Вертолет задерживался. Я ждал его в прибрежном поселке Терней, в 300 километрах к северу от того места, где впервые увидел рыбного филина. Был март 2006 года, и я проклинал метель, из-за которой вертолет не мог подняться в воздух: мне не терпелось поскорее попасть в Агзу, населенный пункт в бассейне реки Самарги. Терней с его 3000 жителей был в этом краю самым северным анклавом цивилизации сколько-нибудь значимых размеров. Население чуть более отдаленных деревень вроде Агзу насчитывало несколько сотен, если не десятков, жителей.

В такой обстановке среди низеньких домов с печным отоплением я больше недели прождал своего рейса. За окнами единственной комнатки аэровокзала неподвижно стоял советский Ми-8, его серебристо-синий корпус подернулся инеем и потускнел, а вокруг бушевали снежные вихри. В Тернее я привык к ожиданиям: мне пока еще не доводилось летать на этом вертолете, а автобусы до Владивостока, который находился в 15 часах пути к югу от поселка, ходили только два раза в неделю, часто опаздывали и ломались. К тому времени я уже более десяти лет регулярно приезжал и подолгу жил в Приморье; ожидание было неотъемлемой частью жизни.

Спустя неделю пилотам наконец дали разрешение на вылет. Провожая меня в путь, Дейл Микелл, специалист по амурским тиграм, живший тогда в Тернее, вручил мне 500 долларов в конверте. Ссуда, пояснил он, на тот случай, если придется выпутываться из неприятностей. Он бывал в Агзу, а я нет: он знал, что меня там ждет. Я приехал на окраину поселка, к взлетно-посадочной полосе – расчищенному от вековых деревьев участку на берегу Серебрянки. Здесь, всего в нескольких километрах от места впадения в Японское море, река течет по широкой долине, обрамленной с обеих сторон низкими горами Сихотэ-Алиня.

Взяв в кассе билет, я смешался с беспокойной толпой старушек, детей, охотников – местных и городских. Закутавшись в толстые драповые пальто и не выпуская из рук чемоданов, они стояли снаружи и ждали приглашения на посадку. Такие продолжительные метели случались здесь нечасто, но теперь все мы стали заложниками непогоды.

В толпе было человек двадцать, а вертолет мог принять на борт не более 24 пассажиров без багажа. Мы с тревогой смотрели, как рабочий в синей спецовке то и дело носит коробки с продовольствием к вертолету, а второй – в таком же синем комбинезоне – грузит их на борт. У каждого из нас зародилось подозрение, что вертолет не сможет вместить всех, кому продали билеты, – загруженные в него ящики и мешки занимали ценное пространство, – но при этом каждый намеревался непременно протиснуться в крохотный проем металлической дверки. Там, в Агзу, команда Сурмача уже ждала меня восемь дней, и если я не попаду на этот рейс, то они, скорее всего, продолжат путь без меня. Я пристроился за дородной пожилой женщиной: по опыту я знал, что лучший способ обеспечить себе место в автобусе – следовать за таким человеком по пятам, ведь это все равно что ехать за машиной скорой помощи в пробке. И я подумал, что здесь это тоже сработает.

Приглашение на посадку дали едва слышно, и мы стеной ринулись в атаку. Прорвавшись к вертолетной лестнице, я влез по ней в салон и стал лавировать между ящиками с картофелем, водкой и другими атрибутами русской деревенской жизни. Моя «неотложка» уверенно двигалась вперед, и я проследовал за ней в конец салона, где меня ждал иллюминатор и немного свободного пространства для ног. Постепенно количество пассажиров на борту превысило требования безопасности, и, хотя вид из окна по-прежнему был в моем распоряжении, пространством для ног мне пришлось поступиться из-за огромного мешка, вероятно с мукой, навалившегося на мои ступни. Наконец, на радость экипажу, отнюдь не бесконечное пространство салона заполнилось, и винты закрутились, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, завораживая пассажиров своим неистовым вращением. Ми-8 дрогнул, оторвался от земли, с ревом пронесся низко над Тернеем, заложил вираж влево и заскользил над Японским морем, отбрасывая тень на северо-восточную оконечность Евразии.

Под нами тянулось побережье, неловко втиснувшееся узкой полосой гальки между горами Сихотэ-Алиня и Японским морем. В этом месте горный хребет резко обрывался, и заросшие долговязым монгольским дубом склоны неожиданно сменялись отвесными скалами – некоторые из них высотой с 30-этажный небоскреб. Их монотонный серый цвет изредка нарушали коричневые вкрапления земли и цепляющаяся за камни растительность либо белые подтеки, выдающие присутствие гнезда хищной птицы или вóрона. Голые дубы на верхушках скал были старше, чем казалось. Из-за суровых условий, в которых они жили – ветров, холодов и туманов, окутывающих берег на протяжении большей части вегетационного периода, – они оставались низкорослыми и тонкими. Далеко внизу зимний прибой украсил густым, льдистым глянцем каждый камень, до которого мог добраться морской туман.

Примерно через три часа после вылета из Тернея Ми-8 приземлился, мерцая на солнце сквозь вихри потревоженного снега, и я увидел нестройные ряды снегоходов, сгрудившихся вокруг аэродрома – расчищенной от леса площадки с избушкой. Пока пассажиры высаживались, экипаж занимался разгрузкой, освобождая место для обратного рейса.

Ко мне с деловым видом подошел удэгейский паренек лет четырнадцати в кроличьей ушанке, из-под которой кое-где торчали черные вихры. Он сразу признал во мне чужака. Бородатый молодой человек 28 лет, я никак не походил на местных: мои русские сверстники, как правило, ходили чисто выбритыми, да и пухлая красная куртка выделялась на фоне приглушенных оттенков серого и черного, принятых среди русских мужчин. Паренек поинтересовался, что привело меня в Агзу.

– Ты когда-нибудь слышал о рыбных филинах? – спросил я по-русски; в экспедиции, да и на протяжении всего исследовательского проекта мне предстояло разговаривать исключительно на этом языке.

– Рыбные филины. Типа птицы? – ответил он.

– Вот их-то я и приехал искать.

– Так вы птиц ищете… – протянул паренек c ноткой озадаченности в голосе, будто гадая, правильно ли он меня понял.

Потом спросил, есть ли у меня знакомые в Агзу. А услышав, что нет, удивленно округлил глаза и поинтересовался, встретят ли меня. Я сказал, что надеюсь на это. Он нахмурил брови, нацарапал свое имя на обрывке газеты и вручил его мне, пристально глядя в глаза.

– Агзу не то место, куда можно приехать просто так, – сказал он. – Если вам негде будет переночевать или понадобится помощь, спросите в поселке, как меня найти.

Как и те дубы на побережье, этот паренек рос в суровых условиях, и за его юной внешностью скрывался опыт. Я почти ничего не знал про Агзу, но слышал, что временами здесь бывает опасно: прошлой зимой в поселке избили приезжего метеоролога, русского (но все равно чужака), сына моего знакомого из Тернея, его оставили в снегу без сознания, и он замерз насмерть. По официальной версии, убийцу так и не нашли: в таком крошечном поселке, как Агзу, где все друг друга знают, имя убийцы наверняка было известно каждому, но никто не сказал следователям ни слова. Так или иначе, наказание было их делом.

Скоро я различил в толпе Сергея Авдеюка, руководителя нашей полевой команды. Он приехал встречать меня на снегоходе. Мы сразу же узнали друг друга по броскому цвету теплых пуховиков, но никому и в голову не пришло бы принять Сергея за иностранца – уж точно не с его короткой стрижкой, полным ртом золотых зубов, извечной сигаретой и уверенной манерой человека, чувствующего себя в своей стихии. Он был моего роста – 1,8 метра или около того, – широкое смуглое лицо с легкой порослью щетины украшали солнечные очки, которые служили защитой от ослепительных бликов на снегу. И хотя план самаргинской экспедиции как первого этапа нашего проекта разрабатывали мы с Сурмачом, руководил ею, вне всякого сомнения, Авдеюк. Он имел большой опыт работы с рыбными филинами и хорошо знал тайгу, поэтому я прислушивался к его мнению на протяжении всей поездки. Авдеюк и еще два члена команды добрались до бассейна реки Самарги несколькими неделями ранее на лесовозе из портового поселка Пластун, расположенного в 350 километрах к югу. Они привезли с собой два снегохода, самодельные сани, доверху груженные всем необходимым, и запасы бензина в бочках. С побережья они двинулись прямиком в верховье реки, преодолев добрую сотню километров и оставив по пути тайники с топливом и провиантом, после чего повернули назад и стали методично прокладывать обратный путь к побережью. Они сделали остановку в Агзу, чтобы встретить меня, рассчитывая задержаться здесь всего на пару дней, но им, как и мне, пришлось ждать, пока не утихнет пурга.

Агзу не только самое северное, но и самое изолированное поселение Приморья. Деревенька с населением в 150 человек, большинство из которых удэгейцы, стоит на берегу одного из притоков Самарги и порядком отстала от жизни. В советское время она слыла центром охотничьего промысла: в ней жили профессиональные охотники, получавшие зарплату от государства. Вертолеты привозили с собой деньги, а увозили меха и мясо. После того как в 1991 году Советский Союз распался, не заставила себя долго ждать и организованная индустрия заготовки мяса и дичи. Вертолеты прилетать перестали, а стремительная инфляция, последовавшая за падением советского режима, оставила охотников с охапками обесценившихся советских рублей. Желающие уехать просто не могли этого сделать: им не хватало средств. Не имея выбора, они вернулись к натуральному хозяйству. В какой-то момент торговля в Агзу перешла на бартерную систему: в поселковом магазине свежее мясо обменивали на привезенные из Тернея товары.

Еще относительно недавно самаргинские удэгейцы селились рассредоточенными стойбищами на всем протяжении реки, но в 1930-е годы, в период советской коллективизации, их становища разрушили, а народ согнали в четыре деревни, самой крупной из которых стала Агзу. Отчаяние и беспомощность{15} людей, вынужденных против своей воли участвовать в коллективизации, отразились в названии их селения: Агзу, вероятно, образовано от удэгейского огзо, что значит «ад».

Сергей направил снегоход в сторону от утрамбованной дороги, ведущей через поселок, и остановился перед одним из домишек, хозяин которого надолго ушел в тайгу на охоту. Поскольку дом пустовал, нам разрешили в нем пожить. Это была самая настоящая русская изба, которая мало чем отличалась от остальных построек в Агзу: одноэтажное строение под двускатной крышей, с широкими резными наличниками и двойными рамами окон. Перед домом двое мужчин разгружали вещи и, увидев нас, подошли поздороваться. Современные утепленные комбинезоны и зимние сапоги подсказывали, что передо мной остальная часть команды. Сергей закурил очередную сигарету и представил нас друг другу. Первым был Толя Рыжов, коренастый, смуглый, круглолицый, с пышными усами и мягким взглядом. Толя отвечал за фото- и видеосъемку. В России почти не было видеоматериалов о рыбных филинах, и, если нам попадется какой-нибудь из них, Сурмач хотел заручиться доказательствами. Второй – Шурик Попов, невысокий и спортивный, с темно-русыми короткострижеными, как у Сергея, волосами и удлиненным лицом, задубевшим от постоянного пребывания на открытом воздухе; хилая поросль на щеках выдавала его тщетные попытки отрастить бороду. Шурик был незаменимым помощником: какую бы работу ему ни поручили – выпотрошить десяток рыбин к ужину или залезть без подстраховки на трухлявое дерево, чтобы проверить, нет ли там гнезда филина, – он выполнял ее быстро и без возражений.

Расчистив снег, мы смогли открыть ворота и через двор вошли в дом. Пройдя маленькие темные сени, я распахнул дверь, за которой обнаружилась кухня, и вдохнул холодный, спертый воздух, тяжелый от вони древесного дыма и сигарет. Изба оставалась под замком и не отапливалась с тех самых пор, как хозяин ушел в лес, но застоявшийся смрад еще не успел выветриться из помещения. Пол вокруг печки устилало крошево обвалившейся со стен штукатурки вперемешку с раздавленными сигаретными окурками и спитыми чайными пакетиками.

Пройдя через кухню и первую из двух боковых комнат, я попал в последнюю. Избу разделяли грязные узорчатые простыни, неровно висящие в дверных проемах. На полу в задней комнате было так много штукатурки, что при каждом шаге она хрустела под ногами, а возле стены под окном обнаружились какие-то маленькие красные кусочки, по виду – замерзшее мясо с шерстью.

Сергей принес из поленницы охапку дров и разжег печь, предварительно создав тягу с помощью газет, так как нужно было избавиться от воздушной пробки, которая образовалась в дымоходе из-за разницы температур внутри дома и за его стенами. Если развести огонь слишком быстро, то тяги не будет и дым пойдет внутрь. Такие дровяные печи, сложенные из кирпича и увенчанные толстым листом из железа, на котором можно готовить пищу и кипятить воду, встречались в большинстве дальневосточных изб. Как правило, их размещали в углу кухни и встраивали в стену таким образом, чтобы теплый воздух проходил через расположенную внутри нее извилистую систему, прежде чем выйти из трубы наружу. Такая конструкция под названием русская печка позволяет кирпичной стене сохранять тепло в течение долгого времени после того, как погаснет огонь, и тем самым согревать не только кухню, но и смежную с ней комнату. Неряшливость нашего таинственного хозяина распространялась и на печь: несмотря на усердные старания Сергея, дым просачивался сквозь бесчисленные щели, отчего воздух в помещении стал пепельно-серым.

Мы занесли вещи в дом, сложив часть из них в сенях, и вместе с Сергеем развернули карты бассейна реки Самарги, чтобы обсудить дальнейшие действия. Он показал мне участок главного русла и некоторые из притоков в верховьях реки, которые они уже успели обследовать в поисках рыбного филина. Они обнаружили около десятка территориальных пар{16}, что говорит об очень высокой плотности популяции для этого вида. Нам предстояло обследовать оставшиеся 65 километров вниз по реке до поселка Самарга, а также часть побережья и лес в районе самого Агзу. Работы было много, а времени у нас осталось в обрез: близился конец марта, и вынужденное ожидание сильно сократило наши сроки. Таял лед на реке, которая была для нас единственным возможным маршрутом передвижения за пределами Агзу. В таких условиях передвигаться на снегоходах становилось все сложнее, и мы опасались, что при стремительном начале половодья застрянем где-нибудь на реке между поселками Агзу и Самарга. Сергей считал, что следующую неделю нам следует посвятить обследованию окрестностей Агзу, а заодно посмотреть, какими темпами тает снег. Он предлагал каждый день спускаться на 10–15 километров ниже по течению, а вечерами возвращаться в Агзу на ночлег. В этих глухих краях ни в коем случае нельзя упускать возможность провести ночь в тепле: покинь мы Агзу, пришлось бы спать в палатках. Мы собирались обследовать эту территорию за неделю, а после отправиться в Вознесеновку, охотничью заимку, расположенную в 40 км вниз по течению от Агзу и в 25 километрах от побережья.

В первый же вечер, пока мы ужинали макаронами с говяжьей тушенкой, к нам в гости пожаловали деревенские; они бесцеремонно водрузили на стол четырехлитровую бутыль неразбавленного спирта, ведро сырого лосиного мяса и в придачу несколько желтых луковиц. В обмен на свои подношения они ждали от нас интересной беседы. Я уже привык к тому, что здесь, в Приморье, которое до 1990-х годов существовало изолированно от остального мира, иностранцы были в новинку. Местные любили послушать про то, как на самом деле живется в Санта-Барбаре, которую они знали по телесериалу, расспрашивали меня, болею ли я за «Чикаго Буллз» – в 1990-е годы эти культурные символы Америки стали популярны в России, – а еще им нравилось, когда я говорил что-нибудь лестное об их глубинке. В Агзу же и вовсе любого гостя считали чуть ли не звездой. Тут не имело значения, что я приехал из Соединенных Штатов, а Сергей – из Дальнегорска: мы оба были пришельцами из экзотических мест, а значит, впереди их ждал вечер за интересным разговором и хмельное застолье с новыми людьми.

