяжные возненавидели Слейда с первого взгляда.

— Действительно. Но особая сложность заключалась в том, что главной свидетельницей против Слейда была жертва убийства. План Лермана, о котором он не оставил сомнений, создал для Слейда идеальный мотив для убийства. Лерман подъехал к дому Слейда, когда тот был там один — без алиби. Доказательства были ясными и конкретными, а выступление Страйкер — несомненным.

— Вы не смогли придумать альтернативную версию?

Торн покачал головой, — Чтобы предложить альтернативу, нужны факты, а их не было. В противном случае, это только усилило бы версию обвинения. К тому же, полиция нашла предметы, использованные при совершении преступления, а присяжные любят кровавые детали, — Торн показал холодную улыбку, — Когда речь заходит о кровавом оружии, трудно превзойти топор.

— Почему не было свидетелей защиты?

— Это дало бы возможность обвинению вызвать свидетелей, ставящих под сомнение добропорядочность Слейда, и это было бы ужасно.

Гурни кивнул, — Домик Слейда — это ведь не его основное место жительства?

— У него есть ферма в округе Датчесс и квартира в городе, где он до убийства проводил большую часть времени.

— Почему он оказался в домике в день убийства?

— Это было накануне Дня благодарения. Он отправился туда утром, чтобы подготовить большой ужин на следующий день.

— Ужин действительно состоялся?

— Состоялся.

— Вы общались с гостями?

— Конечно.

— Как они охарактеризовали эмоциональное состояние Слейда?

— Спокойным и приятным, но это не помогло нашему делу. Умный прокурор вроде Страйкер мог бы убедить присяжных, что спокойствие Слейда было лишь фасадом психопата.

Гурни не мог это оспорить. Присяжные ненавидели спокойных убийц, — Кстати, о Страйкер, вы знаете, почему она вызвала на допрос дочь Лермана, Эдриен, а не её брата, Сонни?

Торн невесело усмехнулся, — Дочь — это автоматическая симпатия присяжных. Милая и эмоциональная. А Сонни, наоборот, — откровенный проходимец. Он провел два года за решеткой за нападение на полицейского и сейчас на условно—досрочном освобождении. Скользкий, как его отец, и ещё более вспыльчивый».

Гурни откинулся на спинку сиденья и уставился в окно, в то время как оса, вяло ползая по стеклу, напоминала о холоде. Торн наполовину вытащил телефон из кармана рубашки и многозначительно взглянул на часы.

— У меня есть ещё пара вопросов, — сказал Гурни, — Учитывая ситуацию с вашим клиентом, вы, наверное, рассматривали возможность сделки с прокурором?

— Я рекомендовал это. Но Слейд отказался. Он заявил, что не собирается признаваться в преступлении, которого не совершал, и не готов лгать. Таким образом, вместо 15—20 лет, которые я мог бы для него выпросить, он теперь может получить 30 лет или даже пожизненное, — Торн улыбнулся, — Принципы. Они могут дорого стоить, — Он сделал паузу, — Так в чем же ваша игра, мистер Гурни?

— Вы имеете в виду, зачем я этим занимаюсь? Эмма Мартин попросила меня найти в деле слабые места, которые можно будет использовать.

Торн хрипло рассмеялся и покачал головой.

—Думаете, я зря трачу время?

— В почасовой работе нет места для пустой траты времени.

— А как насчет поиска слабостей в деле? Слабостей, которые можно использовать для успешной апелляции?

— Вряд ли. Пересмотр дела в результате апелляции не сможет стереть неприятное прошлое Слейда.

Он снова взглянул на телефон, прежде чем продолжать, — Позвольте мне рассказать короткую историю о присяжных. Много лет назад, когда я практиковал юриспруденцию в Южной Калифорнии, я столкнулся с громким делом об ограблении и убийстве.

— На курьера, перевозившего драгоценности, напали в подземной парковке, где у него украли кейс с изумрудами на сумму около трех миллионов. Его ударили по лицу и застрелили парковщика, а группа из трех человек скрылась с добычей.

— Но, по словам курьера, только двое нападавших были в масках. Курьер без труда узнал водителя, поскольку тот не скрывал своего лица и был тем человеком, который следил за ним на прошлой неделе. Курьер даже предоставил полиции фотографию этого человека, которую сделал на улице. Более того, он узнал номер машины, на которой они скрылись, и она оказалась зарегистрированной на преступника, который, как говорили, занимался торговлей драгоценностями и отмыванием денег.

— У этого человека не было алиби, а водитель оказался одним из его подручных. Кстати, курьер был отставным полицейским с безупречной репутацией и сильно похож на Тома Хэнкса. Я представлял интересы этого преступника.

Торн сделал паузу, словно проверяя, понимает ли Гурни его слова, прежде чем продолжить, — Удивительно, но окружной прокурор предложил моему клиенту приемлемую сделку о признании вины. Учитывая нашу уязвимость, я настоятельно рекомендовал ему согласиться. Но он отказался, настаивая, что его подставил деловой соперник по имени Джимми Пескин. Он разрешил мне провести частное расследование, чтобы выяснить правду, и я это сделал.

Торн, казалось, с гордостью продолжал, — История была связана с сыном курьера, который устроился в престижную юридическую фирму в Лос—Анджелесе. Проблема заключалась в том, что он страдал от зависимости к азартным играм, кокаину и проституткам.

— Долги на сумму четыреста тысяч долларов заставляли его искать деньги у мафиози, который угрожал опубликовать компромат. Парень обратился к отцу за помощью. Отец—курьер, связался с конкурентом, известным своей готовностью к сделкам.

— Идея похищения драгоценностей, с последующим разделом прибыли пополам, исходила от курьера, который обратился к Пескину, и даже посоветовал сломать себе нос, дабы отвлечь подозрения от себя.

— Сначала Пескин хотел 70%, но согласился на 50% при условии, что курьер даст показания против моего клиента, предоставив фальшивые документы, номер машины и нелепые рассказы о том, что водитель за ним следил. Мы не могли доказать ничего из этого, так как вся информация была из вторых рук и основана на слухах, но она выглядела довольно правдоподобно.

Торн бросил быстрый взгляд на Гурни, — Как вы думаете, как сработала наша альтернативная версия?

Гурни пожал плечами, — Это зависит от того, насколько убедительно вы ее представили и насколько искусно прокурор ее опроверг.

Торн холодно усмехнулся, — Наша защита включала всю возможную информацию о Пескине, чтобы создать классический пример разумного сомнения. На самом деле, судебные репортёры и наблюдатели отметили, что наша версия смотрелась намного более убедительно, чем версия обвинения. Это был капкан, замаскированный от посторонних глаз, по сути — обвинительный акт против Джимми Пескина.

Гурни предвкушал дальнейшее развитие событий, — Но…?

— Но, к сожалению, присяжные признали моего клиента виновным по всем пунктам обвинения, в вооруженном ограблении, в убийстве при совершении тяжкого преступления, из—за которого погиб парковщик, и в еще полудюжине абсурдных обвинений. Знаете почему? Всё просто. Даже лучшая защита не имеет значения, если присяжные ненавидят вашего клиента.

— Вы уверены, что они вынесли ошибочный вердикт?

— После того как мой клиент попал за решетку, он организовав убийство Джимми Пескина. Расплата за подставу.

После минуты молчания, когда Торн, кажется, наслаждался напряжением, он поднял руки, словно говоря, — Закончили?

— И последний вопрос, есть ли у вас какие—нибудь важные наблюдения по Зико Слейду?

Торн глубоко вздохнул и медленно выдохнул, — У меня никогда не было невиновного клиента с таким количеством улик против него. С другой стороны, у меня никогда не было виновного клиента, который казался бы таким открытым. Например, его подписанное соглашение о невиновности, позволяющее нам вести этот разговор. Оно совсем не ограничивает меня в том, чем я могу делиться с вами.

— То есть факты указывают на его вину, а его поведение — на невиновность?

— Невиновен или бредит. Он абсолютно равнодушен. Когда я недавно навестил его в этой ужасной тюрьме, он шутил о моем галстуке». Торн еще раз проверил телефон, затем поднялся со стула с заметным воодушевлением, как будто ему нравилось казаться занятым, — Удачи в поисках этих неуловимых слабых мест.

Он направился к двери, но остановился и обернулся к Гурни с холодным блеском в глазах, — Дайте знать, если найдете голову Лермана в одном из них.

Гурни уезжал из утонченной атмосферы Клэйборна, вступая в более мрачную и суровую обстановку северного Нью—Йорка, по дороге он заметил Starbucks в небольшом торговом центре. Это мгновенно вызвало у него желание выпить двойной эспрессо, и он заехал на почти пустую парковку.

Проверив телефон на наличие сообщений в ожидании заказа, он заметил, что забыл поздравить Кайла с днем рождения. Ругая себя, он понимал, что должен это сделать, прежде чем мысль улетучится из головы. Вместо того чтобы отложить, он решил позвонить, как только получит кофе и что—нибудь перекусит.

Вернувшись в машину с бубликом и стаканом кофе, Гурни достал телефон. Едва он начал искать Кайла в контактах, как тут же раздался звонок. Номер был незнакомым, но он всё же ответил.

— Гурни, слушаю.

— Вы завершили встречу с Маркусом Торном?

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, чей это спокойный голос.

— Привет, Эмма. Как вы узнали, что я встречаюсь с Торном?

— Я экстрасенс.

Гурни не ответил, он не был уверен, шутит ли она.

— Эдриен Лерман согласилась с вами встретиться».

— Простите, что?

— Она живёт в Уинстоне, недалеко от Клейборна. Знаете, где это?

Гурни прочистил горло, — В общем—то, да, но…

— Отлично. Она сегодня свободна и будет вас ждать. Я отправлю вам адрес.

Она разорвала связь. Через минуту пришло сообщение, «Морей Корт, 5, кв. 8».

Гурни откусил еще кусок бублика и допил кофе. Бублик был не доеденным, но он выбросил остатки в небольшой мусорный пакет, который держал под бардачком — корица вызывала у него изжогу.

Уинстон оказался одним из тех северных городов, которые после краха молочного животноводства пытались выжить, превратившись в центр антиквариата, предлагая свои обыденные реликвии приезжим на выходные, которые рассматривали ржавые грабли и помятые молочные ведра как произведения искусства. Главная улица была усеяна магазинами с такими названиями, как «Небесная свинья», «Голубая кряква» и «Улыбающаяся корова».

Дом номер 5 на Морей—Корт был внушительным викторианским зданием с двумя входами, разделенным на квартиры на верхнем и нижнем этажах. Крыльцо скрывали заросшие рододендроны, а на подъездной дорожке стояли две машины. Гурни припарковался в нескольких метрах от дома.

Первым, что бросилось ему в глаза при выходе из автомобиля, была сырость в воздухе. Вторым — кислотно—зеленый «Корвет», выделяющийся среди «Субару» и «Тойот» дальше по улице. Третьим — высокий, крепкий молодой человек, который шел ему навстречу. Несмотря на погоду, он был одет довольно легкомысленно, обтягивающая желтая футболка, шёлковые бежевые брюки и модные лоферы. Его аккуратно уложенные волосы выделялись стрижкой, а маленькие темные глаза и толстая шея были украшены татуировками.

Ритм его шагов насторожил Гурни. Приняв устойчивое положение, он направил взгляд на солнечное сплетение молодого человека, зная, что это уязвимая точка, и отслеживая любые движения, которые могли бы предвещать нападение.

Молодой человек остановился на границе личного пространства Гурни, — Хочешь дружеского совета? Не вмешивайся в наши дела.

Гурни не ответил.

— Слышишь, что я говорю? Ты, черт возьми, глухой?, — Его голос становился всё громче.

— Мне кажется, ты совершаешь ошибку, — тихо произнес Гурни.

— Ошибку совершаешь ты, ублюдок. Не вмешивайся в наши дела.

Это подтвердило его предположение о том, что это Сонни Лерман, брат Эдриен, — Ты мне мешаешь. Пожалуйста, отойди.

Темные глазки яростно расширились, — А что, если я наступлю тебе на лицо?

Гурни вздохнул, — Ты же не хочешь нарушить условия своего условно—досрочного освобождения, Сонни? Сесть обратно в тюрьму на год?

— Это не нарушение, черт возьми. Я просто говорю, держись подальше от моей сестры. Иначе тебе придется ответить за последствия своих поступков, любопытный ублюдок.

С внушительного дома номер пять раздался громкий голос, — Эй, ребята, что тут происходит?

На крыльце стоял крепкий седовласый мужчина с красным лицом, который напоминал отставного полицейского. Он держал дубинку, прижатую к ноге.

Сонни, неуверенно взглянув на него, сказал, — Ничего. Всё в порядке, — Он резко развернулся и направился к кислотно—зеленому «Корвету». Открыв дверь, он крикнул Гурни, — Если ты будешь со мной связываться, у тебя будут серьезные проблемы. У меня есть родственник, с которым ты точно не хочешь пересекаться! Запомни это, придурок!

Гурни позвонил в квартиру 8, и вскоре ему открыли. Свет от одинокого потолочного светильника едва освещал лестницу, покрытую ковром

— Поднимайтесь, я буду с вами через минуту, — раздался женский голос с третьего этажа.

Лестница скрипела под ногами, а в воздухе витал неприятный запах.

Поднявшись, он увидел перед собой кухню—столовую. Справа находилась гостиная с голым деревянным полом. Слева же виднелся коридор с тремя распахнутыми дверями, за которыми, как он догадался, находились ванная и две спальни. Источником запаха, который он почувствовал при подъеме, вероятно, было мяуканье нескольких кошек, доносившееся из одной из комнат.

— Вы кошатник, мистер Гурни?, — спросила женщина, вышедшая из коридора. Она производила впечатление статной женщины, излучающей мягкость. Серый спортивный костюм подчёркивал её фигуру. Гурни узнал ту же грустную улыбку, полную разочарованного оптимизма, которую видел на судебном видео.

— Не уверен, но мне нравится за ними наблюдать, —ответил он.

— Я пытаюсь найти постоянный дом для котят. Если вы знаете кого—нибудь, кому это может быть интересно…, — Ее голос затих, — Заходите, присаживайтесь.

Гурни сел за старый пластиковый стол.

— Я видела, что случилось на улице. Мне очень жаль. Сонни бывает… возбудимым.

— Вы сказали ему, что я приду?

— Я стараюсь быть открытой во всем. Но не ожидала такой реакции от него.

— Есть идеи, почему он так себя повел?

— Она издала звук, который мог бы быть невеселым смешком, — Я только сказала ему, что Эмма Мартин сообщила мне, что вы пересматриваете дело, надеясь найти основания для апелляции.

— Он казался сдержанным, но как только он начинает себя накручивать, его дальнейшие действия становятся совершенно непредсказуемыми. Может, он вспомнил о Говарде Мэнксе, юристе страховой компании, который, как мне кажется, делал всё, чтобы мы не получили деньги. Для Сонни деньги — это единственное, что он получил от отца. Как будто Мэнкс намекал, что мы убили нашего отца из—за страховки. Какой человек убьет собственного отца ради денег? Насколько больным нужно быть, чтобы так поступить?, — Она закрыла глаза и прижала пальцы к щекам.

— Все в порядке?, — спросил Гурни.

— Больной зуб. Боль то появляется, то исчезает, — Она открыла глаза и опустила руку, — Мне нужно к стоматологу, но времени вечно не хватает, хоспис, кошки, Сонни…, — Она рассеянно взглянула на кухню и продолжила с натянутой улыбкой, — Большинство моих проблем — это дары, а не проблемы. Быть занятым — значит быть полезным, не так ли? Быть полезным — это благословение. Так что всё зависит от того, как на это смотреть, — Она выдавила улыбку, — Эмма сказала, что у вас есть вопросы.

— Начну с того, что пришло мне в голову во время просмотра записи с суда. Как вы думаете, почему ваш отец рассказал своему боссу о планируемых схемах заработка?

Она сглотнула, и в ее глазах засияли слёзы, — Когда он говорил об этом нам с Сонни в ресторане, я понятия не имела, что он делился этим с кем—то ещё. Даже не уверена, что поверила его словам. Но, когда окружной прокурор сообщила мне, что он сказал мистеру Казо, я не удивилась. Я знала, что Ленни нравилось, когда о нём думали, как о причастном к чему—то важному, особенно если это связано с такой знаменитостью, как Зико Слейд. Он всегда стремился к уважению. Это было для него очень важно. Он был одержим желанием нравиться другим и постоянно искал одобрения, прибегая к неверным способам.

Она грустно покачала головой, — Он стремился соответствовать ожиданиям самого авторитетного человека в окружении. У него не было своего веса, центра, направления. Он отчаянно нуждался в одобрении, особенно от Сонни, — Слеза скатилась по её щеке. Она вытерла её салфеткой, взятой из деревянной подставки на столе.

— Извините, — произнесла она, — У вас есть ещё вопросы?

— Когда ваш брат подошёл ко мне на улице, он говорил о каком—то мерзком типе. Вам что—нибудь известно об этом?

Она шмыгнула носом, — Каждый раз, когда Ленни выпивал, он начинал намекать, что у нас есть троюродный брат, который работает на мафию — то русскую, то албанскую. История всегда менялась. Мне это казалось выдумкой, но Сонни это воспринимал серьезно. У Сонни и Ленни много общего. В основном, в фантазиях. Забавно, как иногда у людей столько общего, что они не могут терпеть друг друга, — Она смотрела на Гурни, но в её голове, казалось, крутятся печальные воспоминания.

— Минуту назад вы сказали, что не уверены, что не поверили тому, что сказал вам отец в ресторане. Почему?

— Вымогательство — это просто не похоже на него.

— Объясните.

— Это было слишком агрессивно.

— Это было совсем не в его стиле?

— Да, определенно.

После минуты молчания он встал из—за стола и поблагодарил её за уделённое время.

Она подняла руку, — Прежде чем вы уйдете, я хотела бы вас кое о чем спросить. Я об этом не перестаю думать с того момента, как узнала о найденном тела моего отца. Я не могла заставить себя задать этот вопрос.

Он ждал, готовый к любому развитию.

Она прикусила губу, — Вы знаете… был ли он жив… когда ему отрезали пальцы?

Гурни вспомнил о показаниях Барстоу о том, что на культях пальцев было только небольшое кровотечение, указывающее на отсутствие сердечной деятельности.

— Нет, Эдриен. В тот момент он уже был мертв.

Она откинулась назад с долгим вздохом, будто почувствовала облегчение.

— Спасибо. Мне было невыносимо думать, что он был в сознании.

На полдороге между Уинстоном и Уолнат—Кроссингом начался дождь, перешедший от мороси к ливню, который затуманил все вокруг. Он съехал на обочину у заброшенного коровьего пастбища.

Ожидая, когда ливень утихнет, он всё более ощущал тревожное чувство, возникшее во время конфронтации с Сонни и усилившееся в разговоре с Эдриен. В эмоциональном состоянии семьи Лерман было что—то тревожное, связанное с чем—то «нетипичным» для Ленни. Прежде чем он успел вспомнить всё, что было сказано, его прервал звонок Мадлен.

— Просто интересно, говорил ли ты уже с Кайлом.

Напоминание оказалось для него как удар в солнечное сплетение, — Ещё нет.

— День благодарения на следующей неделе. Было бы неплохо пригласить его, не так ли?

Они сидели за сосновым столом рядом с французскими дверями. Чуть за полдень. Иней на террасе наконец растаял, и плиты из голубого камня потемнели. Серое ноябрьское небо придавало пастбищу унылый вид. Они только что завершили тихий обед, и Мадлен смотрела на Гурни поверх края своей чашки с мятным чаем.

— Итак, — спросила она, — Когда ты мне расскажешь об этом?

— О чем именно? — Ответил он.

— Она опустила чашку, — Вчера ты говорил с Маркусом Торном, а потом с Эдриен Лерман. Ты вернулся домой нахмуренным и почти не произнес ни слова за весь вечер. То же самое было и сегодня утром. Очевидно, ты с чем—то борешься.

— Меня просто что—то беспокоит. Наверное, погода, — Ответил он.

Она кивнула, её лицо оставалось внимательным, но в остальном нечитаемым.

Через некоторое время он откашлялся, — Те несоответствия, о которых ты упоминала и которые я хорошо замечаю? Некоторые незначительные моменты всплыли.

— Ты можешь указать на них Эмме.

— И потом уйти?

— Да.

Он медленно кивнул, подыскивая правильные слова для следующего вопроса, — Мэдди, у меня есть ощущение, что я должен ответить на просьбу Эммы, но при этом дать ей лишь малую часть того, что она хочет. Я знаю, что она твоя подруга, или была ею, но, если ты так сильно убеждена, что я поступаю неправильно, может, стоило просто не открывать ей дверь?»

— Дэвид, ради всего святого, почему ты так раздуваешь из мухи слона?

— Ты же знаешь, что я умею замечать несоответствия? Так вот, сейчас я замечаю одно. Эмма сказала тебе, что хочет поговорить со мной об убийстве. Об убийстве. Но вместо того, чтобы сказать «нет», ссылаясь на недавний инцидент, который делает это плохой идеей, ты ответила: — Конечно, заходи. — И то, что ты была дружелюбна в прошлом, не объясняет твой ответ. Что ты мне не рассказываешь?

Мадлен так долго молча смотрела на свою пустую тарелку, что он потерял надежду получить ответ. Затем она заговорила прерывистым голосом.

— Я хотела, чтобы ты… сначала занялся этим делом… потому что чувствовала, что это правильно… из—за того, что Эмма сделала… для нас.

— Для нас?

— Это было, когда тебя похоронили в том ужасном деле об убийстве с подоплекой инцеста… много лет назад… из—за которого ты связалась с Джеком Хардвиком. Тебя никогда не было дома. Иногда было тело, но никогда разума. Это дело тянулось бесконечно. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой. Я полностью теряла надежду, что ты когда—либо снова будешь рядом. Я думала, что брак не должен быть таким. Даже моя работа в клинике казалась пустой. Как я могла помогать клиентам, которые переживали депрессию и чувствовали, что жизнь не имеет смысла, если я сама чувствовала то же самое? Я не ощущала связи ни с тобой, ни с кем—либо другим. Постоянно задавала себе вопрос, что я делаю со своей жизнью? Я думала, может быть... — Ее голос затих. Она закрыла глаза, и её челюсти напряглись. Прошло несколько секунд. Когда она открыла глаза, взгляд был прикован к центру стола.

— Я думала, что, может быть, если начну всё сначала, это станет способом выбраться из ямы. Я не видела другого варианта. Мне нужно было начать всё заново. Уехать. Начать абсолютно новую жизнь. Но я чувствовала себя парализованной.

Встревоженный её откровением, Гурни пытался вспомнить о своих ощущениях в то время, но ему приходили на ум только детали этого дела.

Она продолжила: — Я не была близка с Эммой, но она поняла, что мне не хватает поддержки, и предложила поговорить, если я захочу. Я понятия не имею, сколько я говорила и о чем. Когда я закончила, она улыбнулась. Это была самая теплая и утешительная улыбка, которую я когда—либо видела. И я помню, что и как она сказала — не только слова, но и интонацию. Она вложила в них силу.

— Она сказала, что ты хороший человек. Посоветовала мне быть терпеливой… внимательной… доверять тебе… и что наша совместная жизнь будет прекрасной.

— И всё?

— И всё. Но эта улыбка… тот голос… словно они обращались к жизни во мне, которую никто прежде не замечал.

Гурни не находил слов.

— Поэтому, — Продолжала Мадлен, — Основываясь на том, что она сделала — вытащила меня из того психического ада, в котором я была, фактически спасла наш брак, — я чувствовала, что помочь ей, хотя бы немного, будет правильно.

Он молчал, пытаясь осмыслить то, что только что услышал — словно произошел замедленный взрыв.

Час спустя, сидя в одиночестве за столом в кабинете, он все еще был в замешательстве. Внезапное переосмысление его прошлого не было похоже на рухнувший карточный домик, но земля вокруг него определенно дрогнула. Мадлен была на грани ухода от него, и это осознание тревожило его. Не менее тревожным было то, что он был настолько нечувствителен к глубине её горя, что даже не догадывался о возможном разрыве их брака.

Смотря из окна кабинета на склон холма, он заметил её в лыжной куртке цвета фуксии, идущую по скошенной полосе, отделяющей заросшее пастбище от леса. Она искала утешение в природе и в физической активности, наслаждаясь красотой окружающей природы. В отличие от неё, он находил спокойствие, решая головоломки, поворачивая их так и так, пока не находил разгадку. Даже сейчас он чувствовал, что его мозг воспринимает брак и собственное незнание о его хрупкости как загадку, которую нужно решить. Погруженный в свои мысли, он встал со стула, и ему пришло в голову, что, пожалуй, стоит подумать о том, чтобы учесть предпочтение Мадлен проводить время на свежем воздухе...

В этот момент его размышления прервал звонок. По одному из этих странных совпадений, на экране было имя Эммы Мартина.

— Эмма. Рад, что ты позвонила. Я думаю, нам нужно поговорить.

— Потому что Мадлен хочет, чтобы ты прекратил это дело?

— Ты говорила с ней?

— Нет. Просто я могу представить, каково ей сейчас.

— На это есть серьезные причины. Дело в том, что Харроу—Хилл в итоге сделало нас обоих мишенями для маньяка—убийцы, который вскоре добавил нас в список своих жертв. Это оказало на нас сильное воздействие. Я бы не хотел снова подвергать нас такому риску...

— Это последнее, чего хочет Мадлен», — ответила Эмма. — Это также последнее, чего хочу я. Дело не в том, чтобы ты стал бойцом на передовой. Речь идёт о том, чтобы ты спокойно и уверенно оценил имеющиеся факты и нашел лазейку в версии обвинения. Я имею в виду испытание, к которому твой разум приспособлен, а не физическое противостояние.

Гурни помолчал.

Эмма добавила: — Если даже такая ограниченная перспектива беспокоит Мадлен, мы можем расстаться прямо сейчас. Это будет твое решение.

Он снова не ответил.

— Позволь мне сделать предложение, — сказала Эмма. — Поговори с Зико. Он может знать ключ к истине, но даже не подозревать об этом, потому что ему не задали нужные вопросы нужные люди.

Последние слова она произнесла с абсолютной уверенностью в том, что Гурни — тот самый человек.

— Ты предлагаешь мне навестить его в Аттике?

— Это займет один день твоей жизни. Я планировал навестить его завтра, но ты можешь занять моё место. Думаю, это будет интересно.

Гурни отправился в путь в девять утра следующего дня. Судя по Google Картам, поездка от Уолнат—Кроссинг до тюрьмы строгого режима в деревне Аттика займет четыре часа.

Первый час его путь пролегал через покрытые инеем западные предгорья Катскилла и далее через ряд живописных долин, время от времени усеянных заброшенными коммерческими зданиями. Небольшие стада коров неподвижно стояли на грязных пастбищах или рылись в стогах сена на открытых склонах холмов. Фермерские дома и хозяйственные постройки нуждались в перекраске, старые трактора и покосившиеся силосные башни напоминали о потерянном сельскохозяйственном наследии региона. Его маршрут пролегал и мимо относительно благополучных районов — пригородов университетских городков, где были ухоженные дома и аккуратные газоны, но с каждым милей открывались два главных аспекта пейзажа — природная красота и экономическая бедность.

Для Гурни самый горький вид — это заброшенные фермерские усадьбы. Медленно проезжая мимо одной из них, он заметил на заборе несколько домиков для птиц, которые находились в таком же полузаброшенном состоянии, как и старый дом за забором. Эти безжизненные скворечники, некогда живые и красочные, стали символом утраченного мира.

Куда бы ни шла дорога, она всегда возвращалась к панораме полей и лесов, тихих озер и извивающихся рек. Время от времени небольшие рощицы лиственниц с янтарными иголками, которые еще не опали, оживляли лесистые склоны холмов.

Гурни прибыл на окраину Аттики на двадцать минут раньше.

Сразу за кварталом скромных деревенских домов находился мрачный центр тяжести региона — старая исправительная колония с бетонными стенами толщиной в два фута и высотой в тридцать футов, где содержались две тысячи самых опасных заключенных страны и где произошел один из самых страшных тюремных бунтов в современной истории Америки.

В последний раз он был здесь в такой же мрачный день незадолго до своего выхода из полиции Нью—Йорка. Он пришёл допросить заключённого, который утверждал, что у него есть информация по делу об убийстве, подробности которого были особенно отвратительными.

Отбросив тревожные мысли, Гурни запер в машине свой кошелек и телефон, после чего вошёл в средневековое здание, где располагался главный вход в тюрьму. Его провели в большое помещение без окон, заставленное столиками на тумбах и хлипкими стульями, из которых была занята примерно половина. Акустика глушила недовольные голоса, а воздух был насыщен запахом пота и дезинфицирующего средства с хвойным ароматом. Шесть сотрудников исправительного учреждения рассредоточились вдоль стен по периметру.

Скоро после того, как Гурни сел, он увидел, как Зико Слейда в стандартной зелёной форме заключённого ведут к его столу. Гурни сразу же узнал этого человека благодаря необычному контрасту: нежные, утонченные черты лица резко выделялись на фоне его спокойных, проницательных глаз.

Слейд сел напротив Гурни, не пытаясь пожать ему руку. Наклонившись вперёд, он тихо произнёс, — Спасибо, что пришли, сэр. Ваша доброта для меня очень важна.

— Эмма верит в вас, — сказал Гурни.

— Её вера — благословение. Особенно учитывая, что многие факты, похоже, уличают меня. Каждую ночь, перед сном, я задаюсь вопросом, будет ли когда—нибудь раскрыто это дело и найдут ли убийцу мистера Лермана. Но я должен отпустить эти мысли и сосредоточиться на хорошем в жизни. — Он сделал паузу. — Спасибо за то, что проделали такой долгий путь. Надеюсь, поездка не была слишком утомительной.

— Вовсе нет, — ответил Гурни.

Слейд улыбнулся. — Земля прекрасна.

— Да.

— Иногда трудно увидеть, какая нас окружает красота. Мы слишком увлечены своими мыслями. Когда я полностью убежден в своих идеях, реальность вокруг меня как будто исчезает, уступая место моему внутреннему миру.

Гурни задумался, не являются ли философские размышления Слейда результатом спокойствия, психоза или манипуляций. — Как вы справляетесь с реальностью вашего пребывания здесь?

— Часто мне хочется оказаться в другом месте. Для некоторых это место как ад. Я стараюсь смотреть на него как на чистилище.

— Что вы имеете в виду?

— Огонь чистилища очищает. Это боль ясности. Ад — это наказание за раскаяние. Я согласен с тем, кто сказал, что ад — это истина, осознанная слишком поздно. Мне повезло увидеть истину, пока у меня ещё был шанс жить по ней.

— Даже здесь, в тюрьме?

— Где бы ты ни находился, ты можешь вести честную жизнь. Но вы это и так знаете. Подозреваю, вы всегда был честным человеком. — Он улыбнулся, обнажив идеальные зубы. — Для меня честность — новшество.

— Как вы себя чувствуете?

Слейд рассмеялся, словно Гурни шутит. — Честность поразительна. Ключ к иному миру.

— Миру, с которым тебя познакомила Эмма Мартин?

— В тот момент, когда я был к этому готов. Вы знаете, что меня ударили ножом, и я был на грани смерти?

— Эмма мне рассказала.

— Что—то произошло, пока я был в реанимации. Внезапно я увидел свою жизнь эгоистичной, жестокой и бесполезной. Жизнь, наполненная ложью. Я отчаянно хотел, чтобы моя жизнь стала полной противоположностью тому, чем она была. Именно тогда мне встретилась Эмма. Это было волшебное соединение.

Гурни скептически относился к резким переменам, особенно к их длительности. — Так, это был конец прежней жизни? И нет мыслей о возвращении?

Идеальная улыбка снова появилась на лице Слейда. — Зачем возвращаться к старому я? Этот человек был дураком. Я был полон денег и покупал бесполезные вещи. У меня были золотые часы за пятьдесят тысяч долларов. Зачем? Потому что у моего соседа из Ист—Хэмптона были золотые часы за тридцать тысяч. Я также переспал с его очень дорогой женой. Даже в ночь, когда у моей жены был день рождения. Я дважды переспал с ней на яхте её мужа. А её дочь я купил за десять тысяч долларов и трахал три дня подряд в гостиничном номере. Ничего необычного. Это всё, что я делал.

— Некоторые, возможно, позавидуют твоей прежней жизни».

— Те, кто не понимает, что это такое на самом деле. Те, кто всегда видел себя частью общества, теперь отчаянно цепляются за стабильность, опасаясь разрушительных последствий падения. С каждым разом их страх и безумие нарастают, подталкивая к еще большему отчаянию. Тьма наполнена демонами, а свет невыносим. Ты хочешь умереть, но смерть пугает — клаустрофобия, паралич, удушье — и единственный способ избежать могилы — это найти новую женщину, новую дозу, новую иллюзию власти. Но тогда следующее падение снова затаскивает тебя в могилу, ты не можешь дышать, и твой разум готов взорваться.

Гурни за годы службы слышал много историй от наркоманов, и описание жизни Слейда звучало правдиво. Конечно, его происхождение никогда не ставилось под сомнение. Более интересные вопросы касались его жизни после обращения в христианство (если оно действительно имело место) и связи этой жизни с убийством Ленни Лермана.

— Вы всё ещё женаты на женщине, которая вас пыталась зарезать?

— Нет. Она была слишком поглощена своим безумием. Когда я вышел из больницы и отошёл от прежней жизни, она убедила себя, что я либо притворщик, либо религиозный фанатик. Она покинула меня.

— Почему она вас ударила?»

— Мы спорили, она схватила ледоруб и… это случилось.

— И с тех пор вы ведете праведную жизнь?»

— Да.

— Эта жизнь так многое для тебя значит?

— Она значит для меня всё. — Его проницательный взгляд встретился с глазами Гурни. — Значит, если кто—то угрожает моей новой жизни доказательствами старого преступления, у меня мог бы быть веский мотив убить его. Вы об этом думаете?»

— Думаю, Страйкер хотела, чтобы именно так подумали присяжные.

— Звучит разумно. Но на самом деле это абсурд.

— Почему?

— Если бы я убил мистера Лермана, я старался бы сохранить видимость своей новой жизни и разорвал бы её реальность. Это было бы безумием, не так ли?

«Это действительно было бы безумием, не так ли?»

Хотя встреча со Слейдом продолжалась ещё двадцать пять минут, именно этот комментарий остался в памяти Гурни по дороге домой. С одной стороны, это можно было интерпретировать как откровенное утверждение невиновного человека. С другой — как самодовольную ухмылку психопата.

Он испытывал глубокую неуверенность в добродетельной жизни Слейда после ножевого ранения. Возможно, всё это было правдой, настоящим пробуждением на пути к Богу. Или это могло быть долгосрочным мошенничеством, нацеленным на какую—то пока не раскрытую выгоду.

Гурни вернулся к последним вопросам, которые он задал Слейду.

Получал ли он звонки с угрозами от Лермана, о которых упоминал Страйкер?

— Нет, не получал.

Как он объяснил три звонка с номера Лермана на свой номер и то, как Лерман описал их в дневнике?

— Не могу объяснить, потому что их никогда и не было.

Если он действительно был в домике в вечер убийства, как он утверждал, как могло произойти так, что Лермана сбили с ног в нескольких футах от крыльца, отвели к могиле в лесу, обезглавили и похоронили, а он этого не заметил?

— Я готовился к ужину в честь Дня благодарения на следующий день. Кухня находилась в дальнем углу дома, и на стереосистеме играла симфония Малера, фрагменты которой могли заглушить звуки выстрелов.

— Как его ДНК могла попасть на камуфляж, в котором был найден Лерман?

— Наверняка ее украли из шкафа в домике. Я не закрыл окна на втором этаже. В моё отсутствие, а это часто случалось, попасть внутрь было бы очень просто.

Ответы Слейда звучали убедительно, но если это правда, это означало бы, что версия прокурора Страйкер в суде — полная фикция.

Эта мысль вызвала лёгкое волнение и новое осознание, касающееся не только Слейда, но и его самого. Он вспомнил свое желание избегать активного вовлечения в будущие уголовные расследования, после ужасов на Харроу—Хилл — грани, которую было достаточно легко поддерживать при отсутствии искушения, — но теперь он чувствовал знакомое притяжение к этому делу, которое, возможно, не должно было завершаться так, как завершалось.

Вот под влиянием этого притяжения он мог уговорить себя на то, чего ему лучше было бы избежать. Он решил обсудить свои мысли с Джеком Хардвиком, бывшим детективом полиции штата Нью—Йорк, с которым у него сложились зачастую острые, но в конечном счёте продуктивные рабочие отношения.

Хардвик был грубым и агрессивным, но при этом умным и бесстрашным. У них с Гурни была особая связь, возникшая в результате жуткого совпадения. Когда Гурни ещё работал в полиции Нью—Йорка, а Хардвик служил в полиции штата, они оба приняли участие в расследовании печально известного убийства Питера Пиггерта. В один и тот же день, находясь в разных юрисдикциях, расположенных в сотне миль друг от друга, они обнаружили половину тела миссис Пиггерт.

Гурни остановился на придорожной заправке рядом с магазином. Припарковавшись рядом с потрепанным пикапом, он позвонил. После четырёх гудков ответила женский голос с пуэрториканским акцентом.

— Дэйв?

— Эсти? — Эсти Морено была сожительницей Хардвика. Она тоже работала в полиции штата Нью—Йорк, и это многое говорило о её стойкости и решимости.

— Кто же ещё? — произнесла она с легким упреком. — Я увидела твоё имя на экране телефона Джека и взяла трубку. Он на улице. У нас тут сурки. Джек ненавидит сурков. Хочешь поговорить с ним?

— Я хотел спросить его, знает ли он что—нибудь об убийстве, связанном с Зико Слейдом.

— Теннисист?

— Много лет назад, да.

— Я была ужасно влюблена в него!

— В Зико Слейда?

— В те времена я была ярым фанатом тенниса, и он был потрясающим. Всё делал с такой грацией, будто родился для этого. Такой милый парень. Девушки, женщины и парни на корте, где я играл, все были в него влюблены.

— Но он уже не ребёнок.

— Да, жаль, но это правда. Говорили о нём всякие безумные истории… подожди, Джек только что пришёл.

Он услышал, как телефон поменял руки, и в разговоре появился хриплый голос Хардвика.

— Я раскопал эти проклятые сурковые норы. Мелкие твари пытаются подкопать дом. Что тебе от меня нужно, Гурни?

— Всё, что ты знаешь или можешь выяснить о Зико Слейде и Леонарде Лермане.

Хардвик фыркнул и тихо усмехнулся. — По телевизору я видел, что Лерман мёртв и без головы, а Слейд отбывает срок от тридцати до пожизненного где—то на севере штата.

— Мне поручили разобраться в ситуации. Я только что встречался со Слейдом, но не уверен, кто на самом деле находится в его теле.

— Мне кажется, это полный провал.

— Ты знаешь, кто был прокурором?

— Нет, не имею ни малейшего понятия.

— Кэм Страйкер. Убийство произошло в тауншипе Рекстон, на другом конце округа от Харроу—Хилл, значит, тот же окружной прокурор.

— Она в курсе, что ты в её делах копаешься?

— Нет, если только она не следит за посещениями в Аттике.

— Что ты творишь, полез в чужие дела? И каков же итог?

— Кому—то, кто попросил меня разобраться, кажется, что дело было сфальсифицировано, и вердикт должен быть отменён.

— Представишь что—нибудь, что сломает гордую победу Страйкер, и ты станешь её заклятым врагом. Зачем?

— Не задумывался о последствиях. Главное для меня — узнать, было ли дело против Слейда таким непреложным, как оно выглядит. Мне нужны факты, особенно те, которые не вошли в протокол судебного заседания. Подумал, что с твоими связями ты сможешь что—то узнать.

— Тебя за это платят?

— Никакой оплаты не было.

— Дэйви, ты, наверное, сошел с ума. И вообще, я не могу сосредоточиться на этом, пока у меня есть свои проблемы. Я с тобой свяжусь.

Как обычно, первым отключился Хардвик.

Гурни меньше всего волновал возможный ответ Кэм Страйкер на его расследование. Он думал о более важном вопросе — насколько убедительными были предполагаемые неопровержимые доказательства? Маркус Торн несколько раз упоминал об этом на суде, но не стал углубляться в допрос — возможно, зная, что это ослабит позицию защиты. Однако Гурни считал, что реальная сила улик требует более тщательного анализа. Вопрос был в том, как это сделать.

Он купил дорогую бутылку воды и направился домой, не забывая о вопросе улик. Но его мысли периодически прерывались, когда он мельком замечал в зеркале заднего вида тёмный автомобиль на пустынной проселочной дороге. Он заметил его незадолго до остановки. Когда машина снова появилась, следуя за ним на том же расстоянии, он начал размышлять.

Его разум подсказывал, что беспокоиться не стоит. Автомобиль позади мог быть не тем же, и даже если это был он, могли быть веские факторы. Но неприятное ощущение не оставляло его, и примерно в двадцати милях от Уолнат—Кроссинг он свернул с дороги на гравийную площадку для разворота, используемую зимой снегоуборщиками округа.

Меньше, чем через полминуты мимо пронесся тёмно—синий седан. В сгущающихся сумерках он разглядел только бритую голову и толстую шею водителя, который смотрел прямо перед собой. На двери он заметил круглую золотую эмблему Департамента исправительных учреждений штата Нью—Йорк. Автомобиль исчез из виду, прежде чем он успел увидеть номерной знак.

Когда Гурни добрался до вершины дороги, ведущей к его амбару, ночь уже окутала мир. К дому вела травяная тропинка через одно из заброшенных пастбищ.

Проезжая мимо амбара, он заметил свет, пробивающийся через окно задней комнаты, где хранились инструменты. Сначала он решил подождать утра, чтобы погасить свет. Но он не использовал эту комнату несколько дней, и Мадлен тоже, и было непонятно – кто же его включил.

Он развернулся, вышел с фонариком и направился к двери в дальнем конце здания, дрожащий от холода. Дверь оказалась не запертой, что его удивило. Он вошёл, осветил пространство амбара, а затем направился к дверце задней комнаты.

Толкнув дверь, он не увидел ничего особенного, кроме сияющего света. Инструменты лежали по своим местам, пыль на верстаке не тронута, банки с краской и кисти остались там, где их оставили. Он уже собирался уйти, когда заметил, что окно не до конца закрыто. Он не мог вспомнить, было ли оно открыто или закрыто в последний раз, когда использовал эту комнату. Закрыв окно и выключив свет, он запер входную дверь сарая и вернулся в машину.

Он остановился у грядки со спаржей и размышлял: свет в сарае не привлек бы его внимания, если бы не был связан с происшествием, в котором фигурировала машина исправительного департамента. Для него это стало еще одним доказательством того, как наш мозг стремится уловить нечто общее между разрозненными и странными фактами.

Перед тем как войти в дом, он проверил кур, убедился, что у них достаточно еды и воды, и закрыл маленькую дверцу между курятником и загоном. Когда он наконец зашёл в дом, он ощутил особую атмосферу пустоты в отсутствие Мадлен. Её отсутствие подтверждала записка на дверце холодильника:

«Если ты забыл, я у Лиз на занятиях в поэтическом кружке. Ты уже звонил Кайлу насчёт Дня благодарения?»

Он решил связаться с Кайлом позже и приготовил себе омлет. Пока он ел, его мысли вновь и вновь возвращались к странной истории с Зико Слейдом. Закончив еду, он убрал посуду и зашёл в кабинет, чтобы позвонить Эмме Мартин.

— Привет, Дэвид. — В её голосе не было удивления от звонка.

— Есть несколько вопросов, которые хочется обсудить. Я хотел бы получить доказательства, которые Кэм Страйкер предоставила Маркусу Торну во время предварительного расследования.

— Я дам знать Торну, что нужно поторопиться с вашим делом, что бы там ни случилось.

— Это не так уж срочно.

— Не согласна. Если есть шанс освободить Зико из заключения, время может сыграть решающую роль. Уверена, его сокамерники считают его избалованным героем, убившим нищего ради защиты своего богатства. Кто—то из них может захотеть отомстить.

После разговора с Эммой, Гурни заварил себе кофе и позвонил Кайлу.

Сработала голосовая почта, и он оставил сообщение: «Привет, Кайл. Это папа. Давно не виделись и не разговаривали по телефону. Мы с Мэдди хотели узнать, свободен ли ты на День благодарения. Было бы замечательно, если бы ты мог к нам присоединиться. Дай знать. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Люблю тебя».

Он поставил кофе на столик у французских дверей и попытался расслабиться, давая мыслям погрузиться в события дня. Из хаоса размышлений всплыла загадка с отрубленной головой и пальцами Лермана. Вопрос стоял не только в том, зачем их отрезали, но и что с ними сделали. Были ли они ликвидированы? Или убийца хранил их? Неосознанно он представил их в морозильнике в подвале какого—то безумца. Спустя два часа, осознав, что усталость мешает ему мыслить здраво, он решил отправиться спать.

На следующее утро он проснулся, чувствуя себя сонным и невыспавшимся. Десять минут в душевой сделали его немного лучше. Когда Дэйв побрился, оделся и дошел до кухни, он почти пришёл в норму.

Мадлен сидела за столом у французских дверей, ела хлопья с черникой и читала книгу о ракушках. Он приготовил себе аналогичное блюдо и присоединился к ней.

Она оторвалась от чтения. — Ты в порядке?

— Конечно. А что?

— Ты всю ночь ворочался и бормотал. Что тебе снилось?

— Не знаю.

— Ты знаешь кого—нибудь по имени Сонни?

— Что я там наговорил?

— В основном какую—то чушь и отрывки предложений.

— Что—то помнишь?

Она отложила ложку. — Ты упомянул могилу.

— Что именно я сказал?

— Ты что—то говорил о пальцах.

— И я произнес имя Сонни?

Она кивнула. — С сердитым тоном, как будто обвинял его в чём—то. И ещё какое—то женское имя.

— Эдриен?

— Не уверена. Я была сонная. — Она вернулась к своей книге.

Дэйв доел хлопья, подошёл к кофеварке и приготовил двойной эспрессо. Поставив чашку на стол, он наклонил стул к стеклянным дверям.

Утреннее солнце выглядело как бледный диск в пасмурном небе. Белый иней покрывал тонкие стебли черноглазых хризантем и стручки молочая на нижнем пастбище. На кромке пруда появился тонкий лёд. Два стервятника — тёмные силуэты на фоне серого неба — медленно кружили над восточным хребтом.

Он не мог припомнить деталей своих тревожных снов, но помнил слова Эдриен о юристе страховой компании Говарде Мэнксе, который рассматривал дело под девизом «следуй за деньгами». Возможно, Сонни так жаждал получить деньги, что был способен убить отца, но организовать убийство с целью обвинения Зико Слейда казалось маловероятным. Однако у Мэнкса могли быть собственные взгляды на дело, которые стоило выслушать.

Гурни принёс телефон в кабинет и набрал номер Эдриен Лерман.

Она мгновенно ответила, заметно обрадовавшись звонку, и дала адрес и номер Мэнкса, не интересуясь целью звонка.

Решив, что сейчас подходящее время для разговора, Гурни позвонил.

В телефонной трубке раздался голос с резкими нотками:

— Мэнкс.

— Мистер Мэнкс, меня зовут Гурни, я бывший детектив по расследованиям убийств из Нью—Йорка, и мне поручено расследовать дело об убийстве Ленни Лермана для обжалования приговора. Буду признателен, если сможем обсудить это.

Наступила заметная пауза. — Как вас зовут?

— Дэвид Гурни.

— Ваш телефон?

Гурни назвал номер.

— Я перезвоню.

Звонок последовал через 35 минут.

— Обсудим дело? Можем встретиться у меня в офисе. Знаете, где кабинет?

— Адрес у меня есть.

— Сегодня в час дня, кабинет 201. Не опаздывайте, «Суперкоп».

Мэнкс, судя по всему, быстро проверил информацию и наткнулся на старую статью из New York Magazine. Похвалы за рекордное количество арестов по убийствам, сделанные полицией Нью—Йорка, часто смущали Гурни, который избегал публичности, но признавал, что это открывало ему двери.

Кабинет находился в современном малоэтажном здании бизнес—парка в пригороде Олбани. Окружающий ландшафт напоминал японский сад — гравий и крупные серые камни. Над входом висела табличка «Страховая компания NorthGuard».

После встречи с секретаршей с коралловой причёской, Гурни поднялся по металлической лестнице и постучал в дверь 201.

— Войдите! — прозвучал резкий голос.

В офисе царил неожиданный беспорядок — папки и разбросанные бумаги покрывали почти весь стол. Мужчина за столом излучал нервную энергию и указал на единственный пустой стул.

— Садитесь.

Гурни остался стоять. — Если вам неудобно сегодня...

— Другого времени не будет, — перебил Мэнкс, быстро перебирая бумаги в ящике.

Гурни сел, оглянув комнату. На стене висели увеличенные фотографии — «трофеи», как пояснил Мэнкс. Он выслеживал мошенников со страховками и «вешал их головы на стену».

— Мошенники со страховками — их становится всё больше, — говорил Мэнкс. — Это признак упадка общества: воровские термиты, которые не считают преступлением то, что делают.

Он стучал пальцами по столу, ожидая реакции, а затем сменил тему:

— Что вы знаете о деле Лермана, чего не знаю я?

— Думаю, вы знаете гораздо больше. У меня лишь вопросы.

— Какие?

— Верите, что Зико Слейд убил Ленни Лермана?

Мэнкс сузил глаза:

— Убеждения мало значат.

— Но если бы пришлось ставить деньги на кон?

Мэнкс выглядел расстроенным:

— У меня два мнения. В деле арбитража я придерживался позиции, что Лерман был убит, пытаясь шантажировать Слейда — надеясь освободиться от выплаты страховки по 13—му пункту, который не действует, если смерть вызвана тяжким преступлением. Но арбитр вынес решение в пользу бенефициаров.

— Почему?

— Потому что доказательств вымогательства во время роковой встречи было недостаточно, по словам арбитра.

— Вы сказали, что у вас есть разные мнения по виновности Слейда. Значит, вы подозреваете кого—то другого?

Мэнкс наклонился вперёд, и сказал с напором:

— Я человек, который «идёт за деньгами». Это надёжный принцип. И он указывает на Сонни Лермана — у него был финансовый мотив и ненависть к отцу.

— Откуда вы это узнали?

— Его сестра отличается крайней прямолинейностью. Она готова ответить на любой вопрос, не утаивая деталей. Это либо следствие её искренности, либо наличие определённых психологических особенностей.

Гурни молчал.

— Кто бы что ни сделал, суть одна: страховую компанию NorthGuard обманули на миллион, и я воспринимаю это как личное.

— Спасибо за откровенность, — сказал Гурни. — Но боюсь, пока мне нечего добавить. Я расследую это, чтобы помочь человеку, считающему, что Слейда осудили ошибочно. Я бы поверил официальной версии, если бы не испытывал сомнения.

— Что вас смущает?

— Отсутствие частей тела.

Мэнкс уставился на Гурни:

— Убивать топором — это тоже редкий случай?

— Это лишь одна из версий.

— Никогда не думали, что Слэйд может быть просто сумасшедшим? Может, он так наказывает угрожающих ему? Он может быть не первым психом с головами в морозилке.

Гурни внимательно изучал улики с места преступления. Фрагменты складывались в правдоподобную, но не обязательно верную картину. Чтобы выстроить альтернативную версию, ему нужны были личные впечатления от места преступления. Сценарии преступления могли менялись у него в голове, когда он находился на месте преступления.

Он набрал Эмму Мартин из своего автомобиля:

— Чем могу помочь, Дэвид?

— Хочу прояснить несколько моментов, хотелось бы посетить домик Слейда.

— Сейчас за ним присматривает парень из нашей группы по лечению. Когда хочешь приехать?

— Я недалеко от Олбани, могу поехать в Адирондак.

— Если Иэна нет, он приедет позже. Сообщу, что вы приедете.

— Иэн?

— Иэн Вальдес — один из наших успешных выздоравливающих, большой поклонник Зико.

Гурни ввёл адрес в навигатор и выехал с парковки NorthGuard. По мере удаления от города поток машин становился менее интенсивным. На пути к предгорьям Адирондака, по извилистой дороге, машин почти не было.

Природа вокруг Уолнат—Кроссинг была пасторальной: луга на склонах, чередующиеся с клёнами, буками и вишнями, старые фермы и амбары. В отличие от Катскиллских гор, Адирондак выглядел диким и менее распаханным — край бревенчатых хижин, где ручьи стремительно бегут по оврагам, а леса раскинулись обширнее, воздух холоднее, тишина глубже.

Чем дальше он ехал на север, тем сильнее это ощущалось, и вместе с ним росло чувство тревоги. Легкий туман ухудшал видимость, гигантские сосны и тсуги нависали темными тенями над дорогой.

Гурни почувствовал, что за ним следят, и это ощущение было вызвано мельканием автомобиля позади. Дважды он сбрасывал скорость и однажды останавливался проверить — машины больше не было. Но тревога не покидала его.

Когда навигатор сообщил о прибытии, температура упала ниже нуля, а деревья покрывал тонкий слой инея.

«Пункт назначения» оказался местом, где общественная дорога пересекалась с длинной подъездной дорожкой к дому Слейда. Гурни свернул и по узкой тропинке среди деревьев доехал до поляны с внушительным двухэтажным бревенчатым домом. Дорога была пуста и темна, без единого следа автомобильных огней.

Он остановился на краю поляны, вышел из машины, застегнул легкую ветровку до конца и засунул руки в карманы. Туман, мертвая тишина и неподвижные вечнозеленые растения с поникшими ветвями придавали этому месту зловещий вид. Гурни подумал, что лишь крик совы мог бы усугубить атмосферу страха.

Судя по словам Эммы, Иэн, домработник, должен был появиться в любой момент, но Гурни не видел смысла ждать его. Ноябрьские сумерки скоро поглотят все вокруг.

Он подошел к крыльцу домика и остановился в нескольких шагах от широкой деревянной лестницы — именно здесь, по версии обвинения, Лерман потерял сознание. Гурни не ожидал обнаружить какие—либо следы происшествия, его интересовало само место.

Он начал осматривать здание, сложенное из огромных бревен на каменном основании, в стиле богатых загородных домов начала XX века, характерных для Адирондака. Прогуливаясь, он оценил общую протяженность основного строения — около пятидесяти футов, а квадратная пристройка к заднему углу добавила еще двадцать. В этой части были более крупные окна, и Гурни решил, что это кухня.

Он осознал, что человек, готовивший там еду, вряд ли мог слышать, что происходило на крыльце. Это, конечно, не доказывало невиновности Слейда, но по крайней мере объясняло, как он мог не замечать нападения на Лермана.

Двигаясь к задней части дома, он заметил запертый сарай с висячим замком на краю леса. Возможно, это был тот самый сарай, где следственная группа нашла топор с окровавленными следами и ДНК Лермана. Гудел генератор, и несколько окон на верхнем этаже, казалось, были неплотно закрыты, что указывало на возможные попытки проникновения — еще одно обстоятельство, согласующееся с утверждением Слейда о том, как кто—то мог украсть камуфляжный костюм.

Гурни совершил полный обход домика, а затем пошел в лес, в том направлении, куда, как утверждалось, утащили Лермана. Подсчитав шаги, чтобы приблизительно оценить расстояние, упомянутое в суде, он наткнулся на участок, где не было никаких видимых признаков неглубокой могилы Ленни Лермана.

Тьма в лесу становилась все гуще, затрудняя обзор. Он достал телефон и включил фонарик, нервно оглядываясь по сторонам. Он менял направление луча света, но ничего не мог обнаружить.

Уже почти потеряв надежду, он направил луч фонаря в сторону огромной сосны, и тогда свет выхватил из темноты небольшое углубление в земле. Подстилка из сосновых иголок в этом месте оказалась менее плотной, чем на остальной территории, а почва под ней — чуть рыхлее. Воспоминания о фотографиях с места преступления подтвердили, что именно здесь Лермана обезглавили в ноябре прошлого года.

Легкая дрожь пробежала по его телу, когда он представил, как мужчину, потерявшего сознание, тащили лицом вниз и бросали в неглубокую могилу… как топор проникает ему в затылок… как кровь хлещет из перерубленных сонных артерий и медленно впитывается в землю… как пальцы отрубают один за другим… как тело засыпают рыхлой землей… а затем...

Мысленное воссоздание картины убийства прервал резкий крик.

Крик был полон ужаса — и становился еще более жутким из—за того, что его источник скрывал надвигающийся туман.

— Кто там? — крикнул он. — Где вы?

Он подождал несколько секунд, прислушиваясь, а затем снова прокричал те же вопросы.

Тишина была абсолютной.

Отступив от места захоронения, он включил фонарик и направился обратно к своей машине. Открыв бардачок, он вытащил свою 9—мм «Беретту».

Обдумывая возможные варианты действий, он краем глаза заметил вспышку света.

И в тот же миг она исчезла.

Гурни вгляделся в лес, но в сумерках различил лишь черные силуэты деревьев.

Свет появился снова.

Казалось, он двигался.

С ним двигался и второй огонёк.

Затем раздался звук приближающегося автомобиля.

Периодически свет пробивался сквозь листву деревьев. Через минуту белый пикап остановился позади машины Гурни.

Из пикапа вышла невысокая фигура в лыжных штанах, куртке и шерстяной шапочке. В свете фар человек подошел к Гурни.

— Извините, задержался. Туман, гололед на дороге. Меня зовут Иэн Вальдес.

Гурни не смог определить его акцент.

Они обменялись рукопожатием.

Вальдес повел его к крыльцу.

— Подождите секунду, — сказал Гурни. — Есть проблема. Я недавно слышал крик в лесу.

— Да. Ничего необычного.

— Что вы имеете в виду?

— Когда хищник ловит кролика, он кричит, как маленький ребенок. Это всегда происходит в сумерках или ночью. Привыкаешь, как ко многим ужасным вещам. Пойдем.

Он открыл дверь, щелкнул выключателем, и когда яркий свет заполнил переднюю комнату, они вошли внутрь. Вальдес снял шляпу и куртку, и Гурни, наконец, четко увидел его. Удивительно, насколько моложе тот выглядел, чем он предполагал — ему было чуть более двадцати. У него было широкое лицо и выдающиеся скулы, как у восточноевропейцев, но карие глаза и более теплый цвет кожи, как у южан.

— Я могу сделать чай или кофе.

— Кофе будет отлично.

— Вы любите крепкий?

— Да. Спасибо.

— Во—первых, я должен вам сказать. Зико очень рад вашему приезду.

— Вы с ним говорили?

— Да, сегодня я только что вернулся от него.

— Как он?

— Как всегда. Он говорит, что волноваться — пустая трата времени. Может, когда—нибудь я буду таким же спокойным. — Он указал на зону отдыха перед высоким каменным камином. — Пожалуйста, располагайтесь поудобнее, пока я готовлю кофе.

Вместо того чтобы сесть, Гурни прошелся по просторной комнате. Обстановка напоминала роскошный охотничий домик: полированные сосновые панели, открытые балки, пол из широких досок, огромные кожаные кресла, деревенские настольные лампы, яркие репродукции горных диких птиц в рамках.

На каминной полке высились многочисленные теннисные трофеи, выстроенные в хронологическом порядке, следующие за победами на местных, национальных и международных турнирах. По дате трофеев Гурни подсчитал, что Слейд выиграл их в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет.

— Какое замечательное начало. — Вальдес вернулся с двумя кружками и протянул одну Гурни. —Столько успеха. Из—за этого погибает много людей. Почти как Зико. Но Бог хочет, чтобы Зико выжил. — Он указал на два кресла у камина. — Присядьте и расскажите, зачем вы здесь.

Они устроились на своих местах.

— Чтобы увидеть место убийства, — сказал Гурни, отпивая кофе. Напиток был очень горячим и крепким.— Чтобы представить, что здесь произошло. Возможно, чтобы лучше понять Зико.

— Он удивительный человек.

— Что вам больше всего в нем нравится?

— Я думаю, что лучше всего — это правда. Когда вы говорите, он слушает и помогает вам понять, что такое правда, а что нет. Он приносит мир. Вот почему я сделал его своим отцом.

— Вашим отцом?

— Моим проводником. Таким должен быть отец, не так ли?

Эти слова напомнили Гурни о его неразговорчивом отце и о сложных отношениях с ним.

— Он действительно такой идеальный?

— Он говорит, что иногда испытывает гнев и страх, но это далеко не худшее, ведь то, что нас беспокоит, говорит о наших мотивах, а то, что нас вдохновляет, рассказывает о том, кем мы являемся.

— Такой образ мышления сделал его для вас отцом?

— Нет, — ответил Вальдес с заметной решительностью. — Я принял его как настоящего отца, не просто формально, а по—настоящему.

— Гурни замер в раздумьях, стоит ли поднимать этот деликатный вопрос. Он все же рискнул. — Иногда мне хотелось бы заменить своего отца кем—то, кто больше общался бы со мной, проводил бы больше времени, чему—то научил. Но он не был таким человеком. Он почти ни с кем не делился своей жизнью. Ни со мной, ни с мамой.

Вальдес внимательно смотрел на него.

Гурни сделал еще один глоток кофе. — Ваш отец был таким?

Прошла долгая пауза, прежде чем Вальдес с нарочитой ровностью произнес: — Я никогда о нем не говорю. Он мертв.

В другой комнате запищало какое—то устройство.

Вальдес поставил свою кружку с кофе на столик и встал. «Я установил таймер, чтобы напомнить себе выйти заправить баллоны с пропаном до закрытия магазина. Сегодня он закрыт на весь сезон охоты на оленей. Все сотрудники — охотники. Пожалуйста, оставайтесь здесь столько, сколько захотите. Вы можете свободно перемещаться по охотничьему домику, как внутри, так и снаружи».

— Спасибо, Иэн.

Он бросил на Гурни долгий вопросительный взгляд. — Что, по—вашему, вас беспокоит?

— Мне интересно... если Зико невиновен, почему, по вашему мнению, против него так много улик?

— Это не загадка, мистер Гурни. Это сила зла.

После того как Вальдес загрузил в кузов своего пикапа несколько переносных баллонов с пропаном и уехал, Гурни осмотрел прочие комнаты домика. Он не имел ни малейшего понятия, что именно ищет, — но так бывало часто, когда он осматривал место преступления.

Спустя час он вошёл в последнюю из пяти спален и заметил то, что зацепило взгляд: пару фотографий в рамках на стене напротив изножья узкой односпальной кровати.

Снимок слева, похоже, сделан на пьяной вечеринке. Зико Слэйд, с расстёгнутой рубашкой и торчащими во все стороны волосами, развалился на диване. Левой рукой обнимал почти обнажённую девушку слева, а с такой же справа целовался взасос. Третья стояла на коленях перед ним, уронив голову к нему на колени. Та самая безвкусная диско—картинка, к которой питали слабость таблоиды.

Правый кадр притягивал внимание совсем иначе. Это был увеличенный снимок из полицейского участка. Версия получилась чудовищно некрасивая. Лицо бывшего — греческого бога — выражало тупую угрозу — ту самую, которую Гурни видел в глазах наёмных убийц. Вместе эти два изображения складывались в историю, которую моралист обозначил бы как – «Цена греха».