Время шло, гости приходили и уходили, котлеты из лосиного мяса давно пожарили и съели, а спирт в бутылке постепенно убывал. В комнате стоял чад табака и печного дыма. Я тоже выпил несколько стопок, закусывая мясом и сырым луком и слушая охотников, которые старались произвести друг на друга впечатление историями о походах, встречах с тиграми и медведями и о реке. Кто-то спросил меня, почему я не изучаю рыбных филинов на родине – ведь мне стоило немалых усилий проделать нелегкий путь до Самарги, – и с удивлением услышал, что рыбные филины не водятся в Северной Америке. Эти охотники ценили дикую природу, но, похоже, не понимали, насколько уникален окружающий их лес.

Наконец я пожелал всем спокойной ночи и удалился в заднюю комнату, задернув дверной проем простыней, чтобы хотя бы как-то отгородиться от дыма и громкого хохота засидевшихся далеко за полночь гостей. Там я надел налобный фонарь и принялся листать копии статей о рыбном филине, которые мне удалось найти в русских научных изданиях, – словно студент, который пытается вызубрить материал накануне экзамена. Сведений было совсем немного. В 1940-х годах орнитолог Евгений Спангенберг{17} одним из первых в Европе начал изучать рыбных филинов. Его статьи содержали общую информацию о том, где их можно встретить: у чистых холодных рек с разветвленным руслом, в которых в избытке водится лосось. Позже, в 1970-е годы, другой российский орнитолог, Юрий Пукинский{18}, написал несколько научных работ по итогам своих наблюдений за рыбными филинами на реке Бикин в северо-западном Приморье, где он собирал сведения о гнездовом поведении и токовании этих птиц. И напоследок у меня было еще несколько статей Сергея Сурмача{19}, чьи исследования в основном касались моделей распределения рыбного филина на территории Приморья. Наконец я заполз в спальный мешок, не снимая кальсон и фуфайки, и вставил беруши. Я с нетерпением ждал завтрашнего дня.

Той ночью где-то в окрестностях Агзу рыбные филины ловили лосося. Для этих птиц звуки не очень важны, поскольку их жертвы в основном обитают под водой и безразличны к слуховым нюансам наземного мира. В то время как большинство видов сов{20} могут выслеживать шныряющих в лесной подстилке грызунов по звуку – сипуха, например, легко справляется с этим в кромешной тьме, – рыбный филин должен охотиться на добычу, которая движется под водой. Различия в охотничьей стратегии{21} проявляются в анатомических особенностях: многие совы имеют отчетливый лицевой диск – характерные концентрические круги специализированных перьев, которые направляют даже самые слабые звуки к ушным отверстиям, – а у рыбных филинов этот диск выражен слабо.

Реки, где водятся лососевые, основа рациона этих птиц, скованы льдом по многу месяцев подряд. Чтобы пережить зиму, в течение которой температура регулярно опускается ниже –30 ℃, филины накапливают большие запасы жира. Когда-то это делало их ценным источником питания{22} для удэгейцев, которые к тому же использовали огромные крылья и хвосты съеденных птиц в качестве вееров, чтобы отгонять тучи назойливого гнуса во время охоты на оленя или кабана.

Бледный свет зари в Агзу обнажил всё ту же картину: крошево штукатурки и кусочки оленьего мяса. Воздух в доме больше не казался мне затхлым, я успел привыкнуть к нему, и наверняка всеми его запахами пропитались мои одежда и борода. На столе в соседней комнате оставались лосиные кости, пустая бутылка из-под кетчупа и чашки. Не до конца проснувшись, мы молча позавтракали хлебом с колбасой и выпили чаю, после чего Сергей вручил мне горсть леденцов, замену обеду, и велел прихватить куртку, болотные сапоги и бинокль. Мы отправлялись на поиски рыбных филинов.

Наш караван из двух снегоходов с шумом несся по Агзу, а прохожие и своры собак уступали нам дорогу, утопая в глубоких сугробах на обочине и провожая нас взглядом. Если в большинстве мест в Приморье собак держали на цепи, обрекая на уныние и злобу, то в Агзу восточносибирские лайки – выносливая охотничья порода – с гордым видом бродили по поселку вольными стаями. В последние годы эти своры разоряли местные популяции оленя и кабана: глубокий снег, выпавший за зиму, покрывала тонкая корка наста, оленьи копыта в нем проваливались, протыкая, будто бумагу, а мягкие собачьи лапы уверенно ступали по нему. И если лайки бросались в погоню за несчастным копытным, оно увязало в снегу, будто в зыбучих песках, и очень скоро становилось добычей ловких преследователей. У тех собак, что встретились нам по дороге, кровь въелась в шерсть, выдавая их причастность к подобным бойням.

Достигнув реки, мы разделились. Остальным членам экспедиции полевая работа была знакома не понаслышке, поэтому мы ничего особо не обсуждали. Сергей поручил Толе ввести меня в курс дела. Они с Шуриком отправились на юг, в сторону поселка Самарга, а мы с Толей поехали в обратную сторону, за аэродром, и остановились у одного из притоков, впадающих в реку с северо-востока.

– Эта речка называется Акза, – сказал Толя, щурясь от солнца и окидывая взглядом склоны узкой долины, на которых сквозь голый лиственный лес просвечивали редкие сосны, склонившие ветви под тяжелыми шапками свежего снега.

Я слушал, как журчит вода в реке и встревоженно вскрикивает бурая оляпка, напуганная нашим появлением.

– Раньше сюда частенько наведывался один охотник, который еще в молодости лишился яичка при встрече с рыбным филином и с тех пор убивал их всех подряд, без разбора. Он изощрялся как мог: ставил капканы, раскладывал отраву, палил по ним из ружья. Но это так, к слову, а нам с тобой нужно обследовать участок вверх по течению и поискать там признаки присутствия этих птиц – их следы, например, или перья.

– Постой-ка. Как это, лишился яичка при встрече с филином?

– Рассказывают, что как-то ночью он вышел из палатки, чтобы справить нужду – дело было весной, – скорее всего, он присел прямо над слётком, который только-только покинул гнездо и еще не научился летать. Почуяв опасность, рыбные филины опрокидываются на спину и защищаются когтями. Птица просто вцепилась в то, что оказалось ближе.

Толя объяснил мне, что для поиска рыбных филинов необходимы терпение и зоркий глаз. Поскольку эти птицы обычно замечают чье-то приближение издалека, лучше сразу свыкнуться с мыслью, что вы вряд ли увидите кого-нибудь из них, даже если они обитают где-то поблизости, – вместо этого приглядитесь, нет ли вокруг следов их присутствия. Наша основная задача заключалась в том, чтобы не спеша обойти долину, обращая внимание на три главные вещи. Во-первых, на открытые, незамерзшие участки реки. Зимой в местах обитания рыбных филинов полыньи встречаются нечасто, поэтому если птицы живут где-то рядом, то наверняка успели побывать около них. Снег по краю таких полыней нужно тщательно обследовать и проверить, не оставила ли птица следов, когда выслеживала рыбу, или отпечатков маховых перьев, когда приземлялась и взлетала.

Во-вторых, следует искать перья: филины постоянно меняют оперение. Особенно интенсивно это происходит во время весенней линьки, когда перья длиной до 20 сантиметров с мягким пуховым опахалом выпадают и парят в воздухе, а их бородки, будто тысячи щупалец, норовят зацепиться за ветви рядом с полыньей или гнездовым деревом; они трепещут на ветру, словно изящные флажки, тихо сообщая нам о том, что рыбный филин где-то неподалеку. Третий знак – массивное дерево с огромным дуплом. Рыбные филины такие большие, что для гнезд им требуются настоящие лесные гиганты: вековые тополя Максимовича или приземистые вязы. В отдельно взятой долине таких «голиафов» найдется немного, поэтому, обнаружив подобное дерево, стоит непременно приблизиться к нему и осмотреть. Если по соседству вы увидите пуховые перья, значит, вы почти наверняка обнаружили гнездовое дерево.

Первые несколько часов мы с Толей продвигались вдоль русла реки, и я наблюдал за тем, как он выбирает подходящие для осмотра деревья и участки воды, на которые стоит обратить внимание. Он шел не торопясь. Я заметил, что Сергей, который принимал решения мгновенно и выполнял их незамедлительно, журил Толю за кажущуюся инертность. Но благодаря своей неспешной манере Толя оказался хорошим учителем и приятным спутником. Я узнал, кроме прочего, что Толя часто работал у Сурмача, собирая материалы о жизни обитавших в Приморье птиц.

Днем мы сделали привал, чтобы заварить чаю. Толя развел костер и вскипятил речной воды, а потом мы грызли леденцы, запивая чаем, и слушали, как в ветвях над нами с любопытством чирикают обыкновенные поползни. После обеда Толя предложил мне возглавить поход, призвав на помощь интуицию и те знания, что я перенял у него утром, пока он руководил наблюдениями. Один из участков реки, который я предложил осмотреть, Толя отверг как слишком глубокий – в таких местах филины не охотятся, – вокруг другого росло много ив, отчего крупные птицы вряд ли смогли бы подлететь к нему близко. После того как на тихой запруде я провалился по колено под лед – к счастью, на мне были болотные сапоги, и благодаря им я не промок, – я узнал цену Толиной палке с тонким металлическим острием на конце, которой он проверял прочность льда, прежде чем ступить на него. Мы поднялись дальше по течению, туда, где склоны долины сходились узким клином и вода исчезала из виду: только снег, лед и скала.

В тот день нам так и не удалось обнаружить следов рыбного филина. С наступлением сумерек мы еще немного задержались, надеясь услышать крики филинов, но тишина в лесу была под стать нетронутому снегу у реки. Я последовал Толиному примеру и не стал придавать большого значения отсутствию осязаемых результатов после целого дня работы. Он объяснил, что, даже если рыбные филины обитают на том самом пятачке леса, где мы находимся, нам, возможно, придется целую неделю бродить здесь и прислушиваться, чтобы обнаружить их. Услышав это, я расстроился. Одно дело – сидеть где-нибудь во Владивостоке, в уютном кабинете Сурмача, и обсуждать поиски рыбных филинов, и совсем другое – реальный процесс: тишина, темнота и холод.

В Агзу мы вернулись затемно, часов, наверное, в девять. По неверному свету на снегу, падающему из окон избы, мы поняли, что Авдеюк с Шуриком уже там. Они приготовили суп из картофеля и лосиного мяса – их преподнес кто-то из соседей – и коротали время в компании тощего охотника в большой, не по размеру, дохе, который представился нам Лёшей. На вид ему было лет сорок; его взгляд искажали толстые стекла очков, но не настолько, чтобы скрыть, насколько он пьян.

– Пью уже дней десять или двенадцать, – констатировал Лёша, не вставая из-за стола.

Пока я делился с Сергеем впечатлениями о прошедшем дне, Шурик разлил суп по тарелкам, а Толик принес из сеней бутылку водки, которую торжественно водрузил посреди кухонного стола вместе со стопками. Сергей посмотрел на него исподлобья. Традиции русского застолья предполагают, что, если к вам пришли гости и на столе появилась бутылка водки, ее придется выпить до дна. Некоторые производители водки за ненадобностью не используют даже бутылочные пробки, заменяя их алюминиевой фольгой, которая легко снимается. Бутылка либо полна, либо пуста, и промежуток между этими двумя состояниями очень короткий. В тот вечер Сергей с Шуриком надеялись отдохнуть от спиртного, а Толя не оставил им выбора. Нас было пятеро, но Толя поставил на стол только четыре стопки. Я посмотрел на него вопросительно.

– Я не пью, – ответил он на мой немой вопрос.

Это освобождало его от страданий, связанных с очередным вечерним застольем, и я заметил за ним привычку угощать гостей водкой от нашего лица, не посоветовавшись с остальными и часто очень не вовремя.

Мы ели суп, пили водку и разговаривали о реке. По словам Сергея, Самарга – река неглубокая, но скорость ее течения внушает уважение. Если кого-то угораздит провалиться под лед, он вряд ли сумеет выкарабкаться: поток затянет под воду и понесет навстречу быстрой, холодной, неотвратимой смерти. Лёша рассказал, что в минувшую зиму как раз произошло нечто подобное: пропал один из жителей деревни, а позже обнаружили его следы, которые обрывались возле узкой, темной трещины во льду, сковывавшем быструю Самаргу. Порой в низовьях реки, ближе к устью, находили останки жертв реки прошлых лет – человеческие кости, в беспорядке разбросанные на песке среди бревен и камней.

Я заметил, что Лёша не сводит с меня глаз.

– Ты где живешь? – спросил он невнятно.

– В Тернее, – ответил я.

– Оттуда родом?

– Нет, я из Нью-Йорка, – соврал я.

Это было проще, чем объяснять, что такое Миннесота и Средний Запад, человеку, который едва ли разбирался в географии Соединенных Штатов.

– Нью-Йорк… – повторил Лёша, закурил сигарету и посмотрел на Сергея с таким выражением, будто важная мысль пыталась проникнуть в его сознание сквозь густое облако обильных спиртовых испарений. – А почему ты живешь в Нью-Йорке?

– Потому что я американец.

– Американец? – Лёша выпучил глаза и снова посмотрел на Сергея. – Он что, американец?

Сергей кивнул.

Лёша еще несколько раз повторил это слово, глядя на меня с недоверием. Очевидно, ему никогда раньше не доводилось встречать иностранца, и он, конечно, представить себе не мог, чтобы кто-то из них бегло говорил по-русски. В его голове никак не укладывалось, что в родном Агзу он сидит за одним столом с неприятелем по холодной войне. Нашу беседу прервал шум с улицы, и в дом вошла небольшая компания деревенских жителей, со многими из которых я уже успел познакомиться накануне. Я хотел к утру быть в форме и поэтому потихоньку улизнул в дальнюю комнату, а Толя тем временем отправился играть в шахматы с Амплеевым, местным пенсионером, который жил в доме напротив. При свете налобного фонаря я сделал кое-какие пометки о прошедшем дне, потом залез в спальный мешок, и опять меня передернуло при виде брошенной в углу поблескивающей красной кучки мяса с шерстью. Как и речной лед, от которого зависела наша экспедиция, она начала подтаивать.

Серый свет следующего утра застал Сергея бодрствующим с сигаретой в руке и склонившимся над остывающей дровяной печью. Он пускал в воздух клубы дыма, которые тут же подхватывало и затягивало в дымоход. Сергей посылал проклятия в адрес валявшейся возле стола громадной пустой бутыли из-под спирта и говорил, что нам надо поскорее уезжать из Агзу – алкоголь его убивает. Это не был вопрос свободы воли: пока мы находились в поселке, приходилось угождать деревенским.

Пока мы готовились к очередному дню полевых работ, Сергей предупредил меня, что мне стоит сохранять бдительность: рыбные филины очень недоверчивы по отношению к человеку, и птица может ускользнуть прежде, чем я подойду достаточно близко, чтобы рассмотреть ее. По его словам, нам на руку был шум, издаваемый ими при полете, – особенность, которая отличает рыбных филинов от прочих представителей семейства совиных. Вообще, большинство птиц летает шумно, и некоторых даже можно узнать по звукам, сопровождающим взмах крыла. Однако для обычной совы характерен совершенно бесшумный полет{23}. Дело в том, что маховые перья на их крыльях заканчиваются бахромой из миниатюрных, похожих на гребень, удлиненных бородок, которые гасят воздушные потоки, возникающие при движении крыла, и приглушают звук. Это обеспечивает совам преимущество, когда они преследуют бегущую по земле жертву. Неудивительно, что у рыбных филинов маховые перья гладкие и лишены этого приспособления – ведь их главная добыча живет под водой. В тихую ночь особенно хорошо слышно, как вибрирует воздух под натиском тяжелых крыльев, когда мимо проносится рыбный филин.

Наш план на день почти не отличался от вчерашнего. Полевая работа по изучению рыбного филина состояла из повторяющихся действий: поиски и еще раз поиски. Одеваться приходилось продуманно, в несколько слоев, потому что мы проводили на открытом воздухе целый день и возвращались затемно. Флисовая куртка, в которой я ходил нараспашку солнечным днем, не согрела бы меня с наступлением темноты, когда начинало холодать, а я сидел неподвижно, вслушиваясь, не прокричит ли рыбный филин. Специального снаряжения, кроме болотных сапог, для этой работы не требовалось. У Толи было кинооборудование, но он, как правило, оставлял его на базе и брал с собой только в случае, если мы обнаруживали что-то достойное съемки.

Мне в напарники опять назначили Толю, который обещал Амплееву, своему оппоненту по шахматам, что свозит его порыбачить на реку. Мы прицепили пустые сани к Толиному зеленому снегоходу и притормозили через несколько домов у избы Амплеева. Вскоре тот вышел к нам в тяжелом тулупе, опираясь на палку и прихватив с собой рыбацкий фанерный ящик, которому предстояло заменить ему стул во время рыбалки на льду. Вальяжно, будто на тахте, он развалился на санях в компании своей старой лайки, которая свернулась калачиком у него под боком и поглядывала на меня. Они оба были слишком стары для охоты, зато все еще могли рыбачить.

– Fiishhhowwwl! – с ухмылкой сказал мне Амплеев по-английски, и мы тронулись в путь.

Толя повез нас к югу от Агзу, куда скомандовал старик, и заглушил двигатель на том участке реки, где лед был сплошь испещрен замерзшими лунками. Это место явно пользовалось популярностью среди рыбаков.

Амплеев и его лайка слезли с саней, а Толя тем временем отправился бурить для него лунки. Из свежего отверстия каждый раз неожиданно выплескивалась вода вперемешку со снежной кашей, и эта жижа растекалась по поверхности льда. Стояло начало апреля, и первые признаки весны уже сквозили в окружавшем нас замерзшем мире: редкие проталины, предвестники грядущих бурных перемен. В тот раз я впервые оказался на Самарге и еще испытывал некоторый трепет и благоговейный страх. Истории, которые я слышал о реке, приписывали ей легендарные свойства: Самарга несла в Агзу жизнь, но она же воплощала собой неумолимую, враждебную силу, которая сминала, калечила, а иногда и убивала тех, кто опрометчиво терял бдительность в ее владениях.

Толя отцепил сани и сказал, что планирует поискать рыбных филинов выше по течению, но тут вдруг сообразил, что не придумал для меня занятия.

– А ты давай-ка осмотри все полыньи в округе и проверь, нет ли там следов филина, – сказал он, описывая палкой широкую дугу в воздухе. – Я вернусь примерно через час.

Он вручил мне свою палку и велел почаще ею пользоваться.

– Если ударишь ею по льду и услышишь глухой звук или почувствуешь, что лед протыкается, держись от этого места подальше.

Он уехал в сопровождении облака выхлопных газов и рева мотора.

Амплеев открыл рыболовный ящик, достал из него короткую удочку и грязную, заляпанную жиром банку, доверху наполненную замороженной лососевой икрой, потом закрыл его и уселся сверху. Старик окунул ладонь в одну из лунок, чтобы размягчить в воде несколько мутных оранжевых шариков. Он наживил крючок икринкой и забросил леску в воды Самарги. Я показал на прогалину, которую Толя предложил мне обследовать, и спросил у Амплеева, прочный ли вокруг нее лед. Он пожал плечами:

– В такое время года лед прочным не бывает.

Он вновь сосредоточил все свое внимание на лунке и стал легонько подергивать рукой, чтобы крючок с наживкой затанцевал там внизу, в полумраке. Лайка, прихрамывая, бродила неподалеку.

Я осторожно продвигался по льду, звучно пошлепывая по нему, словно боялся угодить в какую-нибудь скрытую ловушку. Стараясь держаться подальше от открытых участков воды, я осматривал заснеженные края полыней в бинокль и искал на них следы филина. Но так ничего и не находил. Вот так медленно я прошел около километра вниз по реке, передвигаясь от одной полыньи к другой, и часа через полтора услышал рев возвращавшегося снегохода. Вернувшись к месту рыбалки, я увидел, что Толя забрал Шурика и оба присоединились к Амплееву на льду, где их подрагивающие удочки то и дело вытаскивали из-подо льда симу и сибирского хариуса.

Во время рыбалки Шурик рассказал мне, что он родом из того же села, что и Сурмач, – местечка под названием Гайворон, расположенного в нескольких километрах от озера Ханка на западе Приморского края. Экономическая ситуация в таких деревнях, как Гайворон, оставляет желать лучшего: отсутствие работы и повальная нищета приводят к злоупотреблению алкоголем, плохому здоровью и высокой смертности среди населения. Сурмач спас Шурика от такой судьбы: взял деревенского парня под свое крыло, научил его ловить птиц паутинными сетями, окольцовывать и отпускать их (или изготавливать чучела для музейных коллекций), показал, как правильно собирать образцы крови и тканей на анализ. Хотя Шурик не имел формального образования, он изготавливал великолепные чучела птиц, аккуратно вел дневник полевой работы и был экспертом по поиску рыбных филинов. Его способность взбираться вверх по трухлявым стволам лесных исполинов (он предпочитал делать это в одних носках), чтобы проверить, нет ли там дупла с гнездом рыбного филина, была настоящей находкой для всей команды.

В надежде услышать крики филинов мы задержались на реке до наступления темноты. Я не сводил глаз с лесных зарослей, готовый уловить малейшее движение среди ветвей. Я настороженно реагировал на любой далекий звук. При этом у меня не было четкого представления о том, как кричат рыбные филины. Конечно, я изучал сонограммы в статьях{24} Пукинского, написанных в 1970-е годы, и слышал, как Сурмач и Авдеюк имитируют территориальный крик рыбного филина, но откуда мне было знать, насколько верно они отражают звуки в реальной жизни?

Рыбные филины токуют дуэтом{25}. Эта редкая особенность{26} встречается не более чем у 4 % птиц на Земле, большинство из которых живет в тропиках. Инициатором дуэта обычно выступает самец, который наполняет воздухом горловой мешок до тех пор, пока не раздуется, как какая-нибудь чудовищная пернатая жаба. Он замирает в таком положении, выпуклое, как шар, белое пятно на его горле заметно выделяется на фоне коричневого оперения и серых красок сгущающихся сумерек – сигнал для спутницы, что вот-вот начнется токование. Наконец филин коротко и хрипло ухает, словно человек, которому перехватило дыхание от удара, после чего самка без промедления отвечает ему, но уже тоном ниже. Довольно неожиданно для совиных, у которых самки чаще всего имеют более высокий голос, чем самцы. После этого самец издает более протяжный и высокий крик, на который опять отвечает самка. Их четырехтактная перекличка длится около трех секунд, дальше дуэт повторяется снова и снова в течение неопределенного времени, от одной минуты до двух часов. Голоса звучат настолько синхронно, что, слушая вокализ пары рыбных филинов, многие думают, что это одна птица.

Но в тот вечер мы ничего не услышали. После захода солнца, окончательно озябнув и потеряв всякую надежду, мы вернулись в Агзу, где выпотрошили и пожарили наш улов, и угостили всех, кто к нам пожаловал. Мои товарищи быстро оправились от дневных неудач, переключив внимание на еду и выпивку, и я понял, что для Сергея, Шурика и Толи это просто работа. Кто-то строит дома, кто-то создает программное обеспечение. А эти ребята были профессиональными ассистентами в полевых исследованиях, готовыми искать любые виды, на изучение которых Сурмач находил деньги. Я не осуждал их за это, но для меня филины значили гораздо больше. От результатов наших поисков и от того, как мы применим полученную информацию, зависела и моя научная карьера, и, вероятно, сохранение целого вида. Именно нам с Сурмачом предстояло проанализировать собранные сведения и сделать выводы. И начало, на мой взгляд, не внушало оптимизма. Перед сном мне не давали покоя мысли о том, что дело не движется, а лед на реке постепенно тает.

На следующий день мне предстояло ехать в лес с Сергеем. Мы запланировали обследовать территорию немногим южнее того места, где я побывал накануне, и Сергей рассчитывал выехать из деревни днем. Так у нас осталось бы несколько часов до захода солнца, чтобы поискать следы рыбных филинов, а после наступления сумерек можно было сосредоточиться на дуэте. До отъезда Сергей хотел еще раз обдумать план предстоящей экспедиции по Самарге и проверить, хватит ли нам дров до конца пребывания в Агзу.

Позже тем утром я сидел на кухне один, пил чай и изучал карты, пока Сергей рубил дрова во дворе. Вдруг в избу ворвался какой-то тип и направился прямо к столу. Огромный и волосатый – настоящий медведь. На нем был толстый тулуп, подбитый войлоком, вероятно собственной конструкции. Левый рукав болтался пустой. Я сделал вывод, что это Володя Лобода, единственный однорукий охотник в поселке. В Агзу он считался одним из самых метких стрелков, несмотря на несчастный случай на охоте, из-за которого стал калекой.

Великан сел, бесцеремонно вытащил из карманов шубы две алюминиевые банки пива и шмякнул их на стол. На вид они были теплыми.

– Значит, – начал Володя, впервые посмотрев мне в глаза, – охотишься.

Володя скорее констатировал факт, чем задавал вопрос. Он смотрел на меня, точно ждал, что я, как охотник охотнику, расскажу ему, на какого зверя люблю ходить, где охочусь и какое у меня ружье. А может, я так решил потому, что никакой я не охотник – о чем и не преминул ему сообщить. Он наклонился вперед и положил культю на стол, не спуская с меня глаз. Я увидел, что рука у него ампутирована почти до локтя.

– Стало быть, рыбачишь.

Опять утверждение, правда на этот раз с тенью сомнения в голосе. Я извиняющимся тоном ответил, что нет. Он отвел взгляд в сторону и резко поднялся.

– Тогда какого черта ты делаешь в Агзу? – прорычал он.

Заданный наконец вопрос оказался явно риторическим. Лобода сунул обе так и не открытые банки обратно в карманы и вышел, не сказав ни слова.

Его уход задел меня. С одной стороны, он был прав: Самарга была смертельно опасным местом; здешняя дикая природа и его потерянная рука были тому подтверждением. Но, с другой стороны, цель моего приезда в Агзу – разузнать все, что можно, о рыбных филинах, чтобы помочь сохранить это место в первозданном виде, – служила залогом того, что в распоряжении Лободы и его товарищей всегда будут олени для охоты и рыба для ловли.

После раннего обеда мы с Сергеем собрали в дорогу леденцов и колбасы и засветло отправились к реке. Сергей притормозил снегоход на краю Агзу, у незнакомой мне избы. В доме был мужчина, он стоял у двери и отчаянно махал нам рукой из маленького окошка. Вытаращив глаза, он жестами подзывал нас к себе и казался испуганным.

– Подожди здесь, – сказал Сергей.

Он спешился, открыл калитку, вошел во двор и направился по деревянному настилу к крыльцу. Человек внутри дома показывал на что-то и кричал, и тут я заметил, что со стороны улицы на двери висит замок, который, хотя и не заперт, не дает открыть ее изнутри. Сергей остановился, глядя, как невольник продолжает умолять его, тыча пальцем вниз. Что-то в его криках насторожило Сергея, и он заколебался, прежде чем снять замок и вернуться к снегоходу. Мужчина вырвался, как зверь, которого долго держали в клетке. Он пронесся мимо Сергея и выбежал со двора, а его судорожные, хаотичные движения говорили о полном отсутствии способности управлять собой.

Я перевел взгляд обратно на все еще приоткрытую дверь и увидел за ней мальчика. На вид ему было лет шесть. Когда я указал на него Сергею, тот с досадой махнул рукой и выругался.

– Жена заперла его дома, чтобы не ушел пьянствовать, – объяснил Сергей. – Он ничего не сказал о ребенке…

Мальчик постоял немного на холоде, глядя вслед скрывшемуся из виду отцу, потом поднял руку и тихонько закрыл дверь.

Мы выехали из поселка и спустились по поросшему вековыми ивами пологому берегу на скованный льдом приток, который привел нас к реке, подобно тому как людная боковая улица ведет к главной городской магистрали. Приближалась пора ледохода: через считаные недели все вокруг переменится. Поскольку поселки Самарга и Агзу связывала только река, в период ледостава жители Агзу оказывались отрезаны от мира. Ежегодное вынужденное заточение продолжалось до тех пор, пока весеннее половодье не уносило последнюю льдину в Татарский пролив. Благодаря паводкам у охотников и рыболовов появлялось время, чтобы зачехлить снегоходы, убрать ледобуры и проверить, в исправном ли состоянии лодки.

Сергей вел снегоход по накатанному пути посередине замерзшей водной артерии: он знал, что если до нас здесь уже кто-то ездил, то лед достаточно прочный. Мы миновали то место, где накануне рыбачил старик Амплеев, и описали крутую дугу в обход горного отрога – я вспомнил этот каменистый и вытянутый, как палец, выступ, который заметил еще с вертолета. За поворотом долина сделалась заметно шире. Здесь в Самаргу впадала речка Сохатка, и два русла, перемежаясь, петляли между хвойных и широколиственных деревьев, среди которых попадались довольно большие. По неопытности я тогда еще не понимал, что это идеальное место для рыбных филинов.

Рыбным филинам приходится тщательно выбирать территорию: участок реки, где летом отлично ловится рыба, зимой может быть скован льдом, поэтому они ищут протоки с подводными ключами или природными горячими источниками, которые повышают температуру воды достаточно, чтобы жизненно важная полынья не замерзала круглый год. Такие места пары рыбных филинов считают своими и защищают их от посягательств собратьев.

Именно сюда приезжали Сергей с Шуриком накануне, и, хотя им не удалось обнаружить следов присутствия рыбных филинов, Сергей считал, что поиски в этом районе стоит продолжить. Он хотел получше обследовать прилегающий к Сохатке лес, а с наступлением темноты послушать, не затокует ли где филин. Мы прибыли на место и встали на лыжи. Русские охотничьи лыжи{27} длиной около 1,5 метра и шириной приблизительно 20 сантиметров в чем-то схожи со снегоступами. Смысл в том, чтобы передвигаться шаркающим шагом, а не развивать скорость, при этом их простые крепления в виде петли, в которую просовывается нога, допускали ограниченную маневренность. Чтобы увеличить сцепление с поверхностью, охотники традиционно подбивали лыжи полосками из шкуры благородного оленя, но мы использовали с этой целью синтетические камусы, которые я привез с собой из Миннесоты.

Преодолевая метровые сугробы на охотничьих лыжах, я чувствовал себя неуверенно и пока еще мало что понимал в поисках рыбных филинов, поэтому следовал по пятам за Сергеем, который проворно передвигался среди деревьев. Мы петляли по лесу кругами, то удаляясь от Самарги, то вновь приближаясь к ней. Стоял прекрасный день, но отсутствие следов рыбного филина угнетало меня. Сергей же, похоже, не сомневался, что мы что-нибудь здесь найдем. Вновь вернувшись к тому месту, где протоки Сохатки перемежаются с Самаргой, мы пошли вдоль небольшого острова меж двух речных проток, едва подернутых ледком. Я заметил прошлогоднее обветшавшее гнездо какой-то воробьиной птички, которое пряталось в защищавшей его гуще ветвей теперь уже голого кустарника, и нагнулся, чтобы получше его разглядеть. Чаша из земли и травинок была аккуратно выстлана изнутри мягкими перьями, которые птичка отыскала где-то, чтобы утеплить гнездо. Я вынул одно из них, потрепанное временем и непогодой длинное перо из грудного оперения хищной птицы, возможно даже совы. И когда показал его Сергею, тот одарил меня золотозубой улыбкой.

– Это же перо рыбного филина! – воскликнул он и поднял вверх руку с трофеем, подставляя его лучам послеполуденного солнца. – Я знал, что они здесь есть!

Перо длиной в половину его ладони было старым и грязным: на него налипли соринки, опахало растрепалось. Но находка имела большое значение.

Мы повнимательнее изучили гнездо. Там оказалось довольно много перьев рыбного филина, и, скорее всего, они были найдены неподалеку, потому что воробьиные птицы обычно собирают строительные материалы возле своих гнезд. Вдохновленные удачей, мы решили разделиться, когда будем слушать рыбных филинов. До наступления сумерек оставалось около часа, и Сергей решил отправиться ниже по течению, в дальний край речной долины, чтобы расширить охват нашего исследования. Он планировал спуститься по реке на два-три километра, а на обратном пути заехать за мной. В прозрачном зимнем воздухе рев удаляющегося снегохода разносился на большие расстояния, и я отчетливо слышал гул его мотора после того, как он давно уже скрылся из виду.