Гурни подумал, что, возможно, именно это Слэйд и хотел сказать. Было ли это напоминанием самому себе, куда довела его эгомания, или же фальшивым признанием, демонстрацией нераскаявшегося мошенника?

Он закончил обход дома, так ничего нового и не обнаружив. Посчитав, что главная цель визита — познакомиться с домиком и его окружением — достигнута, и не видя причин дожидаться возвращения Вальдеса, решил отправиться домой. Погода не располагала к неторопливости — по крайней мере до тех пор, пока он не выедет из Адирондакских гор. Он погасил свет, застегнул куртку и вышел на крыльцо.

В холодном воздухе пахло сосной. Тьма была густой, как и горная тишина. Он достал телефон, включил фонарик. Из‑за резкого падения температуры туман сжался в крошечные ледяные кристаллы. Он чувствовал их уколы на лице, пока шёл к своей машине, ступая по земле, покрытой хрустящей изморозью.

Он распахнул дверцу и уже собирался садиться, когда его остановило нечто на переднем сиденье. Сначала показалось — меховая шапка, или муфта, или…

Приглядевшись, он скривил губы.

Он смотрел на тушку кролика.

Кролика без головы.

Вернувшись в домик, Гурни позвонил в полицейское управление Рекстона и изложил ситуацию. Дежурный сержант счёл это чьей—то глупой шуткой и предложил перезвонить утром.

Гурни пояснил, что случившееся может быть связано с делом об убийстве Лермана, и предложил отправить в дом Слэйда Скотта Дерлика как можно скорее.

Голос сержанта взвинтился: — Вы хотите, чтобы я поднял лейтенанта Дерлика среди ночи? Чтобы он тащился туда по такому бездорожью? Ради дохлого кролика?

— Верно.

— Кто вы, чёрт возьми, такой?

— Дэвид Гурни. Отставной детектив первого класса, отдел убийств полиции Нью—Йорка. Он ненавидел представляться этим образом, но иной раз это срабатывало.

Последовала ощутимая пауза. — И что вы делаете в доме Слэйда?

— Объясню Дерлику, когда он приедет.

Через сорок пять минут на поляну выкатился большой чёрный внедорожник, остановился, залив фарами машину Гурни. Из него вышел мужчина в куртке с капюшоном, с фонарём в стальном корпусе — таким можно и по башке заехать.

Мужчина подошёл к машине Гурнии заглянул внутрь. Наклонился, поднеся лицо почти вплотную к стеклу, осветил лучом переднее сиденье. Внимательно изучил свидетельство о регистрации у основания лобового стекла, затем перевёл фонарь на крыльцо и поймал в световое пятно Гурни.

— Это ваша машина, сэр?

— Да.

— А вы…?

— Дэвид Гурни.

— Полиция Нью—Йорка?

— В отставке.

— Удостоверение при вас?

— Да.

— Огнестрельное оружие носите?

— Да.

— Если попрошу — покажете разрешение на ношение?

— Покажу.

— Пройдите к своей машине. Ни тени «Пожалуйста»в голосе.

Гурни спустился с крыльца и вышел в полосу света от фар внедорожника. Он узнал Скотта Дерлика по записи судебного заседания — хотя вживую тот казался более узкоглазым, с носом, похожим на свинячий пятачок.

Тот изучал его, как грабителя у кассы.

— Это не ваш дом, сэр?— он неопределённо махнул в сторону домика.

— Нет.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Любопытствую.

— Разрешение на пребывание у вас есть?

— Есть.

— Если я проверю — подтвердится, так?

Гурни улыбнулся: — Лейтенант, я здесь по просьбе разобраться в деле Лермана — понять, не ошиблись ли, осудив Зико Слэйда. До сегодняшнего вечера я относился к этой идее скептически. Теперь сомневаюсь. То, что этот маленький труп подложили мне в машину, похоже на попытку запугивания, и я был бы признателен, если бы вы отнеслись к этому серьезно.

— Вы были бы признательны за моё отношение?

— Был бы.

Дерлик уставился на него с наигранным изумлением: — Вы пришли сюда установить, не ошибочно ли осудили Слэйда? Я верно понял?

— Верно.

— Ну, это заставляет задуматься.

Гурни промолчал.

— Знаете, что меня поражает?

— Нет, сэр, не знаю.

— Какой бывший коп способен продать свои услуги такому типу, как Зико Слэйд. Разряженный светский павлин, торговец дрянью, хладнокровный убийца. Даже для деревенского полицейского это нырок в самую вонючую клоаку.

— Понимаю, отчего вы так считаете.

— Не рассказывайте мне, чёрт вас подери, что понятно! Проясню вам одно. Слэйд виновен — как грех. Точка. От тридцати до пожизненного — ещё мягко для такой мрази. Не знаю, что вы затеяли, но вы идёте не туда. Я ясно выражаюсь?

— Ясно.

— Отлично. И теперь слушай. Больше ни видеть тебя, ни слышать не желаю. Мне плевать, кто ты такой и кем ты был в своём Нью—Йорке. Если начнёшь здесь мутить, выкидывать хитрые финты, чтобы подрывать приговор Зико Слэйду, — нарвёшься на проблемы покруче дохлого кролика. Дошло?

— Дошло.

Дерлик вперился взглядом в Гурни, после чего вернулся к своему огромному внедорожнику. Гурни смотрел, как красные огни исчезают вдоль длинной подъездной дорожки, ведущей к окружной.

Он счёл встречу успешной по всем пунктам. Сомнений в том, ждать ли от Дерлика простого отказа или активного противодействия, не осталось. Судя по силе знакомой злости, Гурни заключил: уверенности в виновности Слэйда у того нет никакой. Нежелание Дерлика интересоваться безголовым кроликом и забирать его на судебную экспертизу давало Гурни возможность поручить это тому, кому он доверяет.

Он вернулся в домик, взял большой пластиковый контейнер и тяжёлые щипцы. Щипцами переложил тушку кролика в контейнер. Оставил голосовое сообщение Кайре Барстоу и поехал домой.

Сменявшие друг друга мокрый снег и ледяной дождь растянули путь от домика Слэйда до Уолнат‑Кроссинг. Домой Гурни добрался лишь к полуночи. Мысленный пересмотр всех встреч — с Говардом Мэнксом, Яном Вальдесом и Скоттом Дерликом — не давал ему сомкнуть глаз до рассвета.

Телефон на тумбочке вырвал его из тревожного сна в 9:05.

Он откашлялся: — Гурни слушает.

— Получила твоё сообщение про безголового кролика, которого ты нашёл у себя в машине. Скажу прямо: я не занимаюсь вскрытиями животных, так что не очень понимаю, чего ты от меня хочешь.

— Доброе утро, Кайра. Спасибо, что перезвонила. Вскрытие не нужно. Я надеюсь, тот, кто отрубил голову, мог оставить на ней какие‑то следы.

— Маловероятно.

— Понимаю.

— Тушка в приличном состоянии?

— Явного разложения нет.

— Пожалуй, могу взглянуть. Но не строй иллюзий.

— Есть одна вещь, которую тебе стоит знать. История с кроликом случилась, пока я был в домике Зико Слэйда, и после того, как я сообщил об этом, у меня случилась стычка со Скоттом Дерликом.

— Не удивлена. Тот парень обидчив.

— Я просто не хочу, чтобы тебя застала врасплох враждебная реакция полиции Рекстона или окружной прокуратуры, если они узнают, что ты помогаешь мне с этим — учитывая твою роль в обвинении на процессе Слэйда.

— Я им не подчиняюсь. Я собрала материалы экспертизы и дала показания. На этом всё. Факты есть факты. Я ни за кого. Если хочешь узнать, есть ли на кролике чужие следы и что это может быть, — скажу всё, что смогу. Привози тушку сегодня, если получится. Буду рада тебя видеть.

Звонок окончательно его разбудил и подкинул сил. Выйдя на кухню за первой чашкой кофе, он обнаружил на холодильнике записку от Мадлен: она ушла на раннюю смену в Кризисный центр и вернётся к 15:00.

Быстро перекусив, он отправился на кафедру судебной экспертизы Рассел‑колледжа, в благополучном Ларчфилде. Дорога заняла чуть больше часа и пролегала через мрачный соседний Бастенбург. Их соседство было живым символом растущей пропасти между счастливчиками и неудачниками — пропасти, на которую так охотно бросают семена теорий заговора, лжи и политического хаоса. Географически Бастенбург отделял от Ларчфилда всего лишь плавный гребень, но переход через него означал перемещение между мирами, всё более враждующими. Спускаясь по склону, обращённому к Ларчфилду, Гурни внезапно накрыло воспоминание — ярость и ужас полугодовой давности, когда погибли пятнадцать человек, а он с Мадлен едва уцелели. Он выбрал объезд, полностью минуя Харроу‑Хилл.

Гурни припарковался у здания судебно‑медицинской экспертизы. Вынул пластиковый контейнер с останками кролика и направился к суровому современному кубу.

На полпути зазвонил телефон. — Кайра?

— Я вижу тебя из кабинета. Оставайся на месте. Я выйду. Так быстрее, чем вести тебя через охрану.

Он вернулся к машине. Через минуту Барстоу пересекла парковку — всё с той же непринуждённой грацией, что и на месте первого убийства в Харроу‑Хилл. Несмотря на напряжённость и непривлекательность текущей сцены, её манера показалась ему знакомым признаком внутренней собранности, отсутствия театральности, которое он уважал.

— Дэвид! Рада тебя видеть!

— И я тебя, Кайра.

Они пожали руки. Пожатие у неё было крепким. Она взглянула на контейнер на капоте. Сквозь полупрозрачный пластик виднелся тёмный силуэт.

— Это наш объект?

— Он самый.

— Голова — единственная пропажа?

— Насколько мне известно.

Она перевела взгляд на Гурни: — Воспринимаешь это как предупреждение — держаться подальше?

Он кивнул: — И мне бы хотелось знать, кто именно предупредил.

Она взяла контейнер: — Может, это что—то нам подскажет.

— Точно не поставит тебя в неудобное положение?

— Сложности — это приправа жизни. К тому же, — она подмигнула, — осторожнее нужно быть тебе. Мёртвый кролик оказался в твоей машине, не в моей.

Они распрощались. Барстоу вернулась в большой стеклянный куб Отдела судебной экспертизы, а Гурни проверил телефон на новые сообщения. Нашёл одно от Хардвика.

— Хочешь мой компромат на Слэйда? Угости обедом. Закусочная Дика и Деллы в Тамбурге, час дня.

Гурни перезвонил: — Ты разлюбил «Абеляр»?— спросил он, когда Хардвик взял трубку.

— «Абеляр» сдох. Прекрасная Марика спихнула его какому—то придурку из Сохо, тот обозвал его – «Галопирующим Гусем», и задрал цены вдвое.

— Ладно. Дик и Делла, в час.

— Я голодный. Не вздумай опаздывать.

В отличие от модных забегаловок с ретро—мебелью, старательно воссоздающих ностальгический лоск минувших десятилетий, закусочная Дика и Деллы была по—настоящему старой — и откровенно обшарпанной.

Вязкий, потускневший винил пола, возможно, когда—то претендовал на коричнево—зелёный оттенок. Помимо потёртых красных виниловых стульев у стойки, у передних окон теснятся полдюжины столиков с пластиковыми столешницами. Пара запоздалых клерков, затянувшихся с обедом, выглядели частью интерьера — почти как реквизит.

Было только двенадцать сорок пять; Гурни пришёл первым. Он сел у окна. Улыбчивая официантка принесла меню, поинтересовалась, не желает ли он кофе, и уплыла обратно к стойке.

Он раскрыл меню — и выяснил, что предыдущий посетитель, заказав «Домашнее жаркое от Деллы с тушёным луком от Дика», оставил остатки и того, и другого прямо между страниц. Когда официантка вернулась с кофе, он попросил блины и сосиски.

Кофе отдавал горелым, но он всё равно выпил. Зелёный, цвета авокадо, холодильник за стойкой вдруг напомнил ему отца — как тот прикончил пинту виски, а потом шарил в этом зелёном холодильнике в поисках шести бутылок пива, которые мать Гурни выбросила вместе с мусором.

— Что, чёрт возьми, она со мной сделала, Дэйви?

— С чем?

— С моим пивом, с чем же ещё?

— Не знаю.

— Не знаешь — или притворяешься?

Всё, чего он хотел в детстве, — поскорее вырасти и уехать.

Его вырвал из этих мыслей знакомый рокот большого V‑образного восьмицилиндрового классического GTO Харди — тот парковался прямо перед окном. Старый «Маслкар» выглядел лучше, чем ожидал Гурни. В последний раз он видел его с разбитой в хлам передней частью — после лобового удара, сорвавшего побег убийцы из Харроу‑Хилл. Теперь капитальная реставрация, похоже, завершилась, вместе с перекраской в «пожарную» красную. Он всё ещё любовался машиной, когда Хардвик подошёл к столу.

— Нравится, а, Дэйви?

— В прошлый раз он был готов на свалку.

— Ультиматум Эсти: либо приведи красавца в божеский вид, либо убирай с глаз долой.

Он плюхнулся напротив. Крепкая, мускулистая фигура угадывалась даже под свободной чёрной толстовкой; ледяные голубые глаза ездовой аляскинской собаки были всё так же беспокойны.

Он махнул официантке:

— Сэндвич BLT на поджаренном белом, бекон хрустящий, майонеза — не жалеть. Гарнир: печёная фасоль и капустный салат. Кофе. И вишнёвый пирог.

Она аккуратно вывела всё в маленьком блокноте с зелёными листами:

— Всё сразу?

— Кроме вишнёвого пирога.

Когда она скрылась на кухне, он повернулся к Гурни:

— Миленькая крошка. Марики тут нет, но таких в целом немного. Короче, я ковырнул кое—что насчёт этого скользкого ублюдка, которого ты собрался выпустить обратно в общество.

Гурни промолчал. Провокация всегда шла в комплекте с разговорами Хардвика.

— Копать дерьмо на него оказалось просто. Дерьма валом, но каждый раз он как—то ускользал от серьёзных юридических последствий — пока история с Лерманом не пригвоздила его к стенке.

Хардвик развернул яркую, сочную хронику жизни Слэйда — почти всё из неё Гурни уже знал. Получилась ясная картинка распущенного прошлого — без новых штрихов к портрету.

— Что—нибудь нарыли о его жизни до того, как он стал знаменит?

— Немного. Отец — чемпион по фехтованию и патологический бабник. Скончался от сердечного приступа, вызванного кокаином. Зико был слишком занят сексом с номинанткой на «Грэмми», чтобы прийти на похороны.

Каков отец, таков и сын, отметил про себя Гурни.

Официантка поставила перед ним блины, сосиски и бутылку кленового сиропа; Хардику сообщила, что его сэндвич и «вся остальная еда» на подходе, и уплыла обратно.

— Ты что—то выяснил о периоде после того, как жена попыталась его прирезать?

— Спрятался в каком—то странном реабилитационном приюте, отрастил нимб, строил из себя святого — пока угроза шантажа не вернула старого Зико, и он не отхватил голову Ленни Лерману, — он на миг замолчал, глядя на Гурни с явным скепсисом. — Ты же не думаешь, что этот мерзавец вправду обратился к Богу?

Гурни аккуратно разрезал сосиски на четвертинки, попробовал кусочек:

— Я встречался со Слэйдом и, честно, ни в чём в нём не уверен. Плюс некоторые детали убийства кажутся бессмысленными. И вот теперь кто—то пытается меня отвадить от этого дела.

Он рассказал про кролика.

Лицо Хардвика скривилось, как от кислого:

— И ты считаешь, что мёртвый кролик у тебя в машине делает Слэйда невиновным?

— Это точно прибавляет весу.

— По—моему, не так уж много. Какие именно детали тебя гложут?

— Прежде всего отсутствие головы и пальцев. Дальше — участок Слэйда больше ста акров. Зачем зарывать тело так близко к сторожке? И почему он не избавился от топора и секатора, которыми отрублены пальцы? Хранить их у себя — запредельная тупость.

— Во время убийств всякое происходит, — презрительно качнул головой Хардвик. — Перегруз, паника, сумбур. Если бы убийцы всё продумывали, мы ловили бы их куда реже.

— Понимаю. Но Слэйд показался мне не просто умным — чересчур спокойным.

— Допустим, бывший мерзавец стал дзен—мастером, мухи не обидит. Какая тогда твоя версия преступления? У тебя наверняка есть парочка гипотез. Ради таких штук ты и дышишь.

Официантка принесла его BLT. Гурни дождался, пока она отойдёт.

— Первая мысль была такой: кто—то, знавший о планах Лермана шантажировать Слэйда, увидел шанс — убить Лермана и повесить убийство на Слэйда.

— Например, кто? И с каким мотивом?

— Возможно, сын Лермана. Ненавидел отца и знал про его страховку.

— То есть сын Лермана мог влезть в сторожку Слэйда в день, когда того не было, стянуть камуфляж, вынести из сарая топор и секатор, а ночью пойти следом за Ленни, отрубить ему голову и зарыть там же — так, чтобы Слэйд ничего не понял?

— В этом духе.

— Тогда почему адвокат Слэйда не вывалил это перед присяжными?

— В каком—то смысле он это и сделал — в заключительном слове. Но дальше не продвинулся: никаких вещественных доказательств присутствия сына на месте, плюс у того, как предполагается, было крепкое алиби.

— Есть другие варианты?

— Допустим, кто—то, кто ненавидел Слэйда, слил Лерману конфиденциальную информацию и предложил схему вымогательства. План такой: всю грязную работу делает Лерман, а деньги делят пополам. Но затем этот «кто—то» решает — вместо шантажа — убить Лермана на территории Слэйда. Видимо, перспектива подставить Слэйда показалась ему привлекательней живых денег.

— Идеи, кто этот гений преступного замысла? — Хардвик с подозрением поковырял вилкой салат.

— Никаких. И тут проблема: это расходится с выдержками из дневника Лермана, представленными в суде.

— То есть, по сути, ты ни хрена не понимаешь, что происходит.

— Я бы хотел знать, чем именно Лерман шантажировал Слэйда, — Гурни густо полил блины сиропом. — Единственная зацепка в дневнике, — нечто, связанное с Салли Боунс. Это тебе о чём—то говорит?

Хардвик откусил внушительный кусок сэндвича, качнул головой.

— Я пытался поискать — ничего.

Он сглотнул, облизнул зубы:

— Случаем, это не из твоих деликатных просьб?

— Салли Боунс — любопытное имя, — пожал плечами Гурни. — Возможно, какой—то мелкий гангстер, не получивший достаточно внимания прессы, чтобы всплыть в сети. Но в поле зрения полиции он мог попадать. Если будет настроение пробить по своим старым знакомым из штата, есть ещё одно имя, которое стоит упомянуть: Иэн Вальдес.

— Кто, к чёрту, такой Иэн Вальдес?

— Вот и мне интересно.

Дорога из Тамбурга далась Гурни тяжело. Всё, что вытащил Хардвик о Слэйде, кроме пары нелестных штрихов к портрету отца чемпиона, не добавляло к уже известному ровному счёту ничего.

Когда он приткнул машину на привычное место у грядки со спаржей, было чуть за четыре. Небо темнело, тянул ледяной ветерок. В такие вечера Мадлен любила пылающий огонь в большом каменном очаге.

Он застегнул куртку, подошел к поленнице у курятника и внёс охапку колотых вишнёвых чурбачков. Дом встретил запахом свежего хлеба. Неся дрова к камину, он уловил сверху звуки барочной виолончели — Мадлен занималась в своей музыкальной комнате. Он снял куртку, стал раскладывать поленья в топке. Ему нравилась эта задача — подобрать геометрию и зазоры так, чтобы огонь легко разгорался и ровно держался без лишнего ухода.

Таймер на плите мелодично звякнул, виолончель смолкла, и через минуту Мадлен вошла на кухню. Достала хлеб, поставила на решётку остывать.

— Замечательно, — сказала она, заметив его у очага. — Я как раз собиралась этим заняться. Никак не согреюсь. Видел свою посылку? — она кивнула на плоскую коробку на столе у французских дверей. — FedEx привёз сразу после того, как я вернулась.

Он поправил верхнее полено и подошёл к пакету. Обратный адрес Маркуса Торна он узнал сразу. Разорвал коробку, выложил на стол увесистую пачку документов. На титульном листе значилось: «Доказательства и свидетельские показания, предоставленные обвинением защите».

Гурни пробежал глазами перечень вложений: стенограммы допросов, записи судмедэксперта, отчёт о вскрытии, фото с места, несколько аудиозаписей звонков. Никаких пометок Торна о противоречиях или реабилитирующих моментах; значит, это соответствовало тому, что Страйкер предъявлял в суде.

— Нашёл новые странности? — Мадлен чистила морковь у островка; в голосе — нарочитая беспечность.

— Может, одну—две. Трудно сказать, — ответил он.

«Странность» с кроликом, безусловно, была куда серьёзнее, чем он обозначил, но говорить об этом ему не хотелось — по крайней мере сейчас.

Она задержала на нём скептический взгляд, вернулась к моркови. Он собрал бумаги и унёс их в кабинет, аккуратно разложил на столе.

Стемнело. В северном окне едва угадывалась тёмная гряда сосен над высокогорным пастбищем. Он включил настольную лампу и снова пробежал список, начиная с протокола допроса Бруно Ланки — охотника, нашедшего тело Лермана. В документе значилось: допрашивал детектив‑лейтенант Скотт Дерлик.

Дерлик: — Назовите, пожалуйста, ваше полное имя и адрес.

Ланка: — Бруно Ланка, 39 Каррак—авеню, Гарвилл, Нью‑Йорк.

Дерлик: — Что привело вас в эти места?

Ланка: — Сезон на оленя. Я охочусь.

Дерлик: — У вас было разрешение охотиться на этой территории?

Ланка: — Думал, это государственная земля.

Дерлик: — Где вы вошли в лес?

Ланка: — Примерно в миле отсюда.

Дерлик: — Во сколько?

Ланка: — Сегодня с утра, немного раньше шести. Рассвет — хорошее время для оленей. Рассвет и закат.

Дерлик: — Вы сидели на месте или ходили?

Ланка: — Я люблю ходить.

Дерлик: — Видели знаки границ участка?

Ланка: — Нет.

Дерлик: — Почему выбрали направление от парковки именно сюда?

Ланка: — Тропа шла в гору. Я люблю начинать с подъёма. Потом, когда устану или тащу тушу — к машине вниз.

Дерлик: — Что привлекло внимание к закопанному телу?

Ланка: — Пятка. Торчала из земли.

Дерлик: — Что вы сделали, заметив пятку?

Ланка: — Подошёл поближе. Сначала подумал — задник ботинка. Потом: «С какого чёрта кто—то закапывает ботинок?» Откинул немного земли — в ботинке ступня. Ещё откинул — ступня крепится к ноге. И эта вонь. От неё выворачивает. Тогда и думаю: «Господи, что за хрень?» И позвонил 911.

Дерлик: — Кроме того, что вы разгребали землю от ноги, вы как—то ещё нарушали обстановку на месте?

Ланка: — Нет, никак.

Дерлик: — Видели поблизости кого—то ещё?

Ланка: — Никого.

Дерлик: — Можете добавить еще что-нибудь? Любые странности, детали, привлекающие взгляд?

Ланка: — Больше ничего.

Дерлик: — Спасибо, мистер Ланка. Полицейский отвезёт вас к вашей машине.

Гурни отметил по меньшей мере один дополнительный вопрос, который задал бы сам: «Из всех мест охоты на оленя в северной части штата, мистер Ланка, что привело вас именно сюда?»

Он вернулся к списку и нашёл два документа, относящиеся к судмедэксперту доктору Кермиту Лёффлеру. Начал с протокола осмотра тела на месте.

Лёффлер: перед нами обезглавленный труп мужчины среднего роста и веса. Голова, по всей видимости, отделена на уровне третьего—четвёртого шейных позвонков острым орудием — вероятно, тяжёлым тесаком или подобным инструментом с длинным лезвием. Существенное количество крови в окружающем грунте указывает, что именно отсечение стало причиной смерти. Все десять пальцев отсутствуют, вероятно, удалены посмертно острым компрессионным инструментом на уровне проксимального межфалангового сустава. Предварительная оценка времени смерти: два—три дня назад.

Во второй расшифровке приводились результаты вскрытия.

Лёффлер определил вероятный возраст жертвы как 45–55 лет и уточнил интервал смерти: с 15:00 до 21:00 среды, предшествовавшей субботнему обнаружению тела. На процессе этот интервал сузили ещё сильнее — до двух часов, поскольку Ленни в 19:00 оставил сообщение на голосовой почте Эдриен.

Больше всего Гурни зацепил разнобой между описанием вероятного орудия на месте и в отчёте о вскрытии.

Если поначалу Лёффлер говорил об инструменте с длинным лезвием, сродни тесаку, то позже заключил: это был топор с коротким лезвием. Он уточнил, что ровность разреза сначала наводила на мысль об одном ударе длинным лезвием, но последующий анализ тканей шеи под увеличением показал: отсечение достигнуто двумя взмахами короткого лезвия, проведёнными на всю ширину. «Подобная точность требует значительного мастерства у владельца топора», — отметил Лёффлер.

За ужином с Мадлен Гурни снова вернулся к этому комментарию. Кто, кроме лесоруба, способен на такой уровень точности?

Мадлен отложила приборы, посмотрела на него поверх стола:

— Ты не произнёс ни слова с тех пор, как сел.

Он пожал плечами, перевёл взгляд на тушёную курицу с рисом и абрикосами. Обсуждать дело он не решался — не хотел признавать перед Мадлен, насколько погрузился в него.

— Курица отличная, — произнёс он.

Повисла пауза. Её нарушила Мадлен:

— Кайл звонил днём. Сказал, получил твоё сообщение и да — приедет на День благодарения.

— Хорошо.

— Тебе бы стоит звонить ему чаще.

— Знаю.

Они доели молча. Мадлен прибрала, заварила ромашковый чай и поднялась наверх — заниматься на виолончели. Гурни сварил эспрессо и ушёл в кабинет к материалам.

Однако вместо того, чтобы листать документы, он набрал номер Бруно Ланки. Ответила голосовая почта.

— Звоню для Бруно Ланки. Меня зовут Дэвид Гурни. Я расследую убийство Леонарда Лермана и хотел бы обсудить ваши показания детективу на месте преступления в ноябре прошлого года. Вы можете связаться со мной завтра утром с девяти до полудня.

Он давно подметил: если задать временной промежуток для ответа, шанс обратного звонка выше. Он продиктовал номер мобильного и завершил вызов.

Телефон у Гурни зазвонил в 9:01 следующего утра, как раз когда он домывал после завтрака тарелки. Он ждал звонка от Ланки, но на экране высветилось: Хардвик.

— Да, Джек?

— Эти имена, что ты мне подкинул — Салли Боунс и Иэн Вальдес? По Вальдесу нашёл трёх, но сомневаюсь, что тебе это что-то даст. Один — чикагский стоматолог на пенсии. Второй — бостонский иезуит. Третий — хореограф из Лос-Анджелеса, лет под пятьдесят.

— Никого моложе?

— Если твой Вальдес — молодой, значит, он либо прячется под липовым именем, либо на свет вылупился позавчера. По Салли Боунс удачи. Нашёл заметку о некоем Сальваторе Боно, скончавшемся при странных обстоятельствах лет шесть назад. В коротком материале говорилось, что друзья знали его как Салли Боунс. Родных и близких — ноль, никаких поминок, никаких похорон.

— Что за «странные обстоятельства»?

— Тело вытащили из мусорного контейнера за забегаловкой быстрого питания в Олбани, неподалёку от его дома. И представь — его насмерть сдавило.

— Сдавило… чем именно?

— В заметке цитировали кого-то из бюро судмедэкспертов: мол, будто нечто опоясало его и стянуло так, что перекрыло кровообращение и дыхание — буквально выжало из него жизнь.

— Любопытное орудие убийства. Кто вёл дело?

— Олбанская горуправа, их полиция.

— Получилось проверить?

— И кое-что нарыть. У меня там старый знакомец со времён нью-йоркского департамента. Сказал: расследование в тупике. Жертва — ни жены, ни детей, ни работы. «Друзья», указанные в новости, — пара завсегдатаев местного бара да стриптизёрша, которая с ним жила, но уверяла, что не знает о нём ровным счётом ничего. Даже настоящего имени не знала. Он называл себя Салли Боунс — и её это устраивало. Как и приятелей из бара. Дело продержали открытым пару лет, потом спустили на тормозах. Всем было плевать. Бывает.

— Выдвигали какие-нибудь мотивы?

— Может, карточные долги. Может, напоролся на чокнутого. Парень был одиночка. А эти проклятые одиночки — самая головная боль в делах об убийствах.

— Никаких ниточек к Зико Слэйду?

— Ничего.

— И этот странный способ казни так ни к чему и не привёл?

— Ни к какому толковому выводу. Чёрт, о таком и думать не хочется. Как будто из человека вышибают дух. Потом снятся чертовы кошмары про удушье. Ну так что, могу ещё чем-нибудь посодействовать, Шерлок?

— Забавно, что ты спросил. Меня интересует ещё одно имя. Бруно Ланка.

Гурни глянул на французские двери. Землю припорошило снегом. На фоне свирепой белизны пастбища оголённые деревья чернели, как выжженные. Раздражало, как мало сдвинулся вопрос о виновности или невиновности Слэйда.

Пришло время снова набрать Эмму Мартин.

— Доброе утро, Дэвид. Чем могу быть полезна?

— Что вы можете сказать мне об Иэне Вальдесе?

— Зависит от того, о какой стороне его жизни вы спрашиваете.

— Начнём с имени. Оно настоящее или псевдоним?

— Не могу ответить. Люди, которые приходят ко мне, вправе сохранять анонимность, если хотят. Имена меня интересуют меньше, чем то, кем они являются на самом деле. Почему вы спрашиваете? Случилось что-то?

— Пока я был в домике, кто-то подложил в мою машину обезглавленного кролика. Я обнаружил его вскоре после того, как Иэн уехал по каким-то делам.

— И вы полагаете, что это сделал Иэн?

— Возможно.

— Я его не знаю.

— Тогда кто он?

— Человек, подобно Зико, познавший ценность честности.

Гурни нетерпеливо выдохнул, но сдержался.

— Понимаю ваш скепсис. Вероятно, вам стоит снова навестить Зико.

— Зачем?

— Чем лучше вы узнаете Зико, тем прочнее будете уверены в его невиновности — и тем яснее поймёте Иэна.

Он подавил желание возразить. Поблагодарил Эмму и завершил звонок. Возможно, новая встреча со Слэйдом действительно что-то даст.

Он связался с Аттикой, договорился о визите на тот же день, затем наполнил поилку в курятнике, оставил для Мадлен записку — и отправился в путь.

В комнате для свиданий оказалось более многолюдно, чем в прошлый раз. Гул голосов усилился, запах пота и дезсредства стал резче.

Слэйд вошёл, пересек зал, сел напротив. Выглядел таким же невозмутимым, как прежде.

— Рад вас видеть, мистер Гурни.

— Как вы?

— Еду, конечно, стоило бы подтянуть, — произнёс он тоном человека, которого это никак не задевает.

— Недавно заезжал к вам в домик.

Слэйд слегка наклонил голову — признак интереса:

— Осмотреть место преступления?

— Да.

— Виделись с Иэном?

— Он приехал чуть позже меня, — Гурни выдержал паузу. — Любопытный молодой человек. Что вы о нём знаете?

Слэйд улыбнулся:

— Он - одно из чудес Эммы.

— Откуда он взялся?

— Из ада.

— Делился с вами подробностями?

— Некоторыми. Но были вещи, о которых он предпочитал молчать.

— Сможете рассказать, о чём он говорил?

— Одно из правил Эммы — хранить в тайне всё, что говорится в её доме. Но скажу так: то, что я от него услышал, вызвало у меня ужас — и горечь из-за того, что это с ним сделало.

— Иэн сказал, что принял вас как нового отца.

— Верно.

— Что вы об этом думаете?

— Подозреваю, дело вовсе не во мне. Это что-то внутри него. «Отчаяние» — пожалуй, самое точное слово. Как бы там ни было, избрав меня «отцом», он ощутимо успокоился. Возможно, так он справляется с чудовищными воспоминаниями об отце, который его воспитал.

— Ему так необходима была эта помощь?

— Крайне. Когда Иэн впервые пришёл к Эмме, он был… не в себе.

— Знаете, «Иэн Вальдес» — его настоящее имя?

Слэйд покачал головой:

— Эмма не поощряет такое любопытство.

— Вы ему доверяете?

— Полагаю, он откровенен настолько, насколько сам знает свою правду.

Гурни откинулся на спинку и выжидал, пока офицер с навязчивым усердием, патрулировавший их сектор, отойдёт подальше. Бритая голова и короткая бычья шея напомнили ему водителя тюремного автобуса, которого он заметил хвостом после прошлого визита.

— Вы хорошенько подумали, почему вы здесь?

Слэйд пожал плечами:

— Доказательства убедили присяжных в моей виновности.

— Если вы невиновны, значит, эти доказательства подбросил кто-то другой. Вопросы — кто и зачем. Есть догадки?

Слэйд вновь качнул головой:

— Я не уверен даже в том, был ли я целью, или же козлом отпущения. Хотели ли убить Лермана — и для удобства повесить убийство на меня? Или же убийство Лермана служило лишь способом подставить меня?

Гурни оказался на той же развилке. Совпадение мыслей было плюсом в копилку Слэйда.

— Как насчёт списка врагов — сможете составить?

— За два–три года до того, как жена вонзила в меня ледоруб, я был не в себе, — он сделал паузу, улыбнулся кинозвёздной улыбкой. — Поговори с моей бывшей. Она почти всегда была под кайфом, но без провалов, как у меня. Хотите знать о врагах, которых я нажил, — спросите её. Скажите, что работаете над моим делом и хотите понять мой характер. Она с радостью расскажет всё самое мерзкое.

— Она сидела за то, что ранила вас ледорубом?

— Она заявила о самообороне, а я отказался давать показания против неё. Малое, чем я мог искупить свою вину. Я дам её контакты. Она живёт в моём доме в округе Датчесс — таков итог развода. У вас есть чем записать?

— У меня отличная память.

Слэйд вывел на листке имя бывшей — Симона Делореан — и номер. Гурни закрыл глаза, прокрутил номер трижды, зафиксировал. Когда открыл, охранник с бычьей шеей снова неторопливо проплыл мимо их столика.

По дороге домой Гурни то вглядывался в зеркало заднего вида, то возвращался мыслями к попытке собрать воедино схему вымогательства Лермана, его убийство в домике Слэйда и предположение о преступнике, отличном от самого Зико. Каждая приходящая в голову комбинация упиралась в серьёзные логические шлагбаумы.

Он остановился у того же магазина, где в прошлую поездку брал бутылку воды, — выпить кофе и заправиться. Заполнив бак, позвонил Эдриен Лерман.

— Мистер Гурни? — её серьёзный, предупредительный тон напомнил ему, как тщательно она подыскивала хозяев для своих котят. На заднем плане, как подтверждение, тянулись жалобные «мяу». — Чем могу помочь?

— Хочу поделиться несколькими соображениями о смерти вашего отца.

Она промолчала.

— Вам удобно сейчас, или перезвонить позже?

— Сейчас лучше всего. Мне к ужину надо увидеться с подопечным из хосписа. Вы что-то обнаружили?

— Не столько находка, сколько предчувствие.

— Предчувствие насчёт его смерти?

— Насчёт того, как её объяснили.

Ему показалось, что она на миг даже перестала дышать.

— Судя по тому, что ваш отец говорил о своём плане, и месте, где позже нашли тело, естественно было предположить, что его убил Зико Слэйд. Это выглядело абсолютно логично. Но…

Эдриен перебила:

— Вы сказали это в прошедшем времени.

— Простите?

— Вы сказали, что считать Слэйда убийцей было абсолютно логично. Было. А теперь?

— Я говорю, что доказательства против него могут оказаться не столь прочными, как казалось.

— Но суд… доказательства… как он может быть невиновен?

— Бывает, следователи так зацикливаются на очевидном подозреваемом, что закрывают глаза на факты, ему противоречащие. Всё видят через призму того, что уже сочли истиной.

— Вы полагаете, так и вышло?

Мяуканье стало ближе, громче.

— Думаю, это возможно. Но мне нужна ваша помощь. Я хотел бы, чтобы вы допустили мысль: вашего отца убил кто-то другой, и что…

— А как же ДНК, топор…?

— Оставим это на потом. Сейчас мне важно, чтобы вы сосредоточились на отце — на его поведении в дни и недели до смерти, — на всём, что сможете вспомнить, даже на крошечных деталях. Справитесь?

Гурни полагался на её природную готовность помогать — качество, которое в ней доминировало.

— Я попробую, — сказала она. — Но вы просите о событиях годичной давности.

Один из котят явно подобрался вплотную. Он представил, как крошечная мордочка тянется к ней, настойчиво требуя внимания.

— Мы не спешим. В ближайшие дни, как появится минутка, восстановите в памяти ваши разговоры с отцом. Всё, что всплывёт. Что он говорил. Что делал.

Она глубоко вдохнула.

— Я постараюсь, — повторила она.

— И ещё одно. До суда вам когда-нибудь встречалось имя Салли Боунс?

— Насколько помню, нет. Думаю, такое странное имя я бы не забыла.

— Понял. Звоните в любое время — мысли, воспоминания, вопросы, что угодно. Я очень ценю вашу помощь.

Завершив разговор, он допил кофе, сжал бумажный стакан и запихнул его в импровизированный мусорный пакет под бардачком.

Он устал, проголодался, хотел скорей домой — но решил сперва набрать Симону Делореан. После трёх гудков включилась запись — голос одновременно пьяный и вызывающий:

— Я занята. Очень занята. Так что после «бип-бип» говори, что тебе нужно. О’кей? Просто по буквам. Будь яснее. Пока.

Гурни начал оставлять сообщение, но, стоило произнести: «Зико», включился живой голос — резче и трезвее:

— Это ещё кто, чёрт побери?

Гурни представился, пояснил: хочет понять характер Зико.

— Информация? Тебе нужна информация об этом сукином сыне?

— Мы пытаемся составить его психологический портрет, готовим апелляцию. Надеялись, вы…

— Апелляцию? Он обжалует приговор? То есть ты хочешь, скажем, добиваться его отмены?

— В этом наша цель.

— Но он виновен.

— Это мы и пересматриваем.

— Ты что, адвокат?

— Следователь. Его адвокат — Маркус Торн.

— Я знаю, кто его, адвокат. И правда веришь, что у вас есть шанс вытащить этого ублюдка? — в голосе смешались ярость и недоверие.

— Зависит от обстоятельств. Мы пытаемся получить о нём максимально цельное представление.

Повисла пауза, из которой Гурни понял: она прикидывает варианты.

— Где ты? — спросила она.

Он начал описывать, но она снова оборвала:

— Мне, вообще-то, плевать, где ты. У тебя есть мой адрес?

— Нет.

— Округ Датчесс знаешь?

— Да.

— Райнбек знаешь?

— Да.

— Отлично. Херон Понд Роуд, 42. Сможешь быть в восемь вечера?

Гурни на ходу прикинул:

— Смогу.

— И ты хочешь правду о Зико? Всю правду?

— Мы хотим знать о нём как можно больше. Он производит впечатление обаятельного, но доказательства в суде…

— Доказательства в суде доказали, что он чёртов убийца с топором! Но это, милый, лишь верхушка айсберга Зико. Будь здесь к восьми.

Перед выездом в Райнбек он оставил Мадлен короткое голосовое сообщение — только что вернётся позже, чем планировал. Причины объяснять не хотелось.

Спустя три часа, когда он пересёк Гудзон по мосту Кингстон, поднялся ветер, и по воде заскользили серебряные блики полной луны.

Навигатор повёл его через благополучный Райнбек и дальше — по холмистой сельской местности. Последняя подсказка GPS указала на поместье Слэйда: частная дорога. В отличие от множества безупречно отреставрированных домов XVIII–XIX веков в округе, строение в конце пути оказалось современным — стекло, острые углы, два этажа. Свет лился из окна на втором. Всё остальное — дом, гравий перед ним и шаровидные кусты самшита вокруг — купалось в лунном сиянии.

Он вышел из машины. На дальнем краю просторной лужайки тянулись конюшни — Маркус Торн называл это место конной фермой Слэйда. За конюшнями темнел стеклянный объём — похоже, теплица.

Он поднялся по широким бетонным ступеням к входной двери — глянцево-чёрной плите с едва заметной камерой на уровне глаз — и постучал. Потом — сильнее. Уже потянулся к телефону, чтобы позвонить Симоне, как дверь распахнулась: на пороге — полуобнажённый, мускулистый подросток с растрёпанными волосами и безуминкой в глазах. На лице и груди блестел пот, на одной ноздре — след белого порошка.

— Ты кто, чёрт возьми, такой?

— Дэвид Гурни. Пришёл к Симоне Делореан.

— Да? — он таращился на Гурни, будто пытался решить уравнение.

— Может, скажешь ей, что я здесь?

— Кто ты, чёрт возьми?

— Я же сказал: Дэвид Гурни.

Ещё один долгий пустой взгляд — и дверь захлопнулась.

Встреча вырисовывалась сложнее, чем ожидалось. В порядке предосторожности Гурни вернулся к машине, пристегнул к лодыжке кобуру с «Береттой», снова подошёл к двери — как раз в момент, когда она отворилась.

Женщина в мягком свете прихожей была в одной белой футболке до середины колен. Длинные тёмные волосы ещё блестели после душа, из которого она, очевидно, только что вышла. В светло-серых глазах — ни приветствия, ни любопытства. Взгляд — хищно-оценочный. В ней сочетались красота и опасность, и Гурни заподозрил, что, встречая мужчину, она сперва прикидывает, какое впечатление произведёт, а затем — какую выгоду можно извлечь. Он легко вообразил, как эта оценка подействовала на паренька с кокаином на носу.

— Ему больше восемнадцати, — сказала она, будто прочитав его мысли. — И тебе до этого, верно, нет дела?

Где-то за домом взвыл двигатель, вскоре — удаляющийся визг оборотов мотоцикла.

— Не хочешь войти? — тон её был почти пародией на скромность.

Он проследовал за ней по тусклому коридору в большую комнату с тремя чёрными диванами вокруг открытого гранитного очага. Над очагом — коническая чёрная труба. Вместо уюта традиционного камина — холодный индустриальный акцент.

По тому, как она устроилась на краю дивана, становилось всё очевиднее: под футболкой — ничего. Гурни сел на дальний край, держа взгляд на её лице. Лёгкая тень улыбки подсказывала, что такая фокусировка её забавляла.

— Итак, — протянула она, — хочешь узнать о Зико?

— Хочу.

— Потому что он подал апелляцию?

— Да.

— Хотя он — абсолютно виновный кусок дерьма?

— По телефону вы назвали убийство Лермана верхушкой айсберга Зико. Что имелось в виду?

Она слегка повела бёдрами, делая их вид ещё более отвлекающим.

— Некоторые творят мерзости, но внутри они не так уж плохи. Их безумные выходки вызывают сочувствие. С Зико — наоборот. Он сладкоречив, чертовски обаятелен, услужлив и улыбчив. Но под улыбкой — сплошная дрянь. Он врёт, как другие дышат. Люди млеют: какой он прелестный, какой милый, какой открытый. Будто у него нет секретов. И именно это его и заводит: у него одни секреты. Этот человек — ходячая, говорящая, улыбающаяся ложь.

— Вы не верите в правду его новой жизни?

— Да брось!

— Не верите, что он изменился?

— Изменился, ага. Лжи прибавилось. Он врёт не только о том, с кем трахался — он врёт о том, что он святой! — она подалась вперёд, будто готовясь сорваться с дивана. — Ты, чёрт подери, не улавливаешь, да? Ты имеешь дело с самым ядовитым, лживым мерзавцем на свете!

Ярость Симоны звучала подлинно. Но Гурни не был уверен: это ярость на злобного лицемера — или на бывшего, ушедшего в «лучшую жизнь», где ей не нашлось места.

— Зачем вы его ударили?

Она пожала плечами:

— Мы не сходились. Ссорились обо всём.

— И среди одной из ссор вы решили его пырнуть?

Она зевнула, будто тема внезапно опостылела:

— Я узнала, что он трахал мою мать, и мне это показалось… неуместным.

Это было далеко не первое пересечение поколений, встреченное Гурни, но, пожалуй, самое беспечное по тону. Он гадал: она действительно настолько испорчена? Под коксом? Или просто врёт? Она снова зевнула.

— Как вы знаете, суд строился на версии шантажа. Есть ли в прошлом Зико конкретные эпизоды, которые могли бы лечь в основу вымогательства?

— Зико был способен на всё. Он постоянно вытворял такое, что в любой момент могло всплыть и сорвать его чёртов нимб.

— Что-то, что он отчаянно хотел бы утаить?

— Причин — с сотню. Когда он был под кайфом, никто не был безумнее Зико, — она облизнула губы кончиком языка. — Может, где-то есть ещё одно безголовое тело. Вы когда-нибудь задумывались об этом?

Он задумывался — но предпочитал задавать вопросы, а не отвечать.

— Случай с жертвой, раздавленной насмерть, ни о чём не говорит?

Она резко отшатнулась:

— Чёрт, нет!

— Откуда у Зико деньги?

— Что именно ты имеешь в виду?

— Такое поместье в дорогом районе стоит дорого. Торговля наркотиками?

Она презрительно фыркнула:

— Большая часть ушла ему в нос. И в горло — тысячедолларовыми винами. Он любил запивать лафитом Ротшильд пиццу навынос.

Гурни уловил ностальгическую нотку. Старые добрые времена с сумасшедшим Зико — до того, как всё рухнуло после интрижки с её матерью. Или после его религиозного прозрения у Эммы Мартин?

— Тогда откуда деньги на это место — и те, что у него ещё остались?

— Часть — от продажи его спорт-бренда. Но в основном — от отца. Мерзкий тип, который не хотел иметь с сыном ничего общего. Швырнул деньги, лишь бы тот держался подальше. — Она снова зевнула. — Долго ты ещё будешь ковыряться в этом дерьме? Семейная суета — скукотища.

— Слышала имя Салли Боунс?

— На суде по делу Зико.

— Всего один раз?

— Да.

— А Джинго?

— То же. Суд.

— Ладно, Симона, это всё. Если только ты не хочешь добавить что-то ещё.

Она долго, не мигая, смотрела на него из угла дивана своими холодными глазами. Когда заговорила, голос звенел ледяным металлом:

— Он виновен. Вбей это себе в череп. Он заслужил всё, что с ним случилось. И, надеюсь, сдохнет там, где сейчас находится.

— Хочешь поговорить об этом?

Мадлен смотрела на него из-за стола у французских дверей. Они почти молча завтракали — яичница, тосты, кофе.

— Не совсем, — ответил он, — но, возможно, это поможет.

Он положил вилку на край тарелки и на секунду собрался с мыслями.

— Я рассчитывал, что бывшая жена Слэйда прольёт хоть какой-то свет на это дело. Или хотя бы на самого Слэйда. А вышло наоборот — туман только сгустился. Она твердит, что вся его праведность — сплошной обман, и ненавидит его с такой яростью, которую трудно переоценить.

— Женщина, которую выставили за дверь?

— Которую бросили, и теперь у неё интрижка с парнишкой, которому на вид лет шестнадцать.

— Сколько ей самой?

— По меньшей мере вдвое больше, чем её «слуге».

— Привлекательная?

— И да, и отвратительна.

— А чего ты ждал?

— Надеялся, что она расскажет хоть что-нибудь полезное. Скажем, эпизод, который мог положить основу для шантажа Ленни Лермана. Или пару объективных фактов из прошлого Слэйда, чтобы укрепить моё понимание его личности. Она была абсолютно уверена, когда назвала его прирождённым лжецом.

Он подтолкнул вилкой последний кусочек яйца и снова отложил её. За стеклянными дверями всё было белым, серым и чёрным — если не считать приглушённо-красного амбара у замёрзшего пруда.

— Снег опять пошёл, — заметил он.

Она допила кофе.

— Итак, каков твой взгляд на это дело?

— Никакой определённости. Каждая гипотеза у меня хромает.

— Даже гипотеза «Слэйд виновен»?

Он кивнул. Если уж по-честному, главным источником его сомнений была история с обезглавленным кроликом. Но говорить Мадлен о чём-то настолько угрожающем он не собирался.

— Доказательства плохо вяжутся с характером Слэйда. Человек, с которым я встречался в Аттике, сохраняет самообладание даже под давлением. Не думаю, что он наделал бы столько очевидных проколов: оставил бы топор и секатор на виду, напялил бы на Лермана один из собственных камуфляжных костюмов, закопал бы тело рядом с домом, бросил бы окурок со своей ДНК почти у самой могилы.

— То есть ты склоняешься к версии, что его подставили?

— Это один из способов увязать улики. Но он поднимает другой, более тонкий вопрос. Подстава против Слэйда была способом уйти от ответственности за убийство Лермана? Или, наоборот, убийство Лермана — способом подставить Слэйда?

Мадлен взглядом, полным опаски, задержалась на нём:

— Вот такие мысли и мучают тебя.

— Ответ здесь может быть ключевым. Если главная цель — убить Лермана, то именно там мы и найдём разгадку. Страховой следователь уверяет, что всё крутилось вокруг страховки. Значит, под подозрением оказались бы бенефициары — Сонни и Эдриен. Но я не вижу в них преступников. Эдриен работает в хосписе и выхаживает бездомных котят. Сонни, может, и вспыльчив до убийства, но подстава такого уровня требует расчёта, а не порыва.

Мадлен молча продолжала следить за ним.

— Другая линия — что Лермана убили ради подставы Слэйда — тоже дырявая. Для неё надо знать о плане шантажа Лермана, знать, когда Слэйд будет в домике, и знать точное время, на которое Лерман назначил встречу. Слишком уж странная случайность — чтобы один из немногих посвящённых в план Лермана человек одновременно настолько ненавидел Зико, что был готов ради его гибели убить самого Лермана.

— Очевидно, ты перебрал это в голове вдоль и поперёк.

— А вариантов-то всего три. Первый: Слэйд виновен по предъявленному. Второй: Лермана убил кто-то другой и подставил Слэйда, чтобы уйти от наказания. Третий: кому-то нужна была подстава Слэйда, и для этого он убил Лермана. Но в каждом из трёх — серьёзные изъяны.

— Думаю, пора изложить на бумаге твои нынешние соображения — плюсы и минусы всех трёх — и отдать их Эмме. Дальше пусть рулит сама. Ты сделал достаточно.

Гурни кивнул неопределённо.

«Ты сделал достаточно».

Фраза Мадлен звенела у него в голове позже тем утром, когда он сидел в кабинете и просматривал материалы от Маркуса Торна. Он понимал: она права. Ему лишь хотелось предложить версию, где плюсов больше, а минусов меньше. Но если выдвигать новую гипотезу об убийстве Лермана, нужны либо свежие факты, либо новый способ прочтения старых.

Он решил начать с GPS-карты поездки Лермана — маршрута от квартиры в Кэллиоп-Спрингс до домика Слэйда в глуши над Рекстоном. Продолжительность — два часа двадцать одна минута — показалась чуть великоватой. Хотя шестнадцатиминутная остановка на заправке могла это объяснить.

И всё же слишком долго для обычной заправки. Возможно, Лерман задержался в магазине или туалете. Или забрёл в соседний. Гурни открыл ноутбук и вбил адрес в Google Maps Street View.

На экране возникло крошечное, обшарпанное место — всего две колонки, а крохотная лавчонка за ними больше просила сноса, чем ремонта. Он развернул обзор. Прямо напротив — такой же потёртый торговый пятачок: дисконт-сигареты, додзё единоборств, винный магазин, автомагазин и одно пустующее помещение.

Он легко представил: Лерман заезжает pf бензином, замечает винный и идёт туда — успокоить нервы перед встречей со Слэйдом. Но воображение — не доказательство.

У Кайры Барстоу могло быть больше, чем она представила в суде. Он потянулся за телефоном и набрал её.

— Если это насчёт кролика, Дэвид, — ещё не закончила, — сказала она.

— Нет, другое. Если найдётся минутка.

— Чуть-чуть.

— Помимо осмотра улик на месте убийства, проводили ли вы ещё какие-то криминалистические исследования по делу?

— Что именно вас интересует?

— Возможное видео с камер на той заправке, где Лерман останавливался.

— Записей нет. Хозяин заявил, что система сломана.

— А торговый центр через дорогу?

— Там тоже — ничего не работало.

— Выписки по кредитке Лермана?

— За тот день?

— Да.

— Минутку, гляну наши файлы.

Через пять минут она вернулась:

— Есть выписка по его Visa за прошлый ноябрь. Страйкер ей не интересовался.

— А телефонные записи за тот же период?

— Страйкер использовала их, чтобы подтвердить звонки Лермана на номер Слэйда.

— Могу получить копии — и Visa, и звонков?

— Предположу, если меня спросят, вы не имеете понятия, откуда они у вас?

— Я уже забыл.

— Кстати, насчёт кролика. Хотела дождаться финала, чтобы позвонить, но раз уж мы на линии: на шерсти масса чужеродной ДНК — из разных источников, но не человеческой. Часть — от других кроликов. Часть — от иных организмов, вид которых ещё предстоит определить. Пробиваю базы по нечеловеческим видам. Надеюсь, скоро получить совпадение, если это не что-то совсем экзотическое.

— Отлично, Кайра. Вы превысили все ожидания.

— Слышу, как под сахарком прячется ещё одна просьба?

Он рассмеялся:

— Раз уж вы сами… Не взглянете на выписку по карте за день его поездки в домик и не скажете, что и где он купил?

Пауза.

— Две транзакции. На заправке — четырнадцать пятьдесят семь. И в автомагазине Cory’s — шестнадцать девятнадцать. Это вам что-то даст?

— Возможно, — ответил он, вспомнив, что напротив заправки как раз был Cory’s. — По крайней мере, любопытно.

Покупка в Cory’s — озадачивает, отметил он про себя, закончив разговор. Какая автомелочь могла понадобиться человеку по дороге на, возможно, самую важную встречу его жизни? Сумма великовата для срочной кварты масла. Что ещё? Экстренные щётки-«дворники»? Канистра для бензина? Эта мысль напомнила: машину Лермана подожгли — но уже после его смерти. Факт, порождающий больше вопросов, чем ответов. Значит, логичнее звучали бы «дворники»? Он зашёл на архив погоды, вбил округ и дату убийства. Выяснилось: день был ясный, без осадков — покупка щёток выглядит маловероятной. Дальнейшие догадки стоит отложить до появления новых данных. Вздохнув, он вернулся к делу.

Он пролистал первичные заметки судмедэксперта и отчёт о вскрытии. Причина смерти — отсечение головы двумя последовательными ударами острого предмета, похожего на топор. Механизм — остановка сердца и дыхания вследствие катастрофического нарушения работы нервной системы и быстрой кровопотери. Как всегда, его поражало несоответствие между ледяной медицинской формулировкой и кошмарной реальностью. Мысль скользнула к эмоциональному состоянию убийцы. Бесстрастен ли он, как патологоанатом? Или им двигала ненависть, столь же отвратительная, как сам поступок?

Глядя на фотографии безголового торса и рук без пальцев, Гурни снова вернулся к мотивам увечий. Версии — затруднить опознание или отсрочить обнаружение — казались бессмысленными. Именно поэтому он и подозревал: эти ампутации — ключ.

Ему требовались новые факты, новые связи. Он перебрал названия папок на столе и остановился на «Фото сгоревшей машины жертвы». Открыв, достал несколько цветных отпечатков. Насчитал шестнадцать: двенадцать — сам автомобиль, четыре — место.

На одной из последних — заброшенный гранитный карьер, медленно зарастающий дикой растительностью. В больших трещинах уже укоренились молодые деревца, узкие выемки заросли сорняком. Разработанная площадь — не больше пары акров — окружена густым лесом тсуги. Казалось, единственная подъездная дорога вела туда из чащи. В углу кадра — брошенная красная пластиковая канистра из-под бензина; вероятно, та самая, в которой привезли горючее.

Затем он принялся за снимки авто — напоминание, что мало что выглядит на свете заброшеннее, чем остов выгоревшей машины. Стёкла выбиты, расплавлены. Шины сгорели. Салон — в ещё худшем состоянии: пластики, органы управления, датчики, экраны, панели, обивки, ковры — всё, кроме металлокаркаса, превратилось в корки и пепел. По опыту пожаров он знал: температура горящего бензина может достигать двух тысяч градусов. Практически никакая неметаллическая часть этого не выдерживает.

Человеческое тело — тоже. Возникал интересный вопрос: зачем убийца утруждался захоронением, если можно было избавиться эффективнее — в том же огне? При двух тысячах градусов остались бы лишь обугленные части скелета, а жар разрушил бы молекулы ДНК в костях — способ куда действеннее для затруднения идентификации, чем отрубание головы и пальцев. Возможно, само убийство было с самого начала неверно понято.

Мысль подстегнула его. Он раскидал по столу остальные папки и наугад взял одну. Это оказалась стенограмма допроса лейтенанта-детектива Скотта Дерлика с Томасом Казо — начальником Лермана в «Пивном Монстре».

Хотя показания Казо на суде он помнил отчётливо — выхолощенные подбором вопросов Страйкер, — в полном интервью могло оказаться кое-что ещё.

Он откинулся, чтобы читать стенограмму, но зазвонил телефон.

Это была Мадлен.

— У меня к тебе просьба. Вернее, две. Сможешь завезти мою виолончель в клинику? В любое время до половины четвёртого. Я должна присоединиться к нашему струнному ансамблю на концерте в доме престарелых «Хайфилд». Совсем вылетело из головы.

— Конечно. Без проблем.

— Спасибо. И второе: снег у курятника. Смахнёшь его в сторону? Им нравится там сидеть, но по пандусу не спускаются, когда трава под снегом.

После разговора он взял стенограмму, но тут же положил обратно. Решил сперва заняться курами. Крупные снежинки медленно валились в безветрии. Мягкие подушки снега легли на сиденья адирондаков на веранде, на столик, на скворечник у старой яблони, на крышу курятника.

Оказавшись снаружи в такой день, он мгновенно погрузился в другой мир, подсвеченный осколками памяти. Он — на санках; отец тянет. Сани бесшумно скользят меж высоких сугробов. Он подумал — не отсюда ли его древняя любовь к снегу? Они с отцом — вдвоём, в этом тихом, безмятежном месте.

Беспокойное кудахтанье вернуло его в настоящее. Он подошёл к сараю, что они с Мадлен построили весной. Сейчас там — садовый инвентарь, шланги, удобрения; но, возможно, когда-нибудь там появятся пара альпак — звери, которых Мадлен особенно любит.

Он взял лопату и расчистил широкую площадку у подножия пандуса. Стоило обнажить клочок травы, как пять кур, гуськом — во главе бесстрашная род-айлендская красная, — спустились и принялись рыться в земле. Он вернулся в дом.

Телефон зазвонил, когда он входил в подсобку. Он снял снежные ботинки и поспешил через кухню в кабинет. Номер — скрыт.

— Гурни слушает.

— Дэвид Гурни?

— Да.

— У меня для вас информация, — мужской голос, мягкий, вкрадчивый.

— Кто это?

— Я знаю, кто убил Ленни Лермана.

Гурни промолчал.

— Вы на линии?

— Слушаю.

— Эта информация вам пригодится?

— Зависит от того, кто вы и насколько это проверяемо.

— Вполне проверяемо — и крайне ценно для вашего друга Зико Слэйда. Это выведет его из тюрьмы. Тюрьмы — места опасные. Предлагаю простую сделку: я сообщаю правду об убийстве Лермана, а мистер Слэйд платит за информацию.

— К правде прилагаются доказательства?

— Разумеется.

— Уточню. У вас есть конкретные доказательства — не слухи, — что Лермана убил не Слэйд, а другой человек. И вы готовы передать их за оговорённую сумму. Верно?

— Именно.

— Каков порядок обмена?

— Я передам вам часть сведений — достаточно, чтобы вы со Слэйдом поняли, что случилось с мистером Лерманом. Назову цену. Окончательное доказательство оставлю у себя, пока не заключим твёрдую сделку.

— Что именно за «часть сведений»?

— Имена, даты, фотографии.

— Когда сможете передать?

— Сегодня днём у меня дела в Харбейне, завтра — в Скарптоне. Знаете эти города?

— В общих чертах.

— Хорошо. Выбирайте место и время.

Гурни подумал, выдержал паузу и назначил:

— Сегодня, два часа дня, перед ратушей Харбейна.

— Жду, мистер Гурни. Ровно в два.

Голос мурлыкал, как кот.

Очень скоро Гурни почувствовал себя неуютно из-за встречи в Харбейне. Тревожила не локация — мэрия рядом с полицейским участком, копы туда-сюда весь день. Он будет вооружён, и за годы службы сталкивался с ситуациями куда опаснее. Беспокойство вызывала мягкая уверенность в голосе звонившего.

Он набрал Джека Хардвика.

Тот ответил, как обычно:

— Чего надо?

— Есть шанс, что ты свободен сегодня днём?

— Я в режиме ожидания.

— В каком смысле?

— Охраняю одного крупного ублюдка. Может позвонить сегодня.

— Ему прям нужна вооружённая охрана?

— Хочет — больше, чем нужно. Он ведёт сайт заговоров — куча безумного бреда. Но ему нравится, чтобы все считали: его жизнь в опасности из-за той «правды», которую он раскрывает. Например, что крупные калифорнийские ИТ-компании управляются тайным обществом сатанинских карликов. Он обожает, когда на выступлениях рядом виден телохранитель. Считает, что так пресса активнее липнет. Собирается в Конгресс. Вероятно, ещё и победит с разгромом. Огромная тяга к чуши. Итак, зачем тебе знать, свободен ли я?

— У меня встреча с одним типом в Харбейне, в два, у мэрии — с тем, кто утверждает, что у него инсайд по убийству Лермана. Назвал это «покушением на Лермана».

— Что ты вообще о нём знаешь?

— Ничего.

— Беспокоят его намерения?

— Меня беспокоит его равнодушие. Слишком расслабленный тон.

Хардвик откашлялся своим мерзким баском:

— Мне к полудню скажут, нужен ли я клиенту. Если нет — двинусь в Харбейн. Кстати, я проверил того парня, о котором спрашивал ты.

— Бруно Ланка?

— Владелец продуктовой лавки в убогом пригороде Олбани. Судимостей нет. Хочешь, съезжу, позадаю вопросы?

— Пока не надо. Надеюсь увидеться с тобой днём.

Взгляд Гурни вернулся к снегу, медленно ложившемуся на высокогорное пастбище, но он его почти не видел. Мысли были в Харбейне. Грустное место. Дома вдоль главной улицы старше века — показывают дряхлость без очарования. И среди этой облупленности — по непонятной прихоти — прекрасный вьетнамский ресторан, где он с Мадлен ужинали трижды за год.

Вспоминая первый визит, он вспомнил и причину выбора: неподалёку был городок, где они собирались на камерный концерт. Из самого концерта запомнились лишь драматические движения молодого азиатского виолончелиста — и это вдруг напомнило: надо привезти Мадлен виолончель. Оптимально было бы заехать в Харбейн, а уже потом — в клинику. К тому же, так у него оставалось больше времени покопаться в деле до выезда.

Разложив всё по порядку, он вернулся к стенограмме интервью Скотта Дерлика с начальником Лермана из «Пивного Монстра».

Он всё ещё топтался на первой из шести страниц, когда пришло звуковое уведомление о письме от Кайры Барстоу. Он отложил стенограмму и открыл письмо.

Без сопроводительного текста — два вложения. Первое — выписка по Visa Ленни Лермана за прошлый ноябрь. Он пробежал глазами. Кроме упомянутых транзакций на заправке и в автомагазине — ничего любопытного.

Второе — распечатка его звонков за октябрь—ноябрь. Он насчитал двенадцать исходящих и десять входящих. Барстоу отметила галочками шесть входящих — все с одного номера. Внизу приписка рукой: «Номер принадлежал анонимному предоплаченному телефону, использовался исключительно для шести звонков Лерману. Первый — 23 октября, последний — 23 ноября, в день смерти».

Тот факт, что кто-то купил «одноразовый» телефон единственно для связи с Лерманом — да ещё именно в период разработки шантажа, — намекал: они могли быть сообщниками в схеме.

Гурни перерывал стол, пока не нашёл копию краткого дневника Лермана — рукописных заметок о ключевых моментах за те пять недель. Сверив даты записей с датами звонков «анонима», он отметил несколько совпадений.

За первым звонком 23 октября последовала запись от 24-го: «Вчера столкнулся с Джинго в “Монстре”. Не могу выкинуть из головы то, что он сказал. Вопрос 1: это правда? Думаю, конечно, почему нет? Зико и Салли Боунс. Понимаю, как такое могло случиться. Вопрос 2: сколько это стоит? Сто тысяч? Миллион?»

Утром 2 ноября — второй звонок. Вечером запись: «Отвёл Эдриен и Сонни в “Лейкшор”. Пожал руку Поли Бэтсу в баре». И дальше: «Большой Поли! Никто не связывается с Поли Бэтсом!! Объяснил план Эдриен и Сонни. Эйди, как всегда, волнуется. А что если? А что если? А что если? Как её мать. Сонни молчалив. Но Сонни любит деньги. Теперь у нас будут деньги. Серьёзные деньги!»

Вечером 4 ноября — третий звонок, а 5-го — запись: «Достал номер Зико и позвонил. Этот придурок взял трубку. Спросил, сколько стоит, чтобы я “забыл” всё о Салли Боунс. Сказал ему — подумай. Пусть поволнуется, ублюдок».

6 ноября — увольнение из «Пивного Монстра», зафиксированное в дневнике.

Вечером 12 ноября — четвёртый звонок. 13-го — запись: «Снова звонил Зико. Сказал, что миллион — подходящая цена, чтобы спасти его гнилую задницу. В подержанных двадцатках. Этот нытик сказал, что это как два чемодана. Я ему: “Ну и что, никчёмный ты ублюдок? Мне-то какая, разница до чемоданов?” У тебя десять дней, — говорю ему».

Рано утром 23 ноября — пятый звонок. В тот же вечер, в свой последний, он оставил запись: «Позвонил Зико, сказал, что его время вышло — пусть готовит миллион. Он: “Хорошо”. Я велел приготовиться к вечеру и быть одному. “Я приду за деньгами, а иначе весь чёртов мир узнает о Салли Боунс”».

В дневнике — ни слова о шести звонках с предоплаченного номера. Почему Лерман исключил этот элемент из записей, которые в остальном выглядели как подробное признание преступного умысла?

Гурни подумал: не столь ли это упущение важно для дела, как и обезглавливание.

Он пристегнул виолончель Мадлен на заднем сиденье автомобиля и в половине первого выехал на встречу. До Харбейна — меньше пятидесяти миль, но дорога — холмистая, снег валит, в любой момент можно попасть под снегоочиститель.

Широкая долина западнее Уолнат-Кроссинга была безлюдна. Движения почти не было. Редкие стада коров, что обычно попадались ему по дороге в Аттику, скрылись — наверняка в ветхих амбарах. Пейзаж, покрытый снегом, выглядел безжизненным, как побелённый камень. К концу долины он свернул на дорогу через гору Блэкмор, в соседний округ.

Большую часть пути он прокручивал возможное участие второго человека в шантаже и возвращался к факту: звонки с «одноразового» начались за день до того, как Джинго рассказал то, что сделало заговор возможным. Как это увязать?

Если только… схема шантажа Слэйда была придумана не самим Лерманом, а кем-то другим. Скажем, владельцем предоплаченного телефона. Возможно, этот человек и Джинго использовали Лермана как ширму, минимизируя собственное участие.

Он подумал, приходило ли это в голову Кайре Барстоу. Съехал на обочину и набрал её.

— Привет, Дэвид. По кролику?

— Посложнее.

— Обожаю сложности.

— Я пересматривал звонки Лермана с мистером Анонимом.

— Или мисс Аноним.

— Справедливо. Кстати, в своей приписке вы отметили, что «одноразовый» использовался только для контактов с Лерманом. Само по себе странно. Но что скажете насчёт того, что промежуток звонков ограничен периодом перед поездкой в домик Слэйда?

— У Лермана мог быть помощник — как минимум на этапе разработки шантажа.

— Вы заметили и временные совпадения между некоторыми из этих звонков и событиями, которые он затем записал в дневнике?

— Да.

— Сообщали об этом Кэм Страйкер?

— Да.

— Обсуждала?

— Она использует меня и отдел иначе. Чётко давала понять: мы для ответов на её вопросы, а не для навязывания гипотез. Думаю, ей не нравилась мысль о сообщнике Лермана — это путало обвинение. Она любила напоминать, что в суде — Слэйд, а не Лерман. Не знаю, замечали ли вы в Харроу-Хилл, но это дама-контролёр. Она — босс, все остальные — наёмники. — Барстоу сделала паузу и сменила тему: — По вашему кролику — будут новости примерно через день.

Закончив разговор, Гурни ещё несколько минут сидел на обочине, глядя на снежинки, что ложились на стекло, и обдумывая распечатки звонков, а также хватку Страйкер в деле против Слэйда. Он надеялся, что встреча в Харбейне внесёт ясность.

На подъёме сериями S-образных поворотов поднялся ветер — по асфальту закружились снежные языки. Примерно через милю дорога выровнялась. Вершина Блэкмора — скорее волнистое плато, чем пик. Табличка с границей округа — единственный точный маркер высшей точки.

Здесь порывы были сильнее, а видимость — хуже: снег шёл почти горизонтально. Из-за воя ветра и сосредоточенности на дороге он вовремя не заметил приближающийся сзади большой эвакуатор — до того момента, как тот выскочил на встречку, будто собираясь обогнать. Грузовик шёл слишком быстро для такой погоды — возможно, реагировал на аварию, подумал Гурни. Он немного сместился вправо — дать пройти, снизить риск лобового.

Грузовик поравнялся, слегка сбросил и несколько секунд держался рядом… а затем резко вильнул в его сторону, ткнул машину Гурни и вышвырнул его с дороги. Гурни изо всех сил пытался выровнять, но обледенелый гравий не давал сцепления. Машину резко снесло в кювет. Он успел заметить впереди пень — избежать столкновения уже не мог.

Подушка безопасности рванула, ударив в лицо и грудь, он отлетел к спинке, оглушённый. В полубессознательном состоянии он смутно ощутил, как дверь распахнулась, вломился холодный воздух, щёку уколол снег.

Последнее, что он запомнил, — внезапный удар слева в голову. Он прошёл, как электрический разряд, от кожи до ступней.

Он бежал и валялся на середине замёрзшего пруда, пока взрослые конькобежцы вели гуськом круг за кругом вдоль кромки. Вжух—вух, вжух—вух, вжух—вух — так звучали их лезвия. Отец позвал. Пора домой. Пора ужинать. Он побежал быстрее, к краю, проскочил сквозь цепочку конькобежцев, набирая скорость для последнего скольжения. Потерял контроль. Слишком быстро, чтобы остановиться. Ударился о жёсткий край, рухнул лицом вперёд, приложившись лбом о что-то твёрдое. Отец прижал платок к шишке, разглядел:

— Просто царапина. Может, немного поболит. И всё.

Дома мать сердито смотрела на отца:

— Что с ним случилось?

— Немного упал на лёд. Всего лишь царапина.

— У него кровь идёт, боже праведный! Ты вообще следил за ним?

— Ничего страшного. Небольшая шишка.

— Ты вечно всё преуменьшаешь! Не смотришь по-настоящему!

Звонил колокол.

Громче.

Звон стоял в голове.

Пульсировал.

— Сэр?

Чужой голос.

— Вы меня слышите, сэр?

Звон обернулся сиреной. Он открыл глаза.

— Сэр?

— Где я?

— Вы попали в аварию. Мы везём вас в больницу.

— Небольшая шишка? — вырвалось у него.

Голос не ответил.

Он очнулся в помещении, которое узнал, как реанимацию. Смутно видел, что подключён к мониторам над кроватью. Голова казалась огромной, тяжёлой.

— Дэвид?

У кровати стояла худощавая медсестра в зелёном. В руках — планшет.

— Где я? — спросил он. Голос звучал нереально. Он попытался откашляться, но виски пронзило.

— Реанимация больницы Паркер. Ориентируетесь?

— Харбейн. Который час?

— Около трёх… — она глянула в планшет. — Без пяти минут.

— День?

— День. Как вы себя чувствуете?

— Не уверен. У вас мой телефон?

— Все ваши вещи у полиции.

— Мне нужно позвонить жене.

— Сначала — несколько вопросов. Справитесь?

— Зависит от вопросов, — его голос будто звучал из дальнего угла комнаты.

Лёгкая улыбка смягчила её костлявые черты:

— Начну с простого. Назовите себя.

— Дэвид Гурни.

— Какой теперь месяц?

— Ноябрь.

— Столица штата, где вы живёте?

— Олбани.

— Главный праздник этого месяца?

— День благодарения.

— А следующего?

— Рождество.

— Я назову ряд цифр, а вы повторите в том же порядке: четыре… семь… девять… три… два… десять.

— Четыре, семь, девять, три, два, десять.

— В каком году убили Кеннеди?

— В тысяча девятьсот шестьдесят третьем.

— Квадратный корень из вашего почтового индекса?

Он рассмеялся — и тут же заболели голова и грудь.

— Закройте глаза, — сказала она и постучала по его левой ноге. — Что-то чувствуете?

— Да. Вас. Постукивате по ноге.

— Откуда знаете, что это я?

— Я экстрасенс.

— Не открывайте, — через миг он ощутил лёгкое прикосновение к тыльной части правой ладони. — Чувствуете?

— Снова вы. По тыльной стороне кисти.

— Прошли, — сказала она, быстро вводя данные в планшет. — Скоро зайдёт врач.

Она отодвинула стеклянную дверь и вышла.

— Секунду, — окликнул он. — Почему я не могу повернуть голову?

— Шейный воротник. Протокол неотложки — на случай травмы шейных отделов. Рентген сделали сразу по поступлении. Насколько знаю, переломов нет. Вам очень повезло. Врач скажет подробнее.

Она улыбнулась и исчезла.

Свет резал глаза. Он прикрыл веки. Мысли вернулись сквозь мягкий снег к конькобежцам на пруду. Круг за кругом. Вжух—вух, вжух—вух, вжух…

— Мистер Гурни?

Конькобежцы растворились. Перед ним — невысокий, угрюмый мужчина в безупречно сидящем белом халате, у изножья кровати.

— Я доктор Диц. Вы меня слышите?

— Да. Дайте телефон, пожалуйста. Мне нужно сделать несколько звонков.

— Мы ещё вернёмся к этому. Вы понимаете, почему вы здесь?

— Меня с дороги столкнули. Я врезался в пень.

Его глаза сузились:

— Что было потом?

— Сработала подушка. Дальше… не знаю. Удар по голове. Сирены, кажется. Очнулся здесь. Когда меня выпишут?

Диц улыбнулся, но улыбка была скорее формальностью. Он поднял три пальца правой руки:

— Сколько видите?

— Три.

Он поднял указательный и средний левой, водя ими туда-сюда, словно прощаясь:

— А теперь?

— Два. Я хотел бы телефон. Близкие должны знать, где я.

Не ответив, Диц подошёл ближе и подсветил зрачки фонариком:

— У вас сотрясение мозга — от средней степени к тяжёлой. Хотя прямо сейчас симптомы минимальны, в ближайшие семь дней они могут усилиться.

— Симптомы типа…?

— Постконтузионный синдром — головные боли, туман в глазах, головокружение, провалы памяти, усталость, бессонница, тошнота, раздражительность.

— Черепно-мозговая травма?

Диц едва кивнул, глядя холодно:

— Полицейскому нужно взять у вас показания по обстоятельствам. Готовы сейчас?

— Без проблем. Но мне нужен мой телефон.

Диц вышел, не оглянувшись.

Веки потяжелели. Через несколько секунд сомкнулись.

Конькобежцы вернулись. Кружение стало головокружительным. Он хотел отвернуться — не смог. Свист лезвий стал резче, словно ножи по наждачной бумаге.

Он моргнул — и опять реанимация. Мужчина в синей рубашке катал переносной столик к кровати. Рыжевато-каштановые волосы, бледное лицо, тёмно-синий галстук. Он поставил столик и пару раз провёл пальцем по устройству, которое Гурни не видел. Улыбнулся — улыбкой, похожей на нервный тик.

— Мистер Гурни?

— Да?

— Дейл Магнуссен. Бюро уголовных расследований полиции штата Нью-Йорк. Я документирую сегодняшний инцидент на дороге Блэкмор-Маунтин.

— Рад это слышать.

Магнуссен задержал на нём бесстрастный взгляд — тот, что так часто бывает у полицейских, как и их корпоративная солидарность.

— К вашему сведению, — сказал он, — я записываю этот допрос. Нам также понадобится письменное заявление, как только вы сможете. Ясно?

— Да.

— Начнём с начала. Откуда вы ехали и куда направлялись?

— Из дома, из Уолнат-Кроссинга, в Харбейн.

— Кто-то был с вами в машине?

— Никто.

— Цель поездки?

Он коротко прикинул, стоит ли что-то утаивать, но решил — нет. Случившееся в горах было явно намеренным и, скорее всего, связано со встречей.

— Сегодня утром мне позвонил неизвестный и предложил информацию по делу об убийстве Лермана. Мы договорились встретиться в два дня на площади Харбейна.

— Какую именно информацию?

— По его словам, она оправдывает Зико Слэйда.

Магнуссен безразлично посмотрел на Гурни, затем на устройство на столике; челюсть напряглась. Когда он продолжил, в голосе проскользнула рассеянность:

— Хорошо… Давайте пока сосредоточимся на деталях того, что произошло на Блэкморе. Опишите встречу с другим водителем. По шагам.

— Встречи с водителем как таковой не было — только машина: красный эвакуатор. В горах ветер, по дороге порывы снега. Я заметил его, когда он стремительно приблизился, почти поравнялся, выйдя на встречку, будто собирался меня обогнать. Я так и подумал. Но затем он резко вильнул в мою сторону и вытолкнул меня с дороги.

— У вас сложилось впечатление, что это было сделано намеренно?

— Казалось, водитель полностью контролировал ситуацию.

— Итак, вас столкнули. Что дальше?

— Я врезался в пень у опушки.

— Дальше?

— Возможно, я путаюсь, но, как мне помнится, между взрывом подушки и ударом по голове был какой-то промежуток.

— Промежуток?

— Будто два отдельных удара. Не совсем логично, но я помню это так.

— Что вы сделали после второго удара?

— Потерял сознание.

— То есть с другим водителем вы не контактировали?

— Никак.

— Вы его не видели?

— Нет.

— Не разговаривали?

— Нет. Я даже не знал, что это «он». Но вы, похоже, знаете. Значит, задержали?

— Мы ещё вернёмся к этому, — Магнуссен подолгу смотрел на устройство прежде, чем продолжить: — У вас есть действующее разрешение на скрытое ношение, верно?

— Верно.

— И зарегистрированный пистолет Beretta?

— Да.

— Есть другие пистолеты — зарегистрированные или нет?

— Нет.

— Были ли когда-нибудь другие — зарегистрированные или нет?

— Glock 9, когда служил в нью-йоркском отделе убийств.

— Иных — ни одного?

— Ни одного.

— Вы в последнее время стреляли по какой-либо причине?

— Нет. Может, скажете, какое отношение все эти вопросы имеют к тому, что меня столкнули с дороги?

Сделавшись ещё более решительным в своей замкнутости, Магнуссен взял устройство и вышел.

— Мэдди! Наконец—то! Прости, что так долго не выходил на связь. Пробиться было непросто. И прошу извинить, что не сумел привезти твою виолончель.

— Концерт отменили. Что произошло? Где ты?

—В Харбейне. Если точнее — в больнице Паркера. Со мной всё более—менее, а вот с машиной плохо. В бок въехал другой автомобиль. Я приложился головой — меня привезли на обследование. Он постарался выдать как можно менее тревожную версию случившегося. Более мрачные детали можно было оставить на потом.

— Боже, ты цел?

—Немного побаливает от удара подушки безопасности — и всё. Сначала на меня надели шейный воротник, но уже сняли. Их намерение оставить меня на ночь — очевидно, перестраховка на случай юридических последствий. Зато я уже в обычной палате и начинаю нервничать. Где ты сейчас?

— Мы с Джерри уже на полпути домой из клиники. Нужно что-нибудь сделать?

— Может Джерри довезет тебя до проката? Моя машина какое-то время будет вне игры.

После короткого обмена репликами между двумя женщинами Мадлен спросила: — Какую машину тебе взять?

— Без разницы, лишь бы с полным приводом.

— Нужно что—то привезти тебе вечером?

— Нет смысла. Я хочу выбраться отсюда утром. Сможешь забрать меня — не ломая свой график?

— Я буду в десять. Больницу это устроит?

— Мне всё равно, что устроит больницу.

— Ты уверен, что достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы вернуться домой?

— Я в порядке.

— Ты звучишь нехорошо.

— Меня всё ещё бесит следователь из местной полиции. И телефон мне чертовски долго не возвращали. Расскажу утром подробнее.

Повисло короткое, нервное молчание. — Хорошо.

— Люблю тебя.

— Люблю тебя.

Он взглянул на часы — 17:01. Медсестра торопливо проскользнула мимо двери, толкая стойку на колёсах для инфузионных пакетов.

Листая телефон, он нашёл то сообщение, которое, как был уверен, непременно будет. Его оставил Джек Хардвик в 14:27. Он включил прослушивание.

— Эй, Шерлок, договор был — в два у городской площади. Сейчас половина, я мокну под этим проклятым дождём со снегом. Ты где, чёрт побери?

Гурни перезвонил, попал на голосовую почту Хардвика, оставил краткую сводку происшедшего. Ещё раз пролистал сообщения — и не нашёл ни одного от того, с кем должен был встретиться.

С усилием поднялся с койки и прошёл в санузел. Через несколько минут осторожно опустился на один из двух стульев в палате. Спинка холодила через распахнутую больничную сорочку. Он попытался повернуть голову и понял, что это упражнение стоит отложить. Придвинул стул так, чтобы смотреть в единственное окно, не поворачивая шеи.

Сгущались сумерки, на парковке вспыхнули прожекторы. За стеклом проплывали крупные снежинки. Он вслушивался в приглушённые голоса у сестринского поста, в деликатный звук мониторов, в глухой гул перемещаемого оборудования, в чей—то стон, в внезапную вспышку смеха. Глаза сомкнулись.

Резкий звонок выдрал его из сна, который и следа не оставил, стоило открыть глаза. Телефон лежал на краю кровати. Он едва дотянулся до него со стула, мышцы шеи заныли. На экране — Хардвик.

— Привет, Джек. Извини за Харбейн — вышло неудобно.

— Чуть яйца не отморозил. Но даже если б ты явился — ничего бы это не изменило. Тот, с кем ты собирался встретиться, так и не появился. Ты уже выяснил, кто тебя подтолкнул?

— Нет. А парень из полиции, который меня допрашивал, был странно скрытен.

— Кто у них сейчас там заведует?

Гурни не сразу вспомнил имя. — Дейл Магнуссен. Знаешь его?

— Лично — нет. Знаю его начальника — из тех немногих, с кем у меня когда—то были нормальные отношения. Что ты имеешь в виду под “странно скрытен”?

— Будто он в курсе того, чего не знаю я, и намерен так это и оставить.

— Может, это просто манера. У многих из этих ублюдков такая манера.

Гурни едва не хмыкнул. Именно патологическая неприязнь Хардвика к начальству и поставила крест на его карьере в полиции штата.

— У меня сложилось впечатление, что он считает: я знаю, кто был за рулём. И его очень интересовало, сколько у меня оружия. Чёрт знает, что происходит.

— Это тонкая просьба присмотреть за тобой?

— Только если тебя правда интересует анатомия ситуации.

— Странность — не главный двигатель моей жизни. Но если ты…

Внимание Гурни отвлёк голос медсестры в коридоре:

— Вот его палата. Можете входить.

Он оглянулся — и увидел в дверях Мадлен.

— Джек, у меня визит. Перезвоню.

Чем ближе подходила Мадлен, тем явственнее росло беспокойство в её взгляде.

— Ты выглядишь… ужасно.

— Я думал, ты придёшь утром.

— Я не усну, пока с тобой не поговорю.

— Извини, если по телефону звучал слишком спокойно — чтобы тебя не напугать.

— Меня испугало как раз то, сколько сил ты вложил, чтобы не тревожить меня. В твоём голосе было сильное напряжение. Я к этому привыкла. Ты всегда преуменьшаешь то, что…

Он перебил. —В целом всё неплохо. Немного приложился головой — и всё.

— Вот именно. У тебя мертвенно бледное лицо, остекленевший взгляд, и я видела, как ты дёрнулся от боли, поворачивая голову к двери. Ты совсем не в порядке.

— Лёгкое сотрясение. Не хотел раздувать проблему.

— Каждый раз, когда ты делаешь вид, что всё нормально, у меня чувство, что ты просто намерен продолжать своё — игнорируя последствия.

— А может, я стараюсь избавить тебя от лишних тревог.

— То есть врёшь?

— Господи, это не ложь — просто вопрос ракурса. Боль вспыхнула в голове, и он невольно поморщился.

Лицо Мадлен из гнева переменилось в страх. Она быстро подошла. — Позвать медсестру?

— Не нужно. Такие уколы бывают и так же быстро отпускают. Для подобных травм это типично.

Мадлен стояла, глядя сверху. Гнев и страх сменились мягкостью. — Чем я могу помочь?

— Хочу домой.

Ненадолго повисла тишина. Мадлен её прервала: — Полиция поймала водителя, что врезался в тебя?

— Они мне ничего не сказали.

— Надеюсь, его найдут и надолго посадят.

— Будет правильно.

— Глаза слипаются.

— Вдруг… так спать захотелось.

Его разбудил стук в приоткрытую дверь.

Вошла женщина с острым лицом, в модной кожаной куртке и дорогих джинсах. Видев её прежде лишь в строгом деловом костюме, он не сразу признал окружного прокурора Кэм Страйкер. Она холодно окинула его взглядом.

— Мне сообщили, что ты в состоянии говорить. Так?

— Да.

— Отлично.

Она придвинула пустой стул, села и достала телефон. Несколько раз постучала по экрану, положила аппарат на столик-каталку рядом. — С этого момента наш разговор записывается. Ясно?

— Ясно.

Она хищно улыбнулась. — Итак, Дэвид, мне нужна вся история о том, что случилось на Блэкмор—Маунтин.

— Помимо того, что кто-то вытолкал меня с дороги?

— Начнём с причины, по которой вы там оказались.

— Как я объяснял следователю Магнуссену: я ехал на встречу с человеком, который обещал информацию, способную оправдать Зико Слейда.

— И кто он?

— Не знаю.

— Вы сочли уместным поехать через гору в метель ради встречи с тем, кто даже имени не назвал?

— Да.

— Почему?

— Потому что я сомневаюсь в виновности Слейда.

Она резко фыркнула. — Из-за истории с кроликом?

— Скотт Дерлик уже успел доложить?

— Он сказал, что вы сидели в домике с мерзким дружком Слейда и пытались раздуть смерть кролика в крупный скандал.

— Не просто смерть. Обезглавливание. Труп подложили на переднее сиденье моей машины, пока я осматривал место, где обезглавили Ленни Лермана. Нужно очень стараться, чтобы не видеть связи.

Услышав упрёк, Страйкер чуть сжала челюсти.

— Подбрасывание изуродованного зверька в мою машину следовало квалифицировать как угрозу. Неспособность полиции Рекстона расследовать это и…

— Стоп! Мне плевать на ваше мнение о полиции Рекстона. Расскажите точно, что произошло сегодня днём на Блэкмор.

— То, что там произошло, — это прямая эскалация “кроличьего” эпизода. Второе предупреждение отступить от дела Лермана. Тот, кто вытолкал меня с дороги, отправил ясный сигнал — если не пытался убить. Теперь ответьте на простой вопрос. Водителя задержали?

— Задержали? — это то, что вы хотите знать? Она смотрела, смешав гнев с недоверием. —Перескажите последнее, что помните.

Он повторил всё, что говорил следователю.

— Это всё? — наклонилась Страйкер. —Врезался в пень, ударился головой, свет погас — больше ничего?

— А что я должен помнить? И почему, к чёрту, Магнуссен спрашивал, сколько у меня оружия?

— Другой водитель мёртв. Пуля в голову. Улики указывают, что стреляли вы.

— Что?!

— Не помните?

— Абсурд!

— Вы утверждаете, что не помните стрельбы?

— Я ни в кого не стрелял. Нечего помнить.

— Пистолет в вашей руке говорит об обратном.

— Какой пистолет?

— Тридцать восьмой калибр со спиленным номером.

— Боже, Кэм, это попахивает подставой.

— Наш анализ ГСР показал: вы стреляли.

Он держал голос ровным, хотя адреналин шипел в мозгу. — Не видите, что это грубый монтаж? Кто-то не желает, чтобы я ковырялся в деле Лермана. Кролик меня не остановил — значит, теперь меня лепят убийцей, как Слейда. Подумайте.

Она снова подалась вперёд.

— Ловкий защитник и вправду мог бы превратить вашу идею подставы - без единого доказательства - в «разумные сомнения», выбив нерешительное жюри и ввергнув дело в бесконечные апелляции. Но я бы вам не советовала рассчитывать на это.

— Смысл?

Она понизила голос. — На меня будет чудовищное давление - арестовать и предъявить обвинение. С учётом вашего полицейского прошлого я предпочла бы потянуть с этим насколько возможно. СМИ, разумеется, обрушатся — скажут, что я прикрываю бывшего копа. Она поморщилась.

Гурни молчал, заинтригованный, куда она гнёт.

— Должна ли я немедленно предъявить вам обвинение в очевидном убийстве на почве дорожной ярости? Или могу оправдать отсрочку — до дополнительного расследования? Её лицо почти сводило от напряжения. — Я - выборное лицо. Желающие политической наживы с удовольствием разорвут меня на этом. Она сделала паузу, словно давая вес политической цене.

Страйкер придвинулась ближе; серьёзность тона контрастировала с холодом во взгляде. — Я не потяну два фронта. Если вы превратите осуждение Слейда в публичный спор, мне придётся защищать и тот вердикт, и своё решение не брать вас под стражу немедленно. Проще всего — арестовать сейчас: этому способствует доказательная база, но из уважения к вашей нью-йоркской службе я хотела бы повременить. Я, возможно, смогу обосновать отсрочку — но только если это будет единственная медийная битва. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Вы не контактируете со СМИ. Поняли?

— Да.

— Главное: никаких публичных комментариев по делу Слейда.

— Понял.

— И последнее: вы остаётесь в Уолнат—Кроссинге на время расследования по Блэкмору. Нарушите хоть одно условие — у меня не останется выбора, кроме как арестовать и предъявить обвинение по имеющимся материалам. Ясно?

— Ясно.

Она откинулась, удовлетворённая его видимой покорностью.

— Рада, что мы договорились. Вопросы есть?

— Удалось опознать водителя, которого, по вашим словам, я застрелил?

— Да.

— Судимости имел?

— Да.

— По каким статьям?

— Включая нападение.

— Имя назовёте?

Она посмотрела странно — смесь скепсиса и любопытства.

— Леонард Лерман—младший, — проговорила наконец. — Он же Сонни Лерман.

Погода в Катскиллс всегда была капризной, особенно поздней осенью: утреннее безоблачное небо к обеду легко сменял мокрый снег. Похоже, именно так всё и вышло — в 11:05, когда Мадлен везла его домой из больницы Паркера.

Рано утром он решил, что полное откровение — при всей его тяжести — единственный честный способ продолжить разговор с Мадлен, и потому почти всю дорогу посвящал её в детали —инцидента, а также в то, что сам он — главный подозреваемый в убийстве Сонни Лермана.

Возмутившись, что Кэм Страйкер вообще могла такое предположить, она потом замолкла — до самого Уолнат—Кроссинга. Затем, глядя прямо вперёд, заговорила:

— Знаю, я просила тебя поглядеть на дело Слейда — ради Эммы. Я представляла, что ты изучишь улики, обнаружишь слабости, напишешь заключение. Как рентгенолог, который разглядывает снимки и ставит диагноз, не встречаясь с пациентом. Глупо было с моей стороны ожидать, что ты сможешь держать расстояние. И даже сейчас, после всего… ты же не собираешься бросать, правда?

— Страйкер, разумеется, этого и добивается. Он умолк, пока в ушах нарастал пронзительный звон, затем спадал — как сирена, тающая до лёгкого писка. — Она держит надо мной «убийственное» досье, чтобы выдавить меня с дела Слейда. Она до смерти боится, что я найду что-то, что выбьет из-под неё политическую опору.

— Ты не ответил.

— Насчёт того, чтобы уйти? Если б всем было всё равно — ушёл бы, возможно.

— Но ведь кто—то попытался убить тебя на Блэкморе, а потом получил пулю; а окружной прокурор грозит арестом, если ты не отступишь… Это и есть непреодолимое притяжение?

Он не ответил. Шум в ушах вновь усилился. Веки потяжелели, и вскоре перед ним мелькали лишь фигурки на коньках на замёрзшем пруду.

Его разбудило резкое изменение хода машины. Он моргнул — перед глазами заново сложилась картинка: они остановились между грядкой спаржи и боковой дверью дома. Падал снег. Мадлен внимательно смотрела на него.

— Ты как?

Он поморщился, отворачиваясь, чтобы расстегнуть ремень. — Шея только ноет.

Пробовал шевелить плечами — оказалось, лучше не пытаться.

— Помочь?

— Справлюсь. И, будто доказывая, слишком резко выскочил из машины, едва не упал, но удержался и направился к дому.

Она шла следом. На кухне она спросила, не принести ли чего-нибудь.

Он покачал головой. — Нужно сделать пару звонков. Я в порядке, правда. По шкале боли — тройка из десяти.

Её губы сжались. — Не верю. Ни физически, ни эмоционально, ни - тем более — юридически. Мысль о том, что Страйкер способна обвинить тебя в убийстве, — это одиннадцать из десяти!

Он опёрся о кромку раковины, чтобы не качнуться. — Не уверен, насколько серьёзно она намерена давить. Уверен в другом: она хочет выдавить меня из дела Слейда.

Лицо Мадлен стало ещё более скорбным. — Точно так же, как Сонни Лерман, который выкинул тебя с той горной дороги.

— Возможно. Но это не объясняет, кто и почему пристрелил его. Тут я теряюсь. Очевидно, ниточки держит кто-то другой, а не Сонни. Кто-то, кто подтолкнул его сделать то, что он сделал. Кто-то, кто или следовал за ним туда, где он в меня врезался, или ждал там. Иначе логики не вижу.

По виду Мадлен было понятно: у неё есть вопросы, которые она боится задать.

После натянутой паузы она сменил тему:

— Пообедаем?

Он хотел отказаться — сначала позвонить Джеку Хардвику, обсудить новые обстоятельства, — но передумал. Это не время оставлять Мадлен наедине со страхами.

— Конечно, — сказал он. — Хорошая мысль.

Мадлен готовила салат с той сосредоточенностью, с какой гонят посторонние мысли. Поставив миску на стол, так же внимательно разложила тарелки, приборы и салфетки, лишь затем села.

— Ты первый, — сказала она натянутой улыбкой, подвинув к Гурни миску.

Он положил немного салата и кусочек авокадо, но есть не тянуло. Водянистая яичница, сухая булочка и ломтик жёсткой дыни к завтраку в больнице отбили аппетит.

— Надо подумать о подготовке сарая, — произнесла она, глядя сквозь стекло дверей. — Для альпак.

Это застало его врасплох — не только потому, что казалось нелепо далёким от текущего кошмара, но и потому, что о возможной покупке пары альпак не вспоминали уже с весны — с конца дела в Харроу—Хилл.

Они молча ковыряли салат ещё минут десять. Потом Мадлен собралась убирать со стола, а Гурни ушёл в кабинет, закрыв дверь. Ему нужно было поговорить с Хардвиком откровенно — так, чтобы Мадлен не слышала.

Устроился за столом, чтобы уменьшить тупую боль в спине, и набрал.

— Ну и что теперь?

— За рулём второй машины был Сонни Лерман.

— Сын Ленни?

— Да.

— Вот чёрт. И как он объяснит, что пошёл на таран?

— Никак. Он мёртв. Пуля в голову. После того, как вытолкал меня с дороги, кто-то его пристрелил.

— Кто сказал?

— Страйкер. Вчера, в больнице. Она уверяет, что пистолет, из которого его убили, нашли у меня в руке — и следы пороха на мне.

— Как ГСР на тебя попала?

— Я влетел в пень, приложился, вырубился. Полагаю, стрелок ударил Сонни, затем вложил мне пистолет и произвёл второй выстрел, чтобы посадить порох.

Хардвик задумчиво хмыкнул. — Выходит, «встреча» в Харбейне была лишь способом загнать тебя на пустую дорогу в нужный час.

— Похоже.

— Но ты всё ещё на свободе. Почему?

— Страйкер сказала, что действует медленно — из уважения к моей прошлой службе.

— Ерунда собачья.

— Согласен. Потому и думаю: на месте есть улики, которые не сходятся. Хотелось бы понять, что она знает о машине-таране. И нашла ли группа Магнуссена следы третьего лица.

— Предлагаешь подглядеть в голову Страйкер и в материалы полиции?

—Было бы идеально. И ещё: Магнуссен держал мой телефон — значит, у него есть запись звонка от того, кто назначал встречу. Номер, возможно, анонимный, но у оператора — есть сектор вышки. Если он это отследит, мне бы знать, что вышло.

— Ладно, — сказал Хардвик наконец, и в голосе было больше угрозы, чем согласия. — Рискую подпалить последние мосты с местной полицией. Но, чёрт меня дери, Гурни, ты будешь мне должен.

Гурни посидел, глядя в окно кабинета. Снег покрыл высокогорное пастбище. Где-то наверху слышалась знакомая мелодия из любимых струнных пьес Мадлен — она, должно быть, играла на запасной виолончели, оставленной после того, как получила лучшую от музыканта «Глиммергласса», уходившего на пенсию. Он уже объяснил ей, что новую виолончель нельзя забрать из разбитой машины, пока полиция держит автомобиль как улику с места преступления.

День едва начался — а он уже выбит. Решив не потакать сотрясению, он выпрямился, пролистал материалы Слейда на столе и выбрал стенограмму, намеченную к чтению накануне поездки на Блэкмор.

— Интервью с Томасом Казо, начальником Лермана в “Пивном Монстре”. Его особенно заинтересовал фрагмент разговора Дерлика с Казо.

Дерлик: — Как бы вы описали поведение Ленни Лермана в период, предшествовавший увольнению?

Т. Казо: — Месяц примерно был как не свой. Замкнутый, угрюмый. А потом — вдруг вдохновлён идеей. Сказал, что эта работа ему больше не нужна. Мол, —чтоб вас, ухожу.

Может, это и пустяк, но «месяц был не в себе» показалось стоящим внимания. Вопрос — кого расспросить? Эдриен переживает шок от гибели Сонни, и, в зависимости от версии полиции, может счесть виновным Гурни — о каком объективном разговоре речь.

Остаётся Казо. Пока Гурни размышлял о тонкостях подхода, взгляд невольно вернулся к завесе метели. Мимо окна стрелой метнулась тёмная птица. Дверь кабинета тихо скрипнула; он обернулся — в проёме стояла Мадлен, с тревогой глядя на него.

— Как ты?

— Нормально, — сказал он, не вполне честно. — Слышал, как ты играешь. Старая виолончель держится?

— Звук так себе.

— Может, через пару дней вернём твою новую.

— А как насчёт машины?

— Зависит от страховщиков. Скорее всего, признают ущерб и выплатят. Надо решить, чем заменим.

Она посмотрела в окно — на снежные вихри, крутящиеся по склону. — Надеюсь, курятник не занесло.

Он промолчал.

Она повернулась к нему. — Болит?

— Затекло чуть. Было не только это — но признавать боль тоже было больно. Боль — значит слабость; в таком он не признавался.

Она взглянула на стол, заваленный папками. — Ты хоть немного продвинулся, чтобы сказать Эмме своё мнение?

— Сложно сказать. Меня интригует странная связка того, что произошло в домике Слейда в ноябре, и вчерашнего — на Блэкморе.

— То есть в том, что жертвами стали отец и сын?

— И ещё то, что меня пытаются подставить в убийстве сына — как Слэйда могли подставить в убийстве отца. Шантаж дал Слэйду мотив убрать Ленни, как дорожная атака могла дать мне мотив убрать Сонни. Но приоритеты убийцы мне не ясны. Конечная цель — убить обоих Лерманов? Или они — побочный ущерб в игре по фабрикации вины сначала Слэйда, потом моей?

— Важнее — насколько ты должен быть в этом. Похоже, люди по обе стороны закона хотят, чтобы ты отступил. Я — точно хочу, и чем скорее, тем лучше.

Он пропустил мимо её переадресовку вопроса: — Я уверен, в пазле не хватает одного кусочка — того, что прояснит все убийства, подставы и прочее.

— Это и есть твоя магия, правда? Недостающая деталь, обещающая объяснить всё — несмотря на риск. А риск — часть притяжения, не так ли?

Он не ответил. Подозревал, что она права. Он не раз смотрел в глаза вооружённым убийцам. Страх в такие моменты обострял восприятие, ускорял рефлексы. Никогда он не чувствовал себя таким живым, как на грани.

— Пойду разгребу снег у курятника, — сказала Мадлен, резко сменив тему, к чему он никак не привыкал. — Пока не занесло.

— Я помогу, — упрямо поднялся он. — Морозный воздух прояснит голову.

Он был уже на полпути к выходу из берлоги, когда зазвонил телефон. На экране — Барстоу. Он остановился и ответил.

— Есть новости, — сказала она. — О твоём кролике.

— Слушаю.

— Чужая ДНК на шерсти деградировала. Надёжно — лишь до уровня класса, так что род или вид не определить. Но класс неожиданен. Рептилии.

— Рептилии?

— Ящерицы и змеи — около восьми тысяч видов.

— Вы хотите сказать, кролик контактировал с таким… животным?

— Или с предметом, с которым контактировали рептилии.

— Это могло произойти естественно — в дикой местности?

— Теоретически — да, но маловероятно. Объём ДНК на лапах и брюхе указывает на длительный контакт — скорее всего, в замкнутом пространстве.

— Какой сценарий вероятнее?

— Кролик какое-то время провёл в герпетарии.

— Редкое слово.

— Террариум для рептилий. Размером от большого аквариума — до зоопаркового павильона. В такой среде рептильная ДНК могла осесть на шерсти.

— Хорошо… но контекст?

— Почему кролик вообще там оказался? Предположу — пища для крупной ящерицы или змеи.

— Их в неволе кормят живыми?

— Обычно — нет.

— Тогда зачем…?

— Возможно, — сказала она, — хозяину нравится смотреть.

Он стоял посреди кабинета, настолько поглощённый словами Барстоу, что не заметил, как Мадлен, с растущей тревогой, наблюдает за ним.

— Что это было? — спросила она, когда он пришел в себя.

Он выбрал правду — смягчив лишь степень подробности: назвал существо просто мёртвым кроликом, не уточнив обезглавливание. Затем пересказал судебно-медицинскую часть и тревожные выводы.

— Почему ты не сказал мне о кролике раньше?

— Не хотел лишний раз тревожить.

— Как ты «не хотел тревожить», когда звонил из больницы и «забыл» упомянуть, что авария на Блэкморе едва не убила тебя?

— Любую ситуацию можно описать по-разному. Я предпочитаю наименее драматично.

— Почему?

Вопрос был прост — ответа у него не оказалось.

— Подумай об этом, — сказала она и вышла.

Было немало тем, о которых думать куда приятнее; на вершине — убийства Лермана. Он гадал, лежит ли мотив в банальном ряду — власть, жадность, похоть, зависть, месть — или это нечто иное, из внутреннего ада психопата. Если убийца действительно безумен, то продуманная постановка обоих убийств внушала, что это безумие идёт в паре с холодным умом.

Стенограмма интервью Дерлика с Томасом Казо — с ремаркой, что Ленни —не в себе месяц до увольнения — наводила на мысль о тоске или одержимости. Но описание дня увольнения звучало наоборот — живо, воодушевлённо. Досадно, что Дерлик не докопался до причин таких качелей.

Гурни нашёл номер Казо в списке свидетелей и позвонил. Он убедил себя, что это столь крошечное нарушение запрета Страйкер, что легко найдёт обоснование — если она вдруг заметит.

Телефон звонил больше дюжины раз, прежде чем ответили взволнованным голосом:

— «Пивной Монстр».

— Томаса Казо, пожалуйста.

— Его нет.

— Когда ждать?

— Ночная смена.

— Во сколько начало?

— Что?

— Во сколько мистер Казо приходит на работу?

— Часа в четыре, в пять — около того.

— Ежедневно в это время?

— Кроме понедельника и вторника — выходные. Хотите кого-то другого?

— Нет, нужен он. Спасибо. Похоже, у вас там жара.

— Народу не хватает, и единственный погрузчик сдох. Запчастей не дождёшься.

— Тяжело тянете, да?

— Было бы терпимо, если бы каждый делал свое дело. А то некоторые считают, что все остальные должны за них пахать.

— Безбилетники, — сочувственно сказал Гурни.

— Да не «безбилетники». Кто-то бросает свою часть — и кто-то другой тянет весь воз. То есть «бесплатно» — за чужой счёт. Дерьмо, а не справедливость. Последнее слово он растянул с презрением.

— Понимаю тебя, дружище.

— Как ты сказал, тебя зовут?

— Дейв.

— Ладно, Дейв, мне бежать.

— Прежде чем бросишь, скажи: помнишь парня, что у вас работал — Ленни Лермана?

— Про Ленни — к Казо. Мне некогда.

Связь оборвалась.

Он перешёл к Лерману слишком резко — и, вероятно, зря. Терпение — качество, которому Гурни стоило поучиться. Начнёт с того, что не поедет в «Пивной Монстр» немедленно. Скорость важна, но не всегда. Отложив Казо на сутки, он даст себе время придумать правильный заход — и дождаться, пока стихнет головная боль.

Он открыл на ноутбуке спутниковый снимок окрестностей Уолнат—Кроссинга, Блэкмор—Маунтин, Харбейна и соседнего Скарптона — съёмка прошлым июлем.

Кроме двух деревушек, всё вокруг — лес. Остальное — небольшие пастбища, многие заброшены — кустарник и поросль отвоёвывают пространство. Но больше топографии его интересовали дороги: единственный прямой путь из дома в Харбейн и Скарптон — через Блэкмор. Любая альтернатива удваивала время. Звонивший предложил выбор между Харбейном и Скарптоном, создав иллюзию контроля. Реальность: и туда, и туда — по одной и той же горной дороге. Встречи, скорее всего, не было вовсе.

Гурни увеличил масштаб — нашёл участок, где его вынудили съехать. Центрировал точку и отрегулировал охват — миля во все стороны.

Сначала видел плотный лес. Приглядевшись, заметил две поляны: одну — в четверти мили слева от дороги; другую — дальше по направлению к Харбейну, в полумиле справа.

Приблизив левую, разобрал бревенчатую хижину, сарай, поленницу под брезентом и пару приподнятых грядок. Грунтовая лесная дорожка соединяла поляну с шоссе.

Сдвинул снимок вправо — на второй прогал. Там — домик побольше и с полдюжины оборудованных палаточных мест: столы для пикника, кострища. Небольшой кемпинг. В такую погоду он пустовал, но обе точки стоило осмотреть.

—Дэвид, у амбара фургон. И кто-то с камерой.

Мадлен стояла у двери кабинета, в голосе звучал призыв к действию.

Он закрыл ноутбук, прошёл с ней на кухню к французским дверям. Она указала вниз, за низкий загон, между амбаром и прудом. Он увидел то, чего не ожидал раньше, чем дня через два: фургон со спутниковой тарелкой на крыше и логотипом RAM News по борту. Перед ним — двое в куртках с капюшонами.

Оператор поднял камеру на уровень глаз и начал медленно вести панорамой. Вторая фигура откинула капюшон — пышные светлые волосы. Оператор завершил крюк и навёлся на неё. Она широко взмахнула в сторону дома. Казалось, говорила в камеру.

Губы Мадлен сжались. —Ты скажешь им убираться с нашей земли — или мне? В её тоне слышалось желание выбрать второе.

— Не лучшая идея.

— Почему?

— Потому что им это только в радость.

— Когда их просят уйти?

— Им подавай картинку. В идеале — чтобы я отвечал на вопросы о Блэкморе. Но и перепалка насчёт «права быть здесь» и «права людей знать» — их устроит. Любая трескучая свалка — и вот уже «новости». Они не информируют — они продают конфликт. Рейтинги растут от драки. Поездка без драки — пустышка. Мы дадим им пустышку.

По телу Мадлен было видно: без драки ей не по нутру.

Гурни добавил: — Дальше они пойдут к дому — вынуждать реакцию. Я запру двери, и мы поднимемся наверх.

Он смотрел, как корреспондентка и оператор неуклюже пробираются по занесённому полю.

— И всё? — спросила Мадлен. —Позволим им бродить по двору, колотить во все двери?

Гурни тихо вздохнул. — Как ни неприятно нам — им будет ещё неприятнее. Поверь.

Мадлен подождала, пока он проверит все замки. Бросив последний взгляд на приближающихся, она пошла за ним наверх.

Скоро началась осада: стук всё громче — от боковой двери к французским, затем к задней. С каждым переходом криком корреспондентки прибавлялось нажима и агрессии.

— Мистер Гурни, мы из RAM News. Подойдите к двери.

— У нас важные вопросы. Вам же лучше ответить.

— Подойдите, это крайне важно.

— Речь о вашей роли в стрельбе на Блэкморе.

— Шанс изложить вашу версию.

— Что вы делали на той дороге?

— Как давно знали жертву?

— Вы его убили? Объяснитесь.

— Правда ли, что у вас была обида на Сонни Лермана?

— Вам платит Зико Слейд?

— Вы — недостающее звено между двумя убийствами Лерманов?

— Почему к вам особое отношение?

В пике этого натиска Мадлен решила дать свой ответ — напористо—беззаботный. Незаметно распахнув одно из окон второго этажа, она заиграла бодрую баховскую пьесу для виолончели.

Эффект был мощный и комичный разом — музыка красоты, точности и света парила над крикливой торговлей конфликтом. Мадлен улыбалась, орудуя смычком, словно клинком — и в этом читалось яростное удовлетворение.

Глядя, как пара RAM, смущённая, наконец тащится к фургону по скользкому полю, Гурни испытал приятное чувство маленькой победы. Но, как он и подозревал, она будет недолгой.

Рвущая виски головная боль уложила его после ужина, и ночь вышла беспокойной: боль то накатывала, то отступала. Несколько раз он почти проваливался в сон — и простая инерция не давала. Однажды, на краю забытья, вспыхнул образ гигантской зелёной змеи с красными глазами.

Под утро сон всё же взял своё. Его прервал звонок — то ли ошибся, то ли чья—то нелепая шутка. Тревожный голос спросил, нет ли у ветеринара средства от вшей у попугая.

Он положил трубку, надеясь урвать ещё час-другой, но телефон ожил снова. Это была Эмма Мартин — взволнованная до предела.

— Ты жив, Дэвид?

— Примерно.

— Слава Богу! Что случилось?

— Что ты уже слышала?

— Минуту назад — новостной канал из Олбани: столкновение и стрельба на Блэкморе. Я слушала невнимательно — а потом прозвучали твоё имя и Сонни Лермана. Что, чёрт возьми, произошло?

— Хороший вопрос. Знаю наверняка: меня вытеснили с дороги, я ударился головой. Пока был без сознания, кто-то, похоже, застрелил Лермана — и подстроил, будто стрелял я.

— Господи! Мне так жаль! Насколько серьёзны травмы?

— Сотрясение, растяжение. По физике — не критично.

— Юридически — крайне серьёзно. Нужен сильный адвокат. Я возьму это на себя.

— Спасибо, но предпочту сам.

— Думаешь, это связано с твоим расследованием дела Слейда?

— Да.

— Тогда прекрати. Я не хотел подвергать тебя риску.

— Ценю. Но я не отступаю. К тому же, яростное сопротивление намекает, что я близко.

Она вздохнула, смиряясь. —Пожалуйста, будь осторожен. И дай знать, если что понадобится — сразу.

Понимая, что сна уже не будет, он осторожно поднялся и с облегчением отметил: головная боль отпустила. Принял душ, побрился, оделся. На кухне нашёл записку от Мадлен на кофемашине.

Ранняя смена в кризисном центре. Меня забрала Джерри Миркл. Вернусь к трём. Оставайся в постели! ОТДЫХАЙ!

Отдых — последнее, чего хотелось. Быстрый завтрак — овсянка и кофе. Проверил корм и воду в курятнике, выпустил кур в загон и двинулся на арендованной машине к Блэкмор—Маунтин.

Шквалы двух последних дней ушли, оставив на полях полосы снежных заносов — белейшее под невероятно синем небом. На горной дороге лучи сквозь ветви ещё сильнее подчеркивали ясность утра. В этом свете всё выглядело иначе — он едва не проскочил место —происшествия.

Остановился, пригляделся. Пень в шести метрах от обочины, с разодранными волокнами и содранной корой на уровне бампера, подтвердил: это тут. Пытаться совмещать метельные воспоминания с залитой солнцем картинкой — было сложно.

Он поехал дальше — пока не заметил на левой стороне выезд с грунтовки: тот, что был на снимке. Сбавляя скорость перед поворотом, он услышал резкий рёв двигателя вдали. Остановился. Через пару секунд на дорогу вылетел автомобиль.

Гурни успел заметить водителя — худого молодого, с лицом, искажённым — возможно — яростью. Тот резко затормозил, врезавшись боком в ствол гигантской тсуги, вылетел на встречку и задел угол переднего бампера Гурни. С визгом шин и снопом искр из выхлопа умчался в сторону Харбейна.

Гурни запомнил номер и свернул на лесную дорогу. Когда он доехал до точки, откуда проглядывала поляна, к нему, полубегом, полупадая, устремилась крупная женщина в бесформенной коричневой блузе и брюках. Он остановил машину и вышел.

— Он тебя задел? — запыхавшись, крикнула она, поправляя сползшие очки. — С ним всё в порядке? Ты в порядке?

— Обошлось — лишь поцеловал бампер. Вы…

— Что?

— Как вас зовут?

— Нора. Я его мама. Я услышала грохот. С ним всё в порядке? Толстые линзы делали её слезящиеся глаза ещё больше.

— Если о водителе, что вылетел — не знаю. Он стукнул дерево боком, с полосы слетел и уехал. Ваше полное имя?

— Рамстен. Нора Рамстен. С ним всё-таки всё хорошо?

— Не скажу, мэм. Как зовут вашего сына?

— Колсон. Такой был удар! А вы… вы не пострадали? Машина?

Гурни посмотрел бампер. Едва заметная царапина. —Ничего серьёзного. Можно мы пройдём к вам?

Она подняла очки на переносицу, оглянулась на поляну, будто проверяя ориентацию. — Да, пожалуй… хорошо.

Поняв, что она не двигается, он кивнул в сторону: — Вы ведите. Я следом.

Он ехал медленно за ней. На поляне всё выглядело, как и на спутниковом снимке: хижина, сарай — лишь крупнее, чем казалось сверху. К дому — крытая веранда; высокие грядки — занесённые и безжизненные, как и положено зимой.

Поленница футов в сорока от края поляны была припудрена снегом. Вторую, поменьше и в беспорядке, разбирал лысеющий седобородый мужчина в резиновых сапогах, грязных джинсах и старой куртке Carhartt. Его резкие, бессистемные движения выдавали не план, а возбуждение. Гурни вышел и присоединился к женщине, которая махнула на метателя поленьев:

— Гляньте на него! — вспыхнула она. — Из-за этого Колсон сорвался, как с катапульты. Не виню парня — когда отец такое творит, а это часто! То есть, прошу прощения, если он вас напугал своим пролётом, но это не совсем его вина, не совсем, когда… Она покачала головой — слов не хватало.

Она раздражённо крикнула мужчине: — Надеюсь, ты это потом сложишь обратно!

— Бардак, который я, значит, устроил? Он повернулся, сжимая колун, как дубину. — Проблема — в том, что устроил он. Время в мусор!

—Берт, из-за твоего ора и брани у Колсона снова чуть не случилась беда!

—Ты что несёшь?

—Ты настолько глухой, что не услышал удара?

Держа полено, он приблизился. — Какого удара?

— Он врезался в дерево и задел машину этого господина. Колсон мог погибнуть!

Он настороженно перевёл взгляд на Гурни. — Врезался? Где? Как?

Гурни спокойно: — В конце подъезда. Шёл слишком быстро, занесло, отлетел от большой тсуги, задел мой бампер и умчался.

Берт кивнул медленно. — То есть… серьёзного ущерба нет. Дерево — не в счёт. Он шагнул к машине Гурни, осмотрел бампер. — Пятнышко. Капля полироли — и…

Жена перебила: — Не в этом суть, Берт! Твой гнев выталкивает его отсюда пулей. Не в первый раз, да?

Он фыркнул: — Ни при чём. Чепуха. Он бежит от реальности. У парня аллергия на правильный путь. Скажи «океан — синий», он скажет «чёрный». Скажи «чёрный» — ответит «фиолетовый». Скажи как надо — сделает наоборот. Специально всё портит.

— Тебе в голову не приходило, что наставлять можно иначе, чем клеймить собственного сына «тупым идиотом»?

Берт оскалил пожелтевшие зубы: — Ещё повезло, что так. После всех проблем, что он нам создал, и денег, в которые обошёлся!

Она посмотрела на него — её огромные близорукие глаза выражали предупреждение.

Он покачал головой, вытер рот грязной красной ладонью. Моргнул, откашлялся, повернулся к Гурни с подозрением: — Так-с, эта маленькая история у выезда… это между вами и Колсоном. Нас не касается.

Гурни пожал плечами: — Как скажете.

— Он должен отвечать. Поцарапал вашу машину — пусть платит. Лихачей — в суд. Скажи, нужен новый бампер. Может, фара. Тысяча — минимум. Воспитание долларом. Сам платит.

— Вообще-то я здесь не за этим.

Оба посмотрели на него пустовато.

— Я расследую происшествие на дороге позавчера.

Глаза Норы вспыхнули интересом.

Муж замотал головой: — Мы ничего не знаем.

— Но ведь понимаете, о чём речь?

— По радио Харбейна вчера что-то болтали — про столкновение, может, «дорожную ярость»? Мы не слушали. Рассказать — нечего. Зря приехали.

За этой позицией мог стоять обычный страх перед любым, что связано с полицией, или нечто большее. В любом случае, спорить сейчас — ошибка.

— Ваш сын живёт здесь?

— Нет, — в голосе Берта прозвучала тень гордости.

— У него квартира в Харбейне, — с вызовом добавила Нора, будто это было достижение. — Могу дать адрес. Пойдёмте, запишу.

Муж насупился, глянул на неё, повернулся и пошёл обратно к поленнице.

Берт и Нора были из тех пар, что обожают препираться при свидетелях — будто так набирают очки в бесконечной брачной войне. Гурни подозревал: предлагая адрес сына, Нора хочет увести его в сторону, чтобы высказать своё — без зрителей. Он последовал за ней к хижине.

Она выглядела слегка разочарованной, когда он остался на крыльце, пока она ушла внутрь. Через минуту вернулась с листком. Тонкий пушистый ореол обрамлял её небрежный узел волос.

— Сэр, я хочу извиниться за Берта. Жаль, что вам пришлось это видеть. Но, возможно, теперь вы чувствуете, каково Колсону всю жизнь. У Берта есть два способа — по-его и неправильно. Он не видит собственной слабости, понимаете?

— Понимаю.

— У Колсона есть потенциал. Таланты. Голова. Но ему нужно правильное руководство, а не постоянное унижение от отца. Её голос стал почти шёпотом. — Особенно теперь, когда он бросил наркотики. Любой стресс может швырнуть его назад.

Она посмотрела на листок. — Потому я оставила здесь свой номер рядом с адресом Колсона. Во что бы ни встал ремонт бампера — позвольте оплатить мне… Голос затих. Она протянула бумажку.

Он убрал её в карман. —Когда я упомянул происшествие — а ваш муж заявил, что вы ничего не знаете — у меня сложилось впечатление, что вы с ним не согласны. Верно?

— Я просто знаю, что слышала. Берт туговат на ухо. Но дело не только в ушах — в гордыне. Если он чего-то не слышал, значит, «этого не было». Колсон что-нибудь рассказывал, а Берт настаивал, что «никогда не говорил». Называл собственного сына лжецом — в упор.

— По поводу того случая на дороге, Нора — что именно вы слышали?

— Звук, похожий на удар — как при столкновении. Я копала ямку под картошку. Сказала Берту: «Господи, что это было?» Он сказал, что «ничего не слышал». Я подумала, если он этого не услышал, то и трубы Страшного суда пропустит.

— Ещё что-то?

— Выстрелы. В Харбейне у моих братьев было полно оружия — палили с утра до ночи. Эти звуки не спутаешь. Пистолет. Крупнее, чем двадцать второй.

Гурни улыбнулся с уважением: —У вас отменный слух.

— Может, Бог дал его мне — зная, что у Берта слуха нет.

— Выстрелы были из одного ствола?

— Похоже. Во всяком случае, калибр один.

— Интервал между выстрелами?

Она поджала губы, сосредоточившись: — Минута. Максимум две.

— А после удара?

— Первый выстрел — примерно через минуту.

— То есть сначала — удар. Через минуту — выстрел. Ещё через минуту—две — второй. Я верно уловил?

— Только первым был не удар. Первым был мотоцикл.

— Мотоцикл?

— Да. Он пробирался через лес к дороге.

— Вы видели?

— Слышала.

— Когда вы говорите “через лес”…

—Знаю звук. По асфальту — ровный вой. В лесу он то взвинчивается, то падает — потому что водитель переключает передачи.

— У ваших братьев были мотоциклы?

Она покачала головой: — Нет. У парня из кемпинга раньше был. Носился целыми днями — как бешеный. С ним что-то было… не так.

— Вы о кемпинге у дороги?

Она кивнула.

— И у парня сейчас нет мотоцикла?

— Он был сыном прежнего хозяина. Его давно нет. Хозяин продал дело, управляющая новая женщина. Иногда туристы привозят свои.

— Итак, вы слышали мотоцикл — как он пробирался через лес — ещё до аварии. За сколько?

Она пожала плечами: —Минут за пятнадцать—двадцать.

— И не было звука отъезжающего мотоцикла до…?

— До второго выстрела. Сразу после него — уехал.

— Почему не позвонили в полицию?

— Берт говорит: сунешь нос — его отрежут.

— Он вам угрожал?

Она презрительно фыркнула: — Нет, конечно. Берт громкий — и всё. Но и позвонить я не могла. Стационарного нет, мобильной связи тут нет. Обещают «скоро будет» — и никак. Надо было ехать в Харбейн, а Берт поднял грузовик на домкрате — менял масло, и шёл снег. Наверное, могла поехать, когда он закончил бы, но… не хотелось снова с ним ругаться.

Она замолкла. В её огромных глазах выступили слёзы. — Он неплохой человек, понимаете? Просто всё время пытается контролировать неконтролируемое. Он на самом деле боится — вот в чём суть. Боится всего, что не подчиняется — а если уж на то пошло, мало что ему подчиняется.

Она взглянула на мужчину, отчаянно воюющего с поленницей. — Это печально. Я видела, как такие, как он, уходят в запой. По крайней мере, Берт не лезет в крепкое. И это уже что-то, правда?

Дэйв проехал по подъездной дорожке и, сразу за тсугой — той самой, с которой была содрана кора, когда Колсон Рамстен удирал от отца, — свернул налево на основную дорогу, прикидывая, где искать подъезд к кемпингу.

Нашёл его почти мгновенно. На прибитой к придорожному дереву доске кривыми буквами значилось: «Кемпинг Blackmore Pines». Лесная колея, вся в выбоинах и льду, выглядела куда коварнее подъезда на участок Берта и Норы Рамстен. Рисковать заносом на арендованной машине на уклоне — не было хорошей идеей, и он оставил машину у указателя, решив пройтись пешком.

Шёл осторожно, будто по тонкому стеклу: после сотрясения перспектива падения пугает иначе. В собственном теле ощущалась вдруг десятилетняя прибавка возраста. Дорога вывела его на поляну — мрачнее той, что у Рамстенов: густые вечнозелёные деревья выше и плотнее, тени вязнут меж стволов. Ни грядок, ни солнечных пятен, ни травяных клочков — только промёрзшая земля, да ковёр из сосновых игл. Слева — одноэтажный сруб с широким крыльцом; справа — шесть площадок под палатки, рядом кострища и столы для пикника — всё, как на аэрофотоснимке.

Возле дома — синий пикап. Где-то в стороне монотонно урчал генератор. На верхушке высоченной ели хрипло каркнул ворон — как показалось Гурни, с явным неодобрением его появления.

Будто отозвавшись на карканье, распахнулась дверь сруба, и на крыльцо вышла женщина с длинной деревянной ложкой. Красная фланелевая рубашка, хаки-карго с грязью на коленях. Лицо в обрамлении рыхлой светлой копны — насмешливо прищуренное, но не злое.

Он представился и пояснил: разбирает инцидент двухдневной давности на Blackmore Mountain Road — столкновение легковушки и эвакуатора.

— Извините, но вряд ли смогу помочь чем-то существенным.

Он понимающе улыбнулся:

— Любая мелочь важна. Вижу — вы заняты. Простите за вторжение. Если найдёте минутку для пары коротких вопросов…

Она оценивающе смерила его взглядом, пожала плечами:

— У меня тут бататный суп как раз доходит. Если хотите — проходите, задавайте вопросы, пока я помешиваю.

Он последовал за ней и оказался в общей комнате: у ближней стены — плита, мойка, холодильник, рабочая стойка; по центру — большой сосновый стол; дальше — зона отдыха, кожаный диван и пара кресел. В каменном камине за обеденным столом мерно горел огонь.