Легкий ветер шевелил верхушки деревьев, трепал голые кроны осин, берез, вязов и тополей, время от времени набирая силу, пикировал и проносился над замерзшей рекой. Я вслушивался в его завывания, надеясь различить на их фоне характерное уханье рыбного филина. Рыбные филины кричат с частотой{28} не выше 200 Гц, в том же диапазоне, что и бородатая неясыть, и в два раза ниже, чем виргинский филин. Частота настолько низкая, что аппаратура не всегда способна уловить звук. На записях, сделанных мною позже, голос филина всегда звучал неясно и приглушенно, будто издалека, даже если птицы в этот момент были где-то поблизости. Низкая частота вокализации имеет свои преимущества: она гарантирует, что звук не затеряется в дремучем лесу и его будет слышно на расстоянии нескольких километров. Особенно это актуально зимой и ранней весной, когда деревья еще не оделись листвой и морозный воздух способствует распространению звуковых волн.

Дуэт – это и территориальный сигнал соседям, и клятва верности друг другу. Частота дуэтов соответствует годовому циклу{29}, при этом наиболее активные вокализации происходят в феврале, в период размножения. Эти концерты порой длятся часами, и их можно слышать всю ночь. Однако в марте, когда самка уже высиживает яйца, подобные призывы раздаются только в сумерках, поскольку птицы стараются не выдавать расположения своего гнезда. После того как птенцы вылупятся и оперятся, дуэты возобновляются с новой силой, но к лету их количество опять идет на убыль до следующего сезона размножения.

Ветер крепчал, и я забеспокоился, что теплая куртка не спасет меня, если я останусь неподвижно стоять посреди снежного поля. Метрах в ста от себя я заметил массивное бревно, наполовину погребенное под снегом, – большое дерево, поваленное когда-то ураганом и принесенное сюда половодьем. В снегу у основания ствола я вырыл небольшое углубление и пристроился там, чтобы укрыться от ветра; в тени за корнями я стал почти невидим.

Просидев примерно полчаса, я принялся с таким удовольствием грызть остатки леденцов, что не услышал приближения косули. Она внезапно появилась всего в пятидесяти метрах от меня и поскакала вверх по течению реки, стараясь удержаться на твердой поверхности льда, а за ней по пятам неслась охотничья собака. Тяжело дыша, косуля достигла глубокой полыньи, которая была около трех метров в ширину и пятнадцати метров в длину, и без промедления плюхнулась в воду. Вероятно, она собиралась перепрыгнуть на другую сторону, но слишком поздно поняла, что у нее не хватит на это сил. Собака, лайка, резко остановилась и зарычала, скаля зубы. Я замер на месте. С моей низкой точки обзора среди корней дерева я мог видеть только голову косули – морда задрана кверху, ноздри раздуваются, – она плавно покачивалась на гладкой поверхности воды. Животное сделало попытку плыть против течения, но потом сдалось, его понесло, словно лодку без руля, к ближнему краю полыньи и затянуло под лед. Я встал, чтобы получше разглядеть происходящее, но увидел только открытую рану тихой, стремительной воды. Я представил себе косулю: она где-то там, подо льдом, во мраке. Вдох – и вода заполняет ее легкие. И вот уже очередная жертва Самарги безмятежно плывет в сторону моря – зима и деревенские собаки уже не имеют значения. Заметив мое движение, лайка повернулась ко мне, ее прижатые уши и дрожащая морда выражали вопрос. Поняв, что перед ней незнакомец, она вновь переключила внимание на промоину во льду и, обнюхав ее, припустила назад в сторону устья.

Я вернулся в свою нору под деревом, ошеломленный тихим коварством этих мест. Здесь, на Самарге, существование по-прежнему протекало по принципу первобытной дихотомии: сытый или голодный, теплый или холодный, живой или мертвый. Малейшего отклонения достаточно, чтобы качнуть весы и перейти из одного состояния в другое. Местный рыбак тонет только потому, что выбрал неудачное место для рыбалки. Косуля ускользает от хищника только для того, чтобы погибнуть, допустив оплошность. Черта между жизнью и смертью измеряется здесь толщиной льда на реке.

Слабое дрожание воздуха отвлекло меня от этих мыслей. Я подался вперед и снял шапку, чтобы лучше слышать. После продолжительного затишья я услышал тот же звук: далекие приглушенные вибрации. Неужели рыбный филин? Должно быть, он далеко-далеко, где-то в долине реки Сохатки, и я смог уловить только одну-две ноты, а не четыре, как ожидал. Мои представления о звуках, которые издает рыбный филин, ограничивались хриплыми подражаниями в исполнении Авдеюка и Сурмача, правдоподобность которых было сложно оценить, не имея возможности сравнить их с оригиналом. То, что я слышал теперь, ни на что не походило. Может, это одинокий рыбный филин, а не пара? Или обыкновенный филин, а не рыбный? Но у этих сов голоса были выше, чем те, что я слышал, и они не пели дуэтом{30}. Звук повторялся снова и снова с интервалом в несколько минут, пока происходил постепенный, почти неуловимый переход между днем и ночью. С наступлением темноты уханье прекратилось.

Донесшееся с низовий реки волнообразное пронзительное завывание мотора сообщило мне, что возвращается Сергей, и вскоре показался снегоход, который освещал путь бледным лучом единственного фонаря.

– Ну что? – ликуя спросил Сергей, когда я вышел ему навстречу. – Ты слышал их?

Я неуверенно сказал, что вроде слышал, но только одну птицу. Он помотал головой:

– Их было две, дуэт! Просто у самки голос еще ниже, чем у самца, и от того хуже слышен, вот ты, наверное, и пропустил.

У Сергея был очень чуткий слух: он уверенно различал доносившиеся издалека дуэты, тогда как я улавливал лишь высокое, с присвистом уханье самца. Впоследствии, даже когда я не сомневался, что птица всего одна, мы подкрадывались поближе, и только после этого я мог расслышать самку. Рыбные филины – оседлые птицы{31}, они не покидают своих мест ни в летний зной, ни в зимнюю стужу, так что, если мы слышали дуэт, это означало, что пара здешняя. Эти птицы – настоящие долгожители{32}: известны случаи, когда в дикой природе рыбные филины достигали возраста 25 лет и старше, поэтому поющая пара, скорее всего, из года в год находилась на одном и том же месте. Но если раздававшиеся крики принадлежали одной птице, то это мог быть одинокий самец, подыскивающий себе территорию или пару. И окажись, что именно такого мы слышали сегодня, никакой уверенности, что он будет здесь на следующий день и уж тем более через несколько лет, быть не могло. Для изучения популяции нам требовались постоянные пары: птицы, которых мы могли бы отслеживать.

Я рассказал Сергею о косуле и лайке.

Он сплюнул и скептически покачал головой.

– Я проходил мимо этой собаки! И встретил ее хозяина, который рыбачил ниже по реке. Он сказал, что только сегодня его упряжка собак убила пять косуль и трех оленей! Жалуется, что городские толстосумы всю зиму летают в Агзу охотиться на оленей, отчего, мол, и лес опустел. А между тем оставленная им без присмотра собака загнала одно из животных под лед!

В Агзу мы возвращались молча.

Вечером мы опять принимали гостей, но на этот раз их было меньше, чем в предыдущие дни. Среди прочих к нам заглянул и Лёша, очкастый охотник, который, как и два дня назад, опять был потрясен, узнав, что я американец. Он совсем забыл, что уже беседовал со мною раньше, и доверительно сообщил, что его запой длится дней десять-двенадцать.

– Два дня назад он говорил то же самое, – прошептал я одному из деревенских старожилов, небритому русскому в хаки.

Тот рассмеялся в ответ:

– Лёша уже неделю повторяет, что пьет «десять-двенадцать дней»! Трудно сказать, сколько на самом деле он в запое.

Я вышел из избы, чтобы немного проветриться. Небритый старожил присоединился ко мне и закурил сигарету. Он стоял совсем рядом, плечом к плечу на узкой тропинке, ведущей к дощатой уборной, и чуть заметно покачивался в темноте из-за выпитой водки и неровного снега под ногами. Он стал рассказывать мне про годы жизни в Агзу: про то, как еще в молодости приехал в эти дикие края и как остался здесь навсегда, потому что уже не представлял для себя другой жизни. Ясное небо было усыпано звездами, сквозь непрерывное гудение работающего рядом дизельного генератора периодически доносились завывания деревенских собак. Пока он говорил, послышалось какое-то непонятное шипение, и я с изумлением увидел, что он расстегнул ширинку и справляет нужду всего в паре шагов от меня: он упер одну руку в бок, а другой с зажатой между пальцев сигаретой скреб себе шею, все это время продолжая рассказ о своей любви к Самарге.

Наша экспедиция проработала в окрестностях Агзу почти две недели – сначала в ожидании моего прибытия, потом в моей компании. Мы могли бы и дальше обследовать район, но, сославшись на удовлетворительные результаты поисков, таяние реки и свою перегруженную печень, Сергей дал команду сниматься с места. Еще до моего приезда группа познакомилась и даже померилась силами в армрестлинге с жившим примерно в 40 километрах к югу от Агзу, в местечке под названием Вознесеновка, охотником по фамилии Чепелев, и он пригласил нас пожить у него, пока мы будем обследовать тот район. Сергей надеялся, что там, куда мы направляемся, нас ждет более спокойная обстановка. Я покидал Агзу на пятый день, хотя вполне мог с пользой провести время на реке Сохатке и поискать гнездовое дерево рыбных филинов, которых мы там обнаружили. Но само по себе присутствие птиц еще не означало, что нам удастся найти гнездо. В отличие от большинства пернатых{33} дальневосточный рыбный филин выводит потомство только раз в два года, при этом выводок обычно состоит из одного, реже двух птенцов. На другом берегу моря, в Японии, рыбные филины размножаются ежегодно и чаще всего выводят по два птенца.

Причины различий в темпах размножения до конца неясны, но я уверен, что это напрямую связано с количеством рыбы в реках, где филины добывают себе пищу. В Японии, где полного исчезновения рыбных филинов едва удалось избежать{34} благодаря согласованным действиям правительства и серьезным финансовым вливаниям, проводят искусственное зарыбление прудов, из которых кормится почти четверть популяции. Это означает, что японские филины лучше питаются и, следовательно, лучше физически приспособлены к репродукции. В России же пара отдает все силы единственному птенцу{35}, который после появления на свет нередко остается под родительской опекой в течение рекордного для пернатых срока – от 14 до 18 месяцев – и лишь после этого отправляется на поиски собственной территории. Не в пример им юный виргинский филин в Северной Америке{36} – карлик, чей вес втрое меньше взрослого рыбного филина, – готов отправиться на поиски своей территории начиная с четырехмесячного возраста.

Но простого подтверждения присутствия пары на определенном участке уже было достаточно для достижения цели нашей экспедиции, которая заключалась в том, чтобы обозначить участки обитания рыбных филинов на Самарге и тем самым предупредить вырубку леса. Я понимал, почему Сергей так торопится: я пробыл в Агзу всего несколько дней, но моим коллегам целых две недели приходилось выдерживать гостеприимство местных жителей. Мы должны были отправиться на юг, как только соберем сани.

На сборы у нас ушло несколько часов. Толя тщательно упаковал все съестные припасы в громадную водонепроницаемую бочку. Шурик залил в баки снегоходов бензин из стремительно сокращающихся запасов. Сергей посоветовался с кем-то из местных насчет маршрута. Бóльшую часть вещей погрузили на желтые деревянные сани, которые Сергей смастерил у себя в гараже в Дальнегорске, и прицепили их к черному снегоходу «Ямаха» – из двух имеющихся у нас машин этот был мощнее. Маленькая зеленая «Ямаха», предназначавшаяся скорее для забавы и быстрой езды, тянула алюминиевые сани, на которых разместился более легкий инвентарь. Свои пожитки мы рассовали по коробкам и узлам, обмотали все это несколькими слоями полиэтиленовой пленки и крепко привязали к саням, чтобы не растерять и не промочить их по дороге.

Толя поехал на шустром зеленом снегоходе, я расположился позади Сергея на длинном сиденье черной «Ямахи», а Шурик пристроился в позе погонщика собачьей упряжки на задке желтых саней, которые мы буксировали за собой. Такой порядок был неслучаен: если снегоход вдруг забуксует в глубоком снегу, мы с Шуриком сможем быстро спрыгнуть и подтолкнуть его. Мы шли впереди, а Толя – следом за нами.

Агзу мы покидали без фанфар. Несколько местных жителей, включая небритого русского и однорукого охотника Лободу, пришли пожелать нам счастливого пути. Но ни Амплеева, ни других, чьи лица я видел вокруг стола в предыдущие несколько вечеров, я не заметил.

Наш караван мчался на юг, и я начал узнавать леса, обследованные нами накануне; мы миновали то место, где рыбачил Амплеев, проехали недалеко от норы, которую я вырыл, чтобы укрыться от ветра, а потом и полыньи, где утонула косуля. Немного южнее Сергей сбросил скорость и откинулся назад, он, как и я, был в защитных очках и в туго стянутом под подбородком капюшоне. В этом месте поверхность реки была неровной, с замерзшей круглой пробоиной, свидетельствовавшей о каком-то происшествии.

– Вот здесь этот парень и ушел под лед, – громко крикнул Сергей, чтобы его услышал стоявший позади нас Шурик, – тот самый, про которого тебе рассказывали в Агзу. Это именно то место.

Мы покатили дальше.

То и дело чья-нибудь рука указывала куда-то в сторону, и все мы оборачивались посмотреть на оленя, а еще чаще на косулю, которые отдыхали на подтаявших южных берегах или жевали пробивающуюся из-под снега растительность. Олени и косули попадались на глаза так часто, что мы наконец перестали обращать на них внимание и проезжали мимо молча. Они были костлявы, их шерсть потускнела, а по бокам выпирали ребра. Изнуренные суровой зимой животные не убегали от нас – некоторые даже не поднимались с земли – и почти не реагировали на шумное зрелище, которые мы им устроили. Подходил к концу долгий сезон холодов, и, по мере того как дни становились теплее, а ночи короче, их стойкость вознаграждалась таянием снега и наступлением весны. Лишь бы никто из лаек сюда не добрался, думал я. Иначе кровавой бойни не миновать.

Вдруг Сергей сбавил ход и остановился, сосредоточенно вглядываясь вперед. Толя тоже притормозил. Впереди, метрах в пятидесяти от нас, виднелась проталина: светло-голубая змейка талого снега резко выделялась на белизне твердого льда. Ручеек снеговой каши петлял, постепенно расширяясь и заполняя собой все пространство реки от берега до берега метров на пятьсот, а дальше вновь виднелась твердая поверхность.

– Наледь, – сделал вывод Сергей, а Шурик и Толя согласно закивали.

Я не знал, что такое наледь, но мне никогда бы не пришло в голову, что лучший план в этом случае – прибавить обороты и ринуться напрямик через нее, что мы и сделали, а Толя остался наблюдать и ждать своей очереди.

Наледь – буквально «на льду» – явление, обычное для приморских рек в конце зимы и начале весны. В неуютные месяцы межсезонья – март и апрель – в теплые дни с ночными заморозками перепады температур превращает воду поверхностных слоев в рыхлую массу, так называемую шугу. Плотные скопления такой снежной каши оседают под лед и, двигаясь вниз по реке, блокируют русло и преграждают путь течению. В результате таких заторов давление растет и шугу выталкивает наружу через трещины во льду, а здесь она уже свободно растекается по поверхности. Опасность любой наледи в том, что без тщательного осмотра нельзя понять глубину жидкого месива. Порой вместо твердого льда под наледью скрывается водный поток. Вот и на этот раз, окажись под ней глубокая открытая река, нашу экспедицию ждал бы внезапный конец, ведь снегоход непременно пошел бы ко дну.