Направляясь к плите, она кивнула на стул у торца стола:

— Тесс Ларсон. Садитесь. Что с вашей головой?

— Что-то врезалось в неё.

Она принялась водить ложкой по чёрной кастрюле:

— Судя по синяку, удивительно, что вы вообще на ногах.

— Если что-то надо сделать — это надо сделать.

— Философски. И что именно «надо»? — не переставая мешать, спросила она.

— Пытаемся собрать максимум сведений о той дорожной истории — пока память очевидцев ещё жива. — Он понимал: «мы» звучит лукаво, будто за ним стоит официальная группа, но намерение передать находки в полицию делало эту хитрость терпимой.

Она убавила огонь:

— Не уверена, чем помогу. Меня тут не было в момент происшествия.

— Не было?

Уголки её губ дрогнули:

— Съездила в Харбейн по малому делу милосердия. На обратном пути дорогу перекрыла полиция. Я спросила у патрульного, что стряслось. Он ответил: серьёзное ДТП, ждать долго. Объяснила, что у меня гость, возможно больной, — пропустили. Вот, собственно, и всё.

— Совсем ничего больше? Ни слухов, ни новостей?

— Ни радио, ни ТВ — с внешним миром стараюсь контактировать поменьше. В этом смысл моего уединения. Тишина. Медитация. Перезагрузка. — Она на миг замолчала. — Воды? Кофе? Чай?

Смысла в беседе пока не вырисовывалось, он хотел отказаться — и вдруг передумал:

— Кофе был бы кстати. Без молока и сахара.

Она щёлкнула капсульной машиной на стойке, дождалась шипения и бульканья, принесла кружку и села напротив, изучая его с живым интересом.

Он прервал паузу:

— Вы сказали, смысл пребывания здесь —…

— Взять паузу. Соскочить с колеса. Пересмотреть.

— Что именно пересмотреть? — он надеялся, что голос не выдал автоматическое презрение к ньюэйджевскому самоосмыслению.

— Цель. Профессию. Десять лет — соцработа. У меня этот ген — навязчивая тяга «исправить» всех, особенно тех, кому, казалось бы, не светит. Это выматывает. В какой-то момент, если остатки здравого смысла ещё живы, приходится отступить. Увидела объявление: смотритель кемпинга посреди дикой местности. Повидалась с владельцем, получила место, согласилась. Вот я и здесь. В глуши. Сражаюсь с живучим геном фиксатора. И, по правде, именно из-за него меня не было, когда всё случилось.

— Каким образом? — он хлебнул, ожидая бодрящего удара кофеина.

— Из-за парня, что объявился утром. Приехал на огромном чёрном пикапе, в кузове — мотоцикл: высокий, внедорожный, с раздутыми крыльями. — Она качнула головой. — Никогда не пойму, как взрослые мужики могут боготворить шум и скорость. Он отдал наличными пятьдесят за место — и просидел остаток утра в кабине.

— Имя запомнили?

— Джим Браун.

— Вы сказали, вас не было из-за него?

— К часу дня он постучал: не сбегаю ли в аптеку за рецептом от стенокардии. Мол, приступ подступает, таблетки дома забыл, врач только что «перекинул» рецепт в харбейновский госпиталь, а сам ехать боится. Я предложила отвезти его — в аптеку или в больницу, но он: ждёт человека, должен быть тут. Вид у него был нервный до дрожи — мой «исправительный» ген взвыл. Я уложила его на диван и поехала за лекарством.

Гурни кивком указал на кожаный диван в дальнем углу:

— Позвольте угадаю. В больнице развели руками: рецепт не поступал. А вернувшись, вы его уже не застали.

Она застыла, приоткрыв рот:

— Как…?

— Что-то упустила?

— Разве что то, что он оставил на столе ещё пятьдесят за хлопоты — и записку с извинениями: «врач не смог дозвониться», «друг, с которым был намечен визит, не приехал», «мне надо уезжать». Но… как вы узнали?

— Длинная история. Записка уцелела?

Она задумалась:

— Бросила в камин.

— Помните, где стоял его грузовик, когда вы уезжали?

— Проведу. — Она сняла с крючка пуховую синюю куртку.

Он застегнул свою и шагнул следом через холодную поляну к одной из площадок — под плотной тенью высоких хвойных деревьев. Ворон на верхушке самой высокой молча следил.

— Если вы про следы шин — повезло, — сказала она, показывая на изрезанную, затвердевшую землю у площадки. — Это было в ту метель, температура почти не падала ниже нуля, почва не успела схватиться после недавнего дождя. Я знаю: сама чуть не села, когда выезжала к дороге — в ту бессмысленную поездку в аптеку.

Гурни изучил мерзлый грунт. Резкое похолодание закрепило отпечатки двух протекторов — четырёхколёсного и двухколёсного. Мотоцикл, что она видела в кузове, явно спустили и катали — пока хозяйка была в Харбейне. Куда катали — вот вопрос.

Он предположил: курс — к месту столкновения, что совпадало с последовательностью звуков, услышанных Норой Рамстен: мотор, затем выстрелы. Значит, мотоциклист участвовал — стрелком или страховкой. Один сценарий: стрелок прибыл с Сонни на грузовике, а мотоциклист — быстрый вывоз стрелка. И мог приложить к делу мешок с песком, от которого у Гурни пострадала голова сразу после удара о пень.

Тесс наблюдала, как он, расширяя круги, выслеживает рисунок протектора. Выглядело так, будто мотоцикл выгрузили, завели в участок леса без подлеска — и повели не по лесовозной дороге, а в обход, вероятно, чтобы не попасться на глаза случайным водителям.

Собираясь уйти по следу в чащу, Гурни повернулся к Тесс:

— Нужна ещё одна услуга. Вернитесь в дом, возьмите бумагу и, не торопясь, «перенеситесь» в тот позавчерашний день. Запишите всё, что вспомните о «Джиме Брауне»: внешность, манера держаться, голос, произношение, любые мелочи. Справитесь?

— Только если объясните, что происходит.

— То, что случилось, пока вы были в Харбейне, — не несчастный случай. Две машины столкнулись. Пассажиру одной из них прострелили голову. И я полагаю, ваш гость к этому причастен.

Её глаза расширились:

— Вы хотите сказать: он отправил меня прочь, чтобы вычистить поле?

— Похоже на то.

Страх в её взгляде уплотнился:

— А если бы я отказалась?

— Не стоит додумывать.

— Боже… Хорошо. Запишу всё, что всплывёт. — Она развернулась и поспешила в дом.

Идя по протектору в глубь леса, Гурни думал, как долго удастся не вскрывать свою реальную роль. Он внушил Тесс, будто работает в составе официальной группы. Неприятно обманывать — но в расследованиях такие компромиссы порой важнее прозрачности.

Чёткий рисунок вёл его почти до места столкновения. Поскольку точка назначения с первоначальной позиции не просматривалась, возникал вывод: мотоциклист шёл по треку, забитому в внедорожный GPS. Логично, учитывая, как тщательно всё было спланировано. Следы обрывались в лесу, не доходя до обочины — там байк оставался невидим для проезжающих.

По клочкам жёлтой ленточной ограды он прикинул периметр работы полиции: неровный круг радиусом футов сорок—пятьдесят, центр — место удара. След байка в периметр не попадал, образуя «слепую зону» в работе полиции — досадную и серьёзную.

Он достал телефон, сфотографировал отпечатки, добавил общие планы для привязки. Вернулся через лес к кемпингу и завершил серию снимками следов грузовика.

Эти фото он обязан был передать полиции штата — как и рассказ Тесс — но решил сперва подключить Киру Барстоу и запустить свою линию.

Он подбирал текст к фотосериям, когда Тесс вышла из дома и протянула три листа с карандашными рисунками: на одном — лицо мужчины, на другом — пикап, на третьем — мотоцикл.

— Словами я… хуже, — виновато сказала она. — Рисовать мне проще.

— Отличные, — сказал он искренне. — Есть ли ещё подробность о «Джиме Брауне», которой не видно на портрете?

Она сосредоточилась:

— Возможно, одна. Мужчины обычно преуменьшают боли, особенно перед женщиной. — Она взглянула прямо на Гурни. — Мне кажется, вы сейчас делаете ровно это, даже не задумываясь: ваша осторожность выдаёт, что вам хуже, чем вы показываете. А с ним — наоборот: будто стремился казаться страдающим. Тогда я не думала об этом. Теперь, вспоминая напряжённость его лица, это очевидно.

— Думаете, он вами манипулировал?

— Да. И из-за этого я чувствую себя дурой.

Вернувшись в машину, Гурни отправил Кире Барстоу подборку — рисунки Тесс и фото протекторов. Формально дело о смерти Сонни — в юрисдикции полиции штата и их лаборатории; у Киры — ноль полномочий. Он рассчитывал, как и с обезглавленным кроликом, на её жадное любопытство.

Просьбы были конкретны: пробить протекторы по базе шаблонов, связать их с марками/моделями, где они ставятся штатно, и сверить — бьются ли грузовик и мотоцикл Тесс с чем-то из списка. Что до портрета «Джима Брауна», Гурни особых чудес не ожидал — но лицо возможного стрелка или подельника стоило любого внимания.

Следующий пункт — паб «Пивной Монстр» в Каллиоп-Спрингс. Там ждал начальник Ленни — Томас Казо. Ему не нравилось перескакивать с убийства сына на убийство отца, но всё настойчивее он ощущал: это звенья одной цепочки.

По пути через Уолнат Кроссинг он решил забежать домой — прихватить стенограмму опроса Казо детективом Скоттом Дерликом. Документ из полиции округа придавал разговору «официальный вес». Плутовство с Казо беспокоило куда меньше, чем с Тесс.

На полдороге между Блэкмором и Уолнат Кроссингом началась типичная катскильская метаморфоза погоды. Кобальтовое небо съела серость, и к моменту, когда он припарковался у грядки спаржи, воздух уже наполнялся редкими снежинками. Куры в загоне застыли, словно прислушиваясь к смене погоды. Он вскочил в дом, быстро нашёл стенограмму среди папок, вернулся к машине и двинул в Каллиоп-Спрингс.

К тому времени, как он зарулил на парковку у нарочито утилитарного «Пивного Монстра», небо ещё потемнело, ветер стал резок, снег пошёл гуще. Бетонная коробка без окон напоминала склад больше, чем магазин. «Эконом-визуал ради низких цен» — не первая такая стратегия, подумал он.

Окружение было не лучше: по соседству — закрытый на сезон садовый питомник; пустые металлические стеллажи, штабеля палет, всё — за сеткой-рабицей, как заброшенная колония.

Со стенограммой в кармане он толкнул простую металлическую дверь — один в один со входом в лавку «видео для взрослых».

Внутри — тот же принцип: без изысков. Рабочие проталкивают ручные тележки, гружённые ящиками, меж высоких стеллажей. Покупатели везут супермаркетные телеги, ломящиеся от покупок. В пыльном воздухе — кисловатая нота. Свет ровно-холодный, от рядов люминесцентных труб под стальным фермовым потолком. От отопления — низкий гул.

Место — как маленький ад на земле. Если Ленни увидел шанс вырваться отсюда к мечте о лёгких деньгах, пусть даже по краю пропасти — соблазн мог пересилить.

Он поймал взгляд рабочего с тележкой и спросил про Казо. Тот кивнул на застеклённую будку в глубине центрального прохода. Подойдя, Гурни узнал лицо и комплекцию Казо по видеозаписям суда. Он выключил телефон и постучал.

Казо глянул через стекло, нажал кнопку сбоку стола — щёлкнул замок. Внутри пахло сигарами. Гурни представился следователем, проверяющим мутные эпизоды вокруг процесса Слейда. Губы Казо чуть сжались, но ни слова. В маленьких тёмных глазах — хроническая недоброжелательность.

Гурни достал стенограмму:

— Согласно вашему разговору с детективом Скоттом Дерликом, вы сказали, что примерно за месяц до ухода Лермана его поведение изменилось.

Пожатие плеч:

— И?

— Сможете конкретизировать? Что именно изменилось?

— Не въезжаю. Суд закончился. Слейд сел. Какая ещё надобность?

— Возможно, апелляция. Мы перепроверяем всё: что знал Лерман о Слейде — и как это на него повлияло. Ваши замечания могут оказаться ключом. Опишите.

Казо взял скрепку, вертел её между пальцами:

— Он сник.

— «Сник» — это как?

— Ленни любил языком чесать. «Я крутой, знаю нужных парней». По новостям — федералы провернули большую комбинацию, а он уже «знаком» с кем надо, едва ли не «родня». Дядя Винни, дядя Джои — список бесконечный. По Ленни — каждый авторитет — ему «дядя».

— А потом перестал?

— Как отрезало. Ни слова — недели четыре—пять. А потом — ожил. Как будто копил чушь, и за неделю—две вывалил всё: мол, связан с каким-то таким «здоровяком», что даже «масштаб не описать». И вот у него «бомбовая идея» содрать с одного богатого придурка кучу денег — и больше здесь не горбатиться. Ну и чтобы я «свою работу засунул себе…». — Казо ухмыльнулся, качая головой, забавляясь чужой глупостью. — Крутая «идея» вскружила мозги мелкому засранцу, ага?

— Удивлены итогом?

Он фыркнул шёпотом:

— Только полный идиот был бы удивлён.

Ледяной взгляд напомнил Гурни, как Маркус Торн на процессе обронил прозвище «Tommy Hooks» и тот мерзкий смысл, который за ним стоял.

В машине он щёлкнул дворниками, сметая снег, налипший за встречу. Думал об эволюции Ленни — и как она бьётся с датами в дневнике. Три отметки всплыли особенно. 24 октября — первая запись: беседа с неким Джинго, из которой Ленни узнаёт о давнем эпизоде в прошлом Слейда — на вид шанс для шантажа. 2 ноября — ужин с Сонни и Эдриен: оглашение «плана». 6 ноября — «Пивной Монстр» покинут.

Две недели — от 24 октября (секрет Слейда) до 6 ноября (увольнение) — плотно накладываются на казовское «ожил» Лерман.

Но интереснее — три—четыре недели до 24-го: тот самый период, когда, по словам Казо, Ленни угрюмо замолчал. В дневнике на эти недели пусто. Придётся добывать иные источники.

Он включил телефон — и обнаружил два новых голосовых сообщения. Первое — от неизвестной Саманты Смоллетт.

Голос — сладкая глазурь на холодном лезвии:

— Здравствуйте, мистер Гурни. Надеюсь, вы услышите это вовремя. Я Сэм Смоллетт, продюсер популярного RAM-TV шоу «Спорные перспективы». Сегодняшний основной выпуск посвящён расследованию стрельбы на Blackmore Mountain, и мы хотим дать вам возможность изложить свою версию. Это может стать вашим лучшим шансом отбить тревожные инсинуации о вашей причастности. Нужен ответ до 19:00 сегодня. Возможно, это самый важный звонок в вашей жизни. Мы ждём. Америка ждёт.

В конце она трижды повторила номер. Он не записал.

Второе сообщение — от Мадлен, и голос её звучал счастливее, чем за долгое время:

— Я через минуту выезжаю из клиники. Джерри Миркл подбросит меня к Винклерам. У них пара альпак, только что от мамы отнятых. Шесть месяцев — идеальный возраст, чтобы «усыновить». Я, понятно, ничего не решу без тебя, но звучит же прекрасно? Нужно лишь дверь в сарай и ограду. Деннис Винклер сказал, хватит пол-акра под луг, максимум — акр, если потом добавим ещё пару животных. Нижнее пастбище — идеально. В сарае, кажется, остались столбы для ограды — с тех времён, как планировали большой огород. Посмотри, сколько их. Если окажешься дома раньше — достань гребешки из морозилки и включи рисоварку. До вечера.

Когда-то баланс между службой и личным казался привычным. Сейчас — убийства Лерманов с одной стороны, альпаки Мадлен — с другой — разрыв ощущался уже как каньон.

Близилось шесть, когда он достиг границы городской дороги и въезда на свой участок. Ноябрьский сумрак утихал в темноту. Он поставил машину у чёрной громады амбара, вышел, включил фонарик на телефоне.

Запасной ключ от амбарной двери — под плоским камнем, что держит сорняк в узде. Внутри встретил знакомый запах: сырое дерево и тонкая примесь бензина — он пролил его на прошлой неделе, готовя снегоуборщик.

Осветив штабель досок, где должны были валяться столбы, он уловил другой, тонкий свет: узкая полоска из-под двери задней инструментальной — той самой, в окне которой недавно видел щёлочку. Помнил: свет тогда выключил. Мадлен заходить туда повода не имела.

Он приоткрыл, всмотрелся в помещение — ничего ни странного, ни чужого. Погасил, запер амбар, вернулся к машине. Вместо того чтобы ехать сразу к дому, посидел, перебирая варианты. Три версии. Первая — дрянной контакт в патроне или выключателе. Внести в список домашних дел. Вторая — кто-то залез через одно из неплотно закрывающихся окон, включил свет — ради мерзкой игры на нервах. Третья, не менее тревожная, — память врёт: в прошлый раз он свет не гасил.

С физическими ограничениями — можно ужиться. С провалами восприятия — иначе. Если ощущеньям и воспоминаниям нельзя верить… от самой мысли его повело холодом.

Засыпав рис и вынув гребешки, он устроился в кабинете с ноутбуком. Услышал, как хлопнула боковая дверь у подсобки.

Через минуту вошла Мадлен — улыбаясь:

— Спасибо за рис. Залью гребешки — быстрее отойдут. Но сперва — про альпак. Вернее, криа — так зовут молодняк. Они чудесны. Ты бы видел… — Она осеклась, заметив его взгляд. — Что случилось?

— Ты была в амбаре недавно?

— Нет. А что?

— В задней комнатушке опять горел свет.

— Снова?

— Несколько дней назад я заметил, что он включён. Зашёл, погасил. Сегодня вернулся — снова горит.

— Ты хочешь сказать, кто-то шастает к нам в амбар и что-то там делает?

— Или просто щёлкает и оставляет гореть.

— Зачем, чёрт возьми?

— Возможно, ровно затем, чтобы мы себя так и чувствовали — сбитым с толку.

— Какой-то псих… — её голос осёкся; взгляд метнулся по пугающим вариантам. — Думаешь, это связано с твоим расследованием?

— Может быть.

Она медленно втянула воздух, плотно сжав губы:

— Мне нужен пистолет.

— В шкафу в коридоре, наверху — дробовик.

— Возьму ещё один — для нижнего этажа.

— Мне казалось, ты ненавидишь оружие.

— Меньше, чем чувство угрозы. Мне уже приходилось уезжать отсюда из-за какого-то маньяка, с которым ты играл в кошки-мышки. Больше меня не выдавят. Понимаешь?

Они ужинали в молчании. И когда Мадлен уже убрала посуду, он всё сидел, прикидывая, как сообщить Кэм Страйкер то, что услышал от Норы Рамстен и Тесс Ларсон, — не выдав, что проигнорировал её запрет лезть в дело.

Раздумья прервал Хардвик.

— Привет, Джек. Есть новости?

— Есть. И если хочешь узнать — угости меня завтраком завтра.

— Намёк?

— У каждого, кто крутится вокруг Сонни Лермана, — свой интерес. Ты — не в десятке приоритетов ни у кого. Хочешь подробностей — закусочная Дика и Деллы, восемь утра. Кстати: видел рекламу их говношоу на RAM-TV — «Спорные перспективы». Восемь вечера, прямой эфир на сайте. Эти падлы чертовски зыркают на твои связи с Лерманами. Может, глянь. Сладких снов, Шерлок.

Подняв глаза от телефона, он встретил взгляд Мадлен с кухни.

— Хардвик? — спросила она.

Он кивнул.

— Ну?

— Достал кое-что по Блэкмору. Хочет обсудить завтра за завтраком. А пока посоветовал посмотреть RAM-TV — в восемь.

Мадлен пальцем ткнула в старинные часы на стене: 19:45.

Пятнадцать минут спустя они сидели в кабинете перед ноутбуком. Экран вспыхнул красно-синим RAM-логотипом; искристые осколки слились в «ПРОТИВОРЕЧИВЫЕ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ». Под дробь барабана поплыла строка: «СЛОЖНЫЕ ВОПРОСЫ — ШОКИРУЮЩИЕ ОТВЕТЫ». Затем — типичный новостной антураж. Два стола под 45 градусов — для удобства обмена взглядами.

Табличка слева: Tarla Hackett. Салонные локоны, вылепленные контуры, хищные, чуть маловаты для лица глаза — как будто мисс «Красота» в стадии превращения в ласку. Справа — Jordan Lake. Модная стрижка, тускло поблёскивающий взгляд — типичный холостяк из реалити.

Камера взяла обоих. Он заговорил первым:

— Добрый вечер! Я — Джордан Лейк.

— А я — Тарла Хакетт. Сегодня в «Спорных перспективах» разбираем ряд тревожных событий. С чего начнём, Джордан?

— С вершины списка, Тарла: загадка Блэкмор. Сначала всё выглядело как банальная дорожная трагедия — вспыхнувшая ссора, таран, выстрел, смерть.

— Это даже в местные новости едва попало, — вклинилась Хакетт. — Но всё оказалось… объёмнее.

— Куда объёмнее. Выяснилось, что эти двое водителей — не типичные участники дорожной разборки. Неделей ранее у них была уличная стычка в Уинстоне — с серьёзными угрозами.

— Ух ты. Это меняет дело.

— Погибший — Сонни Лерман. Его отец, Ленни, был убит год назад почти день в день. А второй водитель — отставной нью-йоркский детектив Дэвид Гурни, который как раз копается в убийстве отца. Источники говорят: он пытался вытащить из тюрьмы Зико Слейда, знаменитого наркоторговца, осуждённого за убийство Ленни.

Лицо Хакетт стало строгим:

— Слишком уж много совпадений вокруг этого отставного детектива.

Лейк кивнул:

— И слишком много вопросов без ответа. Например: почему Гурни не арестован и без обвинений? Когда на месте двое — и один убит, не надо быть гением, чтобы вычислить стрелка. К тому же, нам сообщили: на оружии есть отпечатки Гурни.

— А его — не арестовали. Что, чёрт возьми, происходит?

— Мы спрашиваем это ежечасно, Тарла. Полиция штата перенаправляет к окружному прокурору, а там — «идёт расследование».

— Тем временем Гурни на свободе. Какое же у него прикрытие?

— Умный детектив копит грязь на многих. Много грязи — серьёзный рычаг.

— Достаточно, чтобы уйти от обвинения в убийстве?

— Кто знает, Тарла. Но исключать нельзя.

— Похоже на главный политический скандал года. Мы вернёмся через минуту с мудрым комментарием юрконсультанта RAM Малдона Олбрайта. Но сперва — важные заявления.

Мадлен сидела, скрестив руки, впившись взглядом в экран.

После рекламы, толкающей «неповторимые инвестиции», дуэт вернулся — лица с надетыми масками негодования по поводу «тайных игр верхов».

Хакетт начала:

— Сейчас коротко взглянем на ещё одну горячую тему — рак кожи головы, скрытый убийца. Почему медсообщество молчит? А пока — финальный штрих о стрельбе на Блэкмор от нашего замечательного юр-политобозревателя Малдона Олбрайта.

Включился сплит-скрин: Хакетт и пухлолицый мужчина, показавшийся Гурни постаревшим выпускником Лиги плюща.

Хакетт с масляной улыбкой:

— Признательны, что присоединились, Малдон. Есть ли факты в этой мрачной истории?

Олбрайт произнёс с аристократической усмешкой:

— Смрад сокрытия оглушителен. Этот Гурни — похоже, недостающее звено между двумя убийствами Лерманов, хотя точная его функция пока неясна. Можно с уверенностью предположить: мейнстрим останется слеп, и RAM-TV придётся докопаться до сути и представить её Америке — без страха и пристрастий. Это обещает захватывающее путешествие.

Олбрайт исчез; на экране вновь пара ведущих.

— Пожалуйста, — сказала Мадлен, — выключи этих клоунов!

Ровно к восьми утра Гурни подъехал к парковке у закусочной Дика и Деллы. Он втиснулся между отполированным маслкаром Хардвика и пикапом с бамперной наклейкой «SOCIALISTS SUCK». Хардвик сидел у окна, излучая дозированную враждебность.

В старой забегаловке толпились старые лица. Хардвик — чёрная кожа куртки, жёсткие черты, глаза-маламуты — выглядел чужеродно среди, похоже, престарелых фермеров и их жён во фланели. Когда Гурни сел, Хардвик всё ещё сверлил взглядом окно — две мухи на стекле упорно шевелили лапками.

Он произнёс, не поворачиваясь:

— Ненавижу этих тварей.

— Моя мать уверяла, что они разносят болезни. Тебя что бесит?

Голос Хардвика стал ледяным:

— Как они поступают с трупами. Откладывают яйца в глаза. А из них потом вылупляются личинки.

Гурни промолчал.

Через мгновение Хардвик оторвался от окна, прочистил горло, будто рычащий пес:

— Отец был яростным алкашом. Терроризировал всех. В шестнадцать я сломал ему челюсть. Потом почти не общались. Через год мать развелась. Когда я уже служил в полиции штата, позвонил его домовладелец. Четыре дня как труп, в ванной, лето. Черви — в работе. — Он резко мотнул головой, будто отгоняя образ, и поманил официантку, что как раз несла вафли соседям.

Та подошла — румяная улыбка «фермерской девчонки»:

— Чем угостить вас в это чудесное утро, джентльмены?

— Мухобойкой, — сказал Хардвик.

— Простите?

Он указал на окно.

— Не уверена, что у нас есть мухобойки… они вам не помешают. Они просто пытаются выбраться. — Её смутило и сама тема.

Хардвик глянул пристально:

— У вас особые чувства к мухам?

— Подумайте, что у меня странная семья.

— Поверю, — сухо ответил он.

Она наклонилась, сбавив голос:

— Брат держал их как питомцев. Отцу это мозги выжигало.

Хардвик без выражения посмотрел на неё.

— Мисс! — позвал кто-то через два столика, и она ускользнула.

— Отцы и дети, — пробормотал Гурни. — Тема постоянно возвращается. Каждый раз, когда я пытаюсь её отмахнуть — она тут как тут.

— Что за чушь?

— Думаю о Ленни и Сонни Лерманах. О Зико Слейде и его юном прихлебателе, для которого он — «отец», а родного тот ненавидит так, что имени не выговорит. Вчера я поехал на Блэкмор за интервью и случайно наткнулся на семейную перепалку — ровно между отцом и сыном.

Он осёкся — мысли сделали круг к собственной отцовской несостоятельности и смерти четырёхлетнего Дэнни, терзающей его больше двух десятилетий.

Хардвик всмотрелся:

— «Отцы и сыновья» — это теперь твоя тема?

— Она лезет в глаза.

— Любая фигня напомнит другую фигню, если захочешь. Факты — вот что важно. Темы — пустое.

Гурни понимал ловушку: выбрать «сквозную идею», затем подтягивать под неё выборочные факты. Так строят любой безумный конспирологический «нарратив». Время сменить пластинку.

— Вчера ты назвал работу полиции по Блэкмору «трэшом с ножами». Давай подробности.

— Это трэш, где каждый — с ножом и своей повесткой.

— Я слушаю.

Прежде чем он начал, вернулась официантка. Хардвик, едва глянув в меню, заказал четыре яйца, двойную порцию сосисок, картофельные оладьи и кофе. Гурни — вестерн-омлет, тосты, кофе. Она умчалась, и Хардвик продолжил:

— Источник — мой контакт в местной полиции. Объективность — под вопросом, держи в уме. Начнём с Дейла Магнуссена — он формально ведёт отчёт по Блэкмору. В своём рапорте зафиксировал интерпретацию: «дорожная драка». Как большинство пишущих отчёты, он прилип к первому впечатлению мёртвой хваткой. Плюс твоя репутация нью-йоркской «звезды» ему, мягко говоря, не зашла. В итоге он упрётся в свою версию, где стрелок — ты.

Гурни почувствовал, как знакомо это раздражение Магнуссена — не сюрприз.

— К счастью, — продолжил Хардвик, — не все поют с ним унисоном. Судебный криминалист из их группы нашла на борту эвакуатора пороховой налёт, соответствующий выстрелу с дистанции около двух метров — когда грузовик стоял — и, вероятно, с точки выше уровня водителя в другой машине. Чтобы быть стрелком, тебе пришлось бы выбраться после удара о пень, подойти к эвакуатору, выстрелить в Сонни, вернуться за руль — и уже там потерять сознание. Сценарий — маловероятный.

— И это не охладило пыл Магнуссена?

— У упёртых мыслей не бывает. Но не только криминалист сомневается в дорожной разборке. Судмедэксперт, исходя из угла входа пули, согласился: стрелок стоял рядом с грузовиком. И наконец, врач в больнице сказал, что место твоей ЧМТ не соответствует фронтальному удару. Он не озвучил «мешок с песком сбоку», но намёк — в ту сторону.

Слова прозвучали как облегчение, сдержанное, но ощутимое.

— Это согласуется с тем, что я узнал от двух женщин, живущих возле места, — сказал он. — Нора Рамстен: звук мотоцикла, затем два выстрела. Тесс Ларсон: гость, который оставил следы до точки, и отправил её в Харбейн за липовым рецептом.

— Иными словами, — подытожил он, — у Страйкер не так уж много логики для атаки на меня.

— С точки зрения логики — да. Но логика, Шерлок, сейчас не рулит. По словам моего парня-аналитика, Страйкер — хищник: мозгов и амбиций хватит, чтобы быть опасной. Любое развитие по Блэкмору, грозящее шевельнуть дело Слейда, для неё — угроза карьере. Это обвинение — большая победа в округе, где преступность чаще — про писающих под забором пьяниц. Увидит в тебе риск — будет искать, чем тебя оскопить.

Облегчение ускользало.

— Пока не забыл, — продолжил Хардвик, — ответы на пару твоих вопросов. Эвакуатор, что в тебя врезался, объявили угнанным в тот же день. Зарегистрирован на ООО «Top Star Auto Salvage» — владелица Шарлин Веско. А звонок, по которому тебе назначили встречу в Харбейне, — с предоплаченного телефона, который молчит и до, и после. Плюс география: адрес «утилизации», вышка, с которой звонили, и магазин продуктов Бруно Ланке — всё в радиусе мили друг от друга, в грязноватом Гарвилле, по эту сторону от Олбани. — Он прищурился. — Ты не удивлён.

— Нет.

— Потому что у тебя в голове уже чертёж?

— Скорее, фрагменты начали складываться.

— Гляди аккуратнее, как кладёшь фрагменты. Иначе картинка поплывёт.

Гурни промолчал. Цинизм Джека — привычен. И часто — в точку. Они на минуту умолкли; официантка принесла завтрак, быстро сгрузила тарелки и ушла.

Когда Гурни доел омлет, аппетит иссяк. Он положил вилку, отодвинул тарелку на дюйм.

Хардвик посмотрел пристально:

— Что ты скрываешь?

— Мадлен хочет, чтобы я всё бросил.

— Возможно, это знак.

Это удивило Гурни: Хардвик редко звучал в унисон с Мадлен.

— Ты серьёзен?

— Чего ты, чёрт возьми, ищешь? «Истинного убийцу» Ленни? «Истинного убийцу» Сонни? «Оправдание» мерзавцу Слейду? А если ты вытащишь Слейда — а он действительно отпилил голову Ленни?

— К чему ведёшь, Джек?

— К тому, что ты несёшься вслепую. Не знаешь, куда, за кем, по какой дороге. И по пути маршируешь по минному полю. Безголовый кролик, удар по голове, грубая подстава в убийстве, на пределе жена, злобная окружная — и чёрт знает, что дальше.

— И что?

— А то, что, может, умнее всего — выйти из этой игры. И — сейчас.

Небо было той самой пронзительно-синей окраски, что порой сопровождает холодный осенний день; утреннее солнце вспыхивало бликами на росе, рассыпанной по фермерским угодьям. Но Гурни почти не обращал на это внимания. Выйдя из дома Дика и Деллы, он уже не мог думать ни о чём, кроме последней фразы Хардвика.

Хотя ему и удалось нарыть кое-какие, казалось, значимые факты, к разгадке убийств Лерманов он не приблизился ни на йоту. Кто-то пытался выбить его из расследования — причина оставалась туманной. Он склонялся к мысли, что речь о попытке не дать ему докопаться до чего-то, что оправдало бы Зико Слейда. Но что, если он заблуждается?

Его лишил хода мыслей телефонный звонок. На экране высветилось: Эдриен Лерман. Он прижал машину к обочине и ответил.

— Гурни на связи.

— Что, чёрт побери, происходит? — в голосе дрожало зло, похожее на рыдания.

— Эдриен?

— Это ты… убила моего брата?

— Нет, Эдриен. Я не убивал твоего брата.

— Тогда скажи, что случилось! Скажи правду!

— Я расскажу всё, что знаю. Но предпочёл бы сделать это при личной встрече.

— Почему нельзя сейчас?

Он постарался говорить максимально спокойно:

— На Блэкмор-Маунтин на меня напали. Скорее всего тот же, кто застрелил Сонни. Тебе тоже может грозить опасность. Нам нужно поговорить, но по телефону — плохая идея. Ты на работе?

— Нет. Я не могла работать. Не смогла… — её голос угас.

— Ты дома?

— Да, — почти шёпотом.

Он глянул на приборную панель: 9:20 утра.

— Буду к без четверти одиннадцать.

Уже въезжая на главную улицу Уинстона, он заметил антикварную лавку, мимо которой проехал в прошлый раз: «Летающая Черепаха» — ещё одна жертва алтарю сельской миловидности.

Тремя минутами позже, поднимаясь по ступеням тенистого от рододендронов крыльца большого викторианского дома на Морей-Корт, он получил звонок от Кайла. Перевёл на голосовую почту и отключил телефон. Нажал кнопку звонка квартиры 8 — через несколько секунд дверь с жужжанием подалась. Его встретил знакомый запах кошачьего туалета, который крепчал с каждым пролётом на второй этаж.

Эдриен встретила его на площадке и повела на кухню с кошачьими обоями — они уже беседовали здесь в прошлый раз. Казалось, её потрёпанному, но упорному оптимизму нанесли смертельный удар: опущенные уголки губ говорили о новой безнадёжности. Когда они сели, она вытерла слёзы.

— Расскажите, — выговорила она напряжённо. — Расскажите, что произошло.

— Что тебе уже сказала полиция?

Она покачала головой:

— Они только и делали, что спрашивали. О Сонни. О вас. Спрашивали, ругались ли вы с Сонни, о чём, как давно знакомы, собирался ли он встретиться с вами в день своей смерти, насколько хорошо я вас знаю… И ничего не сказали о том, как умер мой брат. Будто допрашивали чужую. Сказали только, что его застрелили и нашли мёртвым в эвакуаторе на Блэкмор-Маунтин, и что вы к этому причастны. Полнейший бред. Им хотелось говорить лишь о вас! А потом — вчера вечером — эта передача RAM! Они заявили, что вы были на горе, что там был пистолет, отпечатки, что всё это — грандиозное сокрытие фактов. О чём они? Ради бога, я хочу знать, что случилось с моим братом!

— Я тоже хочу, Эдриен.

— Вы и правда были там?

— Был. Но без сознания. Я ехал в Харбейн на встречу с человеком, который обещал сведения об убийстве твоего отца. По горной дороге меня вытолкнул в кювет эвакуатор — я врезался в пень. И потерял сознание. О том, что Сонни застрелен, узнал уже от детектива — позже, в больнице.

— Сонни был за рулём эвакуатора?

— Его нашли на водительском месте, но это могло быть инсценировкой. На месте, полагаю, был как минимум ещё один человек. Пытаюсь выяснить, кто.

Он включил телефон, открыл сделанный Тесс Ларсон набросок гостя и показал Эдриен.

— Это лицо тебе знакомо?

Она вглядывалась отчаянно, затем в её глазах мелькнуло разочарование. Покачала головой, снова промокнула глаза:

— Выходит, вы знаете о смерти Сонни не больше моего.

— Я пытаюсь докопаться до истины. И ты можешь помочь.

Она опять качнула головой:

— Я ничего не знала о его перемещениях, о людях, с которыми он водился — ничего. Мы не были близки.

Её ответ напомнил Гурни: боль от утраченных, не оправдавших надежд отношений способна ранить сильнее, чем потеря тех, что приносили удовлетворение. Сожаление о «том, что могло бы быть», пожалуй, самое мучительное из чувств.

— На самом деле, — мягко произнёс он, — спрашивать я хочу не о Сонни. Уверен, всё на Блэкмор-Маунтин связано с убийством твоего отца. Если понять, что с ним произошло возле дома Зико Слейда, яснее будет и судьба твоего брата.

Улавливая в её печальном взгляде проблеск любопытства, он продолжил:

— Вывод прокурора о том, зачем твой отец оказался около дома Зико, в основном опирался на то, что он говорил тебе с Сонни, и на записи в дневнике. Но дневник охватывает только период между тем, как он что-то нарыл о прошлом Слейда, и поездкой к нему домой. Вёл ли он дневники раньше?

Эдриен покачала головой:

— Не помню, чтобы он писал что-то, кроме списков покупок — что мне взять в магазине.

— Но ты уверена, что почерк в дневнике, который показывали на суде, его?

Она кивнула:

— Те самые его корявые каракули. Почерк как у ребёнка. — Голос сорвался; она вытянула бумажную салфетку из настольного держателя и промокнула глаза.

— В прошлую нашу встречу ты говорила, что отец восхищался гангстерами и время от времени намекал на связь с «крупной шишкой».

Она опять кивнула.

— Когда твой брат попытался меня припугнуть в самый первый мой визит, он уверял, что у него та же связь. Ты знаешь, о ком речь?

— Не совсем. Думала раньше, что это хвастовство. Отец заводил разговоры на эту тему, когда переберёт. А Сонни поминал это, чтобы давить на людей.

— Кто-нибудь из них называл имя?

Она отрицательно качнула головой:

— Если хотите, спрошу у кузенов. Если этот человек был нашей роднёй, им могли быть известны детали.

— Было бы очень кстати. И ещё. Когда мы говорили по телефону несколько дней назад, я спросил, не было ли ничего необычного в поведении твоего отца за несколько недель до его поездки в охотничий домик. Что-нибудь всплыло?

— Не особо. Он вёл себя как обычно — насколько я знала. Но какое-то время был мрачным. Он мог быть и капризным, так что тогда я не придала этому значения.

— Однако его состояние достаточно выделялось, раз ты помнишь спустя год. Почему?

— Возможно, это отличалось от его прежних настроений. Кажется, длилось дольше — а закончилось быстрее, чем бывало.

Она замолкла, словно пытаясь разглядеть что-то в туманном прошлом:

— Теперь, когда вы спросили, у меня чувство, будто он столкнулся с какой-то серьёзной проблемой, а затем, примерно через месяц — идея выжать из Зико Слейда кучу денег будто бы решила эту проблему. Думаете, это важно?

— Полагаю, да.

Эдриен вдруг осунулась; красные пятна на лице стали ярче.

— Когда они отдадут тело Сонни? Мне нужно заняться похоронами.

— Думаю, скоро выйдут на связь. Может, сегодня, может, завтра.

Она неопределённо кивнула:

— Я привыкла к смерти. Такова работа медсестёр в хосписе. Умирать — естественно. А быть убитым… это чудовищно.

— Да, — мягко сказал Гурни, — знаю.

— Хуже всего, когда полиция ничего не рассказывает. Будто всё, что касается моего брата, — их собственность, и мне знать не положено.

Он видел по её взгляду, как мысли, перескакивая, снова и снова становятся с горечью и яростью лицом к лицу. Его собственные раскручивались вокруг внезапной депрессии её отца и резкой развязки. Какую проблему пытался решить Ленни Лерман, шантажируя Зико Слейда?

У Гурни возникло тревожное подозрение: разгадка обоих убийств Лерманов прячется в ответе на этот вопрос.

Он вёл машину меж заснеженных кукурузных полей, в нескольких милях от Уинстона, когда вспомнил о звонке Кайла. Свернул на травянистую кромку пастбища.

Проверив телефон, увидел: звонила и Кайра Барстоу. Он выбрал сперва Барстоу — что красноречиво говорило о приоритетах и вызвало у него внутренний дискомфорт, хоть и недостаточный, чтобы поменять порядок.

Её сообщение было коротким, но обнадёживающим:

— У меня есть ответы на ваши вопросы. Перезвоните.

Запись от Кайла оказалась обстоятельнее:

— Привет, пап. Вопрос. Ким Коразон в городе — хотела навестить маму. Она звонила сегодня утром — чтобы увидеться. Я хотел спросить, можно ли привезти её к вам на День благодарения? Если это всколыхнёт неприятные воспоминания о деле «Доброго Пастыря», и ты предпочтёшь не видеть её у себя, я всё пойму. Если хоть малейшие сомнения — просто скажи, я приеду один. Решать тебе. Люблю. До скорого.

Гурни невысоко ценил Ким Коразон и её ненасытную жажду журналистской славы. Кайл уже пару лет состоял с ней в прерывистых отношениях — «сходясь», когда ей удобно, и «расходясь», когда очередная блестящая возможность уводила её прочь.

Он позвонил Кайлу, попал на голосовую и с подчеркнутым равнодушием молвил, что не против, если Ким приедет на День благодарения.

Затем набрал Барстоу — она ответила сразу. Её мелодичный вест-индский акцент звучал явственнее, чем в коротком сообщении.

— Хорошие новости, Дэвид. Что до фотографий следов протекторов грузовика и мотоцикла, которые вы прислали: база определила модели шин, а также несколько автомобилей, на которые они ставились на заводе. Потом, сопоставив с вашими эскизами грузовика и мотоцикла, круг сузился до одного пикапа и одного байка: Ford F-150, 2014—2019 годов, и кросс-байка Moto Guzzi, 2002—2012.

Пока она говорила, Гурни вносил данные в приложение-блокнот на телефоне.

— Продвинулась и по ДНК рептилии у вашего кролика. Анализ позволил сузить круг до нескольких семейств змей — каждое весьма опасно, каждое по-своему.

— «По-своему» — это как?

— У каждой группы — свой способ нападения. Две главные категории: яд и удушение.

— Удушение, как у удава?

— Удавы, анаконды, питоны — и многие другие.

— А к ядовитым относятся гремучники, медноголовые щитомордники и…?

— Именно. И, замечу, в «и так далее» входят виды куда опаснее гремучих и медноголовых.

На полпути от Уинстона к Уолнат-Кроссинг Гурни проехал мимо рекламного щита: круг красных, белых и синих звезд вокруг надписи

СТРАНА СВОБОДЫ

ОРУЖИЕ И БОЕПРИПАСЫ

СЛЕДУЮЩИЙ ПОВОРОТ НАПРАВО

Помня просьбу Мадлен насчёт оружия, а также рассудив, что неплохо бы иметь второй дробовик в доме, он свернул направо на грунтовку, та вывела через вечнозелёный лес к одноэтажному зданию на небольшой поляне. Деревянный фасад, широкое крыльцо и плоская крыша напомнили ему салун из вестерна. На крыше красовалась уменьшенная версия придорожного щита — только вместо «СЛЕДУЮЩИЙ ПОВОРОТ НАПРАВО» значилось: «СОБСТВЕННИК ЭРСКИН СТОППАРД».

Гурни остановился у крыльца. В поле зрения — лишь один автомобиль: светло-коричневый армейский «Хаммер» с наклейкой «ЖИВИ СВОБОДНО ИЛИ УМРИ».

Войдя, он первым делом ощутил смешанный запах старого дерева и инсектицида — а глазами упёрся в полдюжины камер, расставленных так, чтобы покрыть каждый дюйм помещения.

Центр зала занимали островные стеллажи — туристическое снаряжение, аптечки, фильтры для воды, фонарики и вяленая говядина. Вдоль всей задней стены тянулся прилавок со стеклянной столешницей. Над ним висели таблички: «ОХОТА, СТРЕЛЬБА ПО ЦЕЛЯМ, ЛИЧНАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ и ОБОРОНА ДОМА».

В «Обороне дома» низкий бородатый покупатель беседовал с высоким седовласым продавцом.

— Понимаю, о чём ты, Хедли, — сказал продавец. — Решение непростое, если учесть плюсы. AR-10 даст мощь на ближних дистанциях. AR-15 рядом не стоит по убойности, но мне она милее — легче, компактнее, удобнее. Темп выше, отдача меньше.

Покупатель кивнул:

— Нравится эта ближняя мощь AR-10.

— Многим по душе, Хедли. Больше энергии, настильность, удар. Качества — сказка. У меня для тебя предложение, как и многим умным ребятам здесь: возьми обе.

Тот хмыкнул, задумчивый.

— Обдумай, Хедли. А я тем временем помогу джентльмену, — продавец двинулся вдоль прилавка к охотничьему отделу, где стоял Гурни. — Да, сэр, чем помочь? — улыбка, прищур, оценка.

— Ищу простое короткое помповое ружьё.

— Не удивлён. Их сметают со скоростью света. Пара «Моссбергов» и «Ремингтонов» в предзаказе, но если спешите — есть отличные подержанные. — Он вытащил из-под стойки распечатку и протянул Гурни. — Список подержанных. Многие — как новые. Гляньте, пожалуйста. Я завершу с джентльменом и вернусь.

Пока Гурни просматривал лист, продавец продолжил агитацию на другом конце:

— Чувствуешь, Хедли? Берёшь оба — и закрываешь все ситуации. Вот оно — спокойствие. И прямо сейчас у меня есть по экземпляру каждого. Не удивлюсь, если завтра уже не будет — с тем, как новости обсасывают в Блэкмор.

— Дорожная перестрелка?

— Я о том, как эти тупые ненавистники оружия снова затянут песню: больше законов, меньше стволов. А когда они начинают про конфискацию наших винтовок и пистолетов — продажи взлетают к небесам. Прямо к небесам, Хедли. Самое время взять пару AR, пока есть.

Хедли нервно метнул взгляд на Гурни, оглядел зал и снизил голос:

— А какие проверки биографии тебе нужно провести?

Продавец растянул улыбку удачливого коммивояжёра:

— Я бы не переживал так сильно, Хедли. Видите ли, система касается только официальных продаж через лицензированную точку. Если официальщина вас не устраивает, оформим как частные лица. Я всегда считал эти проверки вторжением в личную жизнь, терпеть не могу. Делаешь меня неоплачиваемым агентом государства. Чистый социализм. А теперь — минутку, я вернусь к этому джентльмену.

Подошёл к Гурни:

— В списке — очень достойные стволы. Едва ли заметите следы использования. Что показать?

— Сложно сходу. Надо всё обдумать.

Улыбка приугасла. Гурни развернулся и ушёл.

В списке действительно значились пара дробовиков, подходивших под его нужды, но ему не хотелось иметь дело с кем-либо в этом заведении.

Вернувшись к машине, он открыл телефон и стал искать оружейные магазины в радиусе двадцати пяти миль от Уолнат-Кроссинг. Нашлось шесть. Он уже собирался набрать ближайший, когда телефон завибрировал. На экране — К. Страйкер. Он не ответил и подождал сообщения.

Голос — ледяной, официальный:

— Дэвид Гурни, это окружной прокурор Страйкер. Вам необходимо явиться ко мне завтра к 10:00, чтобы определить ваш статус в деле об убийстве на Блэкмор-Маунтин. Если желаете прийти с адвокатом, прибывайте к 9:45.

Прослушав ещё раз, он отметил два момента: в послании не было юридической силы; и всё же тоном и оборотами она пыталась создать обратное впечатление. Он заключил: она видела «Спорные перспективы» на RAM, и это её и напугало, и разозлило. Тем не менее игнорировать встречу было бы пустой провокацией. Надо готовиться — собрать максимум информации как можно скорее. Он набрал Джека Хардвика.

— Что ещё тебе надо, Шерлок?

— Завтра встречаюсь со Страйкер. Чем больше узнаю до того, тем лучше. Думаю, можно начать с Гарвилла. Оттуда эвакуатор, оттуда звонок, который сделал меня подозреваемым в нападении на Блэкмор; там же — магазин Бруно Ланки. То есть узел, связывающий оба убийства Лерманов.

— Какого чёрта это возможно?

— Тот идиотский звонок обещал мне информацию об убийстве Ленни. А способ «доставки» информации закрепил за мной статус подозреваемого в убийстве Сонни.

— Чёрт, Гурни, даже в такой формулировке это звучит как весомая связка, но ни хрена не объясняет, что реально связывает два убийства. И при чём тут Бруно Ланка, помимо того, что он нашёл тело Ленни?

Гурни вздохнул:

— Не уверен. Но его роль меня гложет с самого начала. Почему он не свидетельствовал на процессе Слейда? В убийственных делах прокурор обычно выводит на кафедру первого обнаружившего тело — это логичное начало рассказа, присяжные это ценят. Но Страйкер это пропустила — вместо этого вывела директора по ИТ, чтобы описать место преступления. С чего бы?

— Может, Ланка выглядел подозрительно?

— Или он и есть «подозрительно». Тем более она пошла на риск, вызвав «Томми Хукса» Казо, и это заставляет меня думать: почему Ланка оказался слишком опасен для прокурора?

— Думаешь, если мы наведаемся, он покается?

— Нет. Но, возможно, будет любопытно пощекотать ему нервы.

— Щекотать нервы весело, пока не получишь по яйцам.

— Я бы также заглянул к владельцам «Top Star Auto Salvage» и присмотрелся к их «нравственным принципам».

Хардвик презрительно хмыкнул:

— То есть ты предлагаешь нам пилить два часа в убитый богом городишко под Олбани и поглумиться над предположительно опасными уродами?

— В общем, да.

— Значит, вместо того, чтобы послушаться моего на редкость дельного совета — свалить из этого бардака именно сейчас — ты решил удвоить ставки?

— Хочу перевернуть ещё пару камней. Поглядеть, что под ними.

— А худшее, что может случиться, — один из этих злобных ублюдков нас пристрелит. Звучит, блин, прекрасно. Не возражаешь, если возьму «Глок»?

— Я как раз собирался это предложить.

Гурни и Хардвик встретились на парковке магазина бытовой техники у межштатной магистрали и поехали оттуда на арендованной машине Гурни в «Top Star Auto Salvage» — на потрёпанной окраине Гарвилла.

Огромная свалка машин была окружена забором с колючей проволокой. Промышленные ворота раскрывались на улицу. Порывы ветра гнали клубы пыли по голой земле меж воротами и большим туристическим трейлером — единственным подобием офиса средь хаотичных грудастых останков транспорта.

Хардвик вышел первым, разогнул мускулистую шею, сплюнул на потрескавшийся асфальт. Несмотря на ледяные порывы, которых, он казалось, не замечал, поверх плечевой кобуры с «Глоком» на нём была лишь тонкая ветровка. Питбуль, с бешеными глазами, рвал ржавую цепь у угла трейлера, рыча на надрыве. Держа дистанцию, чтобы не попасть в радиус цепи, они двинулись к двери. Та распахнулась — и в проёме возникла грузная женщина с тяжёлой челюстью, в розовом спортивном костюме. Скучливо-враждебный взгляд фиксировал их.

Гурни заговорил первым:

— Шарлин Веско?

— Чего надо? — сиплый голос закоренелой курильщицы; кожа — с жёлтым отливом.

Он поднял голос, чтобы его было слышно поверх собачьего рева:

— Проверяем ваши показания детективу Магнуссену об угоне вашего эвакуатора.

— Когда вернёте его?

— Это решает Магнуссен. Сейчас нам нужно уточнить вашу систему безопасности.

— Всё в моём заявлении.

— Мы сверим. Повторите, что вы сказали.

Она словно хотела отмахнуться, но передумала:

— Электрик сказал: коротнуло в системе, камеры ничего не записали. Вот и всё.

— А ключ от грузовика? Где был?

— Здесь, в офисе, как всегда. Когда утром пришла — грузовика нет, ключ — на месте. Машину и без ключа завести можно. Слушайте, нам нужно вернуть эвакуатор. Адвокат говорит, вы не имели права его забирать.

— Вы знали Сонни Лермана?

— Это того, в которого стреляли?

— Да.

Она покачала головой.

— А имя слышали где-нибудь, кроме новостей?

— Нет.

— А Ленни Лерман?

— Кто?

— Ленни Лерман, отец Сонни. Тоже убит — год назад.

— Не слышала.

— Никогда?

— Если вы не против, мне работать надо.

— Где стоял эвакуатор, когда его угнали?

Она махнула в сторону:

— Там, на улице. Перед воротами.

— И часто вы оставляете его снаружи на ночь?

— Не всегда.

Гурни повернулся к Хардвику:

— Есть вопросы к мисс Веско?

Джек кивнул на пса:

— А где был этот чёртов кобель ночью, когда эвакуатор угнали?

Что-то мелькнуло в её взгляде:

— В будке.

— Где?

Она ткнула в дальний угол трейлера, где крепилась цепь:

— Там.

— И он не сорвался, когда какой-то чужак увёл вашу машину?

— Понятия не имею, как он себя вёл. Ночью меня здесь нет.

— Жаль. Может, вам удалось бы спасти свой эвакуатор.

Она промолчала.

Гурни улыбнулся:

— Спасибо за время, мисс Веско.

Они двинулись к машине; дверь трейлера захлопнулась у них за спиной.

Хардвик цокнул:

— Лживая тварь.

— Ничего удивительного. Как насчёт «Lanka’s Specialty Foods»?

Центр Гарвилла выглядел хмуро — закопчённые кирпичные фасады давили. «Lanka’s Specialty Foods» прятался на боковой улочке, в стороне от главной. Гурни въехал на парковку «Только для клиентов» у одноэтажного здания.

— Если Ланка на месте, — сказал Гурни, — я зайду по методу, как на процессе Слейда, — посмотрим, что выйдет. Ты появишься через пару минут и присмотришь, как он реагирует. Если он вообще там.

— То есть спасать твою шкуру, если дело пойдёт плохо?

Гурни вышел, обошёл фасад. Сразу бросилась в глаза табличка с ограниченным графиком: с полудня до четырёх, только по будням. Он толкнул дверь; где-то в глубине звякнул колокольчик.

Узорчатый жестяной потолок, лампы накаливания, деревянные стеллажи — всё из прошлого. Ни покупателей, ни кассира — никого.

Полки уставлены консервированными деликатесами, в основном импортом. Ценников нет. Всё укрыто тонкой пылью. Над полками — большие сепия-репродукции, рассказы о «славной истории» лавки.

Единственной современной приметой были камеры — высоко на торцевых стенах проходов. В глубине — старомодный мясной прилавок из белой эмали и тяжёлого стекла — пустой. Над ним — фотография двоих плотных мужчин в фартуках: один седой, второй чёрноволосый. Похожи как отец и сын.

В стене под фото распахнулась дверь, и из-за витрины вышел худой тёмноволосый мучина в чёрной шёлковой рубашке.

— Чем помочь?

— Любуюсь вот этим снимком, — сказал Гурни, кивнув на фото.

Мужчина промолчал.

— Это Бруно Ланка и его отец?

— Вы кто?

— Дэвид Гурни.

— Чем помочь?

— Хотел поговорить с Бруно.

— Его нет. — Голос был ровен, как его взгляд.

— Известно, когда будет?

— Может позже, может завтра. Зачем?

— По личному делу.

— Что ему передать?

— Скажите: дело об убийстве Ленни Лермана рассматривают заново.

Тишина.

— Скажите: в связке с делом Сонни Лермана.

Мужчина застыл, словно просчитывая тактику. Его взгляд скользнул к дальнему торцу прохода.

Гурни оглянулся — там стоял Хардвик, пальцы легли на ворот ветровки, а ледяная голубизна глаз мерцала опасно.

Ни один не сказал ни слова — пока они не выехали с парковки и не взяли курс из Гарвилла, к Уолнат-Кроссинг.

— Это место — явная чёртова ширма, — бросил Хардвик.

Гурни кивнул:

— Значит, у Ланки достаточно политического прикрытия, чтобы не шифроваться. И парень из-за мясного прилавка — не продавец. Я узнал его с первого взгляда.

— Ты знаешь этого мелкого подонка?

— Это тот, кого набросала Тесс Ларсон. Или его близнец.

Высадив Хардвика у «Хоум Депо», Гурни поехал домой. По пути остановился у сарая — проверить, всё ли чисто. Взяв грабли, вошёл, поводил глазами: всё было спокойно, в порядке. Он пошел к дому.

Мадлен была в курятнике, перекладывала солому из тюка в пристройку к дому. Гурни заметил ружьё, прислонённое к стене — в паре футов от тюка. Она, поймав его взгляд, пояснила: держит под рукой.

Гурни спросил, умеет ли она обращаться с пистолетом. Она заверила: да, прошла утром курс «восстановления навыков». YouTube — прекрасный ресурс для новых умений, добавила.

Возвращаясь в сарай с очередной охапкой, Мадлен остановилась в дверях, а он спросил, к чему столько соломы.

— Альпакам же должно быть уютно, — ответила она.

— А ещё зачем? — уточнил он.

— Ты знаешь, к чему я, — отрезала она.

Она выглядела слегка удивлённой и сказала:

— Если хочешь, возьми соломы, я помогу расстелить.

— Хорошо. Я только в дом — и вернусь, — сказал он. Удивление испарилось. Зайдя в туалет, он решил заодно проверить почту. Выделялось письмо от Кэм Страйкер — по сути, повтор её голосового. Он перечитал, убеждаясь: письмо продиктовано страхом, злостью и бессилием, маскирующимися под силу. «Серая зона» закона не отменяет факта, что неприятности она устроить может, значит, нужно подготовиться: собрать факты до встречи.

Он уселся к столу, приводя мысли в порядок — начав с рассказанного Норой Рамстен. Позже, уже в постели с Мадлен, он вспомнил, что обещал помочь с соломой. Она не упрекнула его забывчивость — даже за ужином, где обычно обсуждали тревоги и досады. Тишина её настораживала.

Первые годы в Уолнат-Кроссинг у них не совпадали ожидания — что и порождало напряжение, связанное с его делами об убийствах. Она мечтала о новой жизни — подальше от стресса жены полицейского, — но оказалось, что он снова влезает в опасные дела и работает в городе.

Казалось, баланс налаживается, но затем в её голову закралась мрачная мысль: не пойдёт ли их союз по пути брака её родителей? Жарких ссор у них не случалось — но и ярких всплесков тоже. Может быть, отсутствие конфликтов — тревожный признак того, что отношения движутся не туда.

Он вспомнил вопрос психотерапевта много лет назад, незадолго до развода с первой женой:

— Что делает брак успешным?

Гурни выдал список: любовь, терпение, понимание, доброта, прощение. Терапевт ответила: всё верно, но не хватает главного — партнёрства. Без него отношения кажутся незаконченными. Большинство людей, сказала она, ищут не партнёра — а того, кто будет о них заботиться либо даст желаемое.

Лёжа ночью, он думал, что значит быть партнёром. И когда вдалеке завыли койоты, он почувствовал себя одиноким, как никогда.

Утром, в 9:55, он въехал на парковку окружной администрации.

Здание — образцовая скука институциональной архитектуры 60-х: безжалостно прямоугольное, безрадостное и дешёвое. Офис окружного прокурора занимал парадный угол первого этажа. В 9:59 он толкнул матовую стеклянную дверь и вошёл в приёмную: серый ковёр, бежевые стены, чрезмерно яркий свет — агрессивная простота.

Слева — ряд неудобных стульев «датского модерна». Справа — две полукабинки. На дальней стене — три матовых двери. На средней: «ОКРУЖНОЙ ПРОКУРОР». У стола рядом — женщина с застывшей хмурью привратника, чуткого к надвигающейся беде.

— Чем могу помочь?

— Дэвид Гурни к Кэм Страйкер.

Она указала на стулья:

— Подождите там.

Через несколько минут зазвонил телефон. Выслушала, взглянула на Гурни:

— Окружной прокурор вас примет.

Внутри было не приветливее, чем в приёмной. Формальная улыбка на лице Страйкер была столь же прохладной, как атмосфера.

— Садитесь, — это звучало как приказ.

Он опустился на один из двух стульев напротив почти пустого стола.

— Итак, — сложив пальцы домиком у подбородка, начала она, — что думаете о реакции RAM на дело Блэкмор?

Он пожал плечами:

— Безответственно и предсказуемо. А вы?

— Для вас — катастрофа. Давление с требованием вашего ареста растёт ежеминутно. Фраза Олбрайта о «запахе сокрытия» цитируется повсеместно в северных медиа. Политический яд.

Гурни хотел заметить, что арест не того человека ещё опаснее, но промолчал.

— Насколько бы отвратительным ни было обвинение в сокрытии, хуже другое: его намёк на связь между двумя убийствами Лерманов. RAM вцепится в это зубами. И станет давить на вас — помогите им «установить связь».

— О моём сотрудничестве с RAM можете не переживать. Этого не будет. Но вам правда нужно разобраться со связью. Она есть.

— Чёрт побери, Дэвид! Нет доказательств! Ни одного! Ленни Лерман шантажировал Слейда — Слейд его убил. Точка. Сонни — совершенно иной эпизод, где главный подозреваемый — ты. И ты, похоже, этого не замечаешь.

Гурни вздохнул:

— Кэм, ты отлично знаешь: улика указывает не на меня, а на третью сторону, — и он изложил, что выяснил на Блэкмор-Маунтин: начиная с воспоминаний Норы Рамстен о мотоциклетном звуке до и после двух выстрелов. — Первый выстрел убил Сонни. Второй — в воздух, в то время как кто-то держал пистолет в моей руке, оставляя мои отпечатки и следы пороха.

Страйкер отмахнулась:

— Дикое предположение, основанное на звуках, легко поддающихся неверной интерпретации, услышанных какой-то женщиной в лесу.

— Кроме того, у другой женщины в тот день был визитёр на мотоцикле. Следы шин говорят: он катался от её кемпинга до места убийства.

Страйкер нахмурилась, полистала папку, отыскав нужную страницу:

— Эта женщина — Тесс Ларсон?

— Да.

— В рапорте указано, что полицейский на КПП расспросил её, не видела ли и не слышала ли чего-нибудь — касательно инцидента, случившегося полчаса назад на Блэкмор-Маунтин-роуд. Допрос прекратил, установив, что в момент происшествия она была в Харбейне и ничего не знала.

Она закрыла папку и посмотрела на Гурни.

— Фокус в том, — сказал он, — что она знала больше, чем осознавала в ту минуту. Скажи ей полицейский, что речь о стрельбе — возможно, она бы сложила пазл.

— О чём ты говоришь?

Он описал поездку Тесс в госпиталь в Харбейне и отсутствие гостя по возвращении, а затем — как нашёл следы шин грузовика и мотоцикла:

— У меня есть фото этих следов плюс её наброски человека и техники. Могу отправить сейчас.

Её голос оставался ровным, выражение — бесстрастным:

— Было бы уместно передать все материалы.

Он достал телефон, выбрал файлы и отправил на её мобильный. Через мгновение приглушённый сигнал известил о доставке. Она пролистала медленно, демонстрируя нарочитое невпечатление.

— Всё это доказывает лишь одно: вы проигнорировали условия нашего соглашения.

— Какого именно?

— Из уважения к вашему прошлому я не буду спешить с выводами о вашей роли в деле Лерманов; а вы, в свою очередь, воздержитесь от разрушительных самостоятельных действий по делам Лерманов. Вы нарушаете и букву, и дух.

— Инстинкт самосохранения — сильный мотиватор.

— Ваше поведение требует ареста. Это вы так называете «самосохранение»?

— Кто-то пугает меня светом в моём сарае — демонстрируя, насколько я уязвим. И моя жена тоже.

— Неприятно звучит, — сказала она без тени тревоги. — Но связи с темой не вижу.

— Я уже говорил про обезглавленного кролика, подброшенного в мою машину, и…

Страйкер перебила:

— Ещё один иррелевантный эпизод. Это всё?

— Вряд ли. Случившееся на Блэкмор-Маунтин — очевидная попытка остановить моё расследование убийства Ленни, обвинив меня в убийстве его сына. Надо быть слепым, чтобы не видеть общей линии.

Страйкер не подняла глаз от стола:

— Похоже, вас не посещала мысль, что события, которые вы считаете предупреждениями «отступить», могут иметь совсем другую цель.

— Например?

— Каждое из этих «знаков» заставляло вас двигаться дальше с усиленным упрямством. Если они вообще имеют смысл, возможно, их истинная задача — мотивировать вас.

— Неожиданно смелая интерпретация.

— Зовите как хотите. Вас провоцируют. Кто-то хочет, чтобы вы внесли хаос в дело о признании Слейда виновным.

Гурни улыбнулся:

— Если улики против него настолько крепки, зачем кому-то мой «хаос»?

— Ради разногласий. Вы не «кто-то», Дэвид. У вас — вес. Я уже вижу заголовок: «Ведущий нью-йоркский детектив ставит под сомнение приговор Слейду».

— А финал? Если в дыму не окажется огня…

Гнев прорвался сквозь её ледяной тон:

— Финал — моё политическое унижение! Люди цепляются за противоречия, а не за легитимность. В следующем году, когда я пойду на переизбрание, они вспомнят: «А, Страйкер — та, что стоит за сомнительным приговором». Такие штуки хоронят карьеры.

— Ты действительно полагаешь, кто-то подкинул в мою машину обезглавленного кролика, чтобы сорвать твоё переизбрание?

Она не мигнула:

— Политика — кровавый спорт, Дэвид. Не недооценивай, на что идут некоторые.

Он промолчал.

Она чуть расслабилась:

— Итак, чтобы было ясно. Условие вашей свободы на период расследования по Блэкмор — оставаться в Уолнат-Кроссинг, если только я не вызову вас сюда намеренно. Ни контактов с кем-либо, связанным с делом Слейда или Блэкмора. Нарушите — пожалеете об этом на всю жизнь.

Гурни некоторое время сидел на парковке у здания округа, перебирая встречу со Страйкер, отделяя правду от бреда. Он не видел способа повернуть улики с места преступления так, чтобы оправдать его арест — в свете сведений Норы Рамстен и Тесс Ларсон. Но облегчение омрачалось открытием: острый ум Страйкер изуродован паранойей. Особенно её реплика: «Не недооценивайте, на что готовы пойти люди». Стало очевидно: она — тоже из этих.

Он был готов рассказать о странной атмосфере в лавке Бруно Ланки и о том, что единственный заметный сотрудник — тот самый человек, который отправил Тесс Ларсон по фальшивому делу в Харбейн. Но её вспышка иррациональности осадила его.

Теперь он твёрдо знал: некоторые аспекты расследования стоит держать при себе. Мысль напомнила: его «Беретта» до сих пор в окружном управлении по борьбе с организованной преступностью — как улика. Вернуть её будет несложно — когда-нибудь. Но быстро это не случится. Понадобится замена — как можно скорее.

Он вернулся в здание окружной администрации, нашёл клерка, ведающего оружием, и прошёл процедуру разрешения на покупку нового пистолета. В конце короткой бюрократии клерк улыбнулся:

— Счастливого Дня благодарения.

Напоминание о празднике и страхи, подогретые Страйкер, подтолкнули его немедленно связаться с Кайлом — предложить отложить визит.

Включив зажигание, он набрал сына. Ожидая, что попадёт на почту, он с удивлением услышал живой голос.

— Привет, пап. Как ты?

— Не уверен, стоит ли вам приезжать в эту неделю — на День благодарения.

— Почему?

— Сейчас опасный период — из-за дела.

— Есть ведь необходимость поужинать, верно?

— Верно. Но ситуация рискованная. Не хочу, чтобы ты лез…

— Вы с Мэдди уезжаете?

— Насколько знаю, остаёмся. Но будем начеку.

— Если достаточно безопасно для вас двоих — достаточно и для меня.

— А как же Ким? Недопустимо ставить её…

— В риск? Она криминальный репортёр. У неё это — рутинно.

Гурни сменил угол:

— Думал, вы с ней расстались.

— Так и было. Раз пять. Но снова и снова сходимся. Не живём вместе, без обязательств — просто видимся.

— Звучит как безумие: делать одно и то же и ждать нового результата.

— Я не утверждаю, что это разумно. Это магнит — её энергия. Сшибает с ног амбициями — отталкивает нас, а потом снова притягивает. Я понимаю, она эгоистична, хочет своего и наплевать как. Я всё это знаю. Но её энергия — что-то дикое, внутри.

— Это и притягивает?

— Точно. Может, я тайно мечтаю укротить её? Сохранить энергию — убрать эгоизм.

Гурни хотелось сказать, что такая мечта обречена на вечные разочарования. Всё, что он позволил себе, — лёгкий сарказм:

— Удачи.

— Да… ну, так что насчёт Дня благодарения. Если я скажу Ким, что ты не хочешь нас видеть из-за риска, она расхохочется, а потом взбесится. К тому же, если мне ждать, пока в твоей жизни не станет безопасно, я так тебя и не увижу. Прошло слишком много времени. О! Прости, звонит преподша по праву — её почти не поймаешь, а мне надо. Люблю тебя, пап! Увидимся в четверг!

Гурни промолчал. Его переиграли. Ужин грозил быть… интересным.

В миле от окружной администрации был магазин спорттоваров. Он заехал за пистолетом. Спустя двадцать минут он вышел с новым оружием — Glock 19 (его любимую «Беретту» можно было заказать, но сроков не называли), наплечной кобурой и двумя коробками патронов 9 мм.

Перед тем, как повернуть на Уолнат-Кроссинг, он позвонил Мадлен — нужно ли что-то из супермаркета. Не нужно: она уже купила всё нужное и ингредиенты к Дню благодарения.

— Кстати, — добавила она, — я пригласила Джерри Миркла к нам.

Он догадался: Джерри — как противовес Ким, которую Мадлен терпеть не могла.

— Это проблема? — спросила она.

— Вовсе нет. Чем больше — тем веселее.

Завершив разговор, он сидел и наблюдал за людьми на парковке спортмагазина — прикидывал возможные столкновения характеров, тревожный портрет Ким Корасон, нарисованный Кайлом, джокера Джерри Миркла и неисчислимые варианты угроз — что вернуло его к убийствам Лерманов.

Это напомнило о разговоре, который давно следовало устроить. Он пролистал контакты до Ребекки Холденфилд — известного судебного психолога, с которой работал прежде.

Он оставил ей сообщение:

— Бекка, это Дэйв Гурни, с просьбой. Мне важно ваше мнение о недавнем процессе — «Штат Нью-Йорк против З. Слейда». Видео в разделе «Судебное расследование убийств» на RAM. Буду благодарен, если посмотрите и поделитесь мыслями — о доказательствах, адвокатах, свидетелях и самом Слейде.

Он избегал пустых обещаний «быть в долгу», зная: её этим только раздражишь. Она ценит честность и краткость.

Он припарковался на привычном месте у двери подсобки — тут Мадлен вышла, с дробовиком в одной, с рулеткой в другой руке.

— Хочу измерить проём сарая — начнём делать дверь, — сказала она, пока он выходил из машины.

Он кивнул, переключая голову с узла Лерман—Слейд—Страйкер на плотницкую простоту:

— Помогу через минуту. Только надо кое-что сделать.

Он унёс покупки, прошёл в спальню, распаковал пистолет и патроны и зарядил магазин «Глока» восьмью патронами — столько дозволяет закон. Снял куртку, надел наплечную, усадил пистолет, снова накинул куртку. «Глок», решил он, будет либо при нём, либо на расстоянии вытянутой руки — пока не исчезнут причины тревоги.

Проходя через кухню, он прихватил блокнот и карандаш — для замеров проёма. Мадлен стояла у сарая на цыпочках, удерживая металлическую рулетку над проёмом. Ружьё лежало на ближайшем тюке соломы.

Он подсказал пару удобных способов держать рулетку, записал названные Мадлен цифры.

— Ну всё, — сказала она после последнего замера. — Время делать дверь.

Он не планировал провести день таким образом, но в стремлении к балансу между двумя мирами согласился. С довольной улыбкой она взяла ружьё, и они отправились в сарай вместе.

Гурни тщательно обошёл периметр, затем внутрянку — уделив особое внимание отгороженной перегородкой комнате с деревообрабатывающими станками: циркулярной пилой, торцовкой, рейсмусом, шлифстанком, фуговальным и фрезером — всё шло с домом, но использовалось редко.

Из шкафов он достал дрель, шурупы, струбцины, клей для наружных работ, фасадную краску и кисти. Из досок вдоль стены отобрал лучшие «два на четыре» и лист мебельной фанеры.

Через четыре часа они отошли, чтобы полюбоваться результатом: прочная дверь с идеальными девяностыми углами, выкрашенная в ярко-жёлтый и снабжённая чёрной железной защёлкой и подходящими петлями.

Они перенесли её через пастбище к сараю и примерили в проёме — посадка безупречная. Монтаж решили отложить до утра: темнело, а с фонариками возиться — сомнительное удовольствие.

Общее дело озарило приятным светом ужин и остаток вечера — включая более раннее, чем обычно, ретираду в спальню.

Позже, когда Гурни начал клевать носом, зазвонил телефон. Он взял его с тумбочки — там же лежал новый «Глок». На экране — Ребекка Холденфилд. Он с лёгким уколом разочарования решил, что такая скорость значит одно: нет времени смотреть видео. Он ответил, отойдя в кабинет, чтобы не тревожить Мадлен.

Как обычно, Холденфилд перешла прямо к сути:

— Вам повезло. Организация, с которой я работаю, закрыта на неделю к Дню благодарения. Я смогла посвятить день и вечер процессу. Итак, что вы хотите узнать?

Он устроился в кресле:

— Для начала — ваши впечатления об доказательствах?

— Яркие факты, аккуратно сложенные. Ничего, что тяжело «проглотить» присяжным.

— Прокурор?

— Умная, сдержанная, хрупкая.

— Хрупкая?

— Может сломаться под давлением. Или взорваться.

— Маркус Торн?

— Умён, беспечен, самодоволен. Купается в славе прошлых побед.

— Свидетели?

— Ничего выдающегося среди тех, кого я видела. Признаков уклончивости — нет.

— «Тех, кого вы видели» — это как?

— Вероятный свидетель пропал.

— Бруно Ланка?

— Естественным ходом было бы попросить его описать, как он нашёл тело. Было ощущение, будто смотришь групповую фотографию с вырезанным лицом.

— Зико Слейд?

— Ах да, Зико. Забавный. Выглядит как буддист, достигший сатори. Поразительный контраст с тем чудовищем, которому рисовал образ прокурор.

— Какого Зико вы считаете настоящим?

— Сложно. То, что я видела в нём, — полная противоположность его описаниям.

— Он убил Ленни Лермана?

Она помедлила — редкость для неё:

— У меня сложилось ощущение, что он сам был озадачен уликoй, которая, казалось бы, доказывала его вину.

— Значит, приговор…

— Разумный ответ на версию обвинения — но, возможно, ошибка.

Слова Холденфилд не дали Гурни уснуть до рассвета — не потому, что удивили, а потому, что укрепили его прежнюю склонность верить в это. Он решил вернуться в Гарвилл позже в тот же день — присмотреться к лавке Ланки и к человеку с наброска Тесс Ларсон.

Он всё же провалился в сон поутру в сером свете, но через час проснулся — тупая головная боль и затёкшая шея. С усилием поднялся, проглотил два ибупрофена, принял долгий, умиротворяющий душ. К тому времени, как побрился, оделся и спустился на кухню, боль ушла. Мадлен, дожидаясь, пока согреется кофеварка, выглядела бодрой — как и положено по утрам.

— Я сегодня в клинике только с десяти, — бодро объявила она. — У нас достаточно времени, чтобы установить дверь.

Он, сосредоточенный мыслями на Гарвилле, напрочь забыл о двери — но предпочёл не напоминать ни о забывчивости, ни о планах.

После завтрака, пока Мадлен мыла посуду, он пристегнул «Глок» и спустился за крепежом: винты, отвёртка, прокладки, струбцины — чтобы удерживать дверь на месте, пока петли буду прикручены. Вернулся к сараю, где Мадлен уже стояла в рабочих перчатках.

Через полчаса всё было готово. Дверь встала как литая — ни подгонки петель, ни выверов — что подтвердило ровную геометрию проёма. Это принесло то лёгкое чувство завершённости, какое редко дарят мрачные убийственные дела.

Джерри Миркл подъехал за Мадлен в девять тридцать, а Гурни выехал в двухчасовой путь в 9:45 — как раз к открытию лавки Ланки. Большую часть дороги он провёл на трассе, где при лимите шестьдесят пять, казалось, все шли семьдесят на круизе.

За окнами тянулись холмы, поля, полосы вечнозелёного леса на склонах, слишком крутых для пашни. В окрестностях Олбани пастораль сменилась ровной застройкой и густотой. На миг взгляд отвлёкся: мёртвый олень на обочине, ноги вытянуты, словно скованы ригидностью. Вверху — круги стервятников.

Иногда подобное — олень, собака, опоссум — трогало в нём то, что он научился глушить при виде человеческих тел. Но подавленное непременно всплывает — и мёртвое животное, лежащее в одиночестве на холодной земле, иной раз доводило до слёз.

Путь к «Lanka’s Specialty Foods» лежал через грязные окраины Гарвилла и мимо «Top Star Auto Salvage». Он сбросил скорость, заметив: красный эвакуатор вернули из «Бюро по уголовным расследованиям». Он стоял за оградой у офисного трейлера. На боку — царапины от столкновения с его автомобилем.

Он въехал в центр, повернул на боковую улицу к лавке и выбрал место в полуквартале — чтобы через зеркала видеть двери и въезд на стоянку.

Никаких чётких ожиданий, никакого плана. Он знал по опыту: наружка — бесконечное испытание терпения и импровизации. Он откинул спинку в полулёжа, выставил зеркала. Часы показывали 11:49.

Полдень минул — магазин не открылся. За полчаса мимо трижды проехал патруль Гарвилла — приметно на пустой улочке. В четвёртый раз патруль остановился позади.

Минуты через две-три — видимо, проверяли его номер по базам — из машины вышел полицейский, подошёл к окну. Плечи и шея — как у бодибилдера. Губы растянуты в подобие улыбки. На бейдже: Гэвин Хорст.

— Добрый день, сэр. Права и техпаспорт, пожалуйста.

Не спрашивая причины, Гурни протянул права и договор аренды. Полицейский вернулся в патрульку. В зеркало было видно, что он звонит по телефону, а не стучит по бортовому компьютеру. Закончив разговор, он вернулся, без улыбки:

— Откуда вы сегодня, сэр?

— Из Уолнат-Кроссинг.

— Куда направляетесь?

— Сюда — и обратно в Уолнат-Кроссинг.

— То есть вы проделали весь путь, чтобы припарковаться на этой улице?

— Жду открытия «Lanka’s Specialty Foods». Не подскажете, когда откроются?

— Вы проделали весь путь из Уолнат-Кроссинг, чтобы что-то купить в этом магазине?

— Именно.

— Долгая поездка.

— Магазин любопытный. Товар необычный.

Полицейский медленно кивнул, провёл языком по зубам и вернул документы:

— Сегодня магазин закрыт. Вы теряете время.

— Жаль. Надеялся встретиться с мистером Ланкой.

— Зачем?

— Личное дело. Вы его знаете?

Он снова изобразил улыбку:

— Как я сказал: вы зря приехали. Советую двигаться дальше. Хорошего дня.

Он вернулся к машине и сел — наблюдая, как Гурни уезжает.

У конца квартала, когда Гурни собирался вывернуть на главную, по встречке прошёл чёрный Cadillac Escalade. Он видел водителя лишь мельком — но узнал неприятного типа, с которым сталкивался вчера, и персонажа наброска Тесс Ларсон. В боковом зеркале он заметил ускользающий номер, когда внедорожник зашёл на стоянку лавки. Он записал номер в телефон.

Покинув Гарвилл и вернувшись на межштатную, он съехал на ближайшую стоянку и набрал Хардвика.

— Да?

— В Гарвилле стало ещё интереснее. Странная сценка с полицейским — Гэвин Хорст, вероятно, на побегушках у Ланки.

— А ты чем там занимался?

— Вёл наблюдение за «офисом» Ланки. Было любопытно, кто явится. И — угадай! — как меня оттуда «попросили», на дорогу выкатился чёрный Escalade. За рулём — тот же тип, что вчера.

— Кусок дерьма, если по-простому.

— Согласен. Я продиктую номер «Эскалэйда». Может, твой человек из «Бюро по уголовным расследованиям» пробьёт по системе — чья машина, и есть ли другие ТС на то же имя.

— Есть особенная причина, по которой он должен это делать?

Гурни помедлил — мимо с грохотом пронеслась колонна десятиколёсных грузовиков.

— Если одно из этих ТС окажется кросс-байком Moto Guzzi — он может записать себе плюсик за раскрытие убийства на Блэкмор-Маунтин. Ещё — он может опозорить кого-то из тех, кого недолюбливает, возможно, того, кто прицелился не в того подозреваемого. Или — банально — утолить жажду правды.

— Единственная «жажда», что его мучит, — это женщины вдвое моложе. Но идея пнуть коллегу-полицейского ему может зайти.

— Если он готов проверить владельца Escalade на предмет других машин, можно предложить аналогичную проверку владельца эвакуатора — Шарлин Веско. Любопытно, какое место она занимает в общей картине.

Хардвик резко хохотнул:

— «Общая картина» — это какая-то ещё не оформленная великая теория, связывающая убийство Сонни с убийством Ленни, Бруно Ланкой, водителем Escalade, Шарлин Веско, подозрительным копом из Гарвилла, Кэм Страйкер — и этим мерзким снеговиком?

— Что-то вроде того.

— Значит, все — подозреваемые. Все, кроме Зико Слаймбага Слейда?

Во многих расследованиях Гурни оценил уникальную пользу Хардвика. Тот неизменно агрессивно оспаривал любую гипотезу — но когда приходило время действовать, был готов на всё. Поэтому, несмотря на насмешки над любой «грандиозной теорией» Лерманов, Гурни знал: Хардвик выудит у знакомого в «Бюро по уголовным расследованиям» всё, что можно; а если вспыхнет опасная конфронтация — он двинется в самую гущу без колебаний.

Пока же у Гурни были связаны руки. Кроме как снова вернуться в Гарвилл, чтобы подлить масла в огонь, он мало чего мог предпринять. Любой существенный следующий шаг зависел от того, что сумеет добыть Хардвик.

Эта вынужденная пауза позволила переключиться с дела на тревоги о Дне благодарения. Выезжая со стоянки, он думал о том, как обеспечить запланированный ужин без опасений вторжения.

Мысль об электронных системах слежения приходила — но он не придавал им значения. В городе защита была проста: швейцар в вестибюле, мощный засов и служебный пистолет NYPD. В старом фермерском доме засов и швейцара сменили дробовик и негласное знание: здесь живёт бывший детектив.

Теперь же, когда к столу должны были прийти трое гостей на фоне тревожного сюжета RAM о перестрелке на Блэкмор, он взглянул на ситуацию их глазами. Вывод: броский комплект камер наблюдения поможет не только предотвратить вторжение — но и подарить ощущение безопасности.

По пути домой он проезжал мимо «Epic Innovations» в торговом центре Онеонты — огромного, как пещера, магазина передовой электроники. Там наверняка был отлично укомплектованный отдел домашней безопасности.

День благодарения ознаменовался удивительным скачком погоды. Ночью на север штата Нью-Йорк налетел мощный тёплый фронт, принёсший в Уолнат-Кроссинг внезапное бабье лето.

Гурни провёл прошлый вечер и большую часть утра, устанавливая купленную в «Epic Innovations» систему. Болтливый продавец-технарь обрисовал всё как детскую забаву, но на деле всё оказалось куда сложнее, а странноватый перевод инструкции скорее путал, чем помогал.

Он зарядил аккумуляторы шести камер, закрепив их по углам амбара и на лесной стороне дома, установил на телефон приложение управления — и убедился, что заявленные функции действительно работают.

В два часа дня система выдержала первое серьёзное испытание — и успешно. Гурни смотрел сквозь французские двери на старую яблоню, где несколько красных «Макинтошей» всё ещё висели на ветвях выше оленей, — и в этот момент ему пришло на телефон тревожное уведомление от службы безопасности: мимо одной из камер на сарае проезжает машина. Через несколько секунд, пока он наблюдал, «Субару Аутбэк» свернул с низинного выпаса к дому. Автомобиль был точь-в-точь как его собственный — или, по крайней мере, таким его «Аутбэк» был до аварии на горе Блэкмор.

Когда машина остановилась рядом с его арендованным седаном, и из неё вышла красивая молодая пара, он испытал лёгкий шок — такой, какой ловишь, когда тебя вдруг накрывает мысль, как меняются люди. Кайла он не видел больше года, Ким — больше двух лет.

Он распахнул французские двери и вышел им навстречу через патио.

— Добро пожаловать! — сказал он, когда они направились к нему, Кайл шёл вперёд.

— Привет, пап! Ух ты! Рад тебя видеть! Супер выглядишь!

— Ты тоже, сынок, ты тоже!

Лицо Кайла стало полнее, чем помнил Гурни, волосы короче и аккуратнее, улыбка — шире. Ким изменилась гораздо сильнее. В её взгляде появилось нечто жёсткое.

Гурни обнял сына, а затем, немного неловко, повторил объятие с Ким.

— Место — просто загляденье, — сказал Кайл, довольным взглядом обведя поля и вернувшись к дому. — Вон тот сарай у курятника — он ведь новый с моего последнего приезда, да? И патио другое. Раньше оно было… чуть круглее?

— У тебя отличная память.

Кайл глянул на арендованную машину:

— Значит, «Аутбэка» больше нет? — в его голосе прозвучало разочарование.

— Куплю новый, как только придёт страховой чек.

— Старый попал под раздачу в истории с Блэкмор-Маунтин?

— Так и есть. Жду звонка оценщика. Тогда и заменю.

— Должно быть, авария была серьёзная, — заметила Ким.

Слова прозвучали как будничная констатация, но Гурни уловил в ней профессиональную жадность журналиста до подробностей. Не желая ничего сообщать, он лишь кивнул.

Кайл нарушил паузу, указав на сарай:

— Ты его сам построил?

— С Мэдди, пополам.

— Классная кованая фурнитура на двери, — сказал он и, повернувшись к Ким, добавил: — Мой отец всё умеет. Разбирается, как устроено, — и делает.

Она посмотрела на Гурни:

— А для чего это?

— Возможно, однажды у нас появятся…

— Альпаки! — с воодушевлением воскликнула Мадлен, только что вышедшая из боковой двери. — Пара. Близнецы. Очаровательные создания.

Ким нахмурилась:

— Ты хочешь их ради шерсти?

— Шерсть прекрасная, но это не главное. Они удивительные, добрые зверюшки.

— Но ведь с ними много хлопот?

— Смотря что считать хлопотами.

Пока Ким выразительно смотрела на стога сена у стены сарая, звук двигателя, пересекающего низинный выпас, прервал разговор.

На пастбище выкатился ярко-жёлтый «Фольксваген Жук».

Пролетев по разбитой колеями дороге быстрее, чем подобает таким машинам, он встал позади «Аутбэка» Кайла. Джерри Миркл вышла из-за руля — с лучезарной улыбкой и горшком пёстрых хризантем.

— С Днём благодарения! — воскликнула она, подходя к компании, удивительно лёгкая для полной женщины. — Какой чудесный день, словно апрель в ноябре!

Она вручила хризантемы Мадлен, та горячо поблагодарила, познакомила её с Ким и Кайлом, и отнесла горшок в самый солнечный уголок патио.

— Итак, — обратилась Джерри к Гурни, неожиданно посерьёзнев, — ты выглядишь лучше, чем я ожидала, учитывая, через что тебе пришлось пройти. Как себя чувствуешь?

— Достаточно неприятных напоминаний о сотрясении, но делам не мешают.

Она быстро улыбнулась:

— Это у меня что, нос чует индейку? С начинкой из хлеба, с шалфеем, тимьяном?

— И с каштанами и колбасой, — радостно подхватила Мадлен. — Пойдёмте в дом? Скоро всё будет готово.

Вишнёвые дрова, разожжённые час назад, пылали в каменном камине. На журнальном столике у огня — сыры, оливки, бокалы с сидром. Мадлен пошла к кухонному углу большой общей комнаты, проверить духовку, а остальные уселись у столика. Ким указала на хрустальную вазу с бежевыми гортензиями на каминной полке:

— Они настоящие?

Мадлен ответила из кухни:

— Настоящие, но засушенные. Срезала их у пруда — тогда были розовыми. Высыхая, блекнут, но держатся месяцами.

— Красиво, — сказала Ким, уже теряя интерес.

Кайл смотрел на каминную полку. Рядом с гортензиями висела фотография дома в том запущенном виде, в каком Дэйв и Мадлен его купили.

— Кажется, ты задумался, — заметил Гурни.

— Фото наверху напомнило… я кое-что принёс тебе. В машине. Сейчас вернусь.

Он вышел через широко распахнутые французские двери, впускавшие мягкое тепло бабьего лета.

Джерри Миркл, с лёгкой тенью веселья на лице, наклонилась и отрезала себе тонкий ломтик ирландского чеддера.

Ким откинулась на спинку, держа стакан сидра перед подбородком обеими руками, всматриваясь в лицо Гурни:

— Ты совсем не изменился. Ни на йоту.

А ты — да, подумал он, промолчав.

— Расследование убийств, должно быть, твой эликсир молодости.

Он снова промолчал.

— После того, что случилось на Блэкморе, и той жути, как это освещают, я ожидала увидеть в тебе злость, напряжение — что-то такое. Но ничего не вижу, — в её голосе прозвучала просьба объяснить это. Даже если бы у него были объяснения, он бы их не дал. Он лишь пожал плечами и неопределённо улыбнулся.

Неловкую паузу прервал вернувшийся Кайл. Улыбаясь, он протянул Гурни плоскую коробку в подарочной обёртке:

— Это тебе.

Гурни удивился — и чуть растерялся:

— Спасибо.

— Перед тем как мама переехала, она перебирала старые вещи и сказала мне забрать, что хочу. Я наткнулся на две старые фотографии. Они классно смотрятся рядом.

Развернув бумагу, Гурни нашёл двойную рамку-книжку. Слева — его отец, поразительно молодой и улыбающийся, с малышом на плечах, тоже улыбающимся. Потребовалась пара секунд, чтобы понять: малыш — он сам.

— Кажется, твоя мама дарила это маме давным-давно, — сказал Кайл, — ещё до развода.

Взгляд Гурни переместился направо. Там был он сам — лет двадцати пяти — и маленький мальчик у него на плечах. Мальчик — Кайл.

— Давно я их не видел, — сказал он, чувствуя, как в груди шевелится нечто необъяснимое. — Думаю… можно поставить это прямо здесь.

Он встал и водрузил рамку на каминную полку, слегка развернув, чтобы избежать бликов окна.

— Спасибо, — повторил он, не находя других слов. Открыто выражать чувства, особенно сильные, ему никогда не удавалось.

— Пора за индейку!

Весёлое объявление Мадлен с кухни разметало странное настроение от фотографий, и все дружно направились к столу.

— Хочу побольше узнать про альпак, — сказала Джерри Миркл, когда Мадлен подала ей тарелку с клюквенным соусом.

— Самое главное в них — то, что словами не ухватишь. Их взгляд. Словно изучают тебя, но доброжелательно. Не дождусь, когда они появятся.

— Уже придумала имена?

— Хочу увидеть их сначала — подобрать имена под характеры.

Джерри взглянула на Ким:

— У тебя есть любимые питомцы?

Ким сморщила нос, будто её спросили, любит ли она неприятные запахи:

— Не самые любимые. В детстве у моего отца была игуана. Жуть.

Она слегка передёрнула плечами, подтверждая сказанное.

— И пушистых друзей нет?

— Расследовательская журналистика не оставляет времени на собачьи прогулки.

— Похоже, такая работа может занять всю жизнь.

— Только если любишь её.

— Любишь?

— Конечно.

— Что в этом лучше всего?

— Срывать маску с мерзавца, строящего из себя приличного.

Кайл впервые вмешался:

— Разоблачать плохих — это ведь и твоя работа, папа, только под другим углом, да?

Гурни резал индейку у себя на тарелке и продолжал резать, отвечая:

— И с другой отправной точкой. Расследовательская журналистика — поправь, если не так, Ким, — обычно стартует с дымка и ищет огонь, если он есть, чтобы вынести на публику. Убийство — вместо дымка начинается с трупа, и цель — собрать достаточно улик для ареста виновного.

Ким улыбнулась и отложила вилку:

— Разве мы оба не идём к истине?

— Да, но по совершенно разным причинам.

— Думаю, важна истина. Почему мы её ищем — вопрос вторичный.

Гурни понял, что спор испортит праздничное настроение, и лучше его пресечь:

— Хорошее замечание, Ким. Передашь соль?

— Кстати о расследованиях, — сказал Кайл, наклоняясь к Гурни, — то, как эти идиоты из RAM проходились по тебе, — за гранью. Балансировали на грани клеветы. Хотелось, чтобы перескочили — подали бы в суд.

Он посмотрел на Джерри Миркл:

— Видела сюжет в «Controversial Perspectives» о стрельбе?

— Мадлен рассказала, я посмотрела на сайте RAM.

— Впечатления?

— Кроме того, что это помойка с ядовитым трёпом?

Кайл мрачно улыбнулся:

— А этот тип в конце, Малдон Олбрайт?

Она пожала плечами:

— Показалось, будто он пытается наложить глянец на мусор RAM. Дэйв, передай подливу?

Поговорили об ужине — сочность индейки, сладость батата. Все охотно утонули в кулинарных радостях — кроме Ким, которая ковыряла еду, будто примериваясь вернуться к серьёзному. Наконец отложила вилку и повернулась к Гурни:

— Должна спросить. У тебя есть собственная версия причин стрельбы в Блэкморе?

Все замерли. Мадлен холодно взглянула на Ким. Глаза Кайла расширились. Лицо Джерри Миркла ничего не выдало. Гурни ощутил раздражение — не столько от вопроса, сколько от холодно-испытующего тона.

— Это не вполне теория. Скорее подозрение, что всё упёрлось в токсичные отношения отца и сына.

— Ты о Ленни и Сонни?

— Похоже, ты занималась расследованием дела Лермана.

— Это моя работа.

Гурни вдруг понял: Ким здесь не потому, что её пригласил Кайл. Он просто упомянул о визите — а дальше она сама пригласилась. А значит, всё, что он скажет, так или иначе всплывёт в СМИ.

Он тщательно подбирал слова:

— Полагаю, в отношениях Ленни и Сонни Лерманов было нечто отравляющее, что в итоге их и погубило.

Её глаза расширились:

— Значит, ты не веришь, что Зико Слэйд убил Ленни из-за шантажа?

— В суде это звучало гладко, но специфику убийства не объясняет.

— Ты имеешь в виду… обезглавливание? — она произнесла это с оттенком благоговения.

Мадлен вмешалась — лёгкой застенчивой улыбкой, которой часто смягчала серьёзный разговор:

— Пока мы едим индейку, может, обойдёмся без отрубленных частей тела?

— Отличная мысль, — сказал Гурни.

Кайл сменил тему так резко, что Гурни едва не рассмеялся:

— Мадлен, обожаю, как ты приготовила ямс.

Она моргнула:

— Ямс? Его просто разминают с маслом, солью и щепоткой корицы.

Джерри Миркл сказала:

— В моём детстве ямс был предметом семейных баталий. Мама подавала свою ямсовую запеканку на каждый праздник. Отец ненавидел ямс. «Я приготовила его по-особенному, тебе стоит попробовать», — говорила она. Он отвечал: «Как ни готовь — всё одно. Он отвратителен!» Тогда мама начинала разговаривать с кошкой, объясняя, какой он вкусный и как некоторые не ценят хорошее. На этом моменте отец швырял вилку и уходил из-за стола. Говорят, противоположности притягиваются, да только притяжение легко переходит в столкновение. А столкновение либо рушит отношения, либо консервирует их в вечном разочаровании, где каждый мечтает, чтобы другой изменился.

— Каким был твой отец? — спросила Ким.

— Профессор колледжа. Макроэкономист. Сомневаюсь, что он когда-нибудь ощущал себя мужем или отцом, — Джерри сделала паузу. — Он любил плавать и каждую летнюю субботу ездил на ближайший пляж. Однажды взял меня. Уверена, это не его инициатива — мама настояла. Он забыл, что я с ним, и уехал домой без меня.

За столом раздались возгласы огорчения.

— С годами мама пересказывала эту историю всё более едко — так она давала понять, что профессор — самовлюблённый глупец. В какой-то момент мне стало его жаль, хотя однажды я слышала, как он сказал, что хотел бы, чтобы я была мальчиком.

— Патриархат! — фыркнула Ким. — Будь ты мальчиком, он бы не забыл тебя на пляже.

— Сыном у него могло бы быть хуже.

— Как так? Почему?

— На сыновей отцы часто возлагают больше надежд. Видят в них продолжение себя, и если у отца изначально проблемы с контролем, последствия могут быть взрывными.

— В прошлом году, — сказал Кайл, наклоняясь к Ким, — она освещала дело, где отец и сын были парой серийных убийц. — Он повернулся к Ким: — Расскажешь историю?

Её глаза вспыхнули — напомнив Гурни любителей сенсаций на RAM-TV.

— Ной и Таннер Бабкок, отец и сын из ада, — начала она, но её перебило тревожное оповещение на телефоне Гурни.

Неожиданные визитёры — редкость, и они с Мадлен на секунду обменялись вопросом взглядами, прежде чем он поднялся из-за стола. Подошёл к кухонному окну и увидел, как белый фургон обогнул амбар и по пастбищу подъехал к дому. Водитель в форменной куртке вынес большую квадратную картонную коробку к боковой двери и вернулся к фургону.

Гурни вышел через подсобку и открыл дверь как раз, чтобы увидеть, как водитель садится назад. На боку — синий логотип: «СЕВЕРО-ВОСТОЧНАЯ УСКОРЕННАЯ ДОСТАВКА». Фургон умчался так же быстро, как и появился.

Гурни посмотрел на коробку на ступеньке. Поднял — тяжёлая, фунтов тридцать не меньше, — занёс в дом, поставил на буфет. На этикетке значилось имя отправителя: К. Хэдли.

— От Кристины, — сказал он.

— Кристина? — Мадлен произнесла имя так, словно оно не складывалось в смысл.

— Так написано.

— Моя богатая сестрица из Риджвуда, — пояснила она остальным.

Гурни откашлялся:

— Откроешь?

— Ты рядом. Вскрывай.

Гурни разрезал ленту, откинул клапаны и заглянул внутрь:

— Праздничная подарочная корзина. Джемы, соусы, гурмэ-горчица.

— Ладно, — сказала Мадлен, пренебрежительно махнув рукой. — Потом решим, что с этим делать.

Тишину нарушила Джерри Миркл:

— Кажется, Ким собиралась рассказать нам историю про серийных маньяков — отца и сына.

Ким огляделась, словно собирая взгляды:

— Ной Бабкок жил с сыном Таннером на глухой молочной ферме. Когда мальчику было шесть, он убил мать лопатой у него на глазах, расчленил тело и сбросил в резервуар с жидким навозом. За следующие пятнадцать лет он утопил в том же баке ещё одиннадцать женщин, а сын, превратившийся в бесчувственную тень, помогал с тяжёлой работой. Убийства вскрылись случайно — госинспектор проводил плановую проверку навозных цистерн. Открыл люк — на поверхности плавало частично разложившееся ухо. Отцу дали двенадцать пожизненных в тюрьме строгого режима. Сына отправили в лечебницу для душевнобольных преступников.

Кайл добавил:

— Ким получила премию за статью — на основе её интервью с сыном.

Взгляд Мадлен приковался к Ким:

— Как вам удалось добиться этих интервью?

— Таннеру разрешали одного посетителя в неделю. Вот я и стала этим посетителем.

— Удивительно, что он согласился говорить.

Ким самодовольно улыбнулась:

— Потребовалось усилий.

— Что вы ему пообещали?

— «Пообещали» — слишком сильно. Я намекнула: его версия поможет людям понять, что произошло.

— Есть мысли насчёт его IQ?

Лицо Ким напряглось, но прежде чем она ответила, вмешалась Джерри Миркл:

— Навозные убийства. Помню, так окрестили дело на RAM News. У них особый способ подавать события.

Ким промолчала.

Джерри продолжила:

— Как профессиональный журналист, у вас же наверняка есть мнение о подходе RAM к новостям?

— Их подходе?

— О том, как они превращают сложные трагедии в вульгарные, примитивные заголовки.

Улыбка Ким не скрыла враждебности в глазах:

— Легко критиковать стиль продукта, но он не держался бы на рынке, если бы не попадал в запрос аудитории.

Джерри взяла вилку, повертела её — и отложила:

— Проблема в том, что многие желаемые людьми вещи их в конце концов отравляют.

Смысл фразы — если не точные слова — напомнил Гурни Эмму Мартин. Он спросил Джерри, знакома ли она с Эммой или её подходом.

Глаза Джерри ожили:

— О да. Скорее по её репутации, чем по личному опыту. Эмма всегда была чуть в стороне от клинического мейнстрима. Помню конференцию в Аспене. Известный психиатр представил детальное исследование — мол, определил относительный вклад природы и воспитания в поведение. В зале — тишина, хоть булавку урони. Эмма рассмеялась — и разнесла саму постановку вопроса. Академическая напыщенность для неё была совершенно невыносима.

Воцарилась пауза, длившаяся, пока убирали посуду. Мадлен сварила кофе и принесла тыквенный пирог.

— Пока ждём кофе, — сказала она, — позвоню Кристине, поблагодарю за корзину с джемами — пока не вылетело из головы.

Она уже собиралась выйти, но остановилась:

— Кстати, если кто любит джемы-желе — подходите, берите, не стесняйтесь. Мой телефон в кабинете — вернусь через минуту.

— Скромность — это не про меня, — сказала Джерри, поднимаясь и подходя к коробке на буфете. Ким пошла следом. Они осторожно доставали банки по одной, любуясь яркими этикетками и мирно комментируя. Не торопились — будто чувствуя, что спешка похожа на жадность. Так, неторопясь, они извлекли и обсудили с полдюжины банок.

— Ну, — ухмыльнулась Джерри, — вкусняшки заняли только верх коробки. Под перегородкой явно ещё полно добра.

Она просунула руку внутрь, пару секунд подёргала картонную вставку. Оглядев буфет, взяла запасную сервировочную вилку и поддела край — как раз в тот момент, когда Мадлен с недоумением вернулась из кабинета.

— Я говорила с Кристиной. Она понятия не имеет, о чём речь. Ничего нам не отправляла.

В следующую секунду вставка вылетела из коробки, и что-то ярко-зелёное вспыхнуло. Вилка выскользнула из руки Джерри и с грохотом упала на пол. Она отшатнулась с пронзительным воплем.

Ким застыла, раскрыв рот.

Мадлен нерешительно шагнула, заглянула в коробку. Её глаза распахнулись — она вскрикнула и отпрянула. Её спина ударилась о стену, и она медленно сползла на пол.

— Что за чёрт здесь творится? — воскликнул Гурни, вскочив, опрокинув стул и почти спотыкаясь, бросаясь к Мадлен. — Ты в порядке? Что за…

Она указала дрожащей рукой:

— Смотри! Ради Бога, смотри!

Из коробки поднималась кольцами зелёная змея с загнутыми, острыми, как иглы, клыками и злобными глазами — словно тёмные угли, — её треугольная голова чуть покачивалась из стороны в сторону.

— Ты всё ещё не спишь? — тихо спросил Гурни.

Он почти не сомневался, что она бодрствует. По лунному свету из окна спальни он видел, как она дышит, лежа рядом, — но ответа не последовало. По правде говоря, почти ни слова она не сказала и за многие часы с тех пор, как, увидев мерзость в «джемовой» корзине, отшатнулась к кухонной стене.

Когда приехали полицейские штата, отвечал на все вопросы он. А когда уходили Джерри, Кайл и Ким — он уверил их, что с ним и Мадлен всё будет в порядке; нет, помочь ничем нельзя; да, он обязательно сообщит новости.

Оставшись вдвоём, она, не произнося ни слова, с маниакальной сосредоточенностью принялась за уборку. Начала с кухонного буфета, где открывали «подарок», потом с губкой вымыла кухонный пол и коридор до подсобки. Наконец, с ведром мыльной воды и щёткой, стоя на коленях, вычистила крыльцо, где курьер оставил коробку. Всё — с такой яростью, что о посторонней помощи не могло быть и речи. Он смотрел с тревогой, надеясь, что усилия размоют её застывший шок.

Когда мыть было больше нечего, она ушла в гостиную в дальнем конце комнаты, завернулась в плед, который месяцами висел без дела на кресле, и села лицом к камину. Дневной огонь давно угас, оставив холодный пепел. Он несколько раз спрашивал, чем помочь — она будто не слышала. В конце концов она поднялась и ушла спать.

Теперь, лежа рядом, он почувствовал первые приступы паники.

— Ты не спишь? — спросил он ещё раз.

Она не ответила.

— Ты меня пугаешь.

И снова тишина.

Его хотелось что-то сделать. Но что делать? Везти её в ближайшую скорую? Поможет ли? Или это лишь глубже ввергнет её в пережитое? Или она просто откажется?

Вдруг где-то на высокогорном выпасе завыли койоты — хором. И так же внезапно смолкли.

Голова Мадлен едва заметно дёрнулась на подушке.

— Они знают, где живёт моя сестра.

Её голос — чуть громче шёпота — прозвучал настолько неожиданно, что Гурни вздрогнул.

— Люди, которые прислали нам эту гадость.

Он не нашёл, что ответить.

— Что должно случиться, чтобы ты остановился? Кому-то из нас нужно умереть?

— Я как раз пытаюсь этого не допустить.

— Ты? — это прозвучало не вопросом, а уставшим сомнением.

Тишину нарушал лишь шорох ветра в промёрзших кустах сирени за окном.

Мадлен в конце концов уснула. Гурни — нет.

С первыми серыми отблесками он поднялся, принял душ, оделся, взял с тумбочки «Глок» и наплечную кобуру, прошёл на кухню и запустил кофеварку. Пока та гудела, пристегнул «Глок», взял куртку в подсобке и вышел на улицу.

За ночь резко похолодало. Иней серебрил поникшие спаржевые метёлки — самое короткое бабье лето в его памяти закончилось. Он сделал несколько долгих глубоких вдохов, надеясь, что бодрящий холод выстроит мысли в линию.

Скоро его пробрал озноб. Мороз и глубокое дыхание усилили головную боль. Он вернулся в дом, снял куртку, поставил капсулу тёмной обжарки в кофеварку. Наполнив кружку, прошёл в кабинет, открыл ноутбук и нашёл компанию «Northeast Expedited Delivery» — ту самую из надписи на фургоне со змеёй.

Не удивился, что такой компании не существует — ещё одно подтверждение: противник тщательно планирует и имеет ресурсы. Он на миг подумал сообщить об этом в «Бюро по уголовным расследованиям», но отказался по двум причинам. Во-первых, они сами проверят. Во-вторых, им не понравится, что он ведёт параллельное расследование.

Он переключился на материалы по делу Лермана—Слэйда. Листая папки, остановился на распечатке от Кайры Барстоу — маршрут Ленни от Каллиоп-Спрингс до домика Слэйда, с GPS-временем. Это та самая основа, которую Страйкер упростила для суда.

В той же папке — распечатка двух транзакций по кредитке Ленни: 14:57 на заправке и 16:19 в автомагазине. Он сверил время — автозапчасти были за шесть минут до заправки.

Вспомнив «Google Street View» станции, Гурни подумал, что 14:57 — многовато для чего-нибудь из крохотного облезлого ларька за колонками. Зато для бензина — слишком мало. Он глянул средние цены на топливо на ноябрь прошлого года для севера штата: обычный, каким заправлялась бы «Королла» Лермана, — 3,19 за галлон. На такую сумму — примерно четыре с половиной галлона. Маловато для автомобиля, но в самый раз для пятиигаллонной канистры.

Он вернулся к распечатке поездки с временными кодами. Всё совпадало с картой, которую Страйкер показала присяжным. И тут зацепился взгляд — остановка в миле от частной дороги Слэйда. Очень короткая, всего минута. Страйкер её на карте не отметила. Ещё одна странность в деле, которое всё более складывалось из странностей.

Он откинулся в кресле, смотря в окно кабинета на высокогорный выпас. Рассвет, казалось, ещё больше охлаждал иней на бежевых травах. Тишина — тягучая, мёртвая — усиливала гнетущее чувство. Вдруг он решил: нужно действовать. Любое действие лучше попыток складывать смысл из мелочей годичной давности за сто пятьдесят миль отсюда. Время не перепишешь — но места можно увидеть. Он давно знал: действие — лучший путь из ментального тупика. Проверил «Глок» в кобуре, надел куртку.

Он писал записку Мадлен, когда услышал, как открылась дверь спальни. Через секунды она вошла на кухню — плотно кутаясь в халат, волосы растрёпаны. Наморщила лоб, глядя на его куртку:

— Куда ты?

Он смял ползаписки и объяснил, что его тревожит кое-что в поездке Ленни к домику Слэйда, и он хочет проверить это на месте. Потом добавил:

— Знаю, тебе не нравится, что я влезаю в это дело, но, Мэдди, я не вижу, что ещё можно сделать. Я не верю, что Кэм Страйкер, или криминалисты, или полиция Рекстона докопаются до сути. Просто не верю…

Она перебила, повышая голос:

— Значит, ты будешь копать. И копать. И копать. Несмотря на последствия. Так?

— Я не вижу альтернативы.

— Альтернатива — остановиться. Просто остановиться!

— Отключиться сейчас — опаснейшее, что я мог бы сделать.

Она медленно кивнула — жестом, больше выражавшим ярость, чем согласие, — и резко ушла в спальню.

В 9:55 того же утра Гурни остановился у входа в «Cory’s Auto Supply».

Поскольку платёж Лермана в 16,19 включал 8% налога, он быстро прикинул цену покупки. Получилось 14,99.

Выйдя из машины, он опёрся о дверь — и вдруг резкая боль прострелила от основания черепа к плечу — красноречивое напоминание носить шейный корсет. Когда боль поутихла, он вошёл. Между стойками с маслом, антифризом, дворниками, ковриками, наборами инструментов, присадками и восками он дошёл до прилавка. За ним — крупный седой мужчина с застывшей улыбкой священника, приветствующего прихожанина:

— Чем помочь в столь славный день?

— Канистры для бензина есть?

Мужчина показал:

— У дальней стены.

Гурни увидел два вида — старомодные круглые металлические и популярные теперь красные пластиковые, обе на пять галлонов. Он взял пластиковую, глянул на наклейку — и с тихим удовлетворением увидел 14,99.

Он принёс её к стойке:

— Давно их по этой цене продаёте?

— Годами.

— Всегда по такой?

— По цене крупных поставщиков. На этом не заработаешь, но иначе не выжить. Где-то мы свернули не туда, как страна. Уже и непонятно, кто тут рулит. Китайцы? Кто его знает?

Гурни заплатил, отнёс канистру к машине — и позвонил Кайре Барстоу.

— Дэвид?

Он не удивился застать её на работе на следующий день после праздника:

— Короткий вопрос. У тебя есть цифровые файлы, с которых Страйкер распечатывала фотки, что показывала в суде по делу Слэйда?

— У меня нет, но доступ получу. Зачем?

— Среди распечаток, что прислал Торн, была фотка карьера, где сгорела «Королла». В углу — красная пластиковая канистра. Думаю, ваши её привезли для эксперимента?

— Конечно. Но отпечатков не было — Страйкер потеряла интерес.

— Помнишь, вы её сохранили или передали полиции Рекстона?

— Надо проверить. К чему клонишь?

— Если она у тебя — можешь сделать несколько снимков со всех сторон и скинуть мне на телефон?

Она рассмеялась:

— Прямо сейчас?

— Сейчас было бы идеально.

— Ты так и не сказал, зачем.

— Я почти уверен, Лерман купил пятиигаллонную канистру в автомагазине. Цена бьётся с его платежом по Visa, а покупка бензина несколькими минутами позже — по объёму. Это ничего не доказывает, но если окажется, что канистра с места пожара совпадает с той, что продаётся в Cory’s…

Барстоу перебила недоверчиво:

— Ты полагаешь, Лерман купил бензин, которым спалили его машину? И зачем?

— Понятия не имею. Это дело становится всё более странным.

— Я перезвоню, как только смогу, — сказала она и отключилась.

Гурни уловил в её голосе ноту срочности, возможно — даже возбуждения.

Ему хотелось проверить ещё одно, прежде чем уезжать. Он пересёк дорогу к облезлому «магазинчику» за колонками. Внутри оказалось не столько магазином, сколько пыльным помещением с рядами автоматов вдоль трёх стен — шоколадки, чипсы, газировка. В углу сидел подросток с зелёными волосами и татуировками — двумя руками держал телефон.

Гурни вернулся к машине, ещё больше уверившись, что сумма 14,57 действительно ушла на бензин — потому что там просто не было на что ещё тратить. Окрылённый ощущением прогресса, он решил двинуть к месту той самой минутной остановки Лермана у обочины.

Он сверил координаты в распечатке, вбил их в GPS, выехал с парковки и направился на север, в Адирондак.

За час с четвертью, по мере подъёма, температура падала. Когда GPS сообщил о прибытии, на панели было —18°F. Он остановился на расчищенной площадке справа — месте для разворота снегоуборщика или пескоразбрасывателя. Застегнул куртку до подбородка и вышел.

Окинул взглядом: типичный адирондакский ельник. Земля под лапами — ковёр из бурой хвои. Местами — пятна льда. В воздухе — смола. Мёртвая тишина. Надежда, что место подскажет причину остановки, таяла. Он уже был готов сдаться, как что-то уловил краем глаза. Сначала не заметное из-за вездесущей хвои — от кромки площадки в лес уходила узкая колея. Подойдя, понял: ширины хватит для машины. Рисковать, загоняя прокатный седан в лес, он не стал — но любопытство повело дальше пешком.

Скоро он вышел на большую поляну — по сути, гранитный карьер. Короткая разведка показала: это то самое место, где «Королла» Лермана выгорела дотла. Он дошёл до точки, где на фото были видны остатки машины. Почерневшее пятно на сером камне подтвердило локацию. Потратив ещё двадцать минут на осмотр, он вернулся к машине.

Завёл двигатель, включил печку и попытался сложить картину. Слишком уж не похоже на случайность, что Лерман сделал остановку у въезда на дорогу, ведущую к месту, где позже сожгли его машину. Но — почему?

Пока он перебирал хотя бы одну правдоподобную версию, пришло сообщение от Кайры Барстоу — четыре снимка красной пластиковой канистры крупным планом.

Канистра, купленная им в Cory’s, стояла на соседнем сиденье. Он аккуратно повернул её, подбирая ракурсы под фотографии Барстоу. Сравнение убедило: товар из Cory’s идентичен найденному на месте пожара. В нём поднялась знакомая волна удовлетворения — когда в пазле сходятся два фрагмента.

Длилось это недолго. На смену удовлетворению пришло недоумение. Зачем Ленни Лерман, ехавший выманивать у Зико Слэйда крупную сумму, вёз с собой бензоканистру? Собирался убить Слэйда и сжечь домик, забрав деньги? А потом, когда план рухнул, убийца Ленни использовал этот бензин, чтобы сжечь «Короллу»? Такое возможно, но вряд ли. Ничто из того, что знал Гурни о Ленни, не вязалось с холодным преднамеренным убийством и поджогом. Жадный и тупой — возможно. Ледяной и безжалостный — нет.

Когда салон прогрелся, он расстегнул куртку, откинулся и задумался, что дальше. Поехать к домику? Всего миля. Если Ян Вальдес там — поговорить ещё раз. Но, подумав, решил повременить — подготовить интервью. Если роль Яна глубже, чем кажется, сначала надо собрать о нём больше информации.

Небо темнело, обещая снег, а в Адирондаке больше нечего было делать — он решил возвращаться в Уолнат-Кроссинг. Бросил канистру на заднее сиденье, включил передачу — и тут телефон снова зазвонил. Он догадался: Кэм Страйкер. Так и было. То, что это был день после Дня благодарения, когда большинство чиновников отдыхают, для такого трудоголика, как Страйкер, ничего не значило.

— Дэвид, где вы?

Тон дал понять: она знает, что он не дома. Возможно, послала патрульного или следака следить? Лучший ответ — правда:

— В карьере, где сгорела машина Лермана.

— Где?!

— Похоже, Лерман сам купил бензин, которым сожгли машину, — что полиция Рекстона обнаружила бы, вглядись они внимательнее в его GPS и счета Visa.

— О чём вы, чёрт возьми, говорите?

— О крайне сложном преступлении, расследованном вполсилы, с выборочным учётом улик ради лёгкого приговора!

Тон Страйкер стал нарочито спокойным — как у сапёра:

— Похоже, вы сделали важные находки. Нам нужно обсудить их лично. Судя по вашей точке на карте, вы можете быть у меня в кабинете к двум дня. Я могу рассчитывать?

— Конечно, — ответил он, стараясь звучать твёрдо.

Он не доверял её внезапной открытости. Подозревал: встреча — удобный способ взять его под стражу, если выяснится, насколько опасны для неё его выводы.

С момента стрельбы в Блэкморе она ясно дала понять: арест — опция. Отпечатки на пистолете и следы пороха — достаточно, чтобы обосновать и прикрыться от иска о ложном аресте. Вероятно, её расчёт — простой анализ рисков. Как только его расследование станет для неё опаснее, чем арест — она арестует, а вопросы об освобождении решит потом.

Он не исключал, что его недавние слова подталкнули её к этому. Если так — он не жалел. Их цели пересекались — это неизбежно. Непонятным оставалось лишь время.

Если ордер уже запрошен, стоило немедленно обезопаситься. Он не собирался сдаваться, но уезжать из северного штата — тоже. Ему нужно быть здесь — присутствовать, но оставаться незаметным.

Страйкер могла отслеживать его в реальном времени через геолокацию телефона. Это легко отключить в настройках — он и отключил. Кроме того, если она предполагала, что он пропустит встречу и рванёт домой из гор, она могла поставить наблюдение на подъезд к дому. Он открыл карту и выбрал маршрут к Уолнат-Кроссинг, который выводил на старую фермерскую дорогу в миле от тыла его участка, отделённого полосой леса. Найдёт неприметное место для парковки и дойдёт пешком. Он вбил новый маршрут в навигатор и поехал — с относительным чувством безопасности.

Минут через сорок он проехал мимо открытого торгового центра. Взгляд зацепился за логотип на фасаде: «Camper’s Paradise». Цепочка мыслей заставила его развернуться через несколько миль и вернуться.

Через полчаса он вышел из магазина с маленькой палаткой, газовым обогревателем и спальником — и продолжил путь к Уолнат-Кроссинг.

Дальняя лесная дорога, идущая позади его участка, выводила на несколько старых лесозаготовительных троп. Он выбрал наименее заросшую и заехал достаточно далеко, чтобы машину не было видно с дороги.

Оттуда он пошёл пешком по тропе вверх по крутому склону, таща покупки. Валежник то и дело преграждал путь, вынуждая обходить по мшистым камням — скользким, словно смазанным. Мелькнула мысль: будь тут Мадлен, она бы восторгалась разнообразием мхов и оттенками зелёного. Он же сосредоточился на том, чтобы не заработать ещё одно сотрясение.

Скоро он добрался до гребня широкого холма. Сквозь просветы в поникших ветвях тсуги виднелись его дом, часть низинного выпаса и амбар. Он глянул на время — ровно 14:00. Ища ровную площадку под палатку, он гадал, сколько Страйкер даст до следующего звонка.

Ответ — девять минут. Он перевёл вызов на голосовую почту.

— Дэвид, нам нужно поговорить. Срочно. Вы обещали быть у меня в два. Пожалуйста, перезвоните, как только услышите.

Он не спешил. Хотел ещё раз обдумать свой новый статус — неформально, но по сути — вне закона.

Вскоре он нашёл относительно ровное и укрытое со всех сторон вечнозелёными деревьями место и разбил тайный лагерь. Он не знал, пригодится ли, но при такой нестабильности запасной приют был разумен.

Заканчивая ставить палатку, он услышал шум подъезжающей машины со стороны городской дороги. Он сместился туда, где лучше обзор. Вскоре мимо сарая пронёсся тёмный седан. Тут же телефон выдал короткий писк — сработала камера на фасаде сарая.

Седан поехал по пастбищной дорожке и остановился у дома. Мутно-синий, ничем не примечательный — как неприметная машина без опознавательных знаков. Вышли двое — короткие стрижки, тёмные ветровки и брюки. Один остался у машины с телефоном у уха, второй направился к дому. Из-за угла обзора Гурни почти сразу потерял его. Через миг донёсся громкий стук в боковую дверь. Затем пауза. Потом стук повторился — уже с повышенным голосом, слов он не разобрал.

Через пару тихих минут — в которые Гурни представил, как человек обходит дом — тот вернулся в поле зрения, подошёл к машине и коротко что-то сказал владельцу телефона. Тот снова уткнулся в экран — вероятно, за инструкциями.

Закончив разговор, пара вернулась в машину. Развернулась и покатила вниз по пастбищу, но, вместо того чтобы выехать на городскую дорогу, остановилась у сарая. Гурни заметил короткую вспышку заднего фонаря — ту, что загорается при переводе из «реверса» в «паркинг». Похоже, они устроились надолго.

Раз они явно ждали его со стороны дороги, стало безопаснее вернуться в дом с заднего поля — через одно из окон спальни. Он положил пропановый обогреватель и спальник в палатку, застегнул вход и спустился с холма.

Гурни стоял у кухонного острова, подставив ломящие от холода ладони под струю тёплой воды, и мельком глянул на настенные часы. Без десяти четыре — хотя серый зимний полумрак за окнами упорно намекал, будто день давно клонится к ночи. В неподвижном ледяном воздухе лениво вертелись снежинки. В такую погоду огонь в камине просился сам собой, но мысль о том, что те, кто дежурит у амбара, увидят дым из трубы, делала идею безрассудной. А значит, и свет включать не стоило. В большой комнате стояла такая густая темень, что он едва не заметил короткую записку от Мадлен на дверце холодильника: она на дежурстве с Джерри в кризисном центре.

Пока пальцы понемногу оттаивали, нарастала тупая, упрямая головная боль. Он вытер руки и переключился на подготовку к новой встрече с Кэм Страйкер. Лучшая — а по сути, единственная — его защита держалась на фактах. Вдруг с их последнего разговора Хардвик раздобыл что-то ещё? Он взял телефон, прошёл в кабинет и набрал номер.

Ответила Эсти Морено. Лёгкий пуэрториканский акцент прозвучал куда менее ласково, чем обычно.

— Джек занят. Перезвонит, хорошо?

— Я ненадолго, всего пара коротких...

— Он сейчас герметизирует.

— Прошу прощения?

— В такую сырость у нас тянет из всех щелей. Я ему твержу: спальня — не холодильник. В постели я мёрзнуть не должна. Старые дома — сплошной кошмар. Как на улице.

— То есть Джек клеит уплотнители...

— Везде. Окна, двери — всё. Не хочу его отрывать. Не сейчас.

Когда он уже почти смирился с отказом, из глубины дома донёсся голос Хардвика. Эсти, прикрыв трубку ладонью, бросила в сторону:

— Это Гурни. Доделай — и перезвони ему попозже.

Голос Джека приблизился:

— Поговорю с ним сейчас.

Гурни услышал, как трубку взяли немного грубовато; следом — удаляющееся, раздражённое бормотание Эсти:

— Что бы мне ни понадобилось — сначала нужно что-то тебе.

Затем раздался хрипловатый голос Хардвика:

— Да?

— Не вовремя, Джек?

— Что тебе?

— Удалось раздобыть ответы на мои последние вопросы?

— Ты всё ещё скачешь на этой лошадке?

— С неё не спрыгнешь. Особенно после вчерашнего, — он кратко описал эпизод со змеёй. — Отмахнуться не получится.

— Надеешься, это заставит Страйкер дважды подумать насчёт Слэйда?

— Должно бы. Очевидно, эту прелесть не из Аттики мне прислали.

Послышался гортанный смешок:

— Само собой. Мысль неплохая, Дэйви, но для Страйкер это — пустой звук.

— Спасибо на добром слове. Твой человек из «Бюро по уголовным расследованиям» что-нибудь добыл по моим запросам?

— Похоже, он мне больше не «мой». Прислал: «Отстань». На звонки не отвечает.

— То есть, по сути, мы в информационном вакууме?

Хардвик тяжело вздохнул:

— Чёрт меня дери, зачем я вообще ввязался... но я набрал старую знакомую из центрального офиса DMV (Департамента транспортных средств) в Олбани. Как-то выручил её — теперь она у меня в долгу.

— И?

— Сначала она прогнала по базе штата имена Бруно Ланки и Шарлин Веско — посмотреть, числятся ли за кем-то Ford-150 или Moto Guzzi. Ноль. Зато всплыл Cadillac Escalade на имя Ланки — с тем номером, что ты записал в Гарвилле.

— Не откровение.

— Потом она сделала выборку по всем Ford-150 и Moto Guzzi, зарегистрированным в округе Олбани. «Фордов» — тьма. Guzzi — считаные. Но одно имя зацепилось: Веско. Доминик Веско. В первый заход оно не вылезло, потому что искали машины на Шарлин Веско. Тогда она пробила Доминика — и оказалось, у него тоже Ford-150.

— Адрес? Фото прав?

— Адрес — да, фото — нет, — он продиктовал гарвиллский адрес.

Гурни отметил его на обложке папки, поблагодарил:

— Это сильно, Джек. Мозаика кристаллизуется.

Хардвик втянул воздух сквозь зубы — его обычный сигнал скепсиса, ныне ещё глубже:

— «Сильно»? Что у нас: эвакуатор — на Веско, и пикап с мотоциклом — на Веско; и в тот день на Блэкморе были пикап и мотоцикл. И что?

— Это очень выразительное совпадение.

— И что, во имя всех святых, оно означает? Что семейство Веско имело на Сонни зуб? И придумало план — убить его и повесить всё на тебя? С какой стати? И где тут твой Бруно Ланка, которого ты всё время пытаешься пришить к делу?