Но в то время я ничего этого не знал, только видел, что мы несемся к мутной воде, буксируя за собой тяжелый якорь саней. Думаю, Сергей, а вместе с ним и остальные предполагали, что глубина наледи всего несколько сантиметров и мы свободно проскочим ее, но, когда мы влетели в воду и тут же забуксовали, стало понятно, что это снеговая каша метровой глубины. В воде снегоход накренился и выпустил черное облачко дыма, а сани наполовину погрузились в ледяную топь и неподвижно зависли в ее толще. Мы бросились отвязывать сани: последовав примеру Шурика, я спрыгнул в плотную взвесь наледи и ощутил под ногами скрытую от глаз ледяную поверхность. Шуга{37} покрыла мои болотные сапоги, и я почувствовал, как вода просачивается внутрь и намокает одежда. Чтобы вытолкнуть снегоход на твердую поверхность, до которой было несколько метров, мы всем телом навалились на него, а Сергей поддал газу. После этого мы развернули торчавшие из трясины сани и прицепили их к снегоходу. Твердый лед под «Ямахой» обеспечил хорошее сцепление, и она вытянула сани.

Охваченный внезапно возникшей суматохой, я не сразу обратил внимание на холод. Я промок по пояс. Толя, который остался сухим во время нашего приключения, развел костер на берегу, а мы с Шуриком переоделись и стали сушить вымокшие штаны и сапоги. Наше положение заставило меня задуматься. Скорее всего, еще несколько дней назад лед был достаточно крепким, но с приходом теплых апрельских деньков таяние ускорилось и передвигаться по реке стало невозможно, по крайней мере на этом участке. Мы уже успели испытать на себе, что такое наледь, а впереди, если верить глазам, было еще полкилометра такой дороги.

Шурик отправился на разведку вниз по реке и, вернувшись, сообщил, что в конце концов наледь закончилась. Единственным возможным выходом для нас было проложить путь через лес и объехать опасное место стороной. Растущий по берегам ивняк довольно хорошо просматривался, что давало нам повод для оптимизма. Когда обувь высохла, Шурик достал бензопилу, и мы с ним двинулись расчищать путь для Сергея и Толи, которые поехали за нами на снегоходах. Мы шли медленно, спиливая деревья, когда это было необходимо, пока наконец не добрались до скованного льдом участка реки.

Следующие 15 километров после нашего возвращения на лед Самарга петляла по долине из стороны в сторону, и мы некоторое время следовали на восток за руслом реки, минуя примыкавшие к ней притоки, пока не оказались у горного отрога, обогнув который река вновь поворачивала на юг. За излучиной я увидел два деревянных строения, стоявших посреди лесной вырубки высоко на западном берегу Самарги, а напротив возвышались склоны Сихотэ-Алиня. Я догадался, что это и есть та самая Вознесеновка.

Когда мы подъехали к Вознесеновке, я был потрясен увиденным. Ближняя постройка, по-видимому, была баней – русской сауной, – но мое внимание привлекло второе строение, стоявшее метрах в пятидесяти от берега. Дом, пока еще недостроенный, высился на два этажа, что крайне редко встретишь среди дикой природы. Плотно пригнанными бревенчатыми стенами с ровным торцом и двускатной крышей он скорее напоминал усадьбу, чем охотничью избушку. С северной и южной сторон к дому примыкали пристройки под зелеными односкатными крышами, которые отводили от стен снег и дождевую воду; с севера к дому лепился сарай, а с южной стороны расположилось крыльцо. Я уже привык к тому, что в России охотничий домик представляет собой нечто стихийное, одноэтажное и однокомнатное, сложенное из тех материалов, которые кое-как удалось наскрести. Но тут на строительство не пожалели ни сил, ни денег, ни времени.

Изба стояла на высоком, крутом берегу, который подмывала стремительно бегущая мимо река, поэтому на снегоходах на него было не въехать. Мы оставили наш караван на льду реки и вернулись за вещами уже после того, как поздоровались с Чепелевым, хозяином дома, с которым за несколько недель до этого Сергей и Шурик боролись на руках в лесной сторожке к северу от Агзу. Хотя у самого берега лед уже растаял и вода бежала свободно, на середине реки он лежал толстым слоем, так что стоянка не вызывала у нас опасений.

Мы поднялись на перешеек из утрамбованного снега, соединявший сушу и реку, словно мост над рвом с открытой водой Самарги. Судя по всему, этот ледяной мостик образовался после того, как Чепелев еще по первым снежным заносам проложил путь к реке, а потом пользовался им всю зиму. В результате образовалась плотная узкая тропка, теперь же с приближением весны рыхлый снег по краям подтаял и опал, а хлипкий ледяной пролет остался. Узкий мостик пугал своей крутизной, но после некоторых колебаний мы по очереди взобрались по нему. Вода под ледяной переправой была всего лишь по пояс, я легко мог разглядеть галечное дно, но она неслась мимо бурным потоком. Учитывая крутой берег с одной стороны и массивный ледяной гребень с другой, случись ледяному мостику обрушиться или одному из нас потерять равновесие, выбраться из реки было бы непросто.

Оказавшись на берегу, я прошел еще метров пятьдесят и поднялся на крыльцо, минуя аккуратные штабеля дров. Внутренняя отделка дома еще не завершилась. Я вошел в дом через сени и сразу увидел справа от меня туалетную комнату, еще без двери и с завернутым в защитную пленку унитазом. В этом месте меня ждало немало сюрпризов, но больше всего удивил этот самый унитаз. Даже жители Тернея, районного центра, не имели таких удобств в доме. Уборные у всех были во дворе. Возможно, этот унитаз был единственным в радиусе нескольких сотен километров, но, что самое неожиданное, обнаружился он в хижине отшельника на берегу реки Самарги. Дальше коридор вел на скромную кухню. Кастрюли, кружки и мясорубка висели на гвоздях, вбитых в оструганные бревенчатые стены, а у печи сушились во множестве носки и ботинки. Из огромного окна, занимавшего бóльшую часть восточной стены, виднелись река, снегоходы и горы на противоположном берегу. Широкая арка соединяла кухню с гостиной, вся обстановка которой состояла из нескольких православных икон, висевших в углу над камином – еще одной диковинкой там, где обычно источником тепла служит дровяная печь. Крутая лестница вела на второй этаж.

Виктор Чепелев сидел на кухне спиной ко мне: сгорбившись на низком табурете у печки, он чистил и нарезал картошку охотничьим ножом. Из одежды на нем были только кальсоны и тапки. Крепкий, но худощавый, с рельефом мышц под загрубевшей кожей и буйными волосами до плеч – трудно было сказать, сколько ему лет – наверное, ближе к шестидесяти. Когда он обернулся, я обратил внимание на его поразительное сходство с музыкантом Нилом Янгом.

– Так значит, ты американец, – сказал он, на секунду оторвав взгляд от горки картофеля, и я кивнул.

В его голосе слышалось сдержанное недовольство. Чепелев не доверял мне, и прошло немало времени, прежде чем я понял почему.

Мы принялись носить в дом скоропортящиеся продукты и личные вещи, оставив на месте то, что нам пока не требовалось: лыжи, бензопилу, ледобур и бензин. Чепелев закончил чистить картофель и бросил его в кастрюлю с кипящей водой. Затем он вышел на крыльцо в одних кальсонах и стал наблюдать за тем, как мы балансируем на ледяном перешейке, пошатываясь под тяжестью рюкзаков и сжимая картонные коробки, которые размякли во время путешествия и грозили вот-вот порваться.

Вернувшись в дом, мы вовсю занялись делами: распаковали еду и нашли свои вещи, которые сложили как попало, в спешке покидая Агзу. Я спросил у Чепелева, можно ли мне осмотреть второй этаж, и он кивком разрешил мне. К тому, что я увидел, я был совершенно не готов. Весь второй этаж занимала одна комната, обставленная так же скудно, как и помещение внизу, но в самом ее центре возвышалась объемная четырехгранная пирамида из фанеры. На одной из граней имелась дверь, и я подошел, чтобы заглянуть внутрь. Постель. Чепелев спал внутри пирамиды, установленной на втором этаже избы. Рядом с подушкой стояла металлическая кружка с какой-то жидкостью, и я осторожно поднес ее к носу и, понюхав, с облегчением обнаружил, что это вода. Я спустился обратно вниз.

Остальные тем временем собрались на кухне и уже заканчивали готовить ужин: Чепелев помешивал рагу из картофеля с мясом кабана и слушал Сергея, который рассказывал ему новости из Агзу и курил, сидя у печки. Толя рылся в принесенных нами коробках в поисках тарелок и ложек, а Шурик нарезал свежий хлеб, купленный в Агзу. Я спросил Чепелева, почему он спит в пирамиде.

– Так ведь энергия! – ответил он, пораженный моим вопросом, глядя на остальных так, будто я не в своем уме.

По всей видимости, популярный в европейской части России псевдонаучный миф о силе пирамид{38}, благодаря которой улучшается все – от вкуса пищи до физического самочувствия, – добрался и до дальневосточных лесов.

Пока Чепелев раскладывал рагу по мискам, которые мы с нетерпением протягивали ему, Толя сходил в сени и принес две бутылки водки. Сергей сжал зубы, Шурик сглотнул. После ужина Сергей, Шурик и Чепелев пили водку и мерились силами в армрестлинге, пока мы с Толей раскладывали длинный ряд спальников на полу в гостиной.

Позавтракав пшенной кашей и выпив растворимого кофе, я сунул ноги в сапоги, нацепил шапку и в утренних сумерках поспешил во двор, туда, где у самой бани короткая тропинка сворачивала в сторону. Я увидел какое-то движение на холме через реку и, присмотревшись, различил на фоне снега темный силуэт дикого кабана, который бежал рысцой сквозь заросли деревьев. У диких кабанов массивное туловище и короткие ноги, поэтому они не могут шагать по снегу, как олени. Вот и на этот раз животное пробиралось сквозь сугробы, словно ледокол, прокладывающий путь по замерзшему океану.

На обратном пути я заметил за домом сарайчик и, вспомнив о том, что в Вознесеновке за дверью часто скрывается какая-нибудь неожиданная находка, решил заглянуть туда. И не зря. Внутри ровными рядами висело что-то непонятное. На коротких веревках аккуратно сушились несколько десятков длинных, сантиметров по двадцать, штуковин цвета дубленой кожи, неуловимо напоминающих высушенные пальцы. Я не представлял себе, что это такое и зачем их там столько.

Немного позже мы, как обычно, отправились обследовать территорию. Спустившись по ледяному мосту, мы отцепили сани и отправились в путь. Поскольку мы покинули Агзу несколько раньше запланированного, нам с Сергеем предстояло вернуться на север и осмотреть сеть проток примерно в пяти километрах от Вознесеновки, неподалеку от того места, где речка Заами сливается с Самаргой. Толя и Шурик остались неподалеку от базы. Пока мы шли по лесу, я спросил у Сергея, известно ли ему что-нибудь о прошлом Чепелева и о том, где он взял деньги на строительство своего дома. Его односложный ответ многое прояснил: «Ратимир».

Речь шла об одном из главных мясоперерабатывающих предприятий в Приморье. Сергей рассказал, что землю, на которой жил Чепелев, арендовал Александр Труш – колбасный магнат и один из основателей «Ратимира», а Чепелев присматривал за его охотничьими угодьями. Кроме того, у колбасного магната имелся вертолет{39} – на нем через два года Труш погибнет, попав в авиакатастрофу, – что объясняло, как Чепелев сумел доставить в эти труднодоступные края такие предметы роскоши, как унитаз и газовая плита. К «Ратимиру» имели отношение и загадочные палочки, сушившиеся в сарае, на которые Сергей тоже обратил внимание.

– Пенисы оленей, – сказал он. – И это не считая самок… Страшно даже представить, сколько всего они перестреляли на самом деле.

– Но что он делает с ними?

– Я спросил его об этом, – ответил Сергей. – Готовит из них настойку, а потом пьет ее для поддержания мужской силы.

Мы вернулись в Вознесеновку ближе к вечеру, расстроенные. Мы так и не обнаружили ничего, связанного с рыбными филинами. Добуду ли я нужные сведения во время экспедиции? Или зря трачу выделенные мне по гранту деньги, пока коллеги травятся спиртом? Получится ли у меня найти рыбных филинов для исследования популяции? В процессе работы над диссертацией мне предстоял отлов нескольких рыбных филинов, но в тот момент это казалось чем-то неосуществимым, особенно если учесть, что за всю поездку мне не встретился ни один из них. А мое предложение разработать план по сохранению птицы выглядело весьма самонадеянным. Как бы то ни было, я немного приободрился, когда Толя и Шурик вернулись и сообщили, что нашли старые следы рыбного филина на берегу одного из притоков к северу от Вознесеновки. Я решил, что назавтра отправлюсь обследовать этот район вместе с Толей – так я получу более четкое представление о том, в каких местах предпочитают охотиться эти птицы.

Чепелев объявил, что баня растоплена. Воздержался от нее только Толик, остальные же в полной мере насладились возможностью попариться и помыться. У русских есть два надежных способа завоевать расположение в мужской компании: первый – выпить огромное количество водки и, как следует опьянев, поговорить по душам, а второй – попариться бок о бок в бане. К тому времени я уже давно оставил попытки угнаться за русскими по части выпивки, зато париться с ними мог на равных.

Мы разделись, нырнули в тесную парилку с низким потолком и кое-как уселись на полке. Единственным источником света были неровные всполохи огня в зазоре топочной дверцы, которые отражались в золотых коронках на зубах моих товарищей. Чепелев подождал, пока мы немного привыкнем, потом нагнулся, зачерпнул полный ковш воды, щедро настоянной на дубовых листьях, и выплеснул ее на каменку. Последовавшее за этим шипение предупреждало о надвигающейся на нас волне сильного жара: он растекся по парилке и накрыл нас тяжелым облаком пара, пропитанным землистым ароматом дуба. Шурик, которому даже первый залп оказался не по силам, бросил крепкое словцо и исчез, закрыв за собой дверь. Снова ковш воды, а потом еще и еще. Мы сидели в тишине – дышали, предвкушали, расслаблялись, терпели.

Чепелев то и дело окидывал меня внимательным взглядом: казалось, он ждет, что я не выдержу такого жара или совершу какую-нибудь оплошность в ритуале. Когда я вышел голым и распаренным на ледяное крыльцо бани, то почувствовал, что он все еще наблюдает за мной, вероятно удивляясь тому, что я справился и не капитулировал. Будь я тогда один, наверное, просто постоял бы, наслаждаясь ночной тишиной и временной невосприимчивостью к пронизывающему холоду, но вместо этого я зачерпывал пригоршни снега и энергично растирал ими лицо, шею и грудь. Когда я закончил, Чепелев одобрительно покивал мне.

– Какой-то ты странный американец, – сказал он. – Знаешь толк в русской бане.

Мы сделали еще несколько заходов, чередуя парилку с короткими перерывами, а через час с небольшим помылись и вернулись в дом, чтобы поужинать и лечь спать. Назавтра мне предстояло впервые увидеть следы рыбных филинов.

На следующий день рано утром я наблюдал, как по склонам Сихотэ-Алиня разливается золото восхода. Толя хотел поискать новые доказательства присутствия рыбных филинов, а мне не терпелось воочию увидеть их следы, я знал только то, что они похожи на букву К. На этот раз я поехал с Толей, а Сергей с Шуриком на черной «Ямахе» отправились на юг, в сторону заброшенного поселка Унты. За последний день ледяной мостик, похоже, утратил часть своего объема, но все еще выдерживал наш вес, пока мы спускались. До места было рукой подать: приток, к которому Толя вез меня, находился всего в полутора километрах вверх по течению. Мы оставили снегоход на льду основного русла и на лыжах пробирались по заснеженной кромке впадающего притока. Льда на его поверхности почти не было: неглубокий ручей с прозрачной водой журчал по ровному галечному дну, огибая встречавшиеся на ее пути крупные валуны. Как и на берегах, поверх камней лежали толстые шапки снега, из-за которых они казались крупнее, чем были на самом деле.

Вдруг Толя резко остановился. Мы прошли не больше 200 метров от места старта.

– Свежие следы! – выдохнул он, в восторге показывая лыжной палкой вверх по реке.