— Любопытная деталь: Ланка — мясник. Или был, — судя по фото над прилавком в лавке.

— Совпадение? Ты вообще о чём?

— В отчёте патологоанатома о вскрытии сказано: обезглавливание Ленни Лермана выполнено с особой точностью. Работа руки, знающей, что делает. Два варианта: хирург или мясник.

— Как будто если мы найдём парня с гвоздём в мозгу, прежде всего надо хватать плотника?

Сарказм Хардвика Гурни счёл признаком растущей враждебности к делу. Пожелав удачи с уплотнителями, он завершил разговор.

Он ещё немного посидел, угрюмо глядя в окно кабинета, медленно вращая плечами, — пытаясь ослабить боль, тянущуюся от затылка вниз по спине. На фоне отчуждения, нарастающего между ним и местными правоохранителями; с Хардвиком, отходящим в сторону; и с давлением Мадлен — бросить всё к чёрту — он чувствовал себя отчаянно одиноким.

Снег валил всё гуще; низкое, аспидно-серое небо нависало; белые просторы горного пастбища прерывали лишь серо-коричневые стебли засохшего золотарника. И тогда внутри прозвучал тихий, но настойчивый голосок:

Сделай что-нибудь. Что угодно. Сейчас.

Он взял телефон и набрал Кэм Страйкер.

Она ответила мгновенно:

— Дэвид?

— Да.

— Вы в порядке?

— Звоню сообщить нечто важное.

— Мы договаривались говорить лично.

— Просто выслушайте. Это — очень важно, не...

Она перебила:

— Так это происходить не должно...

Теперь перебил он:

— Речь об убийстве Сонни Лермана. Это нужно услышать сейчас. В прошлую встречу я передал рассказ Тесс Ларсон о мужчине, появившемся на её кемпинге в день стрельбы. Я отдал вам её наброски — его, его пикапа и мотоцикла — и фото следов протектора от обоих. Как вы, уверен, уже выяснили, отпечатки и рисунки протектора указывают на Ford-150 и внедорожный Moto Guzzi.

Она промолчала. Он продолжил:

— Возможно, вы ещё не узнали, что во всём округе Олбани только один человек, на которого одновременно зарегистрированы и такой пикап, и такой мотоцикл. Доминик Веско. Та же фамилия, что у владелицы того эвакуатора, что сбил меня с дороги. Не находите это интересным?

Страйкер снова промолчала.

— Возьмите фото Веско из DMV, сопоставьте с портретом Тесс. Схожесть вас удивит. Короткая проверка покажет вам и то, что Доминик Веско — человек Бруно Ланки.

— Откуда вы это знаете?

— В лавке Ланки я видел мужчину, как под копирку с портрета. А потом — снова, за рулём Escalade Ланки.

— Понимаю. Вы опять нарушили наше соглашение.

Он пропустил упрёк мимо:

— Главное — связка «Веско—Ланка», соединяющая два убийства Лермана.

— К делу это отношения не имеет. Ваша «связь» — в лучшем случае умозаключение.

— По-вашему, незначительно, что человек, присутствовавший при убийстве Сонни, «случайно» работает у человека, обнаружившего тело Ленни?

— По-моему, ваша одержимость парой «отец—сын» патологична. И я точно знаю, что ваше вмешательство в расследование Блэкмора уже тянет на воспрепятствование правосудию.

Новое обвинение звучало мягче, чем «убийство в дорожной ярости», но Гурни это не успокоило: доказать его было куда проще. Всё ещё уголовное преступление — реальный срок для отставного детектива.

Он сменил тему:

— Хотел бы понимать, насколько приоритетно для вас — найти и привлечь к ответственности того, кто прислал мне змею.

— С удовольствием обсудим это в моём кабинете.

Остаток разговора Страйкер посвятила обстоятельному перечислению правовых последствий вмешательства Гурни в дело Сонни Лермана. Спустя несколько минут он повесил трубку.

В безветренной тиши снег продолжал сыпаться на высокогорное пастбище, и серый послеполуденный свет плавно перетёк в зимние сумерки. Когда в кабинете ощутимо стемнело, ему захотелось включить настольную лампу. Казалось, это безопасно: окна здесь выходили на противоположную от амбара сторону. Но осторожность перевесила.

Самой явной ниткой между делами Лермана оставалась связка «отец—сын».

Следующей — фигура Бруно Ланки: он нашёл тело Ленни, и он же держит у себя человека, который, судя по рисунку Тесс, оказался на Блэкморе в день убийства Сонни.

Был ещё и телефонный звонок — тот самый, что подтолкнул Гурни к встрече с эвакуатором. Звонок, обещавший факты о смерти Ленни и завершившийся убийством Сонни.

И, конечно, Эдриен Лерман — дочь первого и сестра второго. Она заявляла желание разобраться в мутной связи семьи с криминалом. Пора было связаться с ней.

Она ответила сразу. Голос — усталый, извиняющийся:

— Давно собиралась тебе набрать, но навалилось... Наконец выдали тело Сонни. Всё не могла договориться. И один из моих хосписных пациентов только что умер. Но я рада, что ты позвонил. Я поговорила с несколькими родственниками — с некоторыми не говорила годами. Когда спросила, знают ли что-нибудь о гангстере на задворках нашей семьи, большинство сделали вид, будто впервые слышат. По ощущениям — кое-кто знает, но сказали «нет». Единственная, кто решилась рассказать, — моя двоюродная бабушка Анжелика. Ей девяносто один, но голова — ясная.

— И что она поведала?

— Дичь. Просто ужас. Не хочу это обсуждать по телефону.

— Хочешь, я приеду к тебе?

— Есть место, куда я бы поехала охотно. Знаешь Францисканское святилище?

— Не уверен.

— Это убежище для брошенных животных. Папа возил нас с Сонни туда в детстве. В нескольких милях к северу от моего дома, Уинстон. Думаю, поэтому я и хотела жить здесь.

Приют показался Гурни странной площадкой для встречи, но, учитывая состояние Эдриен, он не возражал:

— Когда?

— Завтра в одиннадцать? В девять — визит к хосписной, в двенадцать тридцать — помогу другой с обедом. Между — свободна.

— В одиннадцать — отлично.

Он только успел закончить звонок, как телефон разорвался серией уведомлений — сработала камера у сарая. Он метнулся к кухонному окну.

Дальний свет неприметной машины без опознавательных знаков залил жёлтый «Жук» — фольксваген Джерри Миркл. Пока он смотрел, к машине подошли двое в штатском. Один — к водительскому окну, другой — к пассажирскому. Тот, что у водителя, проверил права и регистрацию Джерри, затем откинул крышку багажника и заглянул внутрь. Между тем напарник, похоже, расспрашивал пассажирку — очевидно, Мадлен. Наконец оба вернулись к своей машине, и «Жук» пополз сквозь занесённые снегом угодья к дому.

Понимая, что Мадлен, войдя, тут же включит свет, он отступил от окна. Услышав открывшуюся и закрывшуюся боковую дверь, тихо окликнул, чтобы не напугать:

— Я здесь, Мэдди.

Она вошла на кухню и щёлкнула свет над островом. Нахмурилась:

— Копы у сарая тебя ищут.

— Знаю.

— Что происходит?

Он объяснил, как счета Visa Ленни навели его на мысль, что бензин, которым сожгли его машину, купил сам Лерман. Пересказал разговор со Страйкер, упомянул о запасном лагере в лесу.

Мадлен ответила ещё более суровой складкой бровей и известием, что пойдёт в душ. Уже на выходе он спросил о встрече у сарая.

Она резко выдохнула — мол, ещё одна свалка твоих навязчивых последствий:

— Им нужно было знать, где ты. Один даже багажник Джерри проверил.

Когда она повернулась обратно, он спросил:

— Они ещё что-то передали?

— Что ты должен немедленно связаться со Страйкер.

— И ты не собиралась мне это сказать?

В её глазах вспыхнуло:

— Ты хочешь сказать, что не знал: она жаждет встретиться, чтобы вдалбить тебе — брось Лерманов к чёрту?

— Я лишь спросил, почему ты не передала единственную просьбу, которую они тебе озвучили.

— Потому что ты и так это знаешь! Ради Бога, Дэвид, разве не ты только что рассказывал, как перебрался через гребень с фермерской дороги и разбил палатку в ледяном лесу — лишь бы с ними не встретиться? Ты отлично понимаешь, что она хочет тебя видеть! На какой планете ты живёшь? И на какой, по-твоему, живу я?

Наутро Гурни проснулся с тупой головной болью. Но небо было ясным, солнце сверкало на обледенелых ветвях — и ему было не так скверно, как в пасмурные дни. Он с нетерпением ждал встречи с Эдриен.

На прикроватных часах — 8:10. Следовало поторопиться, если он рассчитывал успеть к одиннадцати во Францисканское святилище — с поправкой на полчаса, чтобы перебраться через заснеженный склон к машине. Он заметил, что дробовик, который Мадлен держала у кровати каждую ночь, исчез.

Душ, бритьё, одеться — и «Глок» в наплечной кобуре. Мадлен он нашёл за столом — миска овсянки и одна из его книг. Взгляда она не подняла. Ружьё лежало на соседнем стуле между ней и французскими дверями. Он подошёл к окну — глянуть, нет ли у сарая неприметного седана. Машины не было — но это ничего не значило: могла встать по другую сторону сарая или у шоссе. Он сварил кофе, поджарил два яйца и ломоть цельнозернового хлеба. Когда сел, Мадлен закрыла книгу и унесла миску к острову.

— У меня утром встреча недалеко от Уинстона, — сказал он. — Вернусь к обеду.

Вытирая руки полотенцем, она ответила лишь слегка приподнятой бровью.

— Ты сегодня работаешь? — спросил он.

— Да.

— С Джерри?

— Да.

— Весь день?

— Да.

Она аккуратно сложила полотенце и вышла.

Путь от лагеря до машины по скользкому откосу занял ровно полчаса. По дороге он проверил палатку — надёжна, не течёт. Мысль о бегстве он ненавидел, но свобода была необходимостью.

Он вырулил из укрытия с парой пробуксовок на обледенелой земле. Дальше — без приключений. Частые взгляды в зеркало: преследователей не видно.

Когда GPS объявил «пункт назначения справа», он подъехал к распахнутым воротам в каменной стене. Бронзовая табличка: «ФРАНЦИСКАНСКОЕ СВЯТИЛИЩЕ». Ниже: «ПОСЕТИТЕЛИ С 6:00 ДО 18:00». За воротами — подъездная аллея, куда приличнее сельской дороги.

Он ехал сквозь буковую рощу, всё ещё державшую золотую листву. Дорога вывела к кирпичному дому посреди парковой поляны с небольшой парковкой. У старенького Subaru Forester ждала Эдриен. Он припарковался рядом.

На ней — бесформенные джинсы, пуховик и шерстяная шапка, натянутая на уши. На лице и голых руках — красные пятна.

— Прости, — сказала она, пока он выбирался. — Забыла, как это далеко от Уолнат-Кроссинга.

— Не проблема, Эдриен.

— Наверное, ты удивляешься, почему именно это место.

— Ты говорила, бывала тут ребёнком.

Она кивнула.

— С папой и Сонни, когда всё было… проще. Пройдёмся, пока поговорим?

Она повела его с парковки по одной из троп в буковый лес. Кроны редели, и тропа тонула в утреннем солнце.

— Мы приезжали раз в месяц. Ленни видел нас только в первое воскресенье — так было по соглашению о разводе. Он привозил нас смотреть на животных.

— На каких?

— На брошенных. В этом суть места. Тысяча акров, огромные вольеры — не как тесные клетки обычных приютов. Большой дом у парковки — для тех собак и кошек, что не любят улицу. И много волонтёров — кормят, выгуливают, разговаривают.

В её голосе звенела тоска:

— Когда мы сюда приезжали, мы были счастливой семьёй.

— Остальное время ты была с матерью?

— И с бесконечным парадом её агрессивных бойфрендов. Я их всех ненавидела.

Она умолкла, погрузившись в прошлое.

— Каким тогда был Ленни? — спросил Гурни.

— Думаю, просто более молодой версией того, каким стал потом. Между ним и Сонни всегда зияла пропасть — эмоциональная дистанция. Он всё время пытался произвести на Сонни впечатление. Взрослый мужчина выпрашивал одобрение у восьмилетнего ребёнка. Разве не наоборот должно быть?

Это прозвучало утверждением. Гурни ждал продолжения.

— Но сам он всегда был ребёнком — неуверенным, ищущим принятия, места в мире. Или, точнее, места в чьих-то сердцах, — вздохнула она. — Он так и не понял, как это добывается.

— Деньги, которые он рассчитывал выбить шантажом, — тоже оттуда?

— Иначе не объяснить. И, почти уверена, вся его гангстерская болтовня — про то же. Он путал впечатление с симпатией. Ему втемяшилось: если он будет казаться значимым, если будут машины, деньги… — её голос сошёл на нет.

— Хочешь сказать, он придумал связи с мафией?

— Похоже, нет — судя по словам двоюродной бабушки Анжелики. Она была близка с отцом Ленни, моим дедом. Однажды он, перебрав, выложил ей про дальнего родственника, о котором она не знала — тот убивал людей за деньги. И «вкладывал» деньги в высокопоставленных копов и политиков — так что его не арестовывали и даже не пытались взять в разработку.

— Дед назвал имя?

— Только то, что у него куча фальшивых имён; настоящее — неизвестно. Дед звал его Гадюкой.

— С дедушкой связаться нельзя?

Она покачала головой.

— Умер много лет назад.

— И ни разу не слышала, чтобы Ленни или Сонни называли его по-настоящему?

— Никогда.

— Значит, — подвёл итог Гурни, — безымянный профессионал-убийца с коррумпированной крышей наверху. Прозвище — Гадюка.

Эдриен нервно кивнула.

— От одной мысли — мурашки.

— От прозвища?

— От причины. Самое жуткое — то, что, по словам Анжелики, ей передал дед. Этот человек собирал опасных змей. И использовал их для убийств.

Проводив Эдриен, Гурни устроился на скамейке у солнечной стены большого дома — переварить услышанное.

История двоюродной бабушки Анжелики о связи Лерманов с киллером‑змееловом показалась Гурни солидной. Два «змеиных» предупреждения — обезглавленный кролик (на нём Барстоу нашла ДНК змеи) и клыкастый сюрприз в «джемовой» корзине — были не просто по совпадением Если Анжелика права, тот, кто пытается остановить повторное расследование убийства Ленни, — профессиональный убийца и, к тому же, кровный родственник жертвы.

Что всё ещё покрыто туманом, — так это реальные события в домике Слэйда: кто убил Ленни и при чём тут Зико. Возможно, таинственный родственник использовал Ленни как подручного в шантажной схеме, которая сорвалась?

Одно было ясно: нужно знать больше. Больше о Ленни, больше о «змеином» киллере, больше о Слэйде — и о том, как их троих свела узелковая закономерность; не она ли привела к гибели Сонни на Блэкмор.

Он попытался расслабиться на жёсткой скамье, прикрыл глаза, подставив лицо солнцу — вдруг пустая голова освободит место для внезапной догадки.

— Славное местечко, правда?

Он открыл глаза. Перед скамьёй стояла высокая, ярко одетая женщина, держа по поводку в каждой руке; на концах — две большие, лохматые собаки, глядевшие на него с любопытством.

— Очень мило, — ответил он.

— Впервые тут? Раньше я вас здесь не замечала.

— Да, в первый раз.

Она измерила его взглядом:

— Вы — собачник или кошатник?

— Сам не уверен, — и, сам не понимая зачем, добавил: — Жена интересуется альпаками.

— А вы — нет?

— Обычно я слишком занят, чтобы заводить животных — даже думать о них.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Удобная площадка для встречи, — уклончиво сказал он и перевёл разговор: — Усадьба с парком — как стала убежищем для животных?

— Именно — убежищем, — многозначительно поправила она. — Приюты — как тюрьмы. Здесь — свобода. Настоящее чудо.

— Да?

— Обращение на смертном одре. Ну — почти. Слышали о Халлимане Бруке?

— Имя ни о чём не говорит.

— Лесной барон, редкостный мерзавец. Вырубка, эрозия, загрязнение. Рабочих держал за мусор, платил копейки, списывал сразу — стоит покалечиться. Личная жизнь не лучше. Первую жену едва не забил до смерти.

— И он — обратился?

— В конце. Почувствовал: умирает. Вдруг понял — нужно избавиться от всего, что скопил за свою безжалостную, жалкую жизнь. Боялся, что этот груз потащит его в ад. Раздал всё — включая усадьбу и огромный фонд на превращение её в убежище для бездомных животных.

История напомнила Гурни о Зико Слэйде — как близость смерти меняет человека.

— Нам очень нужны волонтёры для выгула собак, — оживилась она. — А тропы — загляденье. Подумайте.

В Уинстоне он остановился в «Leapin’ Lizards Latte Lounge» — за отчаянно нужной чашкой кофе. Внутри — миловидная местная меркантильность. Он взял большую порцию и поджаренный бейгл со сливочным сыром.

Сев в машину, забил в поиск “The Viper”. Сотни результатов — ничего путного. Как ни эффектно прозвище, тот, кто за ним скрывался, оставался столь же неуловимым, как говорила Анжелика.

А вот про Ленни можно было, вероятно, выжать больше. GPS и Visa уже подбросили важные зацепки, пропущенные или проигнорированные Страйкер. Может, в тех же источниках есть ещё. Кайра Барстоу, насколько он знал, оставалась надёжным союзником. Он позвонил — оставил сообщение:

— Кайра, это Дэйв. Ещё одна просьба. Ваш пакет по Лерману привёл к странным находкам — хотел бы снова пройти массив, особенно GPS за два–три месяца до убийства. Пауза, — и добавление: — К слову: моё положение со Страйкер ухудшилось; она как никогда настроена меня остановить. Прошу — будьте осторожны ради вашей безопасности.

Не успел он нажать «отбой», как пришёл новый звонок — Эдриен Лерман.

— Дэвид слушает.

Она говорила быстро, высоким взвинченным голосом:

— Только что звонила — вроде женщина — представилась Сэм Смоллетт, продюсер RAM News. Сказала, что по делу об убийстве моего отца появились пугающие подробности, и они хотят взять у меня интервью сегодня вечером в «Спорных перспективах».

«Пугающие» — вероятно, история со змеёй, подумал он.

— Что ты ответила?

— Про интервью? Что не хочу. Когда спросила, что она имеет в виду, она всё повторяла «пугающие». Что вообще происходит?

Нужно было найти тропинку между откровенной ложью и разрушительной правдой. Он выбрал уклон.

— Я от них ничего не слышал. Честно — я с RAM не общаюсь и очень надеюсь не общаться дальше. Ни капли им не верю. Что до «новых событий» — всем существенным распоряжаются полиция Рекстона или окружная прокуратура. Это они решают, что раскрывать.

— Ну, по словам Смоллетт, RAM сегодня всё вывалит в эфир, — сказала Эдриен.

— Скорее, они вывалят всё, что, как они думают, поднимет рейтинги, — независимо от достоверности.

Эдриен тихо ахнула:

— Это ужасно.

— Согласен.

К облегчению Гурни, разговор закончился, и ему не пришлось лгать ей в лоб. Он ценил её доверие и не хотел рисковать.

Теперь его занимало: что именно известно прытким «журналистам» из RAM, откуда, и как они это подадут? У RAM — всегда свой прицел.

Зная их любовь к саморекламе, он решил: исключений не будет. Открыл сайт RAM на телефоне. Там, пульсируя красным, маячило:

УБИЙСТВО ЛЕРМАНА — СЕНСАЦИЯ ГРОМАДНОГО МАСШТАБА!

УЖАСАЮЩИЙ НОВЫЙ ПОВОРОТ В ДЕЛЕ ОБЕЗГОЛОВЛЕННОГО ШАНТАЖИСТА!

СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ В «СПОРНЫХ ТОЧКАХ»!

Подумав пару минут, как Тарла Хакетт и Джордан Лейк обыграют змеиный эпизод и кто им слил информацию, он услышал звонок. Сэм Смоллетт.

Первым порывом было — в голосовую, особенно после того, как он сказал Эдриен, что не желает сотрудничать с RAM. Но соблазн очертить позицию оказался сильнее.

— Дэйв Гурни на связи.

— Сэм Смоллетт, исполнительный продюсер «Спорных перспектив».

— Да?

— Как вы знаете, мы делали спецвыпуск об убийстве на Блэкмор. Сегодня возвращаемся — но через призму первого убийства Лермана, потому что теперь нет сомнений: события связаны, и вы — часть этой связи.

— В самом деле?

— С учётом посылки, полученной вами в День благодарения — безусловно.

Он промолчал. Смоллетт продолжила, с ледяной улыбкой в голосе:

— В связи с вашем уникальным положением приглашаем вас принять участие в сегодняшней дискуссии. Можно удалённо — где бы вы ни были. Уверена, вам будет что сказать.

— Какие вопросы?

— Это решат Тарла и Джордан. Но, полагаю, их заинтересует ваша реакция на доставку домой. Это очевидное предупреждение — не расшатывать приговор Слэйду. Логичный вопрос: прекратите ли вы расследование?

Он помедлил. Уверенный, что Смоллетт записывает разговор для эфира, подбирал слова тщательно:

— Всё, что мне известно о смерти Ленни Лермана, указывает на невиновность Зико Слэйда. И всё, что делалось, чтобы помешать моему расследованию, лишь укрепляет мою решимость — добиться оправдания Слэйда и вывести на свет истинного убийцу.

— Ого! Прекрасно! А теперь — для подготовки к вашему участию…

Он оборвал:

— Участия не будет. Позицию я обозначил. Добавить нечего.

Он завершил звонок — и отправился за второй чашкой в дорогу домой.

Чем ближе к Уолнат-Кроссингу — тем белее холмы, тем серее небо. Будто он ехал из осени в зиму — впечатление усиливал обледенелый подъезд к холму за его участком.

Спрятав машину, он поднялся по скользкому откосу к лагерю. Проверил палатку, затем — просвет в кронах тсуги, откуда виднелись дом, нижнее пастбище и амбар.

Холодно, пусто, зловеще. Никаких незваных — ни официальных, ни прочих. Но гарантий это не давало. Он зябко повёл плечами — и двинулся вниз, к задней части дома, прикрываясь вечнозелёными на склоне. У подножия — перебежка через открытое поле, дальше — внутрь через незапертую створку спальни.

Когда спало напряжение — «добрался без приключений», он ощутил ледяную ломоту в руках без перчаток и пульсирующую боль от рывка по снегу. Проглотил две таблетки ацетаминофена, подержал ладони над пламенем конфорки — пока не заломило от возвращающейся крови.

Выключив газ, он осторожно выглянул поочерёдно из каждого кухонного окна, затем — то же самое в кабинете. Единственный признак жизни — лань по краю поляны. Он сел, разогнал остатки онемения в пальцах и открыл ноутбук.

Новое письмо от Кайры Барстоу — без вступлений, сплошные вложения. Он насчитал тринадцать файлов — тринадцать недель до дня убийства Ленни. Открыл наугад — недельная карта перемещений телефона Лермана.

Хотя первоначальный ордер на геоданные, очевидно, охватывал весь период, Страйкер для присяжных оставила только роковой день похода к домику Слэйда. Гурни надеялся, что предыдущие недели подскажут ключи к финальному дню.

Он разложил файлы по хронологии, сделал обзор — наметил пути передвижения Лермана. Впечатление: жизнь узкая, однообразная. За квартал почти не удалялся от квартиры дальше пары миль. Дом — «Пивной Монстр» — изредка заправка и супермаркет.

При внимательном разборе карт всплыли лишь несколько выбросов. Последний и самый длинный — поход к домику с характерной остановкой за канистрой и бензином. До того — поездка в Горс (посёлок рядом с Каллиоп-Спрингс) туда-обратно; серия из трёх визитов в Пловертон (пригород Олбани) туда-обратно; и поездка во Францисканское святилище.

Был и странный эпизод: через три дня после визита в святилище на телефоне Лермана отключили отслеживание местоположения на четыре часа. Аномалии порой подсказывают, но эта лишь будоражила воображение. Куда он ездил? Зачем стирал след?

Зато Горс и Пловертон можно было «пощупать». Он начал с 48-минутной остановки в Горсе. Взял координаты, загнал в Google Street View. На экране — одноэтажное кирпичное строение на обсаженной деревьями улице. На лужайке — «Clearview Office Suites» и список арендаторов: два стоматолога, отделение неотложки, финансовый консультант, землемер, юрфирма.

Дальше — координаты Пловертона. Табличка: «Офисный парк округа Кэпитал» — громковато для пары скромных двухэтажек, разделённых парковкой. Среди арендаторов — адвокат по уголовным делам, центр визуализации, гематолого-онкологическая клиника, клиника сна, архитектор, инжиниринговая фирма, агентство недвижимости, охранная компания и брокер.

Следующие два часа он методично прошёл весь тринадцатинедельный массив GPS. Когда заканчивал последнюю неделю, за окнами уже стемнело; свет шёл лишь от экрана. Глаза резало, но он был слишком взвинчен, чтобы отдыхать.

Обдумывая дальнейшие шаги, он отметил две задачи: проверить, не совпадают ли даты поездок с сообщениями Лермана о перепадах настроения, — и подготовиться к форс-мажорному отходу в лагерь.

Сначала — второе: это требовало физических действий, а морально он был на исходе. Значит: отсоединить баллон с пропаном от уличного гриля и перетащить в укрытие — для обогревателя. Заодно — запас: куртка, перчатки, ботинки, шерстяная шапка — на случай, если придётся выскакивать как есть. Он выглянул: лунного света хватит.

С видимостью не ошибся — просчитался с весом полного баллона и неудобством тащить всё разом. В итоге понадобились два рейса — и колющая боль в руке, что тянула балон с пропаном.

Он уже шёл к дому, заканчивая второй заход, когда телефон пискнул тревогой. Вместо того чтобы уйти в укрытие, он заглянул из-за угла — и с облегчением разглядел «Жук» Джерри Миркл, ползущий по пастбищной дороге.

Мадлен не желала ни обсуждать свою смену и ужин с Джерри Миркл, ни слушать о занятиях Гурни.

Пока он уплетал наскоро скроенный ужин из остатков, она молча сидела у камина на дальнем конце комнаты — книга на коленях, взгляд в серый пепел в топке, ружьё прислонено к каменной облицовке. Когда он закончил, спросил, не хочет ли она выгребсти пепел и развести огонь. Она качнула головой. Он подошёл к стене у французских дверей, включил наружный свет. Снег снова пошёл — лёгкий, но верный.

Глядя, как снежинки летят в залитый светом проём террасы, он услышал резкий щелчок часов над буфетом — каждый час этот звук бил прямо в нерв. Восемь вечера — время «Спорных точек зрения». Он хотел рассказать Мадлен о звонке Сэм Смоллетт, но передумал и ушёл в кабинет один.

К моменту подключения Тарла Хакетт и Джордан Лейк уже восседали за столами — лица полны мрачного возбуждения.

Хакетт вещал:

— Стоило нам подумать, что история с убийствами Лермана уже некуда дальше идти в безумии, — угадайте? — Безумие сорвалось с цепи! Прости мой напор, Джордан, но спрошу очевидное: что, чёрт побери, происходит?!

— Этот вопрос у всех на устах, Тарла, — ответил Лейк и, повернувшись к камере, добавил доверительно: — Друзья, у нас в RAM News — щекотливая ситуация. Факты таковы. Совершено чудовищное нападение на человека, замешанного в двух убийствах Лермана — того, кто расследовал первое и, возможно, причастен ко второму, — отставного детектива NYPD Дэвида Гурни. По нашей инсайдерской информации, в День благодарения ему доставили на дом посылку — настолько жуткую, настолько пугающую, что ясно: её цель — остановить его.

Хакетт кивнул серьёзно:

— Ты сказал, что это ставит нас в затруднение, Джордан. Поясни.

— Разумеется! — Лейк чуть приподнёс плечи. — Как я уже намекнул, предмет, доставленный в дом Гурни, — явная угроза жизни. Это тяжкое преступление, и окружной прокурор просит нас приберечь детали, пока идёт расследование. Мы сотрудничаем, но расскажем вам всё как можно скорее.

Хакетт кивнул:

— Однако, помимо ужасающих подробностей, у нас уже есть, чем поделиться с аудиторией.

— Несомненно! — оживился Лейк. — Посылка в дом Гурни — очевидный «стоп»-сигнал его расследованию. Вопрос: сработал ли он? Сэм Смоллетт сегодня днём спросила об этом самого Гурни. — Хакетт кивнул за кадр: — Дайте аудио!

Запись голоса Смоллетт прозвучала отчётливо:

— Посылка, которую вы получили, несомненно, была предупреждением — прекратить раскачивать сомнения в приговоре Зико Слэйду. Вы собираетесь остановить расследование?

— Всё, что мне известно о смерти Ленни Лермана, указывает на невиновность Зико Слэйда. И всё, что предпринималось, чтобы помешать моему расследованию, лишь укрепляет мою решимость — добиться оправдания Зико Слэйда и назвать истинного убийцу, — ответил Гурни (на записи).

— Вот так, друзья! — сказал Лейк. — Несмотря на предостережения, Дэйв Гурни, как всегда, полон решимости поставить приговор Слэйду с ног на голову.

Хакетт прищурил и без того узкие глаза:

— Интересно: это голос решимости или голос одержимости?

Лейк поджал губы:

— А может, ещё хуже — голос загнанного в угол, пытающегося корчить героя?

— Отличная подводка, Джордан. Чтобы понять, кто такой Дэйв Гурни на самом деле, — я сегодня днём взял интервью у человека, знающего его лично. Для сохранения анонимности — голос изменён электронно. — Снова кивок за кадр: — Аудио.

Сначала — голос Хакетта:

— Сегодня многие задаются вопросом: кто настоящий Дэйв Гурни? Я попросил человека, знакомого с ним много лет, поделиться мыслями. Прямо к делу. Что первое приходит в голову, когда я произношу «Дэйв Гурни»?

Изменённый тембр намекал на женский голос:

— Ледяное спокойствие. Никогда не знаешь, что он чувствует на самом деле.

— Вы хотите сказать — загадка? — уточнил Хакетт.

— Именно. Всегда ощущение, что, что бы он ни знал, большую часть он держит при себе, — продолжил голос.

— Вы про собственные чувства? Про прошлые поступки? — спросил Хакетт.

— Особенно — про это. Он может звучать искренне, но создаётся впечатление, что он редко говорит всю правду.

«Увлекательно», — заметил Хакетт. — «Особенно в связи с сенсацией — его якобы причастностью к расстрелу Сонни Лермана на Блэкмор‑Маунтин. Есть у него мнение?»

— Конечно. Он утверждает, — сказала женщина, — что убийства Сонни и Ленни связаны — что токсичность их отношений и погубила обоих.

Гурни стиснул челюсти: это почти дословно повторяло его слова Ким Корасон на День благодарения. Личность информатора RAM стала очевидна.

Изменённый голос продолжил:

— Дэйв Гурни настаивает: пока окружной прокурор неверно понимает убийство Ленни, она не поймёт убийство Сонни.

— Любопытно! — воскликнул Хакетт. — Последний — главный — вопрос. Можно ли утверждать, что Дэйв Гурни способен на убийство?

— Не могу этого отрицать, — прозвучал ответ.

Запись оборвалась. Хакетт повернулся к Лейку:

— Признаю — последний ответ бросил меня в дрожь.

Лейк кивнул мрачно:

— Услышать это от того, кто близко его знает, — весьма шокирующе. И прекрасная точка для сегодняшнего разбора тайны Гурни. — Повернувшись к камере, добавил: — Скоро — ещё шок! Сразу после важных объявлений — самые сумасшедшие идеи, которые педагоги навязывают американским детям. Не переключайтесь!

«Стерва!» — вырвалось у Гурни про себя. Его поразила близость и сила голоса Мадлен. Он обернулся — она стояла в нескольких шагах, лицо перекошено гневом. Очевидно, она пришла к тому же выводу насчёт обладательницы искажённого голоса.

— Эта девица сосредоточена только на себе и своей карьере, — пробормотала она, — точка. На этом всё. Она — мерзкий придаток мерзких СМИ. Ей была нужна лишь информация — чтобы перепродать её своим дружкам на RAM. Какая подлая манипуляторша!

Её ощутимая ярость на миг лишила его слов.

Она добавила:

— Не понимаю, почему твой сын с ней вообще водится.

Короткая пауза. Гурни нарушил тишину:

— Собственно, он довольно прямо говорил — по телефону.

— Да? — сухо.

— Его притягивают её энергия, амбиция, целеустремлённость, — сказал он.

— А её эгоизм он не видит? — поинтересовалась она.

— Не совсем так. Но для него энергия — важнее.

— Ему ещё учиться и учиться, — заметила Мадлен.

— Знаю. Конечно, знаю, — сказал он.

— О чём ты? — спросила она вдруг.

— Когда он рассказывал, что его в ней цепляет, я понял: то же самое когда‑то зацепило меня в его матери — в двадцать один, — признался он тихо.

— Ты говорил ему, чем всё закончилось? — её голос стал тоньше.

Он покачал головой:

— Не придумал, как коснуться темы, не превратив в прямую критику его матери — а это поставило бы стену. И потом: человека нельзя отговорить от любви. Он должен пройти сам. Но тяжело — видеть, как он повторяет мою ошибку.

— Может, он очнётся раньше, чем доведёт ошибку до брака. Надеюсь. Он — хороший парень, — сказала она и помолчала, а голос её затвердел: — Но эта женщина больше не переступит порог этого дома. Никогда.

Ночь он провёл беспокойно. Утром с трудом поднялся, удерживая равновесие. Казалось, все эмоциональные встряски последних дней сплелись с последствиями сотрясения мозга, принуждая его сдаться.

Больше всего нервировал его бессвязный вихрь мыслей: отвратительная зелёная змея, выползающая из коробки; Мадлен, отшатнувшаяся к стене; странно изменённый голос Ким в эфире RAM, внушающий миллионам, что он способен на убийство; угрозы Страйкер; канистра с бензином Ленни в карьере. Всё смешалось в кашу. Он направился в душ, жаждая душевного и физического облегчения, которое тот часто приносил.

Десять минут под тёплыми струями смягчили острую, стреляющую боль, тянущуюся от левого виска к плечу, но не утихомирили бешено мечущийся разум.

Позже тем же утром, когда он сидел за завтраком, настороженно поглядывая на машину наблюдателей у сарая, Мадлен объявила, что они с Джерри присоединятся к струнному ансамблю на дневном концерте в доме престарелых Онеонта.

— Я думал, вы там только по воскресеньям, — произнёс он так, будто считал её отступление от привычного распорядка проблемой.

Она приподняла бровь.

— Сегодня — воскресенье, — сухо сказала она.

Он только моргнул и тихо хмыкнул, признавая промах, но это свидетельство рассеянности тревожило его сильнее, чем хотелось признавать. В конце концов, острота ума была не просто его визитной карточкой — это было его «я».

Спустя несколько часов, после того как Мадлен уехала на концерт, Гурни почувствовал, как тревожное изнеможение наконец сменяется лёгкой дремотой. Но он опасался заснуть крепко, оставаясь один дома, — вдруг сигнализация на телефоне не разбудит его перед лицом приближающейся полицейской облавы. Взвесив варианты, он надел «Глок», накинул куртку и направился в лагерь.

Проснулся в холодной темноте палатки от визга койотов. Телефон показывал 21:35. Боль в голове и плече снова обострилась, когда он выбрался из спального мешка и поднялся. По мере того как он в лунном свете спускался с холма и шёл через поле к дому, боль стихла до тупой ноющей.

Везде было темно — значит, Мадлен либо уже спит, либо ещё не вернулась. Он тихо постучал в окно спальни, подождал, постучал ещё раз. Внутри послышалось движение. Щёлкнул фонарик. Луч подкрался ближе, на миг ослепив его. Потом фонарик погас, рама поднялась, и он пролез в проём. К тому времени, как он оказался внутри и опустил окно, Мадлен уже вернулась в постель.

Она промолчала.

Он тоже.

Новая волна усталости накрыла его. Раздевшись, он положил «Глок» и телефон на тумбочку, лёг — и тут же провалился в глубокий, восстановительный сон.

На следующее утро он проснулся ощущая себя куда ближе к привычному «я». Часть этой нормальности — наличие плана.

План был таков: сопоставить даты нестандартных поездок Лермана не только с датами его перепадов настроения, но и с датами событий из дневника и датами звонков с анонимного номера.

Одевшись, он сразу направился к столу в кабинете. Вспомнил: Томас Казо утверждал, что Лерман пробыл в депрессии примерно месяц, а затем, примерно за неделю до увольнения, вернул прежнюю хвастливость. Этот период совпадает с воспоминаниями Эдриен о том же промежутке. Похоже, к концу сентября Лерман сполз в уныние, а к концу октября ощутил прилив сил.

Гурни составил перечень поездок Лермана в места, не являвшиеся его обычными пунктами назначения. Включил туда и четырёхчасовое отключение GPS, и звонки, полученные с анонимного телефона, и записи дневника.

Разложив всё по хронологии, он вспомнил ещё одну дату, которая могла оказаться важной. Достал телефон, набрал Говарда Мэнкса из «NorthGuard Insurance».

Тот ответил мгновенно и резко:

— Мэнкс.

— Это Дэйв Гурни. Я всё ещё работаю над делом Лерман—Слэйд… — начал он.

Мэнкс перебил:

— Нашёл что-нибудь полезное?

— Ничего, что помогло бы вернуть страховую выплату, — уточнил Гурни, — если ты об этом. Но убеждён, что официальная версия неверна.

— Хорошо. Что тебе нужно? — спросил Мэнкс.

— Стараюсь расставить по порядку ключевые события. Не назовёшь дату, когда Ленни Лерман подал заявку на полис на миллион?

— Секунду, — сказал Мэнкс.

Стук клавиш. Мэнкс шмыгнул носом, кашлянул, прочистил горло. Снова стук.

— Дата заявления — 20 октября. Вступление в силу — 30 октября. Это тебе о чём-нибудь говорит? — произнёс он наконец.

— Если окажется существенным, ты узнаешь первым, — ответил Гурни.

Гурни добавил обе даты в список и распечатал копию.

Визит Лермана в офисный комплекс Clearview, 7 сентября

Первый визит в парк офисов округа Кэпитал, 12 сентября

Второй визит в парк офисов округа Кэпитал, 25 сентября

Третий визит в парк офисов округа Кэпитал, 27 сентября

Начало депрессии, конец сентября

Поездка во Францисканское святилище, 10 октября

Четырёхчасовое отключение GPS-локатора телефона, 19 октября

Заявление на страховку, 20 октября

Первый звонок с анонимного телефона, 23 октября

Лерман узнаёт тайну Слэйда от «Джинго», 24 октября

Лерман принимает решение о вымогательстве в размере 1 миллиона долларов, 27 октября

Выход из депрессии, конец октября

Второй звонок с анонимного телефона, 2 ноября

Ужин с Эдриенн и Сонни, 2 ноября

Третий звонок с анонимного телефона, 5 ноября

Первый звонок Лермана Слэйду, 5 ноября

Лерман увольняется из «Пивного Монстра», 6 ноября

Четвёртый звонок с анонимного телефона, 12 ноября

Лерман даёт Слэйду 10 дней на 1 миллион, 13 ноября

Пятый звонок с анонимного телефона, 22 ноября

Последний звонок Лермана Слэйду, 23 ноября

Поездка Лермана к домику Слэйда, 23 ноября

Гурни медленно шёл по списку, взвешивая возможные значения временных стыков. Он слишком хорошо знал склонность разума перескакивать от простых временных ассоциаций к причинно-следственным связям — ради кажущейся стройности. Легко предположить, что визиты Лермана в парк офисов округа Кэпитал стали источником его депрессии, а план шантажа Слэйда — положил ей конец. Возможно, так и есть, но дьявол кроется в деталях, которых не хватает.

Не менее интриговали звонки, полученные Лерманом с анонимного номера, и их близость к отдельным событиям из дневника. Одним из объяснений могло быть, что Лерман получал инструкции от сообщника.

Возможно, этим сообщником был тот самый «Джинго», которого Лерман назвал в дневнике источником сведений о Слэйде. Но почему больше о нём не упоминал? И почему вообще ни слова об анонимных звонках?

Гурни подумал, не связано ли молчание Лермана о звонках с другим молчанием — четырёхчасовым отключением GPS.

— Ты следишь за временем? — спросила Мадлен, стоя в дверях кабинета, одетая по-деловому; в голосе звучала скорее критика, чем интерес.

— Время? — переспросил он.

— На приём к неврологу, — ответила она.

Неврологическая клиника «LANSON—CLAVIN» размещалась на верхнем этаже невзрачного четырёхэтажного здания в Олбани — стеклянная коробка на колоннах над парковкой.

Доктор Лин Клавин — бледная, худощавая, прямые каштановые волосы стянуты в тугой хвост. Белый лабораторный халат добавлял холодку. Она вошла в маленький смотровой кабинет с синей папкой, не глядя на Гурни, села за небольшой металлический стол спиной к нему, раскрыла папку и принялась её листать.

Наконец повернулась, одарила его мимолётной улыбкой, от которой не осталось и следа, — он даже подумал, не показалось ли. Она глянула в папку на коленях.

— Дэвид Гурни? — спросила она.

— Да, — ответил он.

— Дата рождения? — продолжила она.

Он сообщил, подстроив тон под её отрывистость.

— Цель визита? — спросила она.

— Повторное обследование по поводу недавнего сотрясения. Его назначили при моей выписке из больницы Паркера в Харбейне, — сказал он.

Она достала из кармана чёрную ручку, подвела к верхнему листу.

— Задам ряд вопросов. Отвечайте «да», «нет» или «иногда». Понятно? — ровно и деловито произнесла она.

— Да, — кивнул он.

— После травмы у вас бывают головные боли? — спросила она.

— Иногда, — признался он.

— Средняя интенсивность — по шкале от одного до десяти? — уточнила она.

— Шесть, — ответил он.

— Головокружение? — продолжила она.

— Если встаю слишком быстро, — сказал он.

— Звон в ушах? — коротко.

— Да, не достаточно тихий, чтобы игнорировать, — сказал он.

— Усталость? — спросила она.

— Чаще, чем раньше. Незначительно, — ответил он.

— Двоение в глазах? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

— Затуманенное зрение? — продолжила она.

— Нет, — сказал он.

— Депрессия? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

— Тревога? — спросила она.

— Не больше обычного, — сказал он.

Она ставила галочки, но тут замешкалась.

— Тревога — частое состояние для вас? — уточнила она.

— Моя работа с ней связана, — сказал он.

— А именно? — заинтересовалась она.

— Уголовные расследования, — ответил он.

Она нахмурилась, сделала короткую пометку, продолжила:

— Есть изменения восприятия вкуса или запахов? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

— Гнев? — спросила она.

— Простите? — переспросил он.

— Замечали, что чаще злитесь, раздражаетесь, теряете терпение после травмы? — пояснила она.

Впервые он задумался.

— Больше разочарования, чем обычно, — сказал он, — но на то были причины.

Кажется, это её слегка позабавило — или уголок губ дёрнулся сам собой. Ещё одна пометка.

— Повышенная чувствительность к свету? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

— К громким звукам? — спросила она.

— Нет, — сказал он.

— Были ли боли, связанные с травмой, помимо головных? — уточнила она.

— Да, в шее и верхней части спины, — сказал он.

— По шкале от одного до десяти? — спросила она.

— Между четырьмя и шестью, — ответил он.

— Изменения в чувстве равновесия? — спросила она.

Он помедлил. Она подняла взгляд, ручку наготове.

— Возможно, — сказал он. — Но совсем незначительные.

Она поджала губы, давая понять, что даже небольшая потеря равновесия — серьёзно.

— Встаньте, — приказала она.

Он поднялся.

— Встаньте на одну ногу, — сказала она.

Он встал на правую.

— Теперь на левую, — добавила она.

Он попробовал, слегка качнулся в сторону, выровнялся, качнулся в другую, выровнялся, ещё раз — и остался стоять, но неуверенно.

— Сядьте, — сказала она.

Он сел. Она сделала ещё одну отметку.

— Лекарства? — спросила она.

— Ацетаминофен, иногда ибупрофен, — ответил он.

Она посмотрела подозрительно.

— Ничего больше? — спросила она.

— Ничего больше, — сказал он.

Она поднялась, положила папку на стол, подошла, подняла ручку вертикально.

— Следите глазами, не поворачивая головы, — сказала она и начала водить ручкой вправо-влево, затем вверх-вниз. Он следил.

Отложив ручку, она подняла два пальца на границе его периферического зрения.

— Смотрите прямо перед собой и говорите, сколько пальцев видите, — попросила она, и повторила это несколько раз — один, два или три пальца в разных позициях справа, слева, сверху, снизу. Он отвечал. На ответы она не реагировала. Повернулась к нему спиной.

— «Кот сел на коврик», — произнесла она и попросила повторить услышанное.

Он повторил.

Она подошла к столу, сделала длинную запись и закрыла папку с окончательной пометкой.

— Итак, — сказал он с вежливой улыбкой, — каков вердикт?

Она тихо чмокнула сквозь зубы.

— У вас черепно-мозговая травма. Сохраняются симптомы, требующие покоя и наблюдения. Рекомендую МРТ через тридцать дней, если симптомы не уйдут, или раньше — если усилятся. Вопросы? — произнесла она сухо.

— Есть что-то, что вы посоветуете делать или не делать? — спросил он.

— Отдыхать. Избегать физических нагрузок. Избегать стрессовых ситуаций, — ответила она.

Словно подытожив встречу, она на мгновение улыбнулась.

Моргни он — и не заметил бы.

На парковке он ещё какое‑то время сидел в машине, чувствуя странную потерю опоры. Он понимал, где находится, — но не был уверен, кто он сам.

Мысль о себе как о пациенте, скованном состоянием, которое, возможно, уже не улучшится, и для которого единственным лечением было перестать делать то, что ему необходимо делать; мысль о себе таком, каким увидела его доктор Лин Клэвин, — наполняла его колкой уязвимостью. Крепкий, стойкий сыщик превратился в больного, среднего возраста пациента у холодного, бесстрастного невролога.

Звонок телефона не дал ему углубиться в жалость к себе. На экране — Эмма Мартин.

— Гурни, слушаешь? — сказал он вслух, глядя на экран.

— Дэвид, кое-что случилось. Мне нужно поговорить с тобой как можно скорее, — услышал он в трубке.

— Я на связи.

— Не по телефону. Лично. Ты дома?

— Сейчас — на парковке в Олбани. А ты где?

— Милях в пятидесяти к западу от Олбани. Можем встретиться в Роузленде — это как раз посредине. Там есть небольшая католическая церковь Святого Петра, на окраине — всегда открыта и пустая. Подойдёт?

— Буду через полчаса.

— Спасибо.

Дорога заняла полчаса без приключений — но и без покоя: Гурни снова и снова вглядывался в зеркала в поисках хвоста. Тёмные, безымянные седаны особенно привлекали взгляд, но ни один не держался за ним достаточно долго, чтобы вынудить к уходу от преследования.

В списке неверно названных городов мира Роузленд занял бы почётное место. Его главная «достопримечательность» — чудовищный каменный карьер с гигантскими машинами, перемалывающими валуны в щебень. Склоны, окружавшие котлован, исполосованы вертикальными шрамами буровых, в которые закладывали динамит, чтобы проводить взрывные работы. Техника, самосвалы, вагончики‑офисы, машины — всё укрыто серой пылью. Воздух вибрировал от грохота дробилок.

По мере удаления от бездны город становился тише. Церковь Святого Петра стояла на одной из последних жилых улиц перед тем, как домики сменялись угодьями. Здесь почти не было пыли и почти не было шума. Белая деревянная церковь со скромной колокольней; с одной стороны — лужайка с древней яблоней, с другой — парковка.

Он толкнул входную дверь — незаперта — и вошёл. Карьерная какофония растворилась в оазисе мягкого света и тишины. Запахи владели особой чарами — нигде, кроме старой католической церкви, он не ощущал столь сильного, узнаваемого букета: благовония, цветы, воск от свечей, кожаные молитвенники, сухое дерево. Всё это возвращало его к церкви детства.

Он сел на последнюю скамью, провалился в воспоминания о днях алтарника — лилии на льняном алтаре, сияющие золотые чаши, атласные облачения, неулыбчивые священники, тёмные исповедальни, полные шёпотов о грехах.

Какое‑то движение на периферии зрения прервало его мысли. Подняв глаза, он увидел Эмму рядом со скамьёй. На ней — то же свободное, почти плащ‑пальто, что и в день её визита с просьбой, запустившей всё это расследование. Но в глазах — глубокая печаль.

— Можно присяду? — спросила она тихо.

Он подвинулся, освобождая место.

— Сегодня утром Зико нашли мёртвым у себя в камере, — сказала она прямо.

Гурни уставился на неё.

— Мёртв? Господи. Как? — вырвалось у него.

— Это называют самоубийством. Но я уверена — его убили, — ответила Эмма.

— Прямо в камере? — переспросил он.

Она кивнула.

— Верёвка из рваных простыней. Или, по крайней мере, так выглядело.

Гурни тяжело выдохнул. Он слишком часто представлял перед глазами тела заключённых, «совершивших самоубийство» простынями, — он годами расследовал такие случаи.

— Ты уверена, что это не было самоубийством? — спросил он.

Эмма отрицательно качнула головой.

— Я говорила с ним вчера днём. Человек, с которым я разговаривала, не собирался сводить счёты с жизнью.

То же самое, подумал Гурни, было и с тем, кого он навещал чуть больше недели назад. Тот был настолько спокоен и трезв, насколько это возможно в таком месте.

— Представляешь, кто мог это устроить? — спросил он.

— Полагаю, другой заключённый или охранник — по приказу того, кто его подставил, — ответила Эмма.

— Возможно, я подбираюсь к пониманию, кто именно, — осторожно произнёс Гурни.

Эмма покачала головой.

— Опасная игра. Не стоит того.

Гурни моргнул.

— Не стоит?

— Не сейчас, — сказала она.

— То есть справедливость больше не цель? Я думал, ты пришла ко мне именно за справедливостью для Зико, — сказал он тихо.

Долго они сидели молча. Любопытство всё же взяло верх.

— У Слэйда было завещание? — спросил он.

— Да, — ответила Эмма.

— И состояние приличное? — продолжил он.

— Ориентировочно восемнадцать — двадцать миллионов, смотря как считать активы.

— Кто бенефициары? — спросил он.

— Иэн Вальдес — и мой реабилитационный центр, — ответила она.

— Поровну? — переспросил он.

— Поровну.

— Ты давно об этом знала? — поинтересовался он.

— С тех пор, как Зико поручил адвокату оформить волю. Я — душеприказчик. У меня и доверенность на его дела, и я указана ближайшим родственником. Когда тело выдадут, организую кремацию — по его воле, — сказала она спокойно, без тени колебания; в голосе — лишь та же тихая печаль.

У Гурни оставались вопросы — прежде всего о Вальдесе, всё ещё туманной фигуре, внезапно ставшей очень богатой, — но скорбь Эммы удержала его от расспросов.

Почти всю дорогу обратно из Роузленда его сознание металось между двумя образами Слэйда: Слэйд, висящий на простыне в камере, и Слэйд, спокойно сидящий напротив него в комнате для свиданий.

Когда он взобрался на последний лесистый холм и начал спуск к водохранилищу Уолнат‑Кроссинг, мысли оборвались — впереди, на развороте, мелькнул патрульный автомобиль полиции штата, ярдах в пятистах. К тому моменту, как он добрался до места, где обочина позволяла развернуться, расстояние сократилось до трёхсот ярдов.

Как только он снова пошёл на подъём, в зеркале заднего вида увидел, как патрульный выруливает из разворота, мигнёт фарами — и начинает тянуться за ним на холм. На самой вершине, исчезнув на секунду из вида, он вжал газ — проскочить слепой поворот. Он знал: лес насквозь прошит старыми лесовозными тропами. Нужно лишь найти одну. Он проскочил мимо первой, чересчур заваленной, рискнул на второй — крутой подрез справа.

Он надеялся, что сокрушительные удары по днищу не станут смертельными для арендованной машины: перед и зад поочерёдно отрывались от каменистой колеи. Как только дорога внизу скрылась из виду, он встал на тормоз и заглушил мотор — как раз вовремя, чтобы услышать воющий пролёт полицейского патруля. В следующую секунду — ещё одна, тоже с сиреной.

Он тут же сдал назад по тропе, снова выскочил на дорогу и погнал к водохранилищу. На первом узле вместо поворота к окружной на Уолнат‑Кроссинг он ушёл в противоположную сторону, параллельно реке, вытекающей из водохранилища. Через несколько миль резко свернул направо на просёлок — и длинной петлёй поехал к тылу холма за своей землёй.

Спрятав машину в лесной нише, откинулся на спинку и сделал пару глубоких вдохов — унять дрожь. Когда адреналин схлынул, его место занял гнев: сперва — на Страйкер, поставившую его в такое положение; затем, ещё сильнее, — на смерть Слэйда. Он вытащил телефон и набрал Хардвика.

К его удивлению и облегчению тот ответил:

— Да?

— Зико Слэйд мёртв.

Хардвик не звучал удивлённым:

— Конфликт с заключённым?

— Говорят — убийство, замаскированное под самоубийство в камере.

— Твой параноидальный мозг решил, что это очередное предупреждение именно тебе?

— Скорее — знак, что я подбирался к фактам, способным его освободить. Кому‑то его смерть выгоднее его свободе.

— Ну? Чего ты хочешь от меня?

— Дело против Слэйда началось с того, что Бруно Ланка «нашёл» тело Ленни Лермана. Ланка — настолько сомнительная фигура, что Страйкер и не думала тащить его на стенд. Его водитель — Доминик Веско, владелец Ford‑150 и внедорожного Moto Guzzi — ровно тех, что были на Блэкморе. Эти двое по уши в деле. Но мозги — не у них. Они исполнители. И с высокой вероятностью исполнили приказ, включавший убийство Слэйда.

Хардвик фыркнул.

— Что смешного?

— Ты так злишься. На тебя не похоже.

— Сейчас много что не похоже. Я ловлю угрозы и тупики как никогда. — Он выдохнул. — Слушай, я знаю, как это звучит. Но я уверен, что Ланка и его дружок были на Блэкморе в тот день: один ударил меня по голове, другой выстрелил в Сонни, на мою руку попал порох, — а я превратился в беглеца с нескончаемой головной болью.

— Почему ты уверен, что они были вдвоём?

— Потому что план — убить Сонни и повесить на меня — куда удобнее реализовать вдвоём, чем в одиночку. Думаю, Ланка приехал с Сонни на эвакуаторе. А Веско — из кемпинга на своём Guzzi.

— Господи, Гурни, звучит убедительно — но от этого не становится правдой.

— Я уверен: эти ублюдки причастны к убийству Сонни. Спорю на пенсию — и к убийству Ленни тоже. Но дирижируют ими другие. И я знаю, где их найти.

Хардвик раздражённо вздохнул:

— И какой план? Связать и пригрозить лишить их яиц, если не назовут босса?

— Что‑то в этом духе.

— И я должен принести острый нож?

— Что‑то в этом духе.

Хардвик хмыкнул мерзко.

— Смешно?

— Помню один мультик. Мужик с лопатой в своём дворике. Из земли торчит маленький острый кончик. Он пытается его выкопать. А в мультике камера — глубоко снизу: видно, что этот «кончик» — верхний дюйм шипа на спине живого бронтозавра, вдвое больше дома.

— Очаровательно, — сказал Гурни.

— Но ты же уверен, что должен выкопать штуку, да?

— Да.

— Даже если Ланка с Веско — лишь два шипа на спине монстра?

— Да.

— Срок для этой безумной вылазки у тебя есть?

— Ты где сейчас?

— В «Home Depot», покупаю замазку — обещал Эсти окна залатать. Так что сейчас — никак.

— Завтра?

— Возможно.

— Хорошо. Тогда — за полчаса до полудня, на парковке у магазина Ланки. В прошлый мой заезд я видел, как Веско подъехал на Эскалейде Ланки примерно в это время — уверен, Ланка тоже там. Открываются в полдень — значит, один или оба будут на месте.

Хардвик фыркнул:

— А план — мы, обсудим на парковке?

— Там и решим.

— Ладно. Но это всё, Шерлок. Больше к этому делу я не приближусь. От него у меня мурашки.

К вечеру, пока Гурни добрался по скользкой тропе от машины до лагеря на вершине, солнце уже село, оставив кроваво‑красную полосу на западе. Темнота густела, температура падала, лицо немело от холода.

Спускаясь к дому, он уловил далёкий хруст шин по гравию на городской дороге. Развернулся, поднялся обратно в заросли тсуги — отсюда участок просматривался лучше. Телефон пискнул — сигнал камеры. На углу сарая вспыхнула пара фар; через мгновение — вторая. Свет, отражённый от стены, позволил различить: обе машины — патрульные. К одной подошёл человек, наклонился к водительскому окну.

Гурни предположил: это один из наблюдателей; их машина теперь стоит с другой стороны сарая, из дома её не видно. Что бы он ни сообщил — патрульных это не остановило. Две машины потянулись мимо сарая, к дому.

Из каждой вышел патрульный с фонарём. Они обошли дом в разные стороны, стучали в двери, светили в окна — камеры на другой стороне тут же послали ещё одно уведомление. Заглянули даже в курятник и пристроенный сарай. Затем коротко переговорили и уехали тем же путём.

Выждав, пока звук удаляющихся моторов стихнет, Гурни спустился с холма, пересёк поле и влез в дом через незапертую створку спальни.

Свет он не включал. В почти полной темноте смастерил себе ужин — хлеб, сыр, остатки овощного супа. Перенеся все в кабинет — поесть при слабом свете экрана, — заметил мигающий индикатор стационарного телефона.

Он нажал «воспроизведение» — и с удивлением услышал голос Мадлен:

«Меня сегодня вечером не будет дома. Я ужинаю с Джерри, потом мы — в театр Харбейн на «Coriander Chamber Group». У нас завтра ранние смены, я останусь у неё. Буду дома после работы».

Его кольнуло: она позвонила на стационарный, а не на мобильный. Позвонила туда, зная, что его дома нет — значит, не хотела разговаривать. Это было больше, чем мелочная уклончивость; симптом чего‑то более глубокого, отчуждение, о котором не хотелось думать.

Сев к ноутбуку в тусклом свете и поужинав, он принялся складывать план завтрашней встречи в «Lanka’s Specialty Foods». Слишком многое зависело от обстановки; он быстро понял, что детальная схема бессмысленна. Более того, закралась мысль — а сто́ит ли вообще вытягивать информацию под принуждением?

И всё же Ланка и Веско — единственные ниточки между убийствами Лерманов и их истинным заказчиком. А времени почти не осталось. Сильные игроки — по обе стороны закона — торопились его остановить; и без того удушливое давление лишь усилится. Единственный шанс — добраться до правды раньше, чем его настигнут копы Страйкер или чем он станет третьей жертвой. Значит, встреча в «Lanka’s Specialty Foods» неизбежна. Понимая, что дальше гонять мысли — пустое, он отправился спать.

На рассвете его разбудила серия настойчивых звуковых уведомлений из приложения безопасности. Он выскочил, почти бегом — на кухню. В окне — один из безымянных седанов наблюдателей. Когда машина встала, выхлоп ещё клубился в морозном воздухе. Значит, надолго; двигатель будут гонять ради печки.

Быстрый душ, одежда, «Глок» на плечо. Не отрывая взгляда от машины, он приготовил плотный завтрак — полдюжины ломтиков бекона, три яйца, два тоста, кофе.

Закончив, прошёл в кабинет — уже залитый солнцем — открыл ноутбук, развернул список ключевых событий тринадцати недель жизни Ленни. Затем позвонил Эдриен.

Она, как обычно, ответила сразу — в голосе тревога и любопытство.

Он назвал дату визита Ленни в «Clearview Office Suites» в Горсе и даты трёх последующих визитов в «Capital District Office Park» в Пловертоне:

— Есть мысль, что могло бы побудить твоего отца в эти дни туда ездить?

— Ни одна дата мне ни о чём не говорит, — сказала она, и тревога с любопытством усилились. — Знаешь, к кому он ходил?

— Нет. Арендаторы — кто во что горазд. Но его депрессия началась примерно тогда; думаю, это важно.

— Кто там арендует?

Он сверился:

— Юристы, врачи, инженеры, клиника нарушений сна, финансовый консультант, брокер, пара риелторов.

— Клиника сна?

— Да.

— Вполне возможно. Он жаловался, что просыпается от кошмаров. Для большинства сон — естественное спасение, плюс прочие блага. Но только не для него.

Из её груди вырвался почти беззвучный всхлип.

— Эдриен, ты в порядке?

— Просто… иногда я вижу печальную жизнь отца так ясно, что хочется плакать.

Долгая пауза. Гурни нарушил молчание:

— Ещё одно. В середине октября он провёл пару часов во Францисканском святилище. Он делал так раньше?

— Если и да — я не знала.

— Как думаешь, зачем он мог туда пойти?

— Может, по той же причине, по которой езжу туда я. Чтобы почувствовать себя счастливее.

Практического толку в разговоре с Эдриен было немного, зато эмоциональное эхо оказалось громким.

Всю карьеру она старалась держаться сути — фактов. Полностью удавалось редко. Истерики его не трогали, но слёзы, дрожь в голосе, живые воспоминания пробивали броню слишком часто.

Вместо того чтобы вязнуть в боли Эдриен, он искал, чем заняться сейчас — и вдруг вспомнил о курятнике. Он резко поднялся, поморщился от острого укола в спине, пошёл в подсобку за курткой и перчатками. Чтобы добраться до курятника незаметно, нужно было выйти через спальню. Оказавшись снаружи, он оказался вне поля зрения наблюдателей: курятник и сарай перекрывали им линию обзора. Он взял лопату, очистил загон от снега. Вернув инструмент, притащил мешок корма, пополнил кормушки. Потом широким шпателем соскоблил недельный помёт с жердей. Наконец открыл низкую дверцу между домиком и загоном — куры осторожно пошли по пандусу, во главе — Род-Айленд Ред, кудахтая.

На миг его кольнуло: вруг люди Страйкер услышат кудахтанье и поднимутся проверить? Но потом пришло простое соображение: с закрытыми окнами, работающим двигателем и гудящим отопителем им вряд ли услышать что-то тише выстрела. Он вернул скребок в сарай и захлопнул большую жёлтую дверь на кованую защёлку.

Возвращаясь, он вспомнил, как вместе с Мадлен собирали эту дверь и красили. Совместная работа, дававшая ощущение близости, — совсем не то, что он чувствовал сейчас. Какое чувство точнее описывает их брак? Ответа не было.

Самый быстрый путь в Гарвилл — в основном по межштатному шоссе, с несколькими милями просёлков на подходах. Минус — последствия последнего ремонт шоссе: латки и швы били в уши непрерывным грохотом. Обычно он избегал этой дороги, но важность своевременной встречи с Хардвиком перевесила раздражение.