Следы были огромные – примерно с мою ладонь, – и это наводило на мысль о внушительных размерах птицы, которая их оставила. Отпечаток правой лапы напоминал букву К, а левый был ее зеркальным отражением. Такое строение лап встречается не только у рыбных филинов, но и у скоп{40}. Считается, что это позволяет птицам крепче ухватить извивающуюся водоплавающую жертву. Наст, образовавшийся на сугробах из-за ночных заморозков, выдержал вес птицы и поддался ровно настолько, чтобы на его искристой поверхности остались четкие, хорошо заметные углубления. Филин шел, важно вышагивая, каждая подушечка на его пальчиках оставила отчетливый отпечаток, а два задних когтя процарапали снег, будто шпоры ковбоя в пыли родео. Солнце ярко поблескивало на этих отметинах – шрамах на бриллиантовом поле. Зрелище было великолепное, и я чувствовал себя невольным свидетелем чего-то тайного: филин прилетал сюда в темноте, под покровом ночи, но снег сохранил отпечатки его лап, чтобы я мог восхититься ими.

Толя был в восторге и с улыбкой на лице щелкал затвором фотоаппарата, стараясь успеть, прежде чем нетронутые доказательства нашей находки исчезнут. Он никогда еще не видел таких безупречных следов. Очень скоро, возможно уже через час, они обмякнут под действием солнца, и детали потускнеют.

Рыбные филины обычно охотятся в одиночку. Иногда пара может добывать пищу неподалеку друг от друга, но, как и людей, у каждого из них свои предпочтения. У одной птицы – свой любимый изгиб реки, у другой – своя излюбленная стремнина. Когда самка высиживает потомство или согревает маленьких птенцов в дупле, самец охотится за двоих и старается как можно чаще приносить подруге свежую рыбу и лягушек.

Мы пошли по следам и обнаружили место, где филин затаился над водой в ожидании рыбы, а потом увидели, где он спустился на мелководье. После этого его путь прерывался. Мы продолжили путь вверх по реке еще около километра, но больше следов не было, а потом вернулись уже по другому притоку обратно к Самарге, чуть выше того участка, где оставили снегоход.

Всего в нескольких метрах от притока мы заметили следы огромного зверя, который с непоколебимой уверенностью двигался к верховьям реки. Следы пересекали лыжню, затем поднимались на берег и прятались в лесу. Тигриная тропа.

– Я проезжал тут вчера вечером, – шепотом сказал Толя, давая понять, что это он прошел здесь на лыжах. – Следов тигра тогда еще не было.

Какой удивительный край, подумал я: люди, амурские тигры и дальневосточные рыбные филины ходят одними и теми же тропами с разницей в несколько часов. Тигры меня не пугали{41}: я уже не первый год работал в их ареале и верил, что они безобидны, если относиться к ним с уважением. По крайней мере настолько, насколько может быть безобидным крупный хищник. На западе их ошибочно называют сибирскими тиграми, но в Сибири тигры не водятся. Поскольку эти животные обитают в бассейне реки Амур, то и называют их амурскими.

Когда днем мы вернулись в Вознесеновку, Чепелев колол дрова в своих бессменных кальсонах, сапогах и легкой шерстяной рубашке. Он прервал работу и спросил, как наши успехи. Толя стал с гордостью описывать ему следы рыбного филина, в подробностях рассказывал, как птица шла берегом реки, складывал пальцы рамкой, демонстрируя, как он кадрировал некоторые из снимков. Чепелев слушал учтиво, но без явного интереса. И тут Толя упомянул про тигриные следы.

– Тоже совсем свежие, – протянул Толя, – иначе бы я заметил их еще вчера.

Чепелев опустил топор на землю.

– Чертовы тигры, – проворчал он и пошел в дом, мгновенно забыв про дрова, Толю и рыбных филинов.

Через несколько минут он появился на крыльце все в тех же подштанниках и сапогах, но теперь уже надел теплую куртку, шапку-ушанку и прихватил с собой ружье. Он запрыгнул в свой трактор, старую проржавевшую махину, и запустил двигатель, с ненавистью вглядываясь в таежную чащу. На Дальнем Востоке некоторые считают тигров бродячими обжорами, которые систематически разоряют популяции оленей и кабанов из-за своего неуемного аппетита. Те охотники, что живут исключительно за счет леса, видят в тиграх угрозу и готовы стрелять по ним, не раздумывая. Последние научные данные{42} показали, что амурский тигр обычно убивает всего одно животное в неделю, и поскольку они живут очень рассредоточенно (занимая обширные территории{43} от 400 до 1400 квадратных километров), то, конечно, не наносят существенного урона популяциям оленей и кабанов. На самом деле истинные виновники падения численности копытных – люди, которые злоупотребляют охотой и разрушают естественную среду их обитания{44}. Но из тигра получился хороший козел отпущения, и очень сложно изменить непоколебимое мнение этих людей с их непростой судьбой, независимо от того, насколько статистически обоснованны те или иные аргументы.

Чепелев вырулил на изрезанную колеями грунтовку, которая вела на север, к лесу; его сузившиеся глаза выглядывали из-под меховой шапки, сканируя горизонт. Он вел трактор, вцепившись одной рукой в дрожащий руль, а другой сжимая ружье. Ни дать ни взять – охота на тигра времен Индийской империи: королевская особа гордо разъезжает на спине слона в поисках ускользающего полосатого трофея. Только в нашем случае охотником был эксцентричный русский в исподнем, сидящий верхом на еле пыхтящем тракторе. Стальной же слон Чепелева{45} едва ли был передвижной крепостью, как ему думалось: в одном из немногих зарегистрированных случаев нападения тигра на человека в России XX столетия животное без труда вытащило тракториста из кабины и прикончило его.

Спустя час или около того Чепелев вернулся в Вознесеновку, все еще взбудораженный. Он отыскал следы тигра и сделал вывод, что тот ушел на север ранним утром и теперь вне досягаемости для его трактора. Меня не особо беспокоило, что Чепелев найдет животное: местные тигры стараются избегать людей, и поймать их можно, только если застать врасплох. Услышав громыхание допотопного чепелевского трактора, зверь наверняка тут же скроется. Хищнику стоило бы держаться подальше от людей, но его манило обилие легкой добычи на реке, и, не в силах устоять перед искушением, он подходил все ближе и ближе к своим заклятым врагам из Агзу. Попадись ему на пути затаившийся охотник, встреча могла бы стать смертельной для животного. На Самарге тигры, как правило, жили недолго.

Смеркалось, а мы с Толей все еще пребывали под впечатлением от недавней удачи. Мы снова встали на лыжи и медленно заскользили вверх по реке в надежде услышать крики и определить по ним, кто живет на этом участке – пара или одиночная особь. Уже совсем стемнело, и мы находились всего в сотне-другой метров от притока, как вдруг с дерева сорвалось какое-то массивное существо. Даже в неверном свете его очертания четко вырисовывались на фоне застывшей поверхности реки у скал напротив устья притока. Мне уже доводилось видеть сов в сумерках, поэтому я не сомневался, что это одна из них – правда, на сей раз птица оказалась гораздо больше, чем в предыдущих случаях. Это был рыбный филин. При мысли об этом у меня перехватило дыхание. Птица не делала ни одного лишнего движения: она парила на расправленных крыльях, постепенно снижаясь над водой, а потом скрылась из виду в верховьях притока, где охотилась предыдущей ночью. Мы с Толей радостно переглянулись. Мы видели только силуэт, но даже это можно было считать победой. Судя по тому, откуда вспорхнула птица, она с самого начала наблюдала за нашим приближением. Стараясь не тревожить ее больше, мы остались на месте и подождали еще какое-то время, не закричит ли она, но так ничего и не услышали. Мы покатили обратно в Вознесеновку, где вскоре встретились с Сергеем и Шуриком, которые тоже привезли нам хорошие вести. Они слышали дуэт рыбных филинов рядом с Унтами. Между птицей, которую видели мы с Толей, и парой, которая токовала в районе Унт, было около четырех километров – не такое уж большое расстояние для совы, – но поскольку мы наблюдали за ними почти одновременно, то посчитали, что обнаруженные нами птицы обитают на соседних участках, граница между которыми проходит в районе Вознесеновки.

Чепелев все еще был не в духе и за ужином не скрывал раздражения. Вероятно, наше общество начинало утомлять его: три дня в компании четырех незнакомцев могут стать испытанием для того, кто привык к одиночеству. Когда допивали вторую бутылку водки, он завел разговор о «еврейско-гомосексуальном заговоре» в Москве против русских ценностей в пользу западных путем подспудных культурных и социальных диверсий. Я наконец-то понял причину его неприязни ко мне; его паранойя напомнила мне роман Энтони Бёрджесса «Заводной апельсин», описывающий постмодернистский Запад как коррумпированный, жестокий мир, находящийся под влиянием Советского Союза в плане идеологии и языка (изобретенный Бёрджессом язык{46}, надсат, представляет собой английский c вкраплениями русских слов). Но все оказалось наоборот: советское влияние ослабло, английские слова прочно вошли в лексикон россиян, а западные идеалы проникли в русскую культуру. И некоторые, такие как Чепелев, были встревожены и озлоблены этим.

Шурик сменил тему, поинтересовавшись у Чепелева, не задумывался ли он о том, чтобы пригласить кого-нибудь пожить с ним в таком прекрасном месте. Какую-нибудь женщину, например.

– Так жила же тут у меня одна несколько месяцев, – Чепелев помотал головой, словно отгоняя воспоминание. – Выгнал я ее. Слишком уж много воды лила в бане понапрасну.

Мне стало интересно{47}, отчего Чепелев, который использует оленьи пенисы для поддержания мужской силы, чурается женской компании, да и Сергей, как я заметил, бросил взгляд за окно, будто хотел прикинуть, сколько метров отделяет баню от Самарги, самой крупной водной артерии на севере Приморского края. Но ничего не сказал, а Чепелев продолжил:

– На что в бане столько воды тратить? Всего-то и есть три места, которые нужно время от времени мыть, – он изобразил, как бодро трет пах и подмышки. – Все остальное суета, только и всего. Отправил ее восвояси на проплывавшей мимо лодке.

После того как Чепелев посокрушался об упадке русского мужика и разоблачил женскую суетность, его раздражение перекинулось на нас. Он досадовал, что мы только теперь приехали на Самаргу исследовать исчезающие виды. Он знал, что мы разыскиваем рыбных филинов{48}, чтобы защитить их от угроз, связанных с вырубкой леса, и рассказал, что встречал другие группы биологов, которые приезжали сюда с той же целью: одни считали лосося, другие искали тигра.

– Где вы были лет пять назад? – кипятился он, хлопая ладонью по столу с такой силой, что остатки водки поднимались по стенкам бутылки. – Где вы были в прошлом году, когда Самарга так нуждалась в вашей помощи? Вырубка идет полным ходом. Теперь уже слишком поздно.

Из соседней комнаты донеслось уханье рыбного филина. Толя подключил свою видеокамеру к телевизору и пересматривал старую съемку гнезда, сделанную им еще до того, как я присоединился к экспедиции в Агзу. Чепелев пошел к нему. Мы все последовали за ним и расселись на полу в одних кальсонах, всматриваясь в зернистые ухающие тени на маленьком экранчике. Это был один из наших последних вечеров на берегах Самарги.

На следующий день Сергей и Шурик собрались посмотреть на обнаруженные нами следы рыбного филина и поехали вверх по реке, а мы с Толей направились на юг, чтобы обследовать сеть проток в окрестностях поселка Унты, где накануне наши товарищи слышали перекличку пары. Наши поиски не увенчались успехом. Когда на обратном пути мы подъехали к Вознесеновке, то увидели рядом с санями черную «Ямаху». Толя заглушил мотор, мы спешились, но тут же встали как вкопанные, обнаружив пустоту на том месте, где еще пару часов назад был ледяной мост. С минуту я гадал, не рухнули ли Сергей с Шуриком вместе с ним в воду, но потом из дома вышел Шурик и стал показывать, чтобы мы шли по их следам в обход образовавшейся пропасти, туда, где можно подняться на берег. Мы взобрались на холм рядом с баней и пошли по тропинке к избе.

Придя в дом, я понял, что исчезновение моста взбудоражило Сергея и Шурика не меньше нашего. Шурик пытался отшучиваться, но на лице у него читалась тревога. Он рассказал, что в лесу им на глаза попалось множество парнокопытных и они даже попозировали с оленем и косулей – животные были настолько истощены, что не могли убежать от них по глубокому снегу. Когда они возвращались обратно в Вознесеновку, лед под снегоходом трещал, а иногда прямо у них за спиной образовывались провалы.

– Не понимаю, почему вы до сих пор не уехали, – вставил свое слово Чепелев, который сидел у печки, обхватив ладонями чашку теплого чая. – На вашем месте я бы сделал это еще пару дней назад. А теперь может оказаться, что путь отрезан.

Крушение ледяного моста напомнило нам, что мы злоупотребляем гостеприимством не только Чепелева, но и зимы. Сразу после этого мы начали собирать вещи и решили с рассветом мчать на всех парах к побережью, еще не зная, достаточно ли прочен лед в низовьях реки и выдержит ли он вес наших тяжелых снегоходов и саней. Мы спросили у Чепелева, какие припасы у него на исходе, и по возможности пополнили их собственными. После этого отнесли все, кроме спальных мешков и подстилок, к саням. Из-за того, что двигаться приходилось в обход провала, дорога занимала в четыре раза больше времени. В конце концов Толя с Шуриком остались у саней, а мы с Сергеем стали перекидывать им через пропасть тюки для погрузки. Нашей единственной задачей было добраться до поселка Самарга: нельзя было застрять на реке в межсезонье. Только достигнув безопасного побережья, мы могли возобновить поиски рыбных филинов.

Из-за горного хребта выглянуло солнце, оно застало нас на реке, рядом со снегоходами, которые тарахтели на холостых оборотах. Было 7 апреля, и трескучие ночные морозы давали небольшую надежду на то, что лед поутру будет прочным. Чепелев накормил нас сытным завтраком – рисом c жареным луком и маленькими кусочками оленины, – мы запили все это растворимым кофе с остатками сгущенки – подслащенного концентрированного молока, которое продается в небольших консервных банках с синей этикеткой и которое русские употребляют с неизменным энтузиазмом. Чепелев наверняка понимал, что вряд ли мы когда-нибудь снова окажемся в этих труднодоступных краях, и поэтому сказал, что двери его дома всегда для нас открыты. На прощанье он крепко пожал нам руки и пожелал удачи. Толя опять сел за руль зеленого снегохода. Шурик устроился на длинном сиденье большой «Ямахи», за спиной у Сергея. Я же встал на широкие полозья желтых саней и, схватившись за спинку, обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на Вознесеновку, которая вскоре исчезла за горизонтом.

Дорога перед нами была довольно ровная, но, помня про обрушившийся ледяной мост и весенние наледи, мы не знали, насколько продвинемся, прежде чем столкнемся с препятствием. Едва мы покинули Вознесеновку, как путь нам преградила наледь. Это был тот самый участок реки, который мы с Толей беспрепятственно преодолели не более 12 часов назад, но за это время образовалась 30-метровая полоса снежной каши в полметра глубиной, которая заблокировала нам проезд. Сергей сходил на разведку и решил, что с помощью смекалки и грубой силы можно перебраться на другую сторону, и мы, втянув голову в плечи и стиснув зубы, понеслись на полном ходу.

– Впереди вода! – завопил Сергей, перекрикивая надсадный вой мотора.

Как только мы въехали в наледь, я крепко вцепился в сани. Задние гусеницы снегохода молотили жидкое месиво, в воздух летел фонтан тяжелой шуги, который бил мне в грудь и хлестал по лицу, будто давая пощечины. Не оттого ли Шурик охотно уступил мне место на санях: ведь в прошлый раз на наледи он, скорее всего, промок ничуть не меньше, но тогда я в суматохе просто на заметил этого.

– Толкай! – заорал Сергей и поддал газу, даже не обернувшись.