Сорок минут спустя, когда полотно стало ещё хуже, он решил повернуть на ближайшем съезде и уйти на городские и сельские дороги. Но справа, впритык к съезду, возникла фура — перекрыв манёвр. Он вздохнул, остался на полосе — клянясь больше не выезжать на межштат. Обещание быстро обрело смысл: скорость упала, затем — черепаший ход, затем — стоп.

Впереди не двигалось ничего. Он глянул на часы: 11:30. Не будь пробки — он бы был у Ланки к 11:40. Если Хардвик ехал из Диллвида, то по просёлкам — значит, вовремя. Пунктуальность — его черта, странная для человека, презирающего правила.

Десять минут — и по-прежнему глухо. Он потянулся к телефону — предупредить Хардфика — и выяснил, что связи нет. Линии шоссе разделяла глубокая канава; съездов не видно — только насыпи и лес. Ловушка.

Ровно в полдень пробка потянулась — милю, не больше — и замерла вновь. Он проверил телефон — появилась сеть. Позвонил Хардвику — попал в голосовую. Оставил сообщение: застрял; если не будет к 12:30 — отменить, перенести, возможно, на завтра. В следующие полтора часа безвременья он звонил ещё трижды, оставив ещё два сообщения.

Когда, наконец, причину устранили — перевёрнутая цистерна, — он на ближайшем съезде ушёл и по просёлкам вернулся в Уолнат-Кроссинг, как и следовало с утра.

Спрятав машину в лесу, поднялся к лагерю и оглядел участок. Наблюдателей не видно, но у дома — небольшая красная машина. Именно там, у грядок со спаржей, где всегда стоял его автомобиль.

Скорее интерес, чем тревога. Вероятность, что легавые приедут на маленьком красном кроссовере, — ноль. Он спустился, пересёк поле к задней стороне дома. Изнутри доносились голоса. Он обошёл — взглянуть в длинную комнату. Увидев Мадлен у острова, понял: голоса — из радио.

Он пошел к боковой двери, по пути разглядывая красную машину — Subaru Crosstrek. Прежде чем войти, громко постучал, затем крикнул:

— Это я!

На кухне Мадлен всё ещё промывала в дуршлаге зелень. Бросила взгляд — и промолчала.

— Ты арендовала эту машину? — спросил он.

— Мне не нравится быть в ловушке. И раз уж ты прячешь другую в лесу, — не хочу больше зависеть от Джерри, — ответила она.

После неловкой паузы он спросил:

— Тебе звонил Джек Хардвик?

— С какой стати? — сказала она.

— Я имею в виду — домой, — уточнил он.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Не могу до него достучаться, вот и всё, — ответил он.

Мысль ударила внезапно: может, и Хардвик не добрался до Гарвилла — застрял, поссорился с Эсти, остался дома — и не спешит объяснятся.

Зазвонил телефон. Он выхватил — надеясь увидеть «Дж. Хардвик». На экране — «К. Барстоу».

— Кайра? — поздоровался он.

— Дэвид, хорошо, что поймала! — ответила Кайра. — Слушала новости по одному из каналов Олбани — услышала имя Бруно Ланка. Это ведь тот охотник, что нашёл тело Ленни?

— В каком контексте? — спросил он.

— Говорят, сегодня в Гарвилле была перестрелка. Ланка — среди пострадавших, — сказала она.

— Среди пострадавших? — переспросил он.

— Ещё двое, имена я не разобрала, — пояснила она.

Кровь отхлынула от лица.

— Когда вы говорите «жертвы»…? — спросил он.

— В репортаже — Ланка погиб. По двум другим — не уверена, — ответила Кайра.

Он поблагодарил, оборвал звонок и сел к ноутбуку. Топ-новость радиостанции:

ОДИН ПОГИБ, ДВОЕ ТЯЖЕЛО РАНЕНЫ В ПЕРЕСТРЕЛКЕ В ГАРВИЛЛЕ

Сегодня в полдень на тихой улице Гарвилла разгорелась перестрелка. Начальник полиции Ллойд Клаггер заявил:

— Мы расследуем насильственный инцидент у «Lanka’s Specialty Foods» на Четвёртой улице. Между мужчиной, идентифицированным как Джек Хардвик, владельцем магазина Бруно Ланка и управляющим Домиником Веско произошла перестрелка. Г-н Ланка скончался на месте. Г-н Хардвик и г-н Веско доставлены в Олбанскую общую больницу. Оба — в критическом состоянии. Причины конфликта уточняются.

Далее — справка о Хардвике, бывшем следователе «Бюро по уголовным расследованиям». Официальных версий, связывающих его прошлое с инцидентом, нет. Источники в больнице: Хардвик перенёс двухчасовую операцию у травматолога, остаётся в реанимации в критическом состоянии. Данных по Доминику Веско нет. Обновления — по мере поступления.

По телу Гурни прошёл ледяной озноб. Он уставился в экран, моля его обновиться: «выкарабкался», «стабилен», «вне опасности». Он нажал «обновить» раз, два, три — пусто.

С четвёртой попытки страницу перерезал мигающий баннер «СРОЧНО» — над статьёй, которую он боялся открывать:

СТУДЕНТЫ-КИНООПЕРАТОРЫ СНЯЛИ СМЕРТОНОСНУЮ ПЕРЕСТРЕЛКУ В ГАРВИЛЛЕ

Питер Флейк и Йоко Кляйн, студенты-кинематографисты колледжа Марлона, оказались «в нужном месте в нужное время» и засняли столкновение на парковке.

Кляйн объяснял: они катались, снимали материал о городках северной части штата, переживающих упадок. Увидели потрясающий красный GTO 60-х; притормозили — снять другой ракурс. В этот момент подъехал огромный чёрный внедорожник и встал позади. Водители «Эскалейда» и GTO сцепились; началась бойня; все трое были ранены — и всё это попало в кадр.

Мы получили доступ к аудио‑видео; ссылка — внизу. Предупреждение:

СОДЕРЖИТ СЦЕНЫ КРАЙНЕГО НАСИЛИЯ

Рука у Гурни дрожала, когда он нажал.

Видео HD начиналось с сверкающего красного Pontiac GTO 1967, припаркованного на стоянке «Lanka’s Specialty Foods». На водительском сиденье — сутулый Джек Хардвик. Через несколько секунд — чёрный Escalade, останавливается сзади. Водитель — Доминик Веско, его Гурни узнал сразу.

Тот вышел, подошёл к окну GTO, постучал. Звук тихий, но различимый.

— Да? — спросил Хардвик, опустив стекло.

— Это частная территория, — сказал Веско.

— Думал, парковка для клиентов, — ответил Хардвик.

— Вы тут уже были. Лица я не забываю. Валите к чёрту, — проворчал Веско.

— А если мне хочется купить деликатесов Lanka’s? — парировал Хардвик.

— А если я вам сейчас башку снесу? — пригрозил Веско.

Хардвик выдохнул:

— Нарываешься на проблемы.

— Да ну? — отрезал Веско.

Когда Веско полез в карман серой ветровки, Хардвик распахнул тяжёлую дверцу GTO — ударил Веско и вжал его в «Эскалейд». Выскочил следом и обрушил серию ударов в голову. Тот рухнул к пассажирской двери; стекло опустилось, мелькнул пистолет — выстрел отбросил Хардвика. Второй выстрел развернул его корпус; он полупал‑полуприсел, отползя к передку — уйти из линии огня.

Пока Веско пытался подняться, из «Эскалейда» вышел Бруно Ланка. С оружием оба двинулись к лежащему Хардвику. Последовала короткая перестрелка — казалось, все трое стреляли одновременно. Затем — тишина.

Её нарушил дрожащий голос одного из студентов:

— Охренеть!

Финальный наезд камеры — на три тела, неподвижные, рядом с «Эскалейдом», у каждого в правой руке — пистолет; кровь сочится на асфальт.

Кулаки Гурни стиснулись до белизны костяшек. Ярость вскипела — смешавшись с жгучей виной.

Обретя немного ясности, он зашёл на сайт Олбанской общей, нашёл справочную, набрал. Спросил о состоянии Хардвика — ответ: пациент в реанимации, федеральный закон не позволяет давать сведения медицинского характера, посетители — только ближайшие родственники.

Мысль перескочила к Эсти. Узнала ли она? У неё нет стационара, и у него нет её мобильного. Стоит ли ехать в Диллвид, если она не в курсе? Или, скорее всего, кто‑то из её знакомых в полиции уже позвонил? Вероятнее всего — она уже в больнице.

Он снова позвонил — на этот раз попросил реанимацию. На посту ответили:

— Эсти Морено вышла на минуту. Попробуйте позже.

Теперь он знал, что она в курсе — и где она. Но что дальше? Подождать минут пять и звонить? Оставить номер? Или просто ехать?

Последнее было единственно верным. Дело не только в информации или соболезновании. Ему нужно быть там. Он убрал телефон и пошёл на кухню.

Мадлен мешала что‑то в кастрюле.

— Мне нужно в Олбани, в больницу. Джек ранен, — сказал он.

Она подняла глаза:

— Как?

— Его ранили.

— Выстрелили? — спросила она.

— На парковке. Возле Олбани. Я поехал. Позвоню оттуда, — ответил он.

На парковку больницы он въехал в 18:28 — весь, как в оцепенении. По местному радио как раз шёл репортаж о смертельной перестрелке в Гарвилле:

— Сегодняшняя ожесточённая перестрелка унесла ещё одну жизнь, — сообщил корреспондент. — У Доминика Веско остановка сердца после операции. В 17:45 констатирована смерть. Джек Хардвик вывезен из операционной и введён в искусственную кому — чтобы повысить шансы на выживание.

Он выключил радио. Попытался собраться с мыслями. Простая фраза, возвращавшая его к делу — «сделай следующее правильное действие» — не сработала. Он не знал, каково «следующее правильное».

Пока Хардвик в коме, лезть в реанимацию бессмысленно. К тому же полиция Гарвилла или штата уже наверняка здесь: теперь знают, что он — участник перестрелки с двумя погибшими. Возможно, Кэм Страйкер, помня о связи Гурни с Хардвиком, отправила людей — ждать. Он чуть осел в кресле, оглядел парковку осторожно. Посмотрев в сторону главного входа, заметил женщину, вышедшую через вращающуюся дверь. Несмотря на мороз — на ней джинсы и свитер. В одной руке — сигарета, в другой — зажигалка. Повернувшись к двери, чтобы прикрыть пламя от ветра, она показала профиль — Эсти.

Её присутствие неудивительно; тревожила другая вещь: вид Эсти. Он засомневался — подходить или нет? Но понял: надо. Решив, что внутри могут быть полицейские, он вышел, поднял воротник, быстро пересёк стоянку.

Она глубоко затянулась, потом медленно выпустила дым; лицо окаменело.

— Эсти? — позвал он.

Она посмотрела и хрипло, злобно сказала:

— Что ты здесь делаешь?

Он моргнул:

— Слышал… по радио… о стрельбе.

— Уходи. Просто уходи. Сейчас же! — рявкнула она.

Он сделал полшага назад:

— Я не понимаю.

— Он может не выжить. Он может умереть. Ты слышишь? — выкрикнула она.

— Боже, Эсти, я… — попытался ответить он.

Она перебила его, выплёскивая ярость:

— Ты втянул его в это чёртово дело! Это ты, сукин сын! Убирайся отсюда! Сейчас же!

Он отступил к своей машине. Сел. Сидел, подавленный, чувствуя, как нарастает боль от её ярости.

Человек, которого он наивно считал неуязвимым, оказался столь же хрупок, как и все. И именно его уговорами, его настойчивостью тот был буквально поставлен под пули. Если Хардвик умрёт…

Он не знал, сколько просидел, опустив голову. Когда поднял взгляд — уже во второй раз за вечер узнал знакомую фигуру, вышедшую из вращающихся дверей. Женщина дошла до машины, стоявшей в нескольких метрах от его — и в свете открытой дверцы он разглядел лицо хозяйки эвакуатора, Шарлин Веско. Стиснутая челюсть, прямые, тонкие губы. Чувство в этом лице было неясным — но, казалось, в нём больше страха, чем горя. Она резко вырулила и направилась прочь. Он решил последовать за ней. Не имел чёткой цели — лишь ощущал: любое действие лучше бездействия.

Вечерний поток машин позволил ей уйти на две-три машины впереди — на окраину Олбани, в сторону Гарвилла. Когда стало ясно, что она едет на свою авторазборку, Гурни отстал ещё — выключил фары, припарковался в конце квартала и стал наблюдать.

Шарлин распахнула высокие стальные ворота, прошла к трейлеру-офису. Питбуль на цепи у угла залаял — и притих. Через минуту она вывела собаку на коротком поводке, посадила в машину. Заперла ворота, вернулась в салон.

Он держался за ней с выключенными фарами до оживлённого проспекта, потом включил свет и устроился двумя машинами позади. Они пересекли город; на зелёной, пригородной улочке она свернула на подъездную дорожку к скромному ранчо. Проезжая мимо, он успел увидеть, как она входит в боковую дверь; собака следует за ней.

Дальше по улице он заметил странно чужую в этой местности машину — жемчужно-серый Range Rover, тысяч за сто. Трудно было представить владельца такого авто в рабочем районе. Тонировка не позволяла разглядеть водителя — лишь намёк на силуэт.

Пока Гурни выезжал из Гарвилла, он всё поглядывал в зеркало — слежки не увидел. Но липкое чувство тревоги оттого серого «Рейндж Ровера» не отпускало и через полтора часа, когда он сворачивал на тропу со стороны лагеря.

Зачем Шарлин заезжала за питбулем и забрала его домой, могла же оставить его на работе сторожить площадку? Потому, что завтра не собиралась туда возвращаться и кормить? Или потому, что дома ей могла понадобиться защита?

Защита от кого? И почему?

Потрясения дня отбили аппетит и сон. К двум ночи он поднялся, натянул джинсы и футболку, ушёл в кабинет.

Он развернул список поездок Ленни за несколько недель до смерти. Сосредоточился на визитах в два офисных центра: один — «Clearview Office Suites», затем три — «Capital District Office Park». Сверившись со справочниками арендаторов, он прикинул несколько возможных сценариев для этих четырёх поездок.

Первый сценарий — медицинский. В этой версии визит в «Clearview» — отделение неотложки; пятидневный перерыв — и приём в гематолого-онкологической клинике в «Capital District»; затем — центр визуализации, возможно, МРТ; напоследок — снова онкологи, обсуждение результатов.

Второй — юридический. Тогда «Clearview» — юридическая фирма; после — три подряд визита к уголовным адвокатам в «Capital District».

Третий — финансовый. «Clearview» — к финансовому консультанту; затем — три визита в брокерскую контору в «Capital District».

Перебирая варианты, он пришёл к выводу: юридический вероятнее финансового, но медицинский — вероятнее юридического. Впрочем, не исключено, что четыре поездки имели четыре разные причины — и что перепады настроения Ленни с ними не связаны вовсе. Сложить факты в стройную картинку — легко; потерять при этом связь с реальностью — ещё легче.

И всё же медицинская гипотеза манила. Он ясно видел: Ленни замечает тревожные симптомы… идёт в ближайшую неотложку… записывается к специалисту… Узнаёт о серьёзной проблеме. Как эта новость его меняет? Приоритеты? Может, она дарит безрассудство — уверенность, что терять нечего? Ровно то, что толкает на шантаж. Может, это объяснит…

Его оборвал щелчок выключателя в спальне напротив и шаги Мадлен.

— Ты понимаешь, который час? — спросила она, появляясь в дверях. В голосе — обвиняющая нотка, будто его отсутствие нарушило её сон.

Свет в кабинете он не включал; лунный отсвет из окна едва вычерчивал её силуэт.

— Я размышлял над происходящем, — сказал он.

Она издала звук — насмешливый смешок, как ему показалось.

Он не отреагировал: — Представим, что у Лермана — медицинская беда, возможно, фатальная. Он видит в шантаже Зико Слэйда беспроигрышный вариант. Воображает, что, заполучив миллион, а затем отдав его сыну с дочерью, искупит свои отцовские провалы. Представим…

— Постой! Было же вскрытие. Разве оно не выявило бы серьёзную патологию, если бы она была?

— Это было судебно-медицинское, а не клиническое.

— И что это меняет?

— Задача судмедэкспертизы — установить: смерть естественная или нет; если нет — чем вызвана. Если эксперт видит, что смерть наступила непосредственно от обезглавливания, у него нет причин искать иные заболевания. Полное клиническое вскрытие делают, когда причина смерти неочевидна.

— А нельзя выкопать тело и проверить…

— Нужен ордер на эксгумацию. Полиции Страйкер или Рекстона это неинтересно — шансов нет.

Проснувшись утром, он обнаружил, что Мадлен уже уехала в клинику, а его медицинская гипотеза — при отсутствии Хардвика — подверглась самому жёсткому испытанию: его собственному скепсису.

Хотя время последнего визита Лермана в окружной офисный парк совпадало с началом его депрессии, а замысел шантажа возник уже после неё, ряд противоречий ложился глухой тенью сомнения на всю картину.

Да, в дневнике Лермана были записаны три телефонных разговора со Слэйдом — с пометками о компромате, сумме и времени, — но сам Слэйд утверждал, что никаких звонков ему не поступало.

Несоответствие требовало выбора позиции. Гурни, по крайней мере формально, встал на сторону Зико Слэйда. Но если Слэйд прав, значит, Лерман солгал насчёт звонков. Ради чего? И как это всё соотносится с медицинским диагнозом?

Каждый раз, когда запутываешься, смотри на то, что перед глазами, и делай самый простой следующий шаг.

Так говорил его первый наставник в нью-йоркской полиции — и этот совет его никогда не подводил. Теперь он вспомнил страх, который прошлой ночью увидел на лице Шарлин Веско. Наверное, стоит навестить её.

Когда Гурни прибыл в Гарвилл, город был укутан тяжёлыми серыми тучами, давившими на него, как плита. На улице Шарлин Веско не было признаков жизни. Машины исчезли, включая «Рейндж Ровер». Весь квартал — с голыми ветвями деревьев и потускневшими газонами — выглядел вымершим.

Он остановил машину у дома Веско, прошёл по сырой кирпичной дорожке, позвонил. Где-то гудел телевизор, но дверь не открывали. Он позвонил снова, выждал, постучал — сперва вежливо, потом настойчивее.

То, что хозяйка не подходила, было странно, но ещё страннее — молчание питбуля, которого она накануне привела домой. Он обошёл дом вдоль подъездной дорожки. Её машина стояла у боковой двери. В верхней половине двери — стеклянные вставки. Он заглянул внутрь: короткий коридор, уходящий на освещённую кухню. Постучал. Тишина.

Он прошёл к задней стене дома — целая линия окон была закрыта опущенными жалюзи. Обогнув угол, оказался у боковых окон. Там жалюзи были подняты, видны столовая, маленький кабинет и гостиная. И именно то, что было в гостиной, приковало его взгляд.

Лишь через мгновение он узнал в ссутулившейся в кресле перед телевизором женщине Шарлин Веско. Из широко раскрытых глаз ручьи крови стекали по щекам... от ушей — по шее... от нижнего уголка рта — на грудь, пропитывая перед бледно-голубого свитера. При свете лампы у кресла её кожа казалась болезненно белой. Взгляд — мёртвым, будто прошло уже несколько часов. Он потянулся за телефоном, но его остановило второе тело. Тёмно-серое, у её ног. Питбуль, лежащий в луже крови.

Он вернулся к машине, заблокировал определение номера и набрал 911. Назвал адрес, где именно в доме находится тело, описал, что видел. Добавил, что это, похоже, убийство, и разъединился.

Гурни снова подошёл к окну, ещё раз оглядел комнату — на случай, если что-то упустил. Увидел на журнальном столике возле телевизора бутылку, похожую на виски, и два стакана. Это точно вызовет интерес отдела по убийствам.

Он вернулся в машину. На случай, если Страйкер решит пинговать его телефон, он несколько минут ехал в сторону Олбани, затем выключил аппарат, развернулся и кружной дорогой вернулся к Уолнат-Кроссинг.

Остановившись в укрытии на опушке, он стал размышлять, что могли сделать Шарлин Веско, чтобы вызвать такие пугающие симптомы, и какое отношение к этому могут иметь бутылка виски и два стакана.

Кровь, которую он видел, подсказывала о массивной дозе антикоагулянта. Он представил, что дозу могли тайком добавить в рюмку виски, но вовремя вспомнил: количество, достаточное для столь тяжёлого эффекта, по вкусу нельзя не заметить. Вероятнее — инъекция, и, скорее всего, после того, как она потеряла сознание или хотя бы перестала сопротивляться, — возможно, несколько капель чего-то менее отчётливого в виски. Такая последовательность — вместе с двумя стаканами и её позой в кресле — намекала, что убийцу она знала. Возможно, это был пассажир того самого «Рейндж Ровера».

Но почему её убили? И — таким странным способом?

Гурни поёжился. Тоскливая гарвиллская погода будто следовала за ним по пятам; в машине становилось холоднее. В воздухе явственно чувствовался намёк на снег, и прежде чем это превратится во что-то серьёзное, ему надо забрать из дома кое-какие вещи и перевезти их в лагерь.

Дорога вверх и вниз по холму, затем переход поля к окну спальни — уже почти рутина, странная и одновременно необходимая. Вернувшись домой, он сперва подставил руки под тёплую воду на кухне, согревая пальцы. Пока разогревалась кофеварка, достал в подсобке две сумки и стал паковать. В одну уложил буханку хлеба, пачку чеддера, пакет миндаля, два банана, банку оливок, большой термос с водой и бутылку апельсинового сока. В другую — запасной свитер, шерстяные носки, шарф, лыжные варежки, фонарик, ноутбук и зарядник под автомобильный USB-порт. Сев у французских дверей с кофе, он заметил, что на часах ровно 16.00.

У Мадлен в тот день была ранняя смена — к этому времени она уже должна была вернуться. Пока он нахмуренно обдумывал это, приложение безопасности на телефоне выдало знакомую серию сигналов — кто-то активировал камеру у сарая. Он отошёл от французских дверей, подошёл к кухонному окну и с облегчением увидел, как арендованный Мадлен красный «Кросстрек» разворачивается у нижнего пастбища.

Она не сразу вошла. Он наблюдал, как она идёт от машины к курятнику. В руках — ружьё. Держит слишком свободно, подумал он, будто оно стало для неё привычной деталью жизни. Она обошла курятник, задержалась, глядя на пастбище внизу, и только потом вошла в дом.

— Что это сейчас было? — спросил он, когда она появилась на кухне.

Она оставила ружьё на буфете. — Примеряюсь, где будет стоять забор.

— Забор?

— Для альпак. Я попросила Джима Смитерса подняться и оценить, возьмётся ли.

— И кто, к чёрту, такой Джим Смитерс?

— Фермер по дороге в посёлок. Сотрясение тебе память отшибло?

— Ты про старика с накренившимся силосом и древним трактором?

Её глаза сузились, но она предпочла промолчать.

— Что значит «если возьмётся»?

— Винклеры хотят привезти две альпаки примерно через неделю. К этому времени забор обязан стоять. Ясно, что ты этим не займёшься. Надеюсь, он сможет.

— Это всё непременно должно случиться сейчас? С учётом всего, что творится?

— Да. Сейчас. Я не намерена ставить свою жизнь на паузу, пока ты цепляешься за эту грязную историю.

Полчаса спустя Гурни разбирал вещи в своей палатке. Подключил портативный обогреватель к пропановому баллону, освободил место под содержимое двух сумок, отодвинув спальник, раскрыл маленький складной стульчик. Собирался посидеть там около часа — как минимум пока не спадёт раздражение. Включил обогреватель, выставил термостат на пятьдесят по Фаренгейту, устроился на стульчике и попытался думать о чём угодно, кроме разгорающегося конфликта с Мадлен.

Темой, наконец увлёкшей его, стала группа гематологов-онкологов в офисном парке столичного округа. Правила HIPAA (федеральный закон запрещающий разглашать медицинскую информацию о пациенте) не позволяли им сообщать, был ли Лерман у них пациентом, но по крайней мере можно было понять специфику практики. Поскольку домашний Wi‑Fi не доставал до холма, он превратил телефон в точку доступа для ноутбука.

Сначала зашёл на сайт «Capital District Office Park» и по списку арендаторов уточнил название медгруппы — «Stihl and Chopra Hematology–Oncology Associates». Затем — на их сайт, где прочитал подробные биографии доктора Джонатана Штила и доктора Элизы Чопры. Особенно его заинтересовали их специализации: злокачественные менингиомы, глиобластомы и лептоменингеальные метастазы.

Все три — смертельные опухоли головного мозга. По одной из них срок жизни с момента постановки диагноза мог составлять всего шесть недель — деталь, идеально ложившаяся в его «болезненную» гипотезу о поездках Лермана, его депрессии и готовности влезть в безрассудную авантюру с вымогательством.

Сознавая, как желание оказаться правым искажает взгляд, он решил проверить устойчивость своей версии. Написал электронное письмо, в котором изложил логичные допущения о поездках Лермана, его вероятном диагнозе и мотивах. Настоятельно рекомендовал как можно скорее провести полное клиническое вскрытие, с особым акцентом на спинной мозг — там, вероятнее всего, обнаружатся лептоменингеальные следы метастазов, что может объяснить его атипичные настроения и склонность к рискованному поведению.

Адресовал письмо судебно-медицинскому эксперту доктору Кермиту Лёффлеру — контакт нашёл на сайте округа. Надеялся, что того заинтересует перспектива добиваться ордера на эксгумацию, и что авторитет Лёффлера поможет преодолеть предсказуемое сопротивление Страйкер. Перечитал черновик, поправил пару опечаток — отправил.

Передача инициативы по эксгумации Лёффлеру временно расчистила ему голову, освободив место для новых вопросов — о смерти Шарлин Веско. Убийства антикоагулянтами не редкость, но в редких известных ему случаях это было длительное внутреннее кровотечение. В одном деле наследник довёл до конца уход восьмидесятилетнего благодетеля, понемногу повышая терапевтическую дозу разжижителя — недели ушли. У Веско всё иначе. Что же это?

Вой койотов разорвал цепь мыслей. Он отложил ноутбук, поднялся, задернул полог. Вой оборвался так же резко, как начался. Уже темнело, шестой час. Единственный свет в палатке — оранжевое сияние обогревателя да экран ноутбука. Он откинулся на спинку, поморщился от боли в затылке и вновь углубился в поиски информации об антикоагулянтах.

Вой повторился, к нему примешался резкий вой стаи. Казалось, звуки приближались, хотя в этих холмах понять расстояние трудно. И опять — внезапная тишина.

Он заставил себя вернуться к чтению. Большинство статей — о механизмах действия разных антикоагулянтов; другие — об их терапевтическом и родентицидном применении. В одной из последних встретился перечень природных источников этих веществ. В этот момент глаза защипало от сухости разогретого воздуха. Он уже был готов бросить чтение, когда в конце списка источников его укололи два слова, от которых побежали мурашки:

Змеиный яд.

Он позвонил в Олбани, в городскую больницу, чтобы узнать о состоянии Хардвика; его переключили в реанимацию, женский голос попросил подождать.

На линию вышел мужчина: — Состояние мистера Хардвика без изменений. Вы родственник?

Тон — полицейской подозрительности под маской любезности — был узнаваем. Гурни оборвал разговор и выключил телефон.

Подумав, он решил не ночевать в палатке. Раздражение на Мадлен отступило настолько, что он вряд ли скажет что-то, о чём позже пожалеет, а новый визит патруля казался маловероятным. Он выключил обогреватель, взял ноутбук, проверил, что полог застёгнут герметично, и в слабом лунном свете, пробивавшемся сквозь облака, пошёл вниз по склону. Осмотрительно выбрал длинный путь по открытому полю — заросшие сорняки могли скрыть следы на снежной корке.

Войдя в дом, он уловил тонкий запах дымка. У камина — Мадлен с книгой; ружьё прислонено к каменному углу. Она подняла глаза, опять опустила их на страницу.

Он подошёл к огню, подставил ладони жару. Пальцы покалывало. — Ты ела?

— Да, — не поднимая взгляд. — На плите в кастрюле осталось немного тушёной говядины.

Он уже собирался пройти на кухню, когда она добавила: — Звонила Джерри Миркл. Передала, что сегодня вечером в «Controversial Perspectives» будет сюжет о стрельбе в Гарвилле.

Он поморщился. — Откуда она узнала?

Мадлен убрала книгу на колени. — Я же говорила: у неё приложение, которое предупреждает, когда в новостях всплывают определённые имена. В анонсе «Спорных перспектив» прозвучало твоё.

Он представил, как быстро хорьки из RAM свяжут его фамилию с Хардвиком и начнут стряпать свежие сенсации. Похоже, недолго ждать.

Аппетит пропал. Вместо тушёнки он сварил кофе. «Спорные перспективы» начинались в восемь. До того он решил поискать связующую логику во всей этой катавасии. С ноутбуком и чашкой ушёл в кабинет.

Проблема «связующей нити» заключалась в том, что не находилось истории, способной объеденить все факты — одни лезли в горло другим. Самый трудный узел — три телефонных разговора, которые, по словам Лермана, он вёл со Слэйдом (и которые подтвердил оператор связи), — при том, что Слэйд настаивал: никаких звонков не было. Какая нить способна связать подробный рассказ Лермана с упорным отрицанием Слэйда?

Гурни остро почувствовал, как ему не хватает воинственного скепсиса Хардвика. Тот мог быть резок и груб в суждениях, но в них всегда теплилось ядро истины. Он умел разносить теории, вскрывая слабые места, и при этом редко, если вообще когда-либо, полностью отметал гипотезы, позже оказывавшиеся верными.

Без Хардвика было ощущение, будто у него отняли половину инструмента поиска истины. Да и другие события добавляли проблем. По мере того, как бездна между ним и Мадлен расширялась, он все сильнее тосковал по той её стороне, которая когда-то помогала ему понимать… всё.

В этих мыслях он пропустил начало «Спорных перспектив», подключился в 20:04, когда Тарла Хакетт закончила вступление.

— … освещая всё более болезненные и жестокие следствия приговора по делу убийства Зико Слэйда — бывшего наркоторговца, короля рынков.

Джордан Лейк кивнул: — И всё более подозрительное участие бывшего детектива нью-йоркского управления полиции Дэйва Гурни.

— Верно, Джордан. Вовлечённость Гурни с каждым днём становится глубже и мрачнее. Мы уже наблюдаем череду громких поворотных моментов, начиная с недавнего самоубийства Зико Слэйда.

— А сразу вслед за этим, буквально вчера, — добавил Лейк, — последовало убийство двух жителей Гарвилла бывшим детективом полиции штата Нью-Йорк Джеком Хардвиком. Тем самым Хардвиком, который, как известно, был ближайшим союзником Дэйва Гурни!

Тарла Хакетт наклонилась вперёд, с наигранным изумлением и негодованием: — И это вдобавок к непосредственному участию Гурни в смертельной стрельбе на горе Блэкмор.

— Именно, — сказала Лейк. — Причастность Гурни к одному загадочному убийству за другим вызывает серьёзные вопросы.

Лицо Хакетт оживилось: — Надеемся получить ответы прямо сейчас — от окружного прокурора Кэм Страйкер.

Картинка разрезалась надвое: слева Хакетт, справа — Страйкер. Его чёрный пиджак и простая белая блузка идеально оттеняли улыбку, лишённую тепла.

— Благодарим, что нашли время поговорить с нами этим вечером, — сказала Хакетт.

— Рада.

— Перейдём сразу к делу.

Гурни услышал, как в кабинет вошла Мадлен. Села на подлокотник дивана, чтобы видеть экран ноутбука.

— Зико Слэйд, осуждённый за убийство Ленни Лермана, повесился в камере. Вас это шокировало? Удивило? Вы ожидали что-то подобное?

— Конечно, не шокировало.

— Вы это предвидели?

— Порой боль вины толкает на крайние шаги.

— Рассматриваете самоубийство как подтверждение вердикта присяжных?

— Абсолютно.

— У вас лично нет сомнений в виновности Слэйда?

— Никаких.

— Насколько нам известно, Дэйв Гурни придерживается противоположного мнения.

Глаза Страйкер сузились: — У мистера Гурни много мнений. Важно другое: ему есть за что отвечать. Он фигурирует в череде недавних убийств.

Хакетт кивнула: — Мы с Джорданом как раз обсуждали связи Гурни с погибшими. Прокомментируете?

— Эти связи крепнут. Имеются основания полагать, что прошлой ночью и сегодня утром он находился в непосредственной близости от места особо жестокого убийства Шарлин Веско — двоюродной сестры Доминика Веско, погибшего вчера от огнестрельных ранений, нанесённых сообщником Гурни, Джеком Хардвиком.

— Есть основания считать, что Гурни сейчас в бегах?

— Да. Бывший прославленный детектив — ныне разыскиваемый.

Хакетт удовлетворённо улыбнулась: — Последний вопрос. Если кто-то из наших зрителей знает, где находится Гурни, что ему делать?

Страйкер посмотрел прямо в камеру: — Любой, кто располагает информацией о местонахождении Дэвида Гурни, должен как можно скорее позвонить в мой офис по указанному номеру.

Экран сменился крупным планом лица Гурни и надписью: «ЕСЛИ ВЫ ЗНАЕТЕ, ГДЕ НАХОДИТСЯ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК, ПОЗВОНИТЕ ПО ЭТОМУ НОМЕРУ». Через несколько секунд вернулась пара ведущих за столом.

— Отличное интервью, Тарла.

— Спасибо, Джордан. Итоги?

— Без комментариев. Только вопросы без ответов. — Он глянул в камеру: — Кто такой Дэйв Гурни? Герой… дурак… или убийца? И теперь — важное сообщение от нашего спонсора.

Гурни закрыл ноутбук.

— О чём говорила Страйкер? — спросила Мадлен.

— В смысле?

— Ты находился рядом с местом особенно жестокого убийства.

— Шарлин Веско.

— Имя я услышала. Я не про это.

Он заставил себя встретить её взгляд: — Это женщина, владелица эвакуатора… того самого, что снёс меня. Она родственница Доминика Веско — он был на Блэкморе в тот день и почти наверняка причастен к убийству Сонни Лермана. Я видел её в больнице ночью. Проследил до дома. Утром вернулся поговорить. Когда она не открыла, заглянул в окно и увидел труп. Позвонил 911.

— Ты что-то недоговариваешь.

— Что имеешь в виду?

— Она сказала: убийство особо жестокое. О чём речь?

— Много крови. Возможно, применяли кроверазжижающее.

Её лицо стало жёстче: — И теперь ты всплываешь в нескольких делах об убийстве. Кажется, так она и выразилась.

Он промолчал.

— Но ты не сдашься.

— Как, чёрт побери, мне сдаться? Меня штурмуют со всех сторон.

— Если бы ты ушёл, штурм бы прекратился.

— Это было бы признанием поражения. А я не сдался — ни полиции, ни Страйкер, ни падали из RAM, ни дохлому кролику, ни змее в проклятой подарочной корзине, ни уроду, который напал на меня на Блэкморе!

Она посмотрела так, будто прошила его насквозь: — Всё сводится к победе? Доказать, что ты прав, а остальные — нет? Это и есть главное?

— Моя честность и есть главное.

— Правда? Больше ничего?

— Без честности — ничего не останется.

— То есть, кроме честности тебя ничего не интересует.

— И это что, к чёрту, значит?

— Твоя честность детектива. Точка.

— Я такой, какой я есть. А ты никогда не хотела, чтобы я был другим.

Она раскрыла рот, будто собираясь ответить, но тотчас сжала губы.

Он позволил гневу унести себя: — Наш брак всегда держался на твоей надежде, что я вдруг стану другим. Хотел бы я знать всю историю с Эммой — раньше. Ты была готова уйти от меня из-за того, какой я есть, потому что я относился к работе всерьёз; она как-то тебя уговорила остаться. Ты осталась — но с оговорками. Ждала чудесного превращения. Ждала, что я стану кем-то ещё, кем угодно, только не детективом. Что ж, я таков, каков есть, и если тебе это не нужно — какого дьявола я здесь делаю, верно?

Мадлен посмотрела на него с убийственной холодностью: — Твоя жизнь. Твой выбор.

Ночью он практически не сомкнул глаз в кабинете. Луна пряталась за уносимыми ветром облаками холодного фронта; ветер усиливался, гудел в дымоходе в другом конце дома.

В злости и подавленности он впервые увидел реальность их брака — на самом краю. Нет, не пропасти: это звучало бы слишком романтично, драматично, с падением с огромной высоты. На краю чего?

На грани распада. Похоже, это ближе к истине. Растворения в ледяном воздухе реальности. Надёжность и постоянство — «в горе и в радости, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит» — были иллюзией. Всегда были. И даже не общей — его личной. Теперь он понимал: для Мадлен всё было условно. Быть детективом было терпимо, пока он не слишком детектив; пока есть границы; пока она может верить, что однажды он откажется от своего ремесла и станет кем-то другим.

С тошнотворным потрясением он осознал: больше двадцати пяти лет их держали переплетённые фантазии — её: что он когда-то станет тем, кем она хочет его видеть; его: что в основе союза есть нечто нерушимое, сильнее различий, нежное, доброе, вечное. Теперь ясно: все это было лишь пустой мечтой.

Мрачные мысли крутились по кругу всю ночь — их подпитывали вой ветра и головная боль, что нарастала с каждым часом.

Где-то между рассветом и восходом, полуразбитый и полусонный, он начал видеть сон. Он — на горе Блэкмор, в своём Outback. За лобовым стеклом летит снег. Рядом маячит красный эвакуатор. Его сносит с дороги. Удар. Грузовик встаёт поперёк. Сонни Лерман распахивает пассажирскую дверь, выходит, смеётся ему в лицо. И вот уже Гурни стоит в стороне от самого себя, видит, как он поднимает пистолет. Стреляет. Раз — и ещё. Лермана отбрасывает на кабину. Он видит, как сам выходит из машины, подходит к грузовику, заглядывает внутрь. Кровь сочится из уголка рта Лермана, из глаз, из ушей. Но это не Лерман. Он наклоняется ближе. Это Джек Хардвик.

Гурни подскочил и очнулся. Озирая кабинет, вылавливал реальность места, реальность момента. Кое-как поднялся с дивана, взял телефон и позвонил в больницу.

Состояние Хардвика без изменений.

Он принялся ходить взад-вперёд, разминая руки, ноги, поясницу, растирая лицо холодными пальцами, стараясь вытеснить сон. Душ мог бы помочь.

Чтобы не сталкиваться с Мадлен, он пошёл в маленькую ванную наверху. Вытираясь, глянул в зеркало над раковиной — поражён: осунувшееся лицо, тревожные глаза, незнакомец. Повесил полотенце и вернулся в кабинет.

Позже утром Мадлен ушла в клинику молча — будто его не существовало.

Час за часом оформлялось решение уйти.

Оставаться в доме с Мадлен было невыносимо. К тому же его повышение в статусе «разыскиваемого» у Страйкер означало усиление полицейского контроля дома и окрестностей — с возможным обнаружением его тайной стоянки.

Ему нужно было, куда уехать.

Он подумал о месте, почти идеальном.

Позвонил Эмме Мартин, спросил, может ли пожить в домике Зико Слэйда.

Она, помедлив, согласилась.

Решение принято, намечено относительно безопасное направление — и, странным образом, сама острота переезда чуть притупилась. Более того, к моменту, когда спустя три дня он наконец двинулся к домику, в его мотивации всё больше преобладали комфорт и безопасность этого убежища по сравнению с неудобством и уязвимостью лагеря на вершине.

К тому же присутствие Мадлен в новых, странных обстоятельствах дезориентировало. Она — по крайней мере в его сознании — стала другим человеком: незнакомкой, лишь похожей на ту, которую он когда-то знал. Из-за этого сам дом казался чужим — будто он смотрит на что-то знакомое через стёкла, слегка искажающие расположение вещей.

Одним из последних дел перед отъездом было установить на телефон Мадлен приложение для связи с камерами на участке. Объясняя, как всё работает и по каким сигналам понятно, какая камера сработала, он видел: она слушает безучастно, словно он — обезличенный голос из видеоинструкции.

Под вечер холодного дня, после трёх часов в пути, он свернул на обсаженную соснами частную дорогу к домику Слэйда. Температура падала, адирондакский ветер пробирал до костей, тсуги вокруг домика шипели и гнулись.

Вальдес вышел навстречу. Единственной уступкой морозу была шерстяная ушанка. Улыбка — приглушённая печалью в глазах. Он выглядел значительно старше, чем в их прошлую встречу. Они пожали руки; Гурни выразил соболезнования по поводу смерти Зико. Вальдес кивнул, провёл его на крыльцо и в гостиную. В камине из камня, уходящем под потолок, только что развели огонь.

— Помню, вы любите крепкий кофе, — сказал Вальдес со странным акцентом, будто из нескольких мест одновременно. — Я тоже. Садитесь, устраивайтесь, а я поставлю.

Пить кофе ему сейчас не хотелось, но отказываться от жеста гостеприимства он не стал. Когда Вальдес вышел, он подошёл ближе к огню. Теннисные кубки Слэйда всё ещё стояли на каминной полке, отливая янтарём; казалось, их недавно начистили. Остальной просторный зал был каким-то более пыльным не ухоженным, чем он запомнил в свой первый визит.

Старинные сосновые панели, широкие доски пола, рустикальные балки и гравюры с фазанами и вальдшнепами — всё это создавало атмосферу богатого охотничьего убежища и напоминало, что по завещанию Слэйда Вальдес действительно стал крайне обеспеченным.

— Итак, — вернулся Вальдес с двумя кружками чёрного кофе, — что вы намерены делать?

— Простите?

Вальдес протянул кружку, пригласил жестом в одно из кожаных кресел у огня, сел напротив: — Эмма считает, что расследование убийства Лермана утратило смысл. И хотя она уверена, что Зико убили, по её словам, охота на убийцу — пустая трата времени. Она говорит, что правосудие для мёртвых — не важно. Вы в это верите?

— Верю, что она в это верит.

— Но вы всё ещё ищете истину?

— Да.

Вальдес сделал глоток, задумчиво глядя в пламя: — Может, Эмма права. Может, я заражён этим желанием. И если так — пусть. Если Зико убили, убийца должен быть убит. Это месть или справедливость? Не знаю. И всё равно, как это назвать. Зико был моим отцом. Сын обязан ответить за убийство отца.

Гурни промолчал.

Вальдес всё ещё смотрел в огонь: — Вы считаете, что Лермана год назад и Зико сейчас убил один человек?

— Думаю, оба убийства организовал один и тот же.

Долгая пауза; затем Вальдес отвёл взгляд от огня и встретил взгляд Гурни: — Я открыл вам своё сердце. А как насчёт вашего?

— Вы о том, почему я всё ещё в деле Лермана?

— Да.

— Потому что официальная версия нелепа. И потому что все пытаются меня остановить. «Хорошие парни» хотят меня посадить, а «плохие» — не исключено, попытаются меня убрать.

На суровом лице Вальдеса скользнула улыбка: — Вам не по вкусу, когда вас останавливают?

— Это заставляет думать, что у них есть, что скрывать.

— Что успели накопать?

— Пока ничего, что бы сняло вину с Зико. Но я близко, и противник начинает нервничать. Значит, у меня мало времени, чтобы вытащить правду на свет.

Вальдес снова уставился в огонь: — Это вскрытие правды… это ваш мотив?

— Это моя цель.

— Есть разница?

— Цель — то, чего я хочу, в чём уверен всегда. Мотив — почему я этого хочу; в этом я никогда не уверен до конца.

— Значит, разум нас обманывает?

— Да.

Вальдес ещё раз пригубил, поставил кружку на подлокотник, мягко спросил: — Занести ваши сумки из машины?

На ужин Вальдес приготовил рагу — свинина кубиками, сосиски, морковь, белая фасоль. Они ели в столовой — уменьшенной копии гостиной, со своим камином.

После ужина Вальдес проводил Гурни наверх, в спальню, куда они принесли вещи. Показал ближайшую ванную, заметил про запасное одеяло в шкафу.

Как только Вальдес спустился, Гурни отстегнул «Глок» из плечевой кобуры и положил на тумбочку. Туда же — телефон. Снял обувь, ослабил ремень, выключил лампу, распластался на массивной кровати с балдахином.

Измождение и пульсирующая боль в черепе затянули его в кошмарное межсостояние — ни сна, ни бодрствования. Любую мысль преследовал образ кровоточащих глаз Шарлин Веско. Обычно ему помогала практическая сосредоточенность: он поднялся, достал ноутбук. Подключился к интернету по Wi‑Fi, нашёл контакты судебно-медицинского бюро округа Олбани, под чьей юрисдикцией Гарвилл, и начал писать письмо о смерти Шарлин.

Он ограничился пятью короткими тезисами: вероятная причина смерти — тяжёлая передозировка антикоагулянта; вероятнее, введённого другим лицом; намерение — убийство; возможный антикоагулянт — змеиный яд, содержащий гепарин; вероятный путь — подкожное введение или укусы живой змеи.

Первые три пункта, по его расчёту, очевидны любому компетентному эксперту. Он и упомянул их, чтобы провести правдоподобную нить к пунктам четыре и пять — в надежде, что этим заинтересуются. Змеи могли и не оказаться окончательным ключом, но… а вдруг.

Он перечитал и нажал «Отправить». Слегка прояснившись, он разделся до шорт и футболки, лёг и, расслабившись, провалился в на редкость нормальный сон.

С рассветом его выдернул из сна резкий треск, сопровождаемый свистящими порывами ветра. Он выбрался из-под тёплого одеяла, подошёл к окну. Толстая обледеневшая ветвь ближайшей тсуги свисала, как наполовину отрубленная рука.

На телефоне — без одной минуты восемь. Он почистил зубы, принял душ, надел джинсы на фланели и тёплый свитер — компенсировать утреннюю прохладу.

Прежде чем спуститься, заглянул в спальню Слэйда — последняя дверь в коридоре, как он запомнил. Включил свет. Комната — точь-в-точь как прежде: как и трофеи на каминной полке, содержалась безупречно. Он выключил свет и пошёл вниз, ожидая застать Вальдеса у очага или за завтраком. Но нашёл на обеденном столе лишь записку:

«Надеюсь, вы хорошо выспались. В холодильнике много еды. Отопление автоматически повышает температуру после 8:00. Сожалею, что уезжаю — дела. Постараюсь вернуться завтра утром. Чувствуйте себя как дома. Зико хотел бы этого».

Подписи не было. Ни телефона. Ни способа связи.

Позавтракав яичницей, тостами и кофе, Гурни устроился в кресле у камина со второй чашкой кофе.

Исчезновение Вальдеса и туманная причина казались странными, но не тягостными. Это давало свободу — хотя бы для того, чтобы без помех покопаться в головоломке там, где всё началось. И подумать о загадке самого Вальдеса.

Возможно, ошибкой было принимать Вальдеса за верного ученика Слэйда. Возможен ли иной сценарий: Слэйд стал жертвой Вальдеса?

Шансы на это невелики, но гипотеза интригует. Она могла бы объяснить одно из противоречий — разлад между дневниковыми описаниями трёх звонков и утверждением Слэйда, что он их не получал. Допустим, Вальдес принял звонки, выдав себя за Слэйда. Далее — предположим, когда Лерман пришёл брать деньги, именно Вальдес его убил и подбросил улики против Слэйда.

Такой ход убирал бы острое противоречие, но порождал новые вопросы. Знал ли Вальдес, что он — бенефициар завещания Слэйда? Если да, каким образом обвинение Слэйда в убийстве приближало наследство? Почему он вообще отвечал на его телефон те три раза? Каков мотив маскироваться под Слэйда?

Первые искры восторга от этой догадки начали гаснуть. Однако даже если Лермана убил не он, возможную роль Вальдеса в убийстве Слэйда в тюрьме списывать рано.

Трудно представить Эмму Мартин циничной кукловодицей, хладнокровно нацеленной на миллионы Слэйда, — но вот Вальдеса таким вообразить возможно. Он представлялся смиренным, ступившим на тропу святости в духе Слэйда. Но кто он на самом деле? Откуда пришёл? Насколько прочны его корни?

Если Эмма права насчёт «самоубийства» как маскировки убийства и если за ним стоял Вальдес, значит, внутри тюрьмы у него был как минимум один сообщник — не просто знакомый криминал, а хладнокровный исполнитель под личным контролем. Вероятность этого зависела от фактов из прошлой жизни Вальдеса, которых Гурни не знал. Несомненно одно: если за петлёй Слэйда стоит этот внешне смиренный человек, то он — один из самых пугающих социопатов, с какими сталкивался Гурни.

Дальше — нападение на Блэкмор, убийство Сонни Лермана, чудовищная расправа со Шарлин Веско. Возможно ли, что за всем — Иэн Вальдес?

Если не он — то кто? Кто паук в центре паутины? Кто верховный диспетчер — тот, кто отдаёт остальным игрокам приказы, тот, кто знает, зачем Лерману отрезали голову и пальцы, в чём тайна Слэйда, почему нужно было убить Слэйда, Сонни и Шарлин?

Фраза, с которой началась эта цепочка — «кто имел власть приказывать другим» — отозвалась слабым эхом памяти. Он напрягся — и вспомнил.

Он позвонил Маркусу Торну.

Тот ответил сразу, голос деловой, но с живинкой любопытства.

— Удивлён слышать тебя снова. Эмма говорила, что смерть Слэйда положила конец её крестовому походу.

— Её — да, не моему. Хочу спросить кое о чём, что ты рассказывал.

— Быстрее.

— Ты говорил историю о курьере с драгоценностями, которому позарез нужны были деньги, чтобы выручить сына, и он захотел провернуть ограбление.

— Не просто захотел — провернул.

— Помню, ты приводил это, чтобы показать, насколько важна эмоция присяжных к подсудимому.

— Именно, — голос Торна стал теплее.

Гурни не особенно занимала эмоциональная основа вердиктов, но он знал Торна — если затронуть близкую ему тему, тот разговорится охотнее.

— Мне было интересно, — сказал Гурни тоном увлечённого ученика, — не мог бы ты рассказать эту историю ещё раз?

— Времени в обрез, но… ладно, кратко. Крупное вооружённое ограбление с убийством. Казалось, у обвинения железобетон. Курьера, перевозящего драгоценности, тормозят на парковке, отбирают кейс с изумрудами на три миллиона. Его бьют по лицу, парковщика — в упор. Банда уходит с камнями. Потом курьер опознаёт водителя, который, мол, следил за ним несколько дней. Даёт копам фотографию, якобы снятую на улице. Называет номер машины, на которой сбежали нападавшие. Номер зарегистрирован — на адрес местного проходимца, замазанного во всяких грязных делах, самое «приятное» из которых — торговля дорогими украшениями. Алиби дырявое, а водитель, которого опознал курьер… оказался правой рукой моего клиента. Я тогда защищал этого самого проходимца. Прокурор предложил приемлемую сделку, и, учитывая массив улик, мерзкую репутацию клиента и реальный риск вердикта по убийству парковщика, я советовал соглашаться. Он отказался. Уверял, что его подставил конкурент по бизнесу — некто Джимми Пескин. Дал мне карт-бланш — докопаться до истины. Что я и сделал.

Этот отрезок Торн любил; удовольствие оживило его речь. Суть началась с сына курьера. Парня приняла на работу ведущая лос-анджелесская фирма. Но — главное НО — у него были проблемы с азартом, кокаином и девицами. Долги по ставкам перед мафиози — огромные, требование оплатить немедля, иначе в Сети всплывут фотографии, губительные для карьеры. Парень идёт к отцу. Отец, отчаявшись, обращается к человеку, чья уличная репутация намекала на готовность… к «сделке». Этим был Джимми Пескин, главный конкурент моего клиента. Отец предложил Пескину ограбление с делёжкой пополам — при условии, что он даст полиции ложные улики против моего клиента: левую «идентификацию» водителя, фальшивый номер, описание машины, басню о слежке и т. п. В итоге? В нашей версии для суда оказалось достаточно материала о Пескине, чтобы создать хрестоматийный кейс разумного сомнения. Репортёры посчитали нашу историю убедительнее прокурорской. Один обозреватель окрестил её «капканом» для обвинения Джимми Пескина. Но, как я говорил, присяжные признали моего клиента виновным по всем пунктам, включая убийство парковщика. Потому что лучшая защита бессильна, если присяжным твой подзащитный кажется подлецом.

Гурни помолчал: — Значит, Пескин согласился провернуть ограбление и отдать курьеру половину — при условии, что тот даёт полиции поддельный набор «фактов» против твоего клиента?

— Ровно так мы и описали заговор-подставу. Но присяжные не купились — потому что Пескин им казался симпатичнее моего. Где-то выигрываешь, где-то проигрываешь, и не всегда по разумным причинам. Это факт уголовной системы. И жизни тоже. Мне пора, Гурни. Клиента нельзя заставлять ждать.

Гурни откинулся в кресле, глядя на потухшие угли. Он думал о сути — о сделке, заключённой Пескином с отчаявшимся курьером. По сути: я инсценирую то, что тебе нужно, если ты скажешь полиции то, что нужно мне.

Курьер получил деньги для сына — ценой ложных показаний, чужого приговора за убийство и смерти парковщика.

Я сделаю, что ты хочешь, если ты скажешь то, что хочу я.

Он задумался: не лежит ли эта простая «услуга за услугу» в основе происходившего? Что именно было сделано и что было озвучено взамен — ещё предстояло определить, но каркас казался верным.

Чем дальше он думал, тем сильнее верил, что центром истории была сделка. Сделка, стоившая шести жизней: Ленни и Сонни Лерман, Зико Слэйд, Бруно Ланка, Доминик Веско, Шарлин Веско. Его передёрнуло при мысли, что Джек Хардвик может стать седьмым.

Мысль о возможной утрате Хардвика вывела и к другой, не менее мрачной теме — его расставанию с Мадлен.

Его уход был не истерикой, а будто неизбежным следствием врождённой трещины в их браке. Но это было лишь ощущение. Рационально размышлять об этом сейчас он не мог. Убедил себя, что времени на ясность у него впереди достаточно. Если, конечно, ясность ему в самом деле нужна.

Сейчас он охотно думал о чём угодно — обезглавливание Ленни Лермана, кровавая смерть Шарлин Веско — только не о явном распаде брака.

Поднявшись за блокнотом и выпив на кухне третью чашку кофе, он сел за обеденный стол и начал составлять список — из фактов и догадок — надеясь, что из них сложится новая гипотеза.

Его тревожило, что он снова ищет утешения в списках — сомнительной замене разговора с умным скептиком. Но другого инструмента у него не было. Для живости записей он выбрал настоящее время.

— У Ленни Лермана возникают проблемы с сыном, и он надеется решить их деньгами.

— Он узнаёт, что смертельно болен.

— Кто-то из знакомых рассказывает ему тёмную тайну прошлого Зико Слэйда.

— Ему уже нечего терять, и он видит шанс в вымогательстве.

— Он (как курьер из истории Торна) обращается к потенциальному партнёру.

— Потенциальный партнёр соглашается помочь, но при условии.

— Ленни, подобно курьеру, должен сделать определённые заявления, вредные для третьего.

— Когда план вымогательства достигает апогея, что-то идёт не так — и Ленни убивают.

— Ленни отрезают голову и пальцы.

— Бруно Ланка приводит полицию к изувеченному телу.

— Слэйда арестовывают, судят и выносят обвинительный приговор — на основании вещественных улик и дневника Ленни.

Список породил больше вопросов, чем ответов.

Может, партнёром Ленни был тот самый гангстер, маячивший на задворках семьи Лерман? Какую «услугу» он мог потребовать за «услугу»? Возможно, чтобы Ленни в дневнике записал некие угрожающие звонки, которых он на самом деле не делал? Но если звонков не было — или если вообще не было шантажа как такового — зачем Ленни нужен партнёр?

Мысль о том, что дневник мог быть дезинформацией, показалась Гурни плодотворной отправной точкой. Так как дневник — это приватные записи мыслей и действий Лермана, с откровенным описанием преступных намерений, его достоверность никто серьёзно не ставил под сомнение. Подтвердили только подлинность почерка. Но что, если часть записей — ложь?

Мысли прервала вспышка света на периферии зрения. Он подошёл к окну столовой, смотрящему на узкую поляну и дальше — в лес. Минуту он смотрел — ничего не увидел и не услышал.

Возвращаясь к столу, краем глаза снова уловил короткий, как укол, блик. Чужой с фонарём? Или это шалит зрительный нерв после сотрясения? На этот раз он смотрел с четверть часа, но вспышек больше не было.

Странность происшествия его нервировала, оживив в памяти первый странный эпизод в этом доме — обезглавленного кролика в машине. Оба случая — когда Вальдес отсутствовал, якобы по делам. Он почувствовал, как подкрадываются параноидальные домыслы, и понял: надо себя унять.

Хотя он представил, как Эмма Мартин стала бы его успокаивать относительно Вальдеса, он всё равно решил ей позвонить. Ещё одно напоминание, как не хватает ему воинственной трезвости Хардвика, когда воображение выходит из-под контроля.

— Привет, Дэвид. Ты вовремя.

— Простите?

— Маркус Торн только что рассказал о вашем разговоре. У него впечатление, что ты нащупал что-то важное. Я подумала, что скоро услышу тебя.

— Он рассказал историю о курьере?

— Да. Но не понимает, какое отношение это имеет к нашему делу. И я тоже.

— Я не утверждаю, что это идеальный шаблон. Однако… — Гурни изложил версию: Лерман мог обратиться к кому-то за помощью в заговоре против Слэйда, а тот затем использовал Лермана, как Пескин — курьера, чтобы подставить конкурента.

— Вы хотите сказать, что этот человек убил Ленни, специально подставляя Зико?

— Говорю, что такой сценарий согласуется с произошедшим.

— Намекаете, что это был конкурент Зико?

— Вполне возможно.

— Конкурент в каком бизнесе?

— Я думал. Ответ тебя вряд ли обрадует.

— Не заботься о моём настроении.

— В голову приходит один бизнес. Большие деньги. Люди, готовые убивать. Бизнес, в котором Слэйд был замешан.

Её мягкий голос стал твёрже: — Наркоторговля — часть прошлого Зико. Та дверь закрыта.

— А если нет?

— Или кто-то из нас спит, и этой беседы нет. Возможно многое — слишком абсурдное, чтобы озвучивать.

— Хорошо, вычеркнем наркотики и шагнём назад. Если целью убийства Лермана была подстава Слэйда — что сегодня кажется вероятнее, чем обратное, — значит, на кону стояло нечто крупное, оправдывающее такие планы и риски. Обычно это деньги, власть, месть — или всё вместе.

— Понимаю. Но если цель подставщика — отправить Зико за решётку, зачем было убивать его?

— Первая догадка: чтобы предотвратить освобождение, если приговор отменят. Либо тюремный срок не достиг нужной цели, и «самоубийство» — запасной план.

Повисла тишина.

Гурни сменил тему: — Я подумал о Иэне. Учитывая его близость к Зико, он может быть в опасности.

— Он это понимает.

— И, кажется, не тревожится.

— Он не тревожится.

— Тебе его спокойствие не кажется… подозрительным?

— Нет.

— Ты ему доверяешь безусловно?

— Похоже, да.

— По опыту скажу: следи за деньгами. Многомиллионное наследство Иэна — весомый мотив. — Он умолчал, что тот же мотив применим к Эмме.

Она усмехнулась: — Ты правда видишь в Иэне всесильного криминального бонзу, способного добраться до тюрьмы строгого режима и «казнить» кого-то?

— Большие деньги покупают большое влияние. Кстати, о деньгах Иэна — знаешь, как он распорядится наследством?

— Планирует раздать.

— Щедро звучит.

— Он боится иметь больше, чем нужно. Считает богатство разновидностью яда.

— Ты ему веришь?

— Да.

— Ты слишком веришь бывшему наркоману.

— Он уже не тот.

— Знаешь, не все «обращения» таковы, какими кажутся.

Она рассмеялась: — Разумеется, нет. Большинство — липкая праведность. Размахивание Библией ради эго и выгоды. Правда в том, что самые глубокие обращения — самые тихие. Они происходят, когда видишь нечто, чего прежде не видел — глубоко личную истину. Результат — новая кротость, ценность жизни, важность служения. Это больше про слушание, чем про проповедь.

— И ты думаешь, это про Иэна?

— Да.

Её уверенность делала дальнейшие вопросы бессмысленными.

Он поблагодарил и закончил разговор.

Чётких выводов он не получил — разве что то, что Эмма Мартин значительно увереннее его в святости Иэна Вальдеса.

Сидя за обеденным столом и перебирая в голове телефонный разговор с Эммой, он вдруг ощутил, как его накрывает волна тревоги. Подойдя к окну с видом на лесной массив, он снова уловил — или решил, что уловил — всполохи света между деревьями. Он подождал несколько минут, ничего необычного больше не увидел, но чувство беспокойства лишь усилилось.

Он поднялся наверх, достал из спальни кобуру с «Глоком», пристегнул её, зарядил запасной магазин и сунул магазин в карман. Встрече с неизвестным врагом это придавало лишь призрачную уверенность, но что-то — лучше, чем ничего.

Окна на первом этаже оставались без штор и жалюзи, — эта открытость создавалась ощущение уязвимости, от которого ему было не по себе. Он перерыл шкафы в поисках чего-нибудь подходящего, нашёл скатерти и повесил их на окна в гостиной и столовой, прикрепив край над рамами к стене клейкой лентой, добытой в ящике кухонного инвентаря.

Вид «зашторенных» окон вызвал в памяти детство — как он строил крепость из карточного столика, накидывал сверху одеяло, забирался внутрь и сидел в тихом полумраке, уносясь в придуманные миры, где крепость становилась пещерой, шалашом или лодкой, и он уплывал далеко от дома — свободный отправиться в любое приключение, какое только придёт в голову. Под тем столом, под тем одеялом, в той лодке или крепости не было ни страха, ни родительских ссор — только свобода и будущее.

Пронзительный свист ветра в дымоходе выдернул его в настоящее. А вместе с настоящим пришло и новое, более острое осознание шаткости его положения, одиночества — и мысль о Хардвике, подключённом к аппаратам жизнеобеспечения.

Он взял телефон и позвонил в больницу.

Никаких изменений. Состояние критическое. Показатели нестабильны. Голос медсестры — лаконичный, настороженный. И понятно почему: этот пациент оказался в эпицентре истории с двумя смертями от огнестрельного оружия.

Гурни ходил из комнаты в комнату, поднимался и спускался по лестнице, проверяя замки на дверях и окнах. Он разжёг огонь в камине и попытался расслабиться. Потом прошёл на кухню, сварил кофе. Поймал себя на том, что ждёт Иэна, — когда он вернётся? Но куда важнее было другое: насколько он может полагаться на мнение Эммы об этом загадочном юноше?

Мысли прервал звонок. На экране — Э. Лерман.

— Привет, Эдриен, я просто…

Она перебила его — и слова полились потоком:

— Они эксгумировали тело отца! Для повторного вскрытия! Как они могли сделать это без моего разрешения? Они вообще мне ничего не сказали — до сих пор! — а дело уже сделано! Что, чёрт возьми, происходит?

— Когда вы говорите «они» эксгумировали тело Ленни, кого именно вы имеете в виду?

— Патологоанатом. Тот самый, что был на процессе Слейда. Мне позвонила какая-то женщина из его офиса. «Из вежливости», сказала она. Будто у меня вовсе нет права голоса, будто он мне не отец. И, разумеется, всё уже произошло — постфактум! Они отправили людей на кладбище, вырыли могилу, патологоанатом сделал вскрытие. Женщина говорила любезно, но это та ужасная любезность, которая ничего не значит. Вы что-нибудь об этом знали?

— В уголовных делах окружной судебно-медицинский эксперт вправе выдать предписание и провести вскрытие — включая повторное — без согласия третьих лиц. Это может происходить, если появились новые данные, либо если есть разумное основание полагать, что вскрытие даст доказательства, способные повлиять на исход дела.

— Значит ли это, что в деле о смерти отца всплыло что-то новое?

— Я бы не удивился. Помните, я говорил, что изучал GPS-журналы его поездок за последние недели жизни? Выходит, часть поездок могла быть связана с медучреждениями. Собственно, я поделился этим с доктором Лёффлером — счёл это само собой разумеющимся, — но меня всё-таки ошарашило, что он никому из нас ничего не сказал. Сотрудница, которая вам звонила из его офиса, сообщила хоть что-то о результатах вскрытия?

— Нет. Совершенно ничего. Я спросила — она ответила, что информация передана в окружную прокуратуру, и мне следует обращаться туда. Но у меня чувство, что никто ничего мне не скажет!

— Общение с этими людьми может сводить с ума. Я выясню всё, что смогу, Эдриен, и свяжусь с тобой.

Гурни не питал иллюзий, будто только одной его подсказки Лёффлеру хватит, чтобы тот поделился результатами. Пришлось прибегнуть к уловке.

Он отключил определитель и позвонил в офис Лёффлера.

— Судебно-медицинская экспертиза. Могу я вам помочь? — откликнулся спокойный женский голос.

Гурни заговорил тоном человека при исполнении важного задания:

— Это Джим Холланд из газеты «North Country Star». Мы готовим материал и хотели бы получить комментарий доктора Лёффлера по одному ключевому факту, который включаем в статью.

— Повторите, пожалуйста, ещё раз ваше имя?

— Джим Холланд, как «Нидерланды». Я помощник главного редактора в Star. Я уже связывался с вашим офисом.

— Одну минуту.

Минуту спустя щёлкнул электронный переключатель. Звонок пошёл вновь — трубку сняли.

— Доктор Лёффлер. Слушаю.

— Джим Холланд, «North Country Star». У нас сведения по Ленни Лерману, жертве убийства. Согласно нашему источнику, у него была запущенная форма рака мозга. Не могли бы вы подтвердить — хотя бы основные медицинские данные?

— Результаты вскрытия будут опубликованы в установленном порядке.

— Благодарю, доктор. А пока, будьте добры, подтвердите то, что уже имеется у нас на руках.

Лёффлер промолчал, и Гурни воспринял паузу как приглашение продолжить:

— Источник сообщает: рак был на поздней, терминальной стадии. Можем ли мы описывать это так, не рискуя ошибиться?

— Думаю, да.

— Нам бы не хотелось допускать постыдных медицинских промахов. Источник назвал тип рака «особо агрессивной менингиомой». Это допустимо к публикации?

— Нет, если вам небезразлична точность.

— «The North Country Star» очень заботится о точности, доктор. Как и я. Именно поэтому я рассчитывал, что вы направите нас по верной дорожке.

Лёффлер устало вздохнул — как профессор, разговаривающий с назойливым студентом.

— Неоперабельная глиобластома последней стадии, — произнёс он и оборвал связь.

Гурни не удивился диагнозу. Но подтверждение догадки придало столь необходимую уверенность его гипотезе.

Расположение опухоли у Лермана наводило на возможную связь с обезглавливанием. Знал ли убийца о его неизлечимом состоянии и пытался скрыть это от полиции? Если да — зачем? И как ампутации пальцев вписывались в этот замысел сокрытия?

Когда он уже собирался отставить последний вопрос, в голову пришла другая версия: пальцы могли отрезать, чтобы породить именно такое впечатление — затянуть опознание тела. Это впечатление, по сути, исключило для полиции Рекстона и Кэм Страйкер иные, более верные причины обезглавливания.

Гурни ощутил под ногами твёрдую почву — и это породило жажду дальнейшего продвижения, а вместе с тем более опасную жажду — жажду конфронтации.

Размышления о природе преступления были необходимы, но в ходе любого расследования наступает момент, когда дальнейший прогресс упирается в необходимость установить личность главного подозреваемого. Порой единственный путь узнать, кто он, — спровоцировать его на ошибку.

Обдумывая, как надавить на неуловимую цель, он пришёл к выводу: RAM-TV, точнее программа «Спорные перспективы», — лучшая площадка. Их философия провокационных инсинуаций создаёт нужную атмосферу для задуманного, да и возражать против подачи догадок как фактов они, конечно, не станут.

Он нашёл мобильный Сэм Смоллетт и набрал.

Она, кажется, удивилась звонку — но безусловно заинтересовалась.

Он описал предполагаемое интервью, акцентируя сенсационные детали того, чем хочет поделиться с аудиторией RAM, и потенциал вытащить убийцу на свет — заслугу, которую RAM сможет приписать себе.

— Фантастика, Дэвид! Прекрасный контрапункт нашему свежему интервью с Кэмом Страйкером. По её словам, вы — человек, за которым охотятся. — Смоллетт произнесла это так, словно речь шла о самом желанном товаре на свете. — Упомянем, что вы выходите в эфир из неизвестного места. Чудесный приём «плаща и кинжала». Окружной прокурор против детектива-самозванца. Мне нравится!

— Звучит заманчиво, Сэм.

— Отлично! Поехали!

— Сейчас?

— Разумеется! Я подключу вас по Zoom. Операционную часть беру на себя. Всё запишу, потом подредактирую свои вопросы, и сегодня вечером Тарла с Джорданом зададут их в студии — ваши ответы прозвучат как в прямом эфире.

— Это законно?

— «Законно?» — она произнесла слово так, будто это отголосок мёртвого языка. — Пускай юристы озаботятся. Но важнее другое — есть ли у вас чёрная рубашка, чёрный свитер, что-то в этом духе?

— Возможно, чёрная футболка. Зачем?

— Чёрный говорит о жёсткости, о серьёзности. Уличная серьёзность. У вас есть тату на шее или предплечье?

— Нет.

— Жаль. Дайте вашу почту — пришлю ссылку на Zoom. Идите, надевайте футболку.

Через пять минут, сменив фланель на чёрную футболку, он сидел за обеденным столом перед ноутбуком — на экране резкие черты женского лица с каштановой стрижкой. Его собственная улыбка была улыбкой голодного предвкушения, а не дружелюбия.

— Прекрасно выглядишь, Дэвид. Готов?

— Да.

— Сохраняй эту суровую нотку. Всё идеально. Итак, начинаем.

Она выдержала паузу — и затем заговорила драматичным голосом ведущей:

— Добрый вечер! Сегодняшний выпуск «Спорных перспектив» открывает сенсационное интервью с бывшим детективом нью-йоркской полиции Дэйвом Гурни. Гурни объявил войну не только официальной версии убийства Слейда, но и самому окружному прокурору Кэм Страйкер, который в нашем последнем интервью назвал его «разыскиваемым». Перейдём сразу к делу! Детектив Гурни, добро пожаловать в «Спорные перспективы».

— Спасибо.

— Вы ясно дали понять, что не доверяете расследованию окружного прокурора по делу об убийстве Ленни Лермана и ведёте собственное. Что вам удалось выяснить?

— Пока — четыре ключевых положения. Первое: у Лермана была неоперабельная опухоль мозга, жить оставалось меньше месяца — а это открывает другие интерпретации. Второе: записи его дневника, которые прокурор принял как данность, могли быть сознательно ложными. Третье: прокурор, похоже, упорно сводит смерть Зико Слейда в тюрьме к самоубийству, хотя ближайшие к нему люди настаивают на убийстве. Четвёртое: первоначальная следственная группа по делу Лермана допускала ошибки раз за разом. Они не оценили значение обезглавливания; использовали ненадёжный дневник как мотив для Слейда; закрыли глаза на признаки сокрытия — например, на настойчивые попытки перекрыть мне кислород в моём собственном расследовании.

— Вау! Серьёзное обвинение правоохранительной системе! Но почему, по-вашему, они так цепляются за теорию, которая, как вы утверждаете, столь непрочно стоит?

— Некомпетентность. Амбиции. Отчаяние.

— Отчаяние?

— Отчаянный страх, что их ошибки вскроются. Ошибки — плохие ступеньки для карьерного роста.

— Хорошо, детектив Гурни, заключительный вопрос. Насколько вы близки к тому, чтобы назвать личность преступного гения, который за всем этим стоит?

— Очень близко. Но «преступный гений» — определение неточное.

— Тогда как?

— Жалкий психопат-убийца, которому скоро придёт конец.

Гурни убеждал себя, что его слова — лишь тактический залп, рассчитанный на то, чтобы сорвать преступника с места и вынудить к саморазоблачению. Но верил он в это не до конца. Слишком много адреналина, слишком сильна была иллюзия власти.

И всё же подход был оправдан. Подобные методы себя уже окупали. А сопутствующие им чувства — естественный спутник любой агрессивной инициативы. Он решил перестать прокручивать это в голове.

Гурни прошёл на кухню, сварил кофе. В поисках привычной «нормальности» вернул чашку на обеденный стол и снял импровизированные шторы с окон. Солнце стояло уже достаточно высоко, чтобы заливать комнату, избавляя от необходимости включать свет и превращать всё в аквариум.

Он уже поднёс чашку, чтобы сделать первый глоток, когда привычное ощущение спокойствия нарушило едва уловимое движение в лесу за поляной. Он поставил чашку, замер, всматриваясь в заросли тсуги. Снова лёгкое движение — как будто тень, чуточку темнее окружающих теней, мелькнула и пропала.

Он неспешно отодвинулся от стола, прошёл в гостиную, надел куртку — но перчатки не взял: без них «Глок» слушался лучше. С прошлой поездки он помнил: за кухней — короткий коридор к кладовой и задней двери, более безопасной, чем открытая входная. Он быстро выскользнул наружу, обошёл сарай для инструментов и углубился в лес туда, где заметил возможного незваного гостя.

В лесу было холодно и тихо. Тёмные массы вечнозелёных крон отсекали солнечный свет, который заливал поляну; под ногами хрустел и скользил лёд. Останавливаясь через каждые несколько метров, чтобы прислушаться, он понял: приближается к месту, где нашли Ленни Лермана.

Скоро он заметил исполинскую сосну — лесной ориентир временной могилы.

Держа «Глок» наготове, он двинулся вперёд.

Подойдя ближе, он увидел на ледяной корке могилы странные, крошечные выступы.

Ещё шаг, второй — и по спине побежали мурашки, когда он наконец понял, на что смотрит.

Десять пальцев, торчащие из земли, как застывшие когти.

Вернувшись в домик, Гурни направился в спальню, прихватив «Глок», телефон и ноутбук. При нормальном раскладе он позвонил бы в полицию Рекстона — или на ближайший пост полиции штата, — сообщил о находке и привёл их к месту, но сейчас всё было далеко не обычным. Стоило обозначить своё местоположение правоохранителям — его могли немедленно задержать по запросу Кэм Страйкер. Поскольку вариант с полицией отпадал, следующим логичным шагом был звонок Джеку Хардвику, но одна мысль об этом вызывала прилив вины и страха.

Он вспомнил утреннее интервью, которое дала Сэм Смолетт, задумался — не позвонить ли ей, не рассказать ли о своей гротескной находке, — но решил пока ничего не менять. Мысль об интервью напомнила ему: он собирался позвонить Мадлен и предупредить её о повышенном риске, который могли породить его словесные атаки на преступника.

Он боялся, что она не возьмёт трубку, — но она ответила.

— Это я, — сказал он; ласковая фамильярность прозвучала странно. — Хотел предупредить тебя кое о чём… точнее, просто предупредить.

Он умолк.

Она не ответила.

— Ты на связи?

— Да.

— Я пришёл к выводу, что есть только один способ покончить с этим делом, — выбить врага из зоны комфорта.

— Ты его опознал?

— Пока нет. Анонимность — часть его комфорта: дёргать за ниточки из тени, чувствовать себя сильным, держать всё под контролем. Поэтому я решил ударить по этой зоне комфорта — сильно, сокрушительно, — вызвать ярость и спровоцировать ошибки.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что я дал интервью телеканалу RAM, оно выйдет в эфир сегодня вечером. Это и есть тот удар. Реакция может оказаться взрывной. Предполагаю, она будет направлена на меня, но, возможно, тебе стоит попросить у полиции защиты.

Она промолчала.

Он добавил:

— Совать острую палку в медвежью берлогу — не мой любимый метод исследования, но иногда это единственный способ увидеть медведя.

— Ты хочешь сказать, — произнесла она после паузы, — что это единственный способ, который пришёл тебе в голову, и, раз уж твои мысли выше всех прочих, само собой следует, что твой путь — лучший. Ты никогда не задаёшься вопросом, есть ли смысл в твоей цели изначально и имеешь ли ты право подвергать других последствиям своих навязчивых идей.

Он прикусил губу, сдерживая желание оправдываться.

— Я позвонил не затем, чтобы спорить. Хотел лишь предупредить тебя о потенциальной опасности и предложить обратиться в департамент шерифа за временной защитой.

— Я ценю твою заботу, — ответила она.

Её ровный тон обесценил слова.

Спустя несколько секунд молчания она завершила разговор.

Он стоял неподвижно посреди спальни, ещё больше озадаченный когда-то близкими отношениями с этой женщиной. Были ли они действительно с ней — или с созданным им образом? Откуда взялся этот образ? Имел ли он опору в чём-то реальном? Или это было лишь иллюзией, вызванной его потребностью в ней? Неужели он, как в детстве, сидел в воображаемой лодке с воображаемым спутником?

Его мысли прервал звук приближающейся машины. Он поспешил по коридору в бывшую спальню Слейда, окна которой выходили на подъездную дорожку, и увидел, как к домику подъезжает белый пикап Вальдеса. Минутой позже хлопнула входная дверь, и шаги направились через гостиную к кухне. Он спустился и увидел Вальдеса, распаковывающего пакет из супермаркета.

— Прошу прощения за столь долгое отсутствие. Среди прочего — встреча с адвокатом. Забавная профессия. Всё — на бумаге, потому что с людьми слишком много хлопот. Столько выкручиваний, хватаний и лжи. Адвокаты, полиция, замки на дверях — всё это нужно по одной и той же причине.

Гурни неопределённо кивнул, выждал, пока Вальдес закончит убирать продукты, и лишь тогда сказал:

— Некоторое время назад произошло кое-что необычное.

Он подробно описал случившееся — от движения, которое заметил в лесу, до своей находки под гигантским болиголовом.

— Вы сообщили об этом?

— Пока нет. Мои отношения с правоохранительными органами сейчас… сложные.

— Вы уверены в том, что видели?

— Да.

— Вы были очень близко? Видели ясно? Не могло ли это быть чем-то иным?

— Никаких шансов.

— Как такое возможно?

— Похоже, тот, кто отрезал Лерману пальцы, их сохранил.

— Оставил — для этого? Чтобы воткнуть в землю? С какой целью?

— Ещё одна жуткая выходка, чтобы меня запугать?

— Вы уверены, что это адресовано вам, а не мне?

— Почти уверен.

— Но если бы вы случайно не заметили движения, вы бы не пошли туда. Что тогда?

— Подозреваю, были бы предприняты дополнительные усилия, чтобы привлечь моё внимание.

— Хм… Значит, тот, кто сохранил пальцы, знает, что вы здесь?

— Похоже.

— Возможно, он всё ещё в лесу?

— Понятия не имею.

— Я должен увидеть это сам.

— Как скажешь.

С «Глоком» в руке, снова выбрав задний ход, Гурни повёл его из домика в лес. Осторожно двигаясь по скользкой почве, молча вглядываясь по сторонам, он наконец приметил знакомую сосну, и они направились к месту, где обезглавили Лермана.

Чем ближе они подходили, тем больше Гурни терялся в догадках. В могиле не было ничего необычного. Никаких бугров. Ничего, торчащего из промёрзшей земли. Никаких пальцев, похожих на когти. Ничего.

Он недоверчиво всматривался в ледяную корку. Подошёл ближе, держа «Глок» в правой руке, а левой, подсветив телефоном, осматривал затенённую землю. Пусто. Даже малейших следов того, что ледяная корка была потревожена.

Пытаясь понять происходящее, он предположил, что пальцы, вероятно, были поставлены вертикально на поверхность, а не вдавлены в грунт, — так их можно было убрать, не оставив следов. Это означало, что кто-то наблюдал за ним, убедился, что он увидел, и тут же всё убрал. По крайней мере, так подсказывал рациональный ум. Но другой внутренний голос возражал.

Может, их изначально там и не было. Может, слишком сильный стресс и слишком мало сна — да ещё сотрясение мозга — дают о себе знать.

В такую версию он не хотел верить. Мало что пугало его сильнее, чем возможность галлюцинаций. Ошибочные показания очевидцев преступлений снова и снова доказывали: люди под стрессом часто видят — и могут подробно описать — то, чего не существует. Добавь к этому травматическое повреждение мозга — и одному Богу известно, насколько искажённым станет восприятие.

Вальдес опустил взгляд, не выказывая никакой реакции — если не считать того, что отсутствие выражения лица при столь странных обстоятельствах само по себе уже реакция.

Гурни указал на место, где, как он был уверен, видел пальцы.

— Они были вот там.

Он услышал в собственном голосе настойчивость — тревожную и хрупкую.

Остаток дня Гурни провёл в поисках улик, подтверждающих произошедшее. Рассматривая местность вокруг тсуги как место преступления, он двигался по спирали — медленно продвигаясь вокруг центральной точки по расширяющемуся кругу, а затем повторяя его, всё дальше и дальше заходя в окружающий лес.

Когда стемнело, всё, что он получил в результате своих усилий, — это больная лодыжка которую он подвернул на открытом корне дерева и фотографии нескольких участков с потревоженными сосновыми иголками, которые он потом вынужден был признать бессмысленнымии и удалить их с телефона.

За ужином тем вечером Вальдес хранил непроницаемое молчание, лишь объявил, что ему нужно ещё раз съездить — на этот раз в реабилитационный центр Эммы, — и что он будет отсутствовать до следующего дня.

— Кое-кто приезжает. Я стараюсь, чтобы новым жильцам было комфортно. Это часть моей работы.

— Вам платят за вашу работу?

Вопрос вызвал редкую улыбку.

— Мне платят спокойствием.

Убрав со стола, поставив посуду в раковину и спросив Гурни, сможет ли он остаться один, Вальдес уехал на своём пикапе.

Гурни остался за столом — наполовину измученный, наполовину взвинченный тревогой. В конце концов он встал и перепроверил замки на дверях и окнах — наверху и внизу, — затем вернулся к столу и открыл ноутбук.

Следующий час он провёл в поисках информации о галлюцинациях, вызванных стрессом и травмами. Он узнал много нового, но это не принесло ему успокоения. На самом деле, чем больше он узнавал, тем более потерянным себя чувствовал. Можно было найти живого противника, противостоять ему и победить. Физические нападения можно было парировать. Вещественные улики можно было собрать и проанализировать. Но если нападения — если улики — были только в нашем воображении, что тогда?

Он выключил компьютер и принёс его в спальню. На окнах были жалюзи, которые он опустил, прежде чем включить ночник.

Вид кровати напомнил ему, как он устал. Он лёг на мягкое одеяло, надеясь хотя бы ненадолго отвлечься от дневных тревог. Но в голове всё ещё кружились варианты. Что, если исчезающие пальцы всё-таки реальны? Были ли они задуманы как разрушитель уверенности? Вызывающее паранойю? Или как отвлекающий удар, подготавливающий нокаут? На вопросы не было ответов. Они становились всё более разрозненными и приводили лишь к беспокойному сну и мучительным снам.

Первый из них был похож на тот, что он видел несколько ночей назад в горах Блэкмор. Мокрый снег хлестал по лобовому стеклу «Аутбэка». Из ниоткуда появился красный эвакуатор, врезался в него и сбил с дороги. Грузовик остановился, и из него, смеясь, вышел Сонни Лерман. Гурни видит, как стреляет из пистолета в Лермана, как Лермана отбрасывает назад, в грузовик. Он видит, как подходит к грузовику, заглядывает внутрь. Кровоточащие глаза Джека Хардвика смотрят на него. Хардвик говорит: «Ты меня погубишь, Шерлок».

Сон повторялся снова и снова, пока не превратился в совершенно другой сон — сон о Мадлен. Когда он проснулся на рассвете, сон был настолько печальным, что его глаза были мокры от слёз, — но мгновение спустя то, что вызвало его плач, растворилось безвозвратно. Его сменило непреодолимое желание посетить её дом.

Было уже позднее утро, когда он добрался до своего уединённого места для парковки за холмом. Небо было ясным, солнце светило ярко, и с ветвей вечнозелёных деревьев капал талый лёд. Гурни поднимался по крутому склону, неся с собой только ноутбук.

В лагере всё, казалось, было в порядке. Он откинул полог палатки, включил пропановый обогреватель, а затем подошёл к месту среди деревьев, откуда открывался вид на дом и окрестности. Он увидел машину наблюдателей у сарая и арендованный Мадлен красный «Кросстрек» у грядки со спаржей. У курятника был припаркован старый синий пикап, а мужчина в грубой фермерской одежде устанавливал деревянный столб сечением четыре на четыре дюйма в яму недалеко от курятника. Около дюжины таких же столбов уже было установлено на пастбище под курятником. Дополнительные ямы для столбов были выкопаны примерно каждые восемь футов, образуя неровную дугу вокруг дальней стороны курятника. Вид этой работы вызвал у Гурни сложное чувство, которое он никак не мог определить. Одиночество и обида были его частью.

Он вернулся к палатке, вошёл внутрь и сел на складной стул — наполовину пытаясь понять свою эмоциональную реакцию, наполовину пытаясь её игнорировать. В поддержку второй половины он открыл ноутбук и начал просматривать свои списки и заметки, пытаясь увидеть общую картину в этом потоке информации. Но, как и прежде, кусочки пазла отказывались складываться. В отчаянии ему пришла в голову радикальная мысль.

Предположим, ни один из «фактов» не соответствует действительности.

Предположим, у Зико Слейда не было тёмной тайны, не было никакой встречи с некой Салли Боунс. Предположим, Ленни Лерману ничего не рассказывал некто по имени Джинго. Предположим, что звонки Лермана Слейду не имели никакого отношения к шантажу. Предположим, что это были фальшивые спам-звонки, о которых Слейд быстро забыл. Это, наконец, объяснило бы расхождение между записями телефонной компании и утверждениями Слейда о том, что он никогда не получал звонков с целью шантажа. Предположим, что никакого вымогательства вообще не было. Предположим, что дневник был сплошной ложью. Предположим, причина, по которой из фактов не складывалась целостная картина, заключалась в том, что большинство из них вовсе не были «фактами».

Это было поразительное предположение. Если это действительно так, то на что можно опереться в расследовании?

Что ж, подумал Гурни, если столкнуться с ложью, возможно, лучшим подходом будет спросить: что общего у этой лжи? Другими словами, какую глубинную правду она должна была скрывать?

Эта мысль привела его к истории Маркуса Торна о курьере с драгоценностями — его лжи о том, что он узнал одного из грабителей, о том, что тот его схватил, о том, что он его сфотографировал, о номере машины, на которой он скрылся. Общим для всех этих историй было то, что их продиктовал ему сообщник в качестве платы за сотрудничество в фальшивом ограблении — сообщник со своими собственными целями.

Я сделаю то, что ты хочешь, если ты скажешь то, что я хочу.

Если эта договорённость была основой дела Лермана, то тайной целью сообщника было обвинить Слейда в ужасном убийстве, сфабриковав мотив, устранить шантажиста, чтобы сохранить свой безупречный имидж. Тот самый мотив, который Страйкер так эффективно использовала для достижения обвинительного приговора.

Результатом стало не только тюремное заключение Слейда, но и разрушение его образа раскаявшегося грешника. Возможно ли, что оба этих результата были одинаково преднамеренными? Или даже последний был важнее первого?

Если так, то это представило тайну убийства Слейда в тюрьме в новом, интересном свете и вновь заставило Гурни вернуться к вопросу Эммы: почему, после всех усилий по обвинению Слейда в убийстве, преступник всё же приказал его убить?

В тот момент он мог думать только о том, как бы не допустить освобождения Слейда из тюрьмы — или о том, что ложное обвинение не достигло цели подставщика. Но предположим, что целью было очернение блестящего имиджа Слейда?

Тогда возникает вопрос: в чём именно заключался провал?

Конечно, не в освещении дела в СМИ, которое выставило Слейда в самом неприглядном свете, и не в восприятии широкой публики. СМИ и общественность были более чем готовы видеть в Слейде лицемера-убийцу. Таким образом, если цель уничтожения имиджа каким-то образом провалилась, она, должно быть, провалилась в гораздо более узкой аудитории, но аудитории, имевшей огромное значение для автора.

Было очевидно, что она полностью провалилась по крайней мере с одним человеком — Эммой Мартин, чья непоколебимая вера в Зико Слейда стала причиной участия самого Гурни. В этом контексте убийство Слейда в тюрьме, можно было рассматривать как последнюю попытку опорочить человека, выдав его за самоубийство движимое чувством вины.

Этот новый взгляд на дело воодушевил Гурни, но и поднял большой вопрос. Почему так важно было уничтожить образ Слейда в сознании Эммы Мартин? Почему мнение психотерапевта о её клиенте может иметь значение для кого-то ещё? При каких мыслимых обстоятельствах изменение этого мнения стоило бы убийства?

Затем, совершенно внезапно, он понял, что всё делал неправильно, и простая истина озарила его, словно солнечный свет.

Как он мог этого не заметить? С самого начала это было прямо перед глазами. Возможно, в этом и заключалась проблема: всё было слишком очевидно.

По дороге с холма, где располагалась его палатка, обратно в домик Слэйда, он ещё раз обдумал детали дела, чтобы убедиться, что его решение объясняет всё — от обезглавливания Ленни до стрельбы в Сонни и неоднократных посягательств на его рассудок и безопасность. К тому времени, как он свернул на подъездную дорожку к домику, он был на девяносто процентов уверен, что все части головоломки сложились. Однако он осознавал, что понимание произошедшего не является доказательством. И это не давало плана дальнейших действий.

Он припарковался рядом с пикапом Вальдеса, посмотрел на время — 16:05 — и вошёл в домик. В камине в гостиной пылал огонь, и в воздухе витал аромат вишнёвого дыма. Услышав наверху шум пылесоса, он отправился на кухню сварить кофе. Пока кофе готовилось, он вернулся в гостиную, устроился в одном из кресел у камина и попытался придумать наилучший план действий.

Первым делом ему предстояло решить, с кем поделиться своим новым пониманием дела. Взвешивая варианты, он снова обнаружил, что ему остро не хватает настойчивой позиции Хардвика. Легко поддаться соблазну собственных эгоистичных предпочтений, когда рядом нет никого, кто мог бы указать на их слабости.

По крайней мере, он знал, что не стоит идти к Страйкер и без доказательств представлять историю, которая подрывала её величайший успех в обвинении. То же самое относилось к полиции Рекстона и Бюро уголовных расследований полиции штата, которые были заинтересованы в сохранении статус-кво.

Были и другие заинтересованные стороны, имевшие право знать правду: Говард Мэнкс из страховой компании, Кайра Барстоу, Эдриен Лерман, Эмма Мартин и Ян Вальдес. Они также имели право увидеть доказательства. Но была одна загвоздка: чтобы получить доказательства, ему нужно было рассказать историю.

— Задумались?

Он поднял взгляд и увидел Вальдеса в дверях. Он не слышал, как тот спускался, — даже не заметил, когда пылесос выключили. Задумался — вот уж точно.

— Хорошо сказано.

— Хотите о чём-то поговорить?

Гурни принял быстрое, пусть и не совсем удобное, решение.

— Мне нужно кое-что обсудить. И вам нужно это услышать.

С таким же бесстрастным, как всегда, выражением лица Вальдес сел в кресло напротив Гурни.

Охваченный сомнениями, Гурни тем не менее продолжал:

— Кажется, я понимаю, в чём заключалось это дело с самого начала.

Вальдес пристально смотрел на него.

— С убийства Ленни Лермана?

— Началось как минимум за месяц до этого. Всё началось, когда Лерман узнал, что умирает от рака мозга. У него не было ни денег, ни страховки, ни отношений с сыном, уважения которого он отчаянно добивался, и не оставалось времени, чтобы завоевать это уважение. Он достиг дна своей печальной жизни. В разгар депрессии ему пришла в голову мысль о способе завоевать уважение сына, а, может быть, и его любовь. Но в одиночку он не справится. Ему нужна была помощь — особая услуга, такая, какую мог бы оказать некий дальний родственник. Родственник был человеком, которого все боялись, но отчаяние придало Ленни смелости, и он обратился к нему. Родственник согласился сделать то, о чём просил Ленни, — возможно, отчасти потому, что Ленни был членом семьи, пусть и дальним, но, что ещё важнее, потому, что он увидел способ использовать ситуацию, чтобы разрушить репутацию человека, которого он ненавидел, — Зико Слейда.

Немигающий взгляд Вальдеса стал ещё более пристальным.

Гурни продолжил:

— Мужчина согласился помочь Ленни при условии, что Ленни притворится, будто знает что-то ужасное о Слейде и планирует вымогать у него целое состояние. Он велел Ленни вести дневник и сказал, что в него записывать. Он сказал ему, что говорить своему начальнику, сыну и дочери. Он объяснил ему, как вести себя после трёх телефонных звонков Слейду и как описывать их в дневнике. Он велел ему приехать сюда, к Слейду, за день до Дня благодарения — в тот день, когда, как он знал, Слейд будет занят на кухне приготовлением ужина на следующий день. Он поручил своему сообщнику встретиться здесь с Ленни, сбить его с ног, оттащить в укромное место, обезглавить, отрезать пальцы, частично закопать и подбросить все улики, которые впоследствии привели к осуждению Слейда.

Вальдес сидел, выпрямившись, в кресле.

— Этот родственник Ленни, вместо того чтобы оказать обещанную услугу, убил его, замышляя заговор против Зико. Ты это хочешь сказать?

— Не совсем. На самом деле убийство Ленни вовсе не было убийством.

В глазах Вальдеса отразилось замешательство.

— Не убийство? Что это было?

— Единственное, в чём все были уверены, — это не могло быть самоубийством.

— Ты только что сказал мне, что сообщник родственника убил Ленни, отрубив ему голову. Как это может быть самоубийством?

— Потому что именно об этой услуге просил Ленни.

— Быть убитым?

— В каком-то смысле он уже был мёртв. Рак убил бы его очень скоро. Всё, от чего он отказывался, — это ещё три-четыре недели жизни, большая часть которых была бы чистым мучением. Вместо страданий он выбрал быструю, безболезненную смерть — и возможность подарить сыну и дочери миллион долларов.

— Через страховое мошенничество?

— Из-за терминальной стадии рака он не мог получить обычную страховку жизни, но ему удалось оформить полис страхования от несчастного случая на крупную сумму. В большинстве таких полисов убийство считается случайной смертью, а самоубийство — нет. Именно поэтому Ленни попросил ампутировать ему голову — из страха, что, если рак последней стадии будет обнаружен, страховая компания заподозрит, что убийство было на самом деле заказным, и откажется выплачивать компенсацию.

Вальдес медленно кивнул.

— Значит, Ленни нечего было терять, а вот выиграть можно было много.

— Деньги, которые он надеялся выплатят, позволят ему завоевать уважение сына — чего он всегда хотел больше всего на свете.

Кивки Вальдеса сменились растущим недоумением в его глазах.

— Это странная, но правдоподобная история о том, почему убили Лермана. Но она ничего не говорит мне о том, почему родственник Лермана хотел, чтобы Зико обвинили в убийстве. Чем объяснить такую ненависть?

— Отцы и дети, — сказал Гурни, глядя в огонь. — Отношения между отцами и сыновьями были у меня на уме с самого начала. Но до сегодняшнего дня я не осознавал, что именно отношения отца и сына играют ключевую роль во всём деле.

— Какое отношение имеет желание родственника Лермана подставить Зико к «отцам и сыновьям»?

— Он подставил Зико, потому что считал, что Зико украл у него сына.

— О чём вы говорите? О каком сыне?

— О сыне, который отвернулся от него. О сыне, который отрёкся от семьи, от кровных связей. О сыне, который назвал Зико Слейда своим новым отцом.

Вальдес долго сидел неподвижно, словно окаменев. Дважды приоткрывал рот — будто собирался что-то произнести, — и дважды же закрывал. Наконец, не поднимая взгляда на Гурни, спросил:

— Откуда вы знаете, что это правда?

— Потому что это единственное объяснение, которое связывает воедино всё.

— У вас есть доказательства, что он отдал приказ убить Зико?

— Пока нет. Но я их найду.

Вальдес отрицательно качнул головой:

— Доказательств не будет.

Гурни уставился на него. В нём будто что-то сменилось — взгляд стал жёстче, осанка натянулась; казалось, он не надел броню, а позволил расплавиться мягкой оболочке, открыв под ней сталь.

— Почему вы так уверены?

— Он — человек огромной власти, окружённый не менее могущественными покровителями. Следов его действий не бывает.

— Влиятельных людей тоже арестовывают и судят — как любых других.

— Сколько международных убийц вы арестовали и довели до суда?

Гурни промолчал.

Вальдес продолжил:

— Есть люди на высоких постах — в правительствах и мировой финансовой системе, — чья зависимость от его услуг делает его недосягаемым для любой обычной юстиции.

— А если я обращусь прямо в СМИ и расскажу миру?

— Ваш первый камень преткновения — его имя. Его у него нет. Точнее, их слишком много, что равносильно отсутствию. Дмитрий Филькер, Глигор Лески, Юрген Кляйнст, Хамид Бокар, Пётр Маленков, Иван Куриленко, Герхард Бош. И ещё с сотню.

— А «Вальдес»? Это одно из них?

— Нет. Вальдес — девичья фамилия моей матери. Всё, чем он владеет, записано на чужие имена.

— Что у него в водительских правах? В карточке социального страхования?

— Ни того, ни другого. Официально его не существует. Но анонимность — не единственная ваша проблема, если вынесете историю в прессу. Прямой удар по нему может обернуться вашим исчезновением. Или исчезновением вашей жены, вашего сына. Не сегодня — так через месяц или через год. Он ничего не забывает. За всё взимает плату.

— Похоже, вариантов у меня немного.

В тоне Гурни прозвучало то, что заставило Вальдеса всмотреться внимательнее:

— Да, выбор невелик.

Наступила задумчивая пауза. Её прервал голос Гурни:

— Что вы можете о нём рассказать?

— Помимо того, что он — воплощение зла? — Взгляд Вальдеса вернулся к огню; голос стал странно безжизненным. — Мужчина средних лет, среднего роста, с тихим голосом. Предпочитает тьму яркому свету — генетический дефект зрения. Свет режет ему глаза. На улицу выходит только по необходимости. Почти всё время проводит в тени — там, где держит своих питомцев.

— Питомцев?

— В нижнем уровне дома — змеи. Он их коллекционирует и разводит. Удавы и гадюки. Пород много, но две характеристики общие: все смертельно опасны. И все способны переваривать тушки животных, включая кости. Когда они проглатывают добычу, остаётся лишь пара комочков шерсти.

— Мрачновато звучит.

— Куда мрачнее его восторг, с которым он на это смотрит, — сказал Вальдес и на мгновение вздрогнул лицом. — Во всём остальном он выглядит совершенно обычным — серым, ничем не выделяющимся человеком. — Пауза. — Кроме того, как он ест. Он перегрызает пищу, как крыса.

Гурни потребовалось время, чтобы это переварить.

— Он так же настороженно относится к вам, как вы — к нему?

— Он настороже с каждым. Никто не приблизится, если он не пригласит. Что до меня — он считает меня частью своей собственности, и он твёрдо намерен вернуть над ней контроль. Всё, что вы сказали о его нападках на Зико, подтверждает это. Я верю вам, потому что знаю его. Он подставил Зико, обвинил в убийстве, а потом инсценировал его самоубийство — лишь бы уничтожить Зико в моих глазах, разрушить мою веру в новую жизнь и вернуть меня обратно. Его величайшая страсть — контролировать всё и всех.

— Возможно, в этом же его слабое место, — сказал Гурни. — Там и следует искать проход.

— Проникнуть внутрь непросто. Подобраться — ещё труднее. Подойти с оружием — невозможно. Охрана. Металлоискатели. Змеи. Слишком много змей. Это не обычный дом.

— Значит, нужно приглашение.

— Для меня — легко. Для вас — не особенно.

Гурни поднялся, начал мерить комнату шагами — надеясь, что движение подкинет новую мысль.

Сделав несколько кругов, он остановился в дальнем углу, обернулся к Вальдесу:

— Допустим, вы хотите убить меня… и избавиться от тела. Он согласится помочь?

Вальдес оторвался от огня:

— Возможно. Но обмануть его трудно. Многие на этом погорели — он обожает убивать лжецов.

— Выходит, снять его охранный контур — как обезвредить бомбу.

— Бомбу с множеством детонаторов.

— Итак, — сказал Гурни, вновь медленно заходив по комнате, — нам нужно придумать ложь, в которую он с удовольствием поверит.

Час спустя они согласовали детали этой лжи: тёмную услугу, о которой попросит Вальдес, и последнюю рискованную уловку, способную нейтрализовать человека, к которому Вальдес, казалось, питал непримиримую ненависть.

Он встал у камина, в нескольких шагах от Гурни, с телефоном в руке.

— Должен заранее предупредить о том, что может вас встревожить. В этом разговоре я буду тем, кем был когда-то, кем он хочет видеть меня вновь. Понимаете?

— Думаю, да.

— Вы услышите лишь мою половину диалога, но я постараюсь говорить так, чтобы вам было ясно. — С лёгким подрагиванием в уголке глаза — единственным заметным Гурни признаком беспокойства — Вальдес набрал номер и дождался ответа.

— Да, — сказал он спустя несколько секунд. — Это Иван.

«Интересно», — подумал Гурни, — «в какой момент молодой человек убрал «в» и превратил русское имя в британское».

— Верно, — произнёс в трубку Вальдес. — Мне нужно поговорить с ним.

Он ждал. Прошло не меньше двух минут, прежде чем заговорил снова:

— Да, это я. У меня ситуация. Бывший коп, Дэвид Гурни, копается в деле Слейда—Лермана. Приходил ко мне пару раз. Сначала нёс, что, мол, считает Слейда невиновным и хочет его вытащить. Попросил денег на расходы. Я подумал: ладно, дам пару тысяч — гляну, что накопает. Через неделю—другую заявляется опять: нужно пять тысяч. Думаю — бред. Но любопытно, к чему он клонит, — даю пять, пусть считает меня простачком. Через неделю снова приходит и говорит, что намечаются проблемы. Мол, нарыл детали, которые якобы могут указать на мою причастность к убийстве Лермана. Говорит, это также укажет на меня в подставе Слейда — чушь собачья. Намекает, что моя жизнь была бы проще, если бы я никогда не встречал Зико Слейда. Неважно. Короче, после того как Слейд повесился, Гурни приходит и заявляет, что узнал про девять миллионов из наследства Слейда, которые я, мол, заберу, — и это точно укажет на меня, но он может «решить вопрос», и всё, что ему нужно, — сто тысяч. Но я вижу по его грёбаным глазам: сотней дело не ограничится — это лишь первый укус.

Вальдес замолк почти на минуту, прижимая телефон к уху; вишнёвый отсвет камина блестел в его тёмных глазах.

Когда заговорил вновь, в голос легло суровое презрение:

— Нет, нет, нет, дело не только в деньгах. Слушай. Мне плевать на гонку за баблом, плевать на траты, плевать, сколько у меня денег. Но если кто-то сунет руку в мой карман — я её отрублю. Этот ублюдок думает, что вытянет из меня сто тысяч, тараторя хрень про «защиту от подставы»? Это, серьёзная ошибка.

Он замолчал, выслушал, возможно, полминуты, затем ответил менее возбуждённо, но не менее угрожающе:

— Ты спрашиваешь, в чём суть? Всё просто. Этот грёбаный Гурни — не тот, за кого себя выдаёт. Не бойскаут-детектив. Пиявка, тянущаяся к моему карману. Значит, полагаю, его время истекло.

Десять секунд — слушает.

— Да, конечно, я справлюсь.

Ещё десять секунд — слушает.

— Без проблем разберусь лично. Более того — настаиваю. Мой палец на курке.

Пять секунд — слушает.

— Надеялся, что, может, в порядке одолжения ты поможешь с утилизацией.

Телефонный разговор тянулся ещё несколько минут. Из реплик Вальдеса Гурни понял, что «утилизация» не только согласована, но и назначена на сегодняшнюю ночь. Задача Вальдеса — обеспечить присутствие Гурни в домике. Пришлют две машины: одну — для транспортировки Гурни как пленника, другую — для Вальдеса.

В финале разговора Вальдес поблагодарил за услугу таким тоном, каким скромный священник обратился бы к Папе.

— Надеюсь, вы не переусердствовали, — сказал позже Гурни, когда они снова сидели у камина, обдумывая расклад и готовясь к неизбежному.

— Переусердствовать — не проблема. Он трактует такое поведение как смесь страха и уважения — признание его власти. Он — Бог. Мы — его подданные.

— А вы, как его сын, — нечто большее.

— Верно. Моя особая роль — быть его продолжением. Я — его рука. Рука Бога, лишённая собственной воли. Самый большой грех — забыть, что он — Бог, а я — всего лишь его рука. Или, возможно, всего лишь палец на спусковом крючке.

— Слушая ваш разговор, я отметил, что вы настоятельно требовали права убить меня самому.

— Звучит парадоксально, но я знаю, как он слышит. Для него это — не вызов его власти, а признание моей ответственности: я беру на себя того, кто стал угрозой. Готовность сделать то, чего он от меня ждёт. Вам придётся довериться моему чутью.

Тревога Гурни росла — не только из-за всё большего места «доверия» в предстоящем деле, но и от того образа, который создавал Вальдес в разговоре с отцом. Самая мысль, что это — настоящий Вальдес, была пугающей.

— Думаю, — сказал Гурни, — разумно было бы организовать кольцо из правоохранителей вокруг его дома — на случай, если придётся жать на кнопку спасения.

— Плохая идея. У него масса связей в полиции, и о таком запросе ему сообщат сразу. Это лишит нас единственного шанса добраться до него. Более того, подтолкнёт его разбираться с вами лично — а это в разы опаснее. У нас один путь.

Наступила долгая тишина — и самое трудное решение в жизни Гурни: отступить сейчас, надеясь на лучший план, или шагнуть в неизвестность и довериться этому человеку, опираясь лишь на заверения Эммы в его надёжности.

Решающий момент наступил немного позже десяти вечера, когда две машины потянулись по длинной подъездной дороге к домику.

— Хорошо, — сказал Гурни, глубоко вдохнув. — Давайте.

В 1:05 ночи полицейская машина Гарвилла, в которой Гурни везли из домика Слейда — с капюшоном на голове и запястьями, стянутыми пластиковыми стяжками, — сбавила скорость, свернула на подъездную дорожку и остановилась. Раздался низкий гул открывающихся гаражных ворот. Машина снова тронулась, въехала внутрь и застыла. За спиной прогремел металл — ворота опустились.

Рядом с ним распахнулась дверца. Грубый голос произнёс:

— Конечная. Вылезай.

Капюшон рывком сорвали. Он оказался в тускло освещённом гараже — неподалёку стоял сверкающий, жемчужно-серый Range Rover. Мужчина напротив показался смутно знакомым. Когда тот появился в домике Слейда, Гурни не успел как следует разглядеть лицо, но теперь узнал — мощные плечи, бычья шея, прищур мелких глаз. И тут память подсказала: Гэвин Хорст. Тот самый подозрительный коп, что дал ему понять — парковаться на одной улице с магазином «Lanka’s Specialty Foods» запрещено.

— Привет, Гэвин. Не объясните, что тут, чёрт побери, происходит?

Хорст на миг дёрнулся — будто смутился, услышав собственное имя.

— Ты три раза спрашивал это по дороге. Скоро узнаешь, — буркнул он и кивнул на дверь в задней стене гаража: — Шагом марш.

Они приблизились; дверь распахнулась, и двойник Хорста — с автоматом «Узи» — посторонился, пропуская их.

— Прямо, — сказал Хорст и ткнул Гурни в спину чем-то, очень похожим на дуло пистолета.

Бетонный коридор вывел к утопленной двери. Рядом — клавиатура. Хорст набрал последовательность цифр. Дверь отъехала в сторону, открыв небольшой лифт с голыми металлическими стенами. Хорст втолкнул туда Гурни, вошёл сам, нажал кнопку. Лифт слегка дрогнул и пошёл вниз.

По характеру движения и длительности спуска Гурни заключил: они опустились на подвальный уровень. Хорст вытолкнул его в помещение с тремя бетонными стенами и одной — стеклянной. За стеклом клубилась тьма. Напротив — большой деревянный стол и стул, а позади них — закрытая металлическая дверь.

— Вон туда, — распорядился Хорст, толкнув его и указав на центр комнаты, где в бетон были вмурованы два металлических кольца.

Он успел дойти — и в это мгновение приоткрылась дверь за столом. Из неё вышла женщина с костлявым лицом и седыми волосами, в струящемся чёрном платье — у Гурни тут же возник образ сказочной ведьмы. Она бесшумно подошла, задержала на нём долгий, холодный, как сталь, взгляд, опустилась на колени и пристегнула его лодыжки стяжками к металлическим кольцам.

Встав, она коротко махнула Хорсту. Тот ни слова не сказал, вернулся в лифт, дверь захлопнулась, и Гурни услышал тихое жужжание механизма, уводящего кабину обратно к уровню гаража.

Женщина в чёрном подошла к двери за столом и распахнула её. Вошли трое: плечистый тип с короткой стрижкой, похожий на лайнбекера, — в чёрной рубашке-поло, чёрных джинсах и с чёрным «Узи»; неприметный мужчина средних лет — с редеющими седыми волосами, землистым оттенком кожи и тонированными очками; и Вальдес, глядевший на Гурни с выражением отвращения, слишком убедительным, чтобы не поверить. Гурни заставил себя думать: всё идёт по плану.

Мужчина в тонированных очках сел в кресло за столом. Вальдес и лайнбекер с «Узи» заняли позиции по обе стороны. Первым заговорил человек в очках. Как и у Вальдеса, его речь была смесью акцентов — с явным перевесом славянских.

— Вы очень тихий, мистер Гурни. Знаете, зачем вас сюда доставили?

Гурни нервно вздохнул:

— С кем я говорю?

— Со мной, мистер Гурни. Со мной.

— Кто вы?

— Отец Ивана. И снова спрашиваю: вы понимаете, зачем вы здесь?

— Полагаю, произошло огромное недоразумение.

— Что именно оказалось непонятным?

Гурни попытался выглядеть нервным. Это не составляло труда.

— Весь… весь смысл моего расследования. То, что я… пытаюсь сделать.

— И что же?

— Я всего лишь пытаюсь докопаться до сути. В деле против Зико Слейда зияли дыры. Я сосредоточился на том, что не укладывается в логику.

Мужчина чуть повёл плечом:

— Этого «не укладывается» хватило, чтобы его осудить.

— Да, но теперь даже окружной прокурор начинает сомневаться. Она считает, что ваш сын замешан. Возможно, попытается возбудить против него дело. Слейда могут посмертно оправдать. Если так, Страйкер непременно найдёт новую мишень. Ваш сын может оказаться в серьёзной юридической опасности. Но я могу помочь снизить этот риск. Я опытный следователь. У меня важные связи. Я смогу заранее обнаружить слабые места в любом деле, которое она попытается собрать. Мы сможем быть готовы. Действовать на опережение, — произнёс Гурни быстро, копируя панический голос продавца, у которого нет товара, кроме словесной мишуры.

Мужчина кивнул:

— Эта готовность — она будет стоить денег?

— Разумеется, потребуются… расходы. Время, усилия, убеждение ключевых людей делиться информацией, возможно, и углублённое изучение личной жизни Страйкер. Её не особенно любят. Уверен, мне удастся купить сотрудничество кого-нибудь из её команды.

Мужчина продолжал кивать:

— Значит, довольно серьёзные деньги.

— Но это окупится. Ради предотвращения тяжёлых последствий. Ради душевного спокойствия.

Он улыбнулся:

— Душевное спокойствие важно.

— Конечно! — воскликнул Гурни. — Душевное спокойствие стоит любых денег.

— Возможно, вы знаете, что моему сыну достанется крупное наследство, — стало быть, деньги у него будут большие. Вам это известно?

— Я… да… слышал что-то.

— Итак, говоря проще: вы утверждаете, что моему сыну грозит серьёзная опасность, от которой вы сможете его защитить, если мы дадим вам достаточно денег. Так?

— Думаю… это… так.

— Защита моего сына для меня важна.

— Разумеется!

— Опасность для него — опасность для меня. Сын — часть отца. Как рука или нога. Потеря сына — как утрата конечности. Вот что такое сын. Если он не таков — он ничто. Понимаете?

— Думаю, да.

— И вы понимаете, что угроза ему — угроза мне?

— Да… да… понимаю, но… не понимаю, почему меня привезли сюда в таком виде.

— Скоро поймете. У вас есть хобби, мистер Гурни?

— Простите?

— Хобби. То, что вам по душе, помимо того, за что вам платят.

— Мне нравится то, за что мне платят.

— Защищать моего сына, чего бы это ему ни стоило?

Гурни промолчал, стараясь выглядеть человеком, который не может найти безопасный ответ на опасный вопрос.

— У меня есть хобби, мистер Гурни. Страсть. Я хочу ею поделиться, — сказал мужчина и повернулся к человеку с «Узи»: — Виктор, снимите ремни с его запястий и с одной лодыжки — пусть будет больше свободы.

Подойдя к Гурни, Виктор вынул тактический нож из стального клипа на поясе. Он перерезал стяжку на одной лодыжке, затем — те, что сжимали запястья за спиной. Внезапное освобождение рук обожгло плечи острой болью. На миг Гурни едва не рванулся к «Узи», хотя это не входило в план с Вальдесом: шансы на успех ничтожны, нож — убийственно остёр. Как бы ни ломило, он медленно вращал плечами, разминая мышцы, затёкшие после длинной поездки на заднем сиденье полицейской машины Гарвилла.

— Скажите, мистер Гурни, — спросил мужчина за столом, — вы знаете, что такое герпетарий?

— Не вполне.

— Это место, где живут змеи. Замечательное слово — «змея». От латинского serpere — «ползать».

Даже сквозь тонированные очки Гурни уловил вспыхнувшее в его взгляде возбуждение.

Впервые заговорил Вальдес — тихим, угрожающим голосом:

— «Змеёй» ещё называют или хитрого человека, или человека который предает доверие. Интересно, мистер Гурни, вы — хитрец или предатель?

— Ни в коем случае. Я за то, чтобы карты — на стол. Мне нечего скрывать. Я никогда не лгу, — сказал он, изо всех сил изображая испуганного лжеца.

— Никогда не искажаете правду, чтобы получить желаемое?

— Нет. Это была бы ложь. А я ненавижу лжецов.

— Я тоже, мистер Гурни. Скажете, вы когда-нибудь пользовались доверием?

— Нет, никогда! Я не… подхалим. Ненавижу подхалимов.

— Но, похоже, вы хотите воспользоваться моим доверием.

— Нет, нет, я бы никогда…

— Закрой рот! — взорвался Вальдес. — Ещё раз перебьёшь — язык вырву, кусок дерьма!

Гурни моргнул — шок был искренним. Взрыв животной ярости в голосе и глазах Вальдеса был до омерзения правдоподобен.

Продолжив, Вальдес говорил уже тем же леденяще спокойным тоном, что и его отец:

— Думаю, от меня вам нужны только деньги. Вы твердите про юридическую опасность для меня — мол, её можно устранить, если я заплачу достаточно. Считаю ваши «опасности» чушью, а вот требование денег — вполне реально.

Гурни промолчал, позволяя одному выражению лица говорить за него — страхом.

В ответ Вальдес растянул жуткую улыбку:

— Было бы лучше, если бы вы признались, пока ещё есть время.

— Мне… мне не в чем… не в чем признаваться, — пробормотал Гурни.

Вальдес пожал плечами:

— Сожалею.

Человек за столом сказал:

— Возможно, он передумает. Виктор, включите, пожалуйста, освещение герпетария.

Охранник щёлкнул тумблером на бетонной стене, и пространство за стеклом на противоположной стороне комнаты вспыхнуло мягким светом. Повернувшись, Гурни увидел подобие замкнутых джунглей. Сначала — свисающие листья тропических растений, блестящие от капель воды. Потом — едва уловимое движение на тёмной подстилке под пышной зеленью. Длинная кислотно-зелёная змея с чёрными глазами медленно поползла к углу вольера, где от явного ужаса дёргался маленький рыжевато-коричневый кролик.

— Она проглотит его целиком. Очень медленно, — сказал мужчина за столом. — Вы знали, что кролики умеют кричать?

Гурни отчётливо вспомнил, как Вальдес сообщил ему эту тревожную деталь в тот вечер, когда обезглавленный кролик оказался в его «Аутбэке».

Движение стало заметным и в других частях вольера. В нескольких футах от него кишело столько змей, сколько он не видел ни в одном зоопарке: всех размеров и расцветок — они двигались, сворачивались, распрямлялись, поднимали головы, пробуя воздух на язык.

— Вижу, вы впечатлены, мистер Гурни. Но лучшее — впереди, — произнёс мужчина, откинул центральный ящик стола, достал устройство размером с пульт от гаражных ворот и направил его на герпетарий.

Стеклянная стена поползла вверх, скрываясь в прорези под потолком. В комнату дохнуло тёплым влажным дыханием — сладковато-гнилостным духом разложения.

С нарастающей тревогой Гурни увидел, как из-под ряда сочащихся лиан выползла громадная жёлтая змея. Сначала — по земле вольера, затем — на пол комнаты; массивное тело скользило к нему, чертя длинную, свободную S-образную дугу.

— Самое прекрасное существо на земле, — сказал человек за столом. Его голос звучал в такт приближению змеи. — Но не только прекрасное — чуткое. Она обнимает тебя и слушает. Слушает, как бьётся твоё сердце. Сжимает крепче, сосредоточившись на биении твоего сердца. Обнимает ещё теснее. Так тесно, что ты не можешь дышать. Всё крепче и крепче, пережимая вены, артерии. Всё крепче и крепче — пока сердце не смолкнет. Пока не останется только тишина. Так она узнаёт, что ты умер. Тишина твоего сердца выдаёт тебе смерть. Представьте, мистер Гурни: существо, которое прислушивается к остановке сердца, чтобы понять — можно пожирать.

Как по команде, гигантская змея добралась до привязанной лодыжки, переложила тяжесть на его ступню и начала обвиваться вокруг ноги. Вес её ошеломил так же, как и горящие алым глаза. Обхват был почти как у мужского бедра.

— Чего вы от меня хотите? — выкрикнул Гурни, изображая оцепенение.

— Ничего, мистер Гурни. Совсем ничего.

— Это безумие! Я не сделал вам ничего дурного. Ничего!

— Рад это слышать.

Змея продолжала подниматься, и её масса стала нарушать равновесие. Пошатываясь, он отчаянно пытался удержаться, когда заметил вторую — ещё крупнее — выплывающую из-под мокрой зелени. Пока она приближалась, первая, уже сомкнувшаяся вокруг него, поднялась выше колена и обхватила бёдра. Он повернулся лицом к троице — Вальдесу, его отцу и лайнбекеру с «Узи».

— Вы можете получить всё, что хотите! Назовите!

Отец Вальдеса сложил руки на столе и, остекленев улыбкой, произнёс:

— Спокойствие, мистер Гурни. Вот что нам нужно. Только спокойствие.

Несмотря на отчаянные попытки остановить её, змея переползала на живот, поднималась выше. Вальдес смотрел с выражением, в котором смешались удовлетворение и ненависть. Он наклонился к отцу и прошептал что-то, что Гурни не расслышал. Отец ещё минуту наблюдал, затем выдвинул центральный ящик и передал Вальдесу 9-миллиметровый «Зиг-Зауэр».

Слава богу, мелькнуло у Гурни, который уже опасался, что их с Вальдесом замысел рушится. Наконец достигнуто главное: Вальдес вооружён — и теперь сумеет расправиться с ничего не подозревающим отцом и парнем с «Узи».

Но вместо этого Вальдес вышел из-за стола, с ехидной улыбкой прошёл по полу — в нескольких футах от Гурни — и медленно поднял пистолет. Рука была твёрдой. Ствол выровнялся с линией его сердца.

Гурни почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Ужасное, отчаянное понимание обожгло его: величайшей — и последней — ошибкой в его жизни стало доверие оценке Вальдеса, данной Эммой Мартин.

Вальдес нажал на спуск.

Звук выстрела, ограниченный бетонными стенами, оглушил.

Гурни пошатнулся от звука выстрела. Но он остался стоять — ошеломлённый и растерянный.

Вальдес уставился на него, казалось, не понимая, что произошло. Он уставился на пистолет, затем повернулся к отцу с выражением гнева и недоумения.

— Что, чёрт возьми, происходит?

Мужчина указал на пистолет:

— Принеси его мне.

Вальдес подошёл к столу и передал его.

Отец вынул магазин, вставил новый из ящика стола и вернул оружие Вальдесу.

— Попробуй ещё раз.

Вальдес вернулся на своё место перед Гурни и снова прицелился ему в сердце. На этот раз вместо садистской улыбки он слегка кивнул Гурни, затем резко развернулся к столу и быстро два раза выстрелил, одна пуля отбросила охранника с «Узи» к стене, вторая – опрокинула его отца на пол.

Он развернулся обратно к Гурни, выстрелил в упор в голову гигантской змеи, оторвав половину её от тела, потом выстрелил в фиксатор лодыжки Гурни, разорвав его. Он передал «Зиг-Зауэр» Гурни.

— В магазине осталось десять патронов, они тебе понадобятся.

Он обогнул стол и выхватил «Узи» у охранника как раз в тот момент, когда дверь в задней стене распахнулась, и в комнату ворвался ещё один охранник с «Узи».

Гурни дважды выстрелил ему в центральную часть тела как раз в тот момент, когда в коридоре за открытой дверью появился третий охранник. Он выстрелил ещё два раза, и мужчина тяжело упал.

Тяжёлые кольца частично безголовой змеи ослабли на животе Гурни и опустились к полу, позволяя ему освободиться. Он отступил от более крупной питонообразной змеи, которая неуклонно приближалась к нему, и направил пистолет ей в голову.

— Стой! — крикнул Вальдес. — Оставь её в живых!

Гурни этого не понял, но у него не было времени спрашивать, почему. В коридоре появился крупный мужчина в боевой экипировке и направился к открытой двери с «Узи» в каждой руке. Гурни пригнулся. Два «Узи» одновременно выстрелили, пробив деревянный стол в нескольких дюймах от его тела.

— Марко! — крикнул Вальдес. — Это же я, ради всего святого!

Мужчина перестал стрелять, но продолжал держать «Узи», направленные на открытую дверь.

— Бросай всё оружие, подними руки над головой и выйди туда, где я тебя увижу.

— Ладно, Марко, не напрягайся, — успокаивающе сказал Вальдес.

Затем он просунул руку в дверной проём и несколько раз выстрелил в коридор.

Мгновение спустя человек по имени Марко лежал на спине, кровь струилась из горла, а «Узи» в его судорожно сжимающихся пальцах палили в потолок.

— Сколько ещё охранников? — спросил Гурни, неуверенно поднимаясь на ноги.

— Ещё трое. Все наверху. Пытаются понять, что происходит. Вызывают помощь. У нас минут десять. Следи за коридором, пока я кое-что сделаю.

Вальдес положил захваченный «Узи» на стол и вытащил тело отца на середину комнаты. Одна из тонированных линз его очков была разбита. Из глазницы на бетонный пол сочилась кровь. Его голова находилась меньше чем в двух футах от медленно приближающегося питона.

— Господи, — пробормотал Гурни.

— Вот что он сделал со многими людьми. То же самое он сделал бы и с тобой. Это справедливость. Мне жаль только, что он не в сознании и не может увидеть, что с ним будет. А теперь идите скорее. Они будут следить за лестницей. Мы поднимемся на лифте.

— Ты знаешь код от лифта?

— Не нужно для подъёма, только для спуска.

Они вошли в лифт, Вальдес нажал кнопку на металлической стене, и они начали подъём.

— Приготовьтесь, — сказал Вальдес, держа свой «Узи» наготове и нацелившись на дверь лифта.

Гурни проверил магазин в «Зиг-Зауэре» и принял такую же позу.

Когда лифт остановился и дверь отъехала, они обнаружили, что направляют оружие в пустой коридор. Вальдес повёл их в гараж. Дверь была открыта, горели лампы дневного освещения, а полицейской машины Гарвилла не было. Вальдес вошёл первым, «Узи» был направлен на жемчужно-серый Range Rover. Гурни занял позицию справа от него.

Вальдес указал на небольшой металлический шкафчик на стене:

— Открой его и достань электронный ключ.

Гурни повиновался.

— Теперь нажми кнопку разблокировки.

Гурни так и сделал и услышал ответный механический щелчок из Range Rover.

— Прикрой меня, — сказал Вальдес, — пока я осмотрю салон.

Он подошёл к передней пассажирской двери, распахнул её, отступил назад и проделал то же самое с задней.

— Чисто. Теперь багажное отделение.

Вальдес обошёл машину сзади, и Гурни изменил положение.

— На пульте дистанционного управления есть кнопка открывания двери багажника. Нажми её.

Гурни послушался.

Дверь багажника начала открываться.

Секунду спустя Вальдес отшатнулся назад, выронив «Узи» и издав пронзительный крик.

Из-под поднимающейся двери багажника вылетела длинная, тонкая фиолетовая змея и обвилась вокруг шеи Вальдеса.

Когда Гурни бросился к нему, из машины выскочила женщина в чёрном с безумными глазами, шипя и оскалив зубы, пытаясь схватить упавший «Узи».

Она схватила его и начала разворачиваться к нему.

— Брось! — крикнул Гурни.

Но дуло «Узи» поднималось. Он выстрелил три раза меньше чем за секунду. 9-миллиметровые пули швырнули её на бетонный пол.

— Убей эту тварь! — хриплым, сдавленным голосом вырвались слова Вальдеса, когда он пытался вырвать змею из горла.

Гурни подошёл ближе, тщательно прицелился и снёс змее голову.

Он посмотрел на тело на полу — тело костлявой маленькой женщины, которая наложила путы на его лодыжки. Кровь медленно растекалась по её платью на пол гаража.

Он представил себе гигантского питона, неумолимо и голодно прокладывающего себе путь по другому бетонному полу к голове Гадюки.

Всё было кончено.

Усталость опустошила его разум.

Он не ощущал ничего, кроме ровного биения своего сердца.