Мы с Шуриком спрыгнули в ледяную жижу. Я вцепился в спинку саней и стал толкать их вперед, не обращая внимания на лед и воду, которые просочились внутрь болотных сапог и теперь медленно впитывались в мою одежду. Сергей сыпал командами, как старшина на спасательной шлюпке, и соскользнул с сиденья, чтобы помочь толкать, но руля из рук при этом не выпустил. Общими усилиями мы дали саням разгон и оказались на дальней стороне наледи, где вращающиеся резиновые гусеницы нашли сцепление с твердой поверхностью и вытянули нас на лед. Оглянувшись, я увидел, что Толя на своем легком снегоходе бороздит шугу без особых затруднений. Мы не стали тратить время на переодевание и сушку вещей, хотя намокшие шерстяные носки плотно облепили мне ноги. Впереди нас могли ждать новые наледи, и мы не могли позволить себе тратить время на привал – вскоре наши опасения подтвердились. Здесь Самарга меняла направление и текла на юго-запад до самого побережья. В шести километрах от Вознесеновки, где пойма реки становилась шире, наш путь пересекла прокатанная колея, которая шла откуда-то с запада в сторону заброшенного поселка Унты. Сразу после этого река разделялась на множество рукавов. Чепелев советовал нам быть внимательнее в местах таких разветвлений, чтобы не сбиться с пути, но он не сомневался, что мы найдем проторенные тропы, по которым охотники ездили на снегоходах и санях всю зиму. Летом выбраться отсюда было гораздо сложнее – для этого требовалось хорошо знать территорию: река, по которой, казалось бы, легко пройдет лодка, могла таить в себе опасность в виде неожиданно возникшего на пути затора.

Только мы проехали пару километров без происшествий, как вдруг позади нас раздался громкий раскатистый треск. Я обернулся. Полоса льда между нашим снегоходом и Толиным отделилась от остального ледяного покрова реки и начала темнеть от сочившейся по ней воды. Толя сбросил скорость и остановился, наблюдая за происходящим.

– Давай же, жми на газ! – закричал Сергей, выводя Толю из ступора.

Мотор взревел, и снегоход метнулся через мокрую льдину, которая тем временем продолжала смещаться в сторону. Она слегка просела под машиной, но все же выдержала мимолетный натиск, и Толя остановился рядом с нами, тяжело дыша и ругаясь. С того момента каждая излучина реки внушала нам страх: что ждет нас там, за поворотом. Мы двигались вперед: преодолевали наледи, терпели накатывающие на нас волны грязи, обходили стороной провалы на месте бывших снегоходных троп и видели, как река пожирает лед у нас за спиной.

Наконец мы устроили привал в обгорелом остове барака в местечке под названием Малиновка и просушили над костром, потрескивающим на месте разрушенной печки, промокшие насквозь носки. Находясь в Агзу, мы планировали здесь остановиться, но это было до того, как мы увидели состояние барака, и до того, как начался ледоход. Сергею и Толе уже доводилось бывать в Самарге, но только летом, поэтому никто из нас не знал, сколько еще продержится лед. Мы не стали задерживаться в Малиновке, но стоило нам отправиться в путь, как вдруг прямо перед нами во льду разверзлась промоина и ручеек воды свободно заструился сначала вдоль левого берега, а потом пересек реку по всей ширине, потек уже по правому берегу и скрылся из виду за поворотом. Снегоходная тропа скатывалась под воду и после этого появлялась высоко на ледяном уступе за рекой. Проскочить, как по наледи, уже не получится. Мы попали в ловушку.

– Лучшего места для обеда не найти, – сказал Сергей, прикуривая сигарету и с тоской вглядываясь в даль.

Мы уже успели немало натерпеться, а до Самарги еще оставалось около 15 километров. Толя разложил костер прямо на толстом льду, чтобы согреть чаю, а Шурик пешком отправился на правый берег посмотреть, что нас ждет впереди. Он с трудом пробирался по лесу, где все еще лежали метровые сугробы, которые в отличие от речного льда не подвергались разрушительному воздействию наледей и солнечных лучей. Минут через двадцать Шурик вернулся и сообщил, что мы сможем прорубить тропу через заснеженную чащу, как несколько дней назад по дороге в Вознесеновку, и добраться до крепкого льда, который начинался сразу за излучиной. По его подсчетам, по чаще нужно было пройти около 300 метров.

Пойма реки была заполнена растительностью: сквозь снежный покров пробивались деревья и кустарники, а поверхность была неровной от многочисленных мелких ручьев, впадавших здесь в Самаргу. Прорубить тропу так же легко, как в прошлый раз, не получилось бы. И тем не менее никто не сомневался, что это единственный доступный нам способ выбраться отсюда – иначе бы нам пришлось оставить снегоходы на берегу и пойти по Самарге на лыжах, погрузив на спины все, что можем унести. Мы с Сергеем пробирались вперед, прорубая при помощи бензопилы как можно более ровный туннель через преграду.

Местами нам приходилось работать вчетвером: мы сыпали проклятиями, с трудом перетаскивая снегоходы и сани через какой-нибудь узкий овражек или сквозь прорубленный в зарослях лаз. Мы выбились из сил и насквозь пропотели, но все же час спустя выбрались на лед. Безотлагательность нашего бегства и отсутствие альтернатив подстегивали нас как нельзя лучше.

Через несколько километров мы миновали узкую теснину между гор, а после тропа неожиданно стала забирать в сторону от реки, и Сергей остановился. Перед нами расстилалось бескрайнее снежное поле с редкими крапинками тонких прошлогодних травинок, вызволенных из-под сугробов ветром и оттепелями. С севера нас полумесяцем, тянувшимся с запада на восток, обступили низкие, поросшие дубом и березой сопки. Низина к югу от нас вселяла надежду на близость Самарги, Татарского пролива и кульминацию нашего исхода.

– Друзья, мы почти у цели! – победоносно воскликнул Сергей, перекинул ногу через сиденье снегохода и придвинулся к рулю, довольно крякнув при этом.

По этому радостному поводу они с Шуриком закурили по сигарете, а Толя поднял на лоб защитные очки и с кряхтением потянулся. Компания из пяти лошадей недоверчиво посматривала на нас издалека; я подошел поближе, чтобы разглядеть их, но они отпрянули, сохраняя разумную дистанцию. Это были одичавшие животные, потомки стада, привезенного сюда в 1950-е годы для развития сельского хозяйства. После того как они выполнили свое предназначение, их отпустили на волю, предоставив им самостоятельно справляться с наводнениями и тиграми и не обременять своим присутствием колхозников, которые больше не нуждались в них. И хотя численность лошадей потихоньку росла и жилось им в целом неплохо, эта зима не пощадила их: костлявые, они стояли в глубоком снегу с похожими на рождественские украшения ледышками на длинных прядях хвостов.

Приободренные тем, что под нами твердая поверхность, мы помчались к Самарге. Толя чуть не разбил свой снегоход, когда нечаянно съехал с тропы и оторвался от земли, наскочив на скрытую кочку. Приземлившись в некотором смущении, он вернулся в строй.

Когда мы доехали до окраин Самарги, она показалась нам совершенно пустынной. С Татарского пролива налетал низкий шквалистый ветер, который безжалостно продувал поселок насквозь, не давая жителям носа высунуть наружу без надобности. В отличие от Агзу, где дома теснились вплотную друг к другу, в Самарге постройки стояли рассредоточенно, небольшими группами. Я догадался, что под снегом, льдом и деревянными мостиками скрываются речные протоки и болотца, и дома здесь строят на небольших сухих участках между ними, отчего в Самарге чувствуется атмосфера некой разобщенности.

Первые русские – три торговца пушниной – наведались в эти края в 1900 году. Один из троих вскоре умер от обморожения стоп, тем самым показатель выживаемости получил скромные 66 %{49}. Восемь лет спустя в устье Самарги появилась деревня старообрядцев, представителей русской православной общины, которые подвергались жестоким гонениям за то, что не признавали церковных реформ XVII века. Старообрядцы спасались бегством из центральных областей России: некоторые из них добрались аж до Аляски и Южной Америки, но большинство переселилось в глухие приморские леса, где никто не мешал им исповедовать свою религию.

Исследователь Владимир Арсеньев стал свидетелем зарождения Самарги. Он писал, что в 1909 году в устье реки Самарги стояло два дома{50} и жило восемь человек, у которых имелось две коровы, две свиньи, семь собак, три лодки и десять ружей. С тех пор было предпринято несколько неудачных попыток наладить здесь жизнь. Первой из них стал рыболовецкий колхоз «Самарга-рыба», организованный здесь в 1932 году и прекративший свое существование ровно три десятилетия спустя, возможно вследствие мощного землетрясения, которое изменило направление океанских течений, в результате чего где-то в 1950-е годы сельдь ушла из прибрежных вод. Второе предприятие – производство мяса и дичи, которое поддерживало и Агзу, – закрылось в 1995 году. Не так давно лесозаготовительная компания построила неподалеку от Самарги порт, и с появлением новых рабочих мест полторы сотни жителей поселка вновь обрели надежду на светлое будущее.

Мы проехали мимо выбеленных ветром и иссушенных солнцем бревенчатых изб с потрескавшейся краской, пересекли Самаргу и остановились у ряда домов, обращенных на Татарский пролив, как первая линия обороны. Ветер сдувал с ног, напоминая о том, что, несмотря на нашу удачную переправу, здесь все-таки властвует стихия. Сергей повел нас к одному из домов, компактной трехкомнатной избе, которую местная администрация держала специально для приезжих. Обычно в ней останавливались полицейские, которые по двое наведывались из Тернея, где располагался ближайший полицейский участок, якобы для поддержания порядка в отдаленных деревнях, на деле же такие поездки нередко оборачивались попойками, кое-как замаскированными под официальный визит. Сергей заранее договорился с главой Самарги, что мы поживем в доме в ожидании транспорта, который отвезет нас обратно на юг. Я посмотрел на часы. Казалось, мы провели на реке целую вечность, а на самом деле покинули Вознесеновку всего шесть часов назад.

Наше временное пристанище окружал неряшливого вида заборчик из разномастных штакетин, особенно крупные щели в котором были затянуты зеленой нейлоновой сетью. Неподалеку в снегу грустно стояла пятнистая корова; увидев, что мы приближаемся, она замерла и неподвижно смотрела на нас. Мы пересекли крошечный, заваленный рухлядью и занесенный снегом двор, чтобы поскорее укрыться от ветра. Позже я не раз перебирался через эти препятствия, чтобы попасть в расположенный за домом нужник, который стоял без двери, накренившись, словно стыдился своих многочисленных недостатков. Чтобы попасть в дом, нам волей-неволей пришлось разгрести сугробы перед крыльцом. Мы вошли в сени, заваленные коробками и ржавыми железяками, будто кто-то пожалел или просто забыл их выкинуть. За внутренней дверью, выкрашенной бледно-оранжевой краской, открывалась кухонька, а из нее можно было попасть в две смежные комнаты: вход в первую был сразу за печкой, а во вторую – слева, за раковиной, рукомойником и помойным ведром. Я обратил внимание, что изнутри бледно-оранжевую дверь украшало множество надписей, среди которых особенно выделялась одна: «Закрой дверь – и желательно с той стороны!», следом шли какие-то бредни о жизни и судьбе. Похоже, никто не обременял себя поддержанием порядка в доме, и все же в нем было относительно чисто. При беглом осмотре мы не обнаружили ни обвалившейся штукатурки, ни мясных куч в дальних комнатах – только голые матрасы на односпальных кроватях, письменный стол с телефоном, из которого сквозь помехи доносился слабый гудок, да книжный шкаф с потрепанными томиками и периодическими изданиями 1980-х годов.

Шурик принялся растапливать печь, а все остальные отправились разгружать сани и переносить вещи. Еще на подъезде к дому мы заметили колодец, поэтому я взял два пустых ведра и пошел за водой. Я не доверял деревенским колодцам: в Тернее мой друг{51} нашел в одном из них мертвую кошку. Но на этот раз выбирать не приходилось, так как вся остальная вода вокруг нас была солоноватой. Вернувшись, я поставил одно из ведер на печку, чтобы согреть воды для мытья, а второе разделил поровну между чайником и рукомойником. Мы планировали восстановить силы с помощью короткого отдыха и колбасы. И поскольку до сумерек было еще далеко, Сергей обещал свозить нас после этого к гнездовому дереву рыбного филина, которое он обнаружил прошлым летом на островке между протоками в устье Самарги.

Оставалась еще пара часов до захода солнца. Мы с Сергеем оседлали снегоход, а Толик с Шуриком устроились на санях: они сели задом наперед, спиной к ветру. Мы доехали по снегоходной тропе до реки, оставили машину у пешеходного мостика и перебрались по нему на остров. Подождав, пока мы наденем лыжи, Сергей с несвойственной ему нерешительностью повел нас на поиски гнездового дерева. Спустя какое-то время он признался, что не видит ориентиров, на которые рассчитывал. Досконально изученный в летний период лес зимой выглядит совершенно иначе. Помимо листвы, потерять смысл могут любые ориентиры, когда во время паводка в одночасье меняются русла рек.

Тогда Толя рассказал, что в прошлом месяце, когда команда только-только прибыла в Самаргу, он самостоятельно нашел гнездовое дерево, и предложил отвести нас к нему по свежей памяти. Сергей нехотя уступил ему роль проводника, и Толя повел нас уже в новом направлении. Мы пробирались сквозь заросли низкого кустарника, отбивались от веток, которые норовили застрять в креплениях или зацепиться за шапку, регулярно останавливались и снимали лыжи, чтобы пересечь вброд мелкие протоки между поросшими ивняком островками в дельте реки. Это был мой первый настоящий поход по территории рыбного филина. До сих пор я в основном скользил по безлесым ровным просторам замерзшей Самарги, забираясь в прибрежные заросли, только если видел достойное дальнейшего изучения дерево. Все перипетии этого дня оказались скорее обычным делом, чем исключением: каждого, кто изучает рыбных филинов, ждут колючие шипы, хлесткие прутья и неожиданные падения.

Наша одиссея затянулась почти на час, пока мы пересекли дельту, затем сделали большой крюк на восток, и в этот момент Сергей не выдержал, и копившееся в нем недовольство прорвалось откровенными обвинениями нашего провожатого в слепоте.

– Не может быть, чтобы я настолько сбился с пути! – огрызнулся он, после того как Толя поднял лыжную палку и указал ею на старую чозению, дерево из семейства ивовых, которое уходило на 30 метров далеко ввысь, словно колонна древнегреческого храма. Там, где раньше торчал огромный сук, теперь виднелась узкое дупло.

– Вот оно, – спокойно сказал Толя.

Прищурившись, Сергей с минуту внимательно всматривался в дерево.

– Это не то дерево, которое я нашел. Шурик, полезай-ка наверх и загляни в дупло.

Шурик прикинул, как лучше забраться по массивным шишковатым выступам ствола, подкатил на лыжах к его основанию, скинул башмаки и, недолго думая, начал подниматься наверх. Он быстро поравнялся с дуплом, посмотрел оттуда на нас и помотал головой:

– Слишком мелкое и узкое для рыбного филина.

Итак, мы отыскали то дерево, к которому вел Толя, но оказалось, что оно не представляет для нас интереса. Толя начал извиняться, но Сергей оборвал его взмахом руки:

– Неважно. Я пойду дальше. Вы трое возвращайтесь к саням и, если я не вернусь до темноты, разделитесь и послушайте, не кричат ли где-нибудь поблизости филины.

Навигатор показывал, что мы находимся примерно в километре от снегохода. Вместо того чтобы вернуться по нашему собственному извилистому следу, мы двинулись напрямик в направлении, которое указывала серая стрелка на экране прибора. В какой-то момент я заметил впереди, метрах в пятидесяти от нас, вытянутый силуэт птицы – похоже, длиннохвостой неясыти, – которая сидела на ветке спиной ко мне. Этот вид сосуществует бок о бок с рыбным филином и довольно часто встречается в местах обитания последнего. Я поднес бинокль к глазам и пискнул, изображая потревоженного грызуна, чтобы привлечь внимание птицы. Сова повернула голову, впившись в меня желтыми глазами, и я опешил от неожиданности. Это была не длиннохвостая неясыть, довольно распространенная птица с темно-бурыми радужками глаз, а бородатая неясыть, обитательница непроходимых дебрей северной тайги от Аляски и Канады до Скандинавии и России. Учитывая, что известно лишь о нескольких зарегистрированных находках{52} бородатой неясыти в Приморье, они довольно редки на юге{53}, и на сегодняшний день этот экземпляр остается единственным, который я видел на Дальнем Востоке России. Любой орнитолог всякий раз приходит в восторг при встрече с чем-то редким или неожиданным, а для любителя сов наблюдать за бородатой неясытью – всегда удовольствие. Не успел я достать фотоаппарат из рюкзака, как она исчезла.

Сергей вернулся к саням вскоре после нас. Он все-таки наткнулся в лесу на гнездовое дерево и обещал отвести нас к нему поутру. Когда мы приехали назад в Самаргу, свет фар выхватил из темноты ждавшего нас у дома человека. Его звали Олег Романов – удивительно русское имя для удэгейского охотника. Это был худой мужчина лет пятидесяти в больших очках с коричневой оправой, и курил он ничуть не меньше Сергея. Олег слыл у местных знатоком Самарги и помог Сергею с организацией поисков рыбных филинов, подсказывая, где лучше остановиться на реке и где нужно оставлять запасы топлива. Ему очень хотелось послушать, как прошла экспедиция.

– Я начал было беспокоиться, когда вы не вернулись на прошлой неделе, – сказал он, пожав Сергею руку. – Поверить не могу, что вы проскочили по реке, когда на носу весна.

Он рассказал, что жители Агзу и Самарги с увлечением следили за нашими передвижениями и гадали, удастся ли нам попасть на побережье прежде, чем тронется лед. Мы стали последними, кто проехал по реке той зимой, – позже мы узнали, что примерно через день после нашего отъезда один охотник из Агзу пытался добраться до Самарги по реке, но под натиском воды был вынужден вернуться домой. Из-за погодных условий сообщение между поселками остановилось на несколько недель до окончания ледохода. Мы приехали на побережье по последнему зимнему льду.

Сергей, Шурик и Олег курили и разговаривали, сидя у печки. Нам предстояло еще несколько попыток поиска рыбных филинов в районе Самарги, а тем временем Олег сообщил, что завтра с утра пораньше к нам собирался заглянуть председатель сельсовета, чтобы помочь спланировать возвращение в Терней. И действительно, когда наутро шум мотора за окном предупредил меня о приближении трактора, часы показывали около восьми. Председатель оказался молодым мужчиной лет тридцати с небольшим. В утреннем свете блеск его ярко-голубых глаз наводил на мысль о том, что без бутылки дело не обошлось. Когда он приблизился, чтобы пожать нам руки, я уловил легкий спиртовой душок, который только усилил мои подозрения. Как бы там ни было, советы он давал дельные и полезные. Мы с Толей собирались забронировать билеты на следующий вертолет, но вместо этого Олег предложил нам плыть на судне под названием «Владимир Голузенко»{54}. Оно выходило в рейс через два дня. Лесозаготовительное предприятие использовало пассажирский корабль «Голузенко», чтобы доставлять рабочих в расположенные вдоль побережья труднодоступные порты, а после возвращать их на базу в порт Пластун, находившийся чуть южнее Тернея. На этом самом судне Сергей и остальные участники экспедиции прибыли сюда перед ее началом. Председатель мог договориться о такой поездке, и вроде бы путешествие для нас предполагалось бесплатное.

– По морю до Пластуна семнадцать часов, – уверял он. – Но сколько вы проторчите в Самарге, если понадеетесь на вертолет, неизвестно. Корабль – самый надежный вариант.

Потом он уточнил у Сергея, сколько места нам потребуется для снаряжения на следующем грузовом корабле, выход которого запланировали на конец недели. Нужно было согласовать с лесозаготовительным предприятием транспортировку снегоходов и остального оборудования обратно на юг, и Сергею с Шуриком выпало сопровождать груз.

Обсуждение подошло к концу, и председатель сказал, что опаздывает на очередную встречу. Он выглядел на удивление занятым человеком, притом что разъезжал на тракторе и представлял всего лишь 150 избирателей. Прощаясь, он предложил нам вечером попариться в бане. И добавил, что если мы решим принять его приглашение, то дорогу к его дому нам укажет любой житель поселка.

Позавтракав на скорую руку, мы втроем с Сергеем и Шуриком кое-как разместились на сиденье черной «Ямахи», Толя же отправился осматривать места возможного обитания рыбных филинов к северу от поселка. Мы поехали через Самаргу к устью реки тем же путем, что и накануне. Одна из целей моего пятилетнего исследования состояла в том, чтобы установить, как и почему рыбные филины выбирают то или иное гнездовое дерево. Зависит ли это только от подходящего по размеру дупла, или окружающая растительность также играет роль при выборе? Для описания структуры растительного покрова в местах гнездовий с целью научного анализа и сравнения я принял стандартную методологию{55}, требующую множества измерений. Мне хотелось испытать эту методологию на примере гнездового дерева и освоить практические приемы. Я захватил с собой рулетку и другие инструменты. Мы очень быстро нашли гнездовое дерево; в прошлый раз Сергей был совсем близко. Он списал вчерашнюю путаницу на то, что за прошедший год протоки, по которым он ориентировался, сместились под действием непогоды, и он пошел по ним не в ту сторону.

Когда такие виды деревьев, как тополь Максимовича, приземистый вяз или чозения, достигают зрелости – за 200–300 лет они вырастают до 30 метров высотой, а диаметр ствола у них составляет более метра, – размер и возраст становятся для них обузой. Верхушки крон сносит ураганным ветром, и остаются стволы, торчащие, словно печные трубы. Иногда отламывается только сук, обнажая мягкую древесину внутри ствола. Со временем на этом месте выгнивает большая полость, где может легко поместиться и устроить удобное гнездо рыбный филин.

Судя по всему, рыбные филины предпочитают гнездиться в «боковых дуплах»{56}, поскольку они надежнее защищают птиц от стихии, чем другие варианты. В углублении, образовавшемся на вершине сломанного ствола, сидящий на гнезде филин гораздо более уязвим. Самке приходится всем телом прикрывать кладку или выводок от ветра, снега или дождя. Однажды Сурмач наблюдал за птицей, которая сидела в таком гнезде в метель, сохраняя неподвижность под натиском грозных вихрей, даже когда снежная шапка скрыла все, кроме хвоста.

Конечно, встречаются и исключения из правил. В тех районах, где рыбные филины давно забыли (или никогда не знали) о такой роскоши, как древесное дупло, они обходятся тем, что есть. В Магадане{57}, на северном побережье Охотского моря, недавно видели птенца рыбного филина, который выглядывал из старого гнезда белоплечего орлана, сложенного из толстых сучьев высоко в развилке ствола молодого тополя. А в Японии{58}, где старые деревья в наши дни редкость, пара филинов вывела птенцов на уступе скалы.

Шурик сунул в карман рулетку и маленький цифровой фотоаппарат и полез на указанное Сергеем дерево, крупную чозению с множеством ветвей и сучков, ведущих по главному стволу к полости, образовавшейся на его обломанной верхушке в семи метрах от земли. Пока он обмерял и фотографировал дупло, я занялся другими делами: определил диаметр ствола, оценил его состояние и сосчитал росшие поблизости деревья, обращая внимание на их размер. Явной проблемой было то, что мы выполняли работу зимой: под ногами лежал толстый слой снега, а деревья и кустарники стояли голыми. И дело было не только в лыжах, из-за которых мы теряли маневренность, но и в очевидной неточности некоторых измерений (таких, как сомкнутость полога и густота подлеска). И тем не менее мы неплохо поупражнялись. В тот раз замеры отняли у нас примерно четыре часа, но позже, когда я овладел приемами, весь процесс стал занимать у меня не больше часа.

Мы вернулись в Самаргу с намерением найти дом председателя и попариться в бане. По дороге мы заскочили к себе, чтобы забрать Толю, но, поскольку он еще не вернулся, поехали без него. Проходивший мимо рыбак рассказал нам, где живет председатель, и когда мы добрались до него, то с радостью увидели, что баня уже натоплена. Это было маленькое, низкое строение с гниющими половицами, способное вместить одновременно не больше двоих. Я попарился и помылся первым, после чего настала очередь Сергея с Шуриком. Председатель предложил мне подождать их в доме, а заодно выпить чаю с вареньем. Сам он тем временем умчался по делам. Меня усадили за один стол с девушкой и мужчиной в годах, и, хотя нас никто не представил друг другу, я догадался, что это отец либо тесть председателя и его дочь. Худые, бледные хозяева угрюмо смотрели на меня поверх банок с вареньем и медом, плошек с хлебом и сахаром. После нескольких безуспешных попыток начать разговор я стал молча пить чай под их пристальными взглядами, то и дело вытирая со лба пот – следствие посещения парной.

Утром мы получили подтверждение, что отплывающий на следующий день «Владимир Голузенко» готов взять нас с Толей на борт. Мы отправлялись из Адими, грузового порта, расположенного в 12 километрах к северу от Самарги. Председатель сообщил, что дорога вполне сносная и трудностей в пути можно избежать, если выехать до того, как солнце превратит ее в кашу. После этого начался обратный отсчет: до отъезда из Самарги оставалось 24 часа, и мы хотели посвятить это время поискам рыбных филинов. В конце концов, таяние льда вынудило нас значительно сократить обследование последнего участка реки. Подняться по Самарге, не столкнувшись при этом с открытой водой, было невозможно, поэтому мы с Толей на одном из снегоходов направились в тот район, который он обследовал накануне, а Сергей с Шуриком спозаранку поехали на юг к устью реки Единки, где прошлым летом Сергей слышал рыбного филина. Когда мы с Толей ехали по тропе через долину, он вдруг оторвал руку в перчатке от руля и указал на пухлое коричневое пятно размером с орла в доброй сотне метров от нас среди деревьев – это был рыбный филин, один из той пары, что жила в устье реки Самарги. Я впервые отчетливо увидел рыбного филина с тех самых пор, как столкнулся с одним из них в 2000 году.

Толя притормозил, чтобы мы могли получше разглядеть птицу, но, как только мы остановились, она вспорхнула, попятилась, а потом исчезла среди голых ветвей. Несмотря на радость от этой короткой встречи, я заволновался: ловля птиц был важной частью исследовательского проекта, но рыбные филины, похоже, всеми силами избегали внимания со стороны людей. Непонятно, каким чудом мы рассчитывали поймать их, если они не подпускают к себе ближе чем на пушечный выстрел?

Мы продолжили путь, а за нашими спинами в воду узких протоков, которые мы миновали, с треском падал лед. Если бы я впервые передвигался на снегоходе по тающему льду, то непременно встревожился бы, но теперь это воспринималось не более чем досадное обстоятельство, а не как опасные для жизни испытания, подобные тем, с которыми мы столкнулись в верховьях реки. Окружающий нас лес казался идеальным местом для рыбных филинов, но мы смогли осмотреть только часть территории. Так ничего больше и не увидев, мы вернулись в поселок, а через какое-то время туда приехали и Сергей с Шуриком. Им тоже не удалось ничего обнаружить. Сергей рассказал, что они видели умирающую от голода лошадь на каменистом побережье чуть южнее Самарги.

– Она лежала на боку… такая тощая… в судорогах… и медленно умирала, – сказал он, содрогаясь при одном воспоминании об этом. – Будь у меня ружье, я бы ее пристрелил.

Утром 10 апреля в избе царил положительный настрой. Мы с Толей быстро уложили сумки и примотали их к желтым саням. Сергей повез нас на север к Адими по тропе, на которой снежная каша чередовалась с грязью той же консистенции. На подъезде к поселку мы заметили огромный грузовик, который стоял с работающим мотором: дальше начинался вахтовый лагерь лесорубов, и частному транспорту въезд на его территорию был закрыт. Я вскарабкался в кузов ожидавшего нас грузовика, а Толя с Сергеем стали по очереди подавать мне сумки. Поскольку я рассчитывал встретиться с Сергеем через неделю в Тернее, наше прощание ограничилось рукопожатием и кивком. Толя забрался по лесенке в грузовик и хлопнул ладонью по металлической крыше кабины, давая водителю знак, что можно трогать. Мы покатили к Адими. Сергей смотрел нам вслед, стоя рядом с облепленным грязью снегоходом и пустыми санями.

Адими напоминал американский приграничный городок XIX века: то же тесное скопление деревянных построек из свежесрубленного леса, протянувшихся вдоль главной дороги с ее непролазной грязью. Работники лесозаготовительного предприятия спешили куда-то по наспех сооруженным деревянным настилам. Грузовик доставил нас к причалу, где оттрубившие многомесячную вахту лесорубы уже закидывали сумки на плечи и выстраивались в очередь, чтобы подняться по трапу на борт «Владимира Голузенко».

Корабль, который показался мне чем-то средним между буксиром и паромом, построили в 1977 году, а в 1990 году он перешел в собственность лесозаготовительной компании. Тесная носовая палуба была беспардонно зажата сзади капитанской рубкой, зато на корме и в салоне под ней было так просторно, что там легко поместилась бы добрая сотня пассажиров, хотя теперь на борт поднялось только человек двадцать. Пассажирское отделение напоминало салон самолета с рядами удобных кресел и двумя проходами между ними. Ближе к корме расположился небольшой кафетерий: титан с горячей водой, чай, растворимый кофе и несколько кабинок со столами и лавками. В переднем углу кают-компании вовсю ревел телевизор – крутили какую-то дурацкую комедию о жизни российской воинской части. Насколько я понял – а я всеми силами старался не обращать внимания на происходящее на экране, – сюжет фильма вращался вокруг компании добродушных, но бесшабашных призывников, которые постоянно ставили в неловкое положение своего командира, тучного офицера в фуражке с высокой тульей. С экрана то и дело неслось его любимое словцо «ё-моё», сопровождаясь сочным шлепком ладони по собственному лбу.

Большинство лесорубов собралось в передней части кают-компании вокруг телевизора, поэтому я выбрал тихое местечко поближе к корме и разложил свои вещи на несколько сидений, чтобы позже было где прилечь. Мне предстояло провести на борту 17 часов, а это немало. После этого я поднялся на палубу, где Толя фотографировал тихоокеанских чаек, висевших в воздухе за кормой, беренговых бакланов, поспешно нырявших при нашем приближении, и стайки морянок, которые покачивались на волнах у нас за бортом.

Как и в Агзу, окружающие проявляли к нам с Толей неподдельный интерес. Адими было уединенным поселением, где все друг друга знали. И вдруг откуда ни возьмись появляются два незнакомца: первый – приземистый, смуглолицый и фотографирует все подряд, а второй – высокий, бородатый и явно иностранец. За долгие 17 часов пути любопытство и скука одолели даже самых стойких лесорубов, и на протяжении всего путешествия к нам то и дело подходили с вопросами о том, кто мы такие и зачем приезжали в Самаргу.

Спустя пять часов после отплытия мы с Толей отправились в кафетерий за кипятком, чтобы заварить чай и перекусить тем, что взяли с собой из Самарги: половиной ненарезанного батона и колбасой, которые мы наспех затолкали в черный полиэтиленовый пакет. За соседним столиком перекусывали двое рабочих: один щуплый, а второй громадный. Увидев нас, они сразу же пересели к нам.

– Ну, рассказывайте, – потребовал великан, который представился Михаилом.

Мы приятно побеседовали о цели нашей поездки в Самаргу и об их работе на лесозаготовке. Михаил – его клетчатая фланелевая рубаха была расстегнута, давая волю буйной, как у йети, растительности на груди, – управлял лесозаготовительной машиной. Он хорошо помнил, с каким ужасом смотрел на вырубленный подчистую лес рядом с поселком Светлая. В России, как правило, применяли выборочную рубку, когда валят отдельные зрелые деревья, но в начале 1990-х годов совместное предприятие с южнокорейской компанией Hyundai рьяно взялось за подступавшие вплотную к Светлой холмы и уничтожило на них все без остатка. Кроме того, Hyundai положила глаз на долину реки Бикин{59}, такой же оплот удэгейцев, как и Самарга, но из-за протестов местного населения компании не удалось заполучить очередной лакомый кусочек. Вскоре после этого Hyundai и ее российские партнеры обвинили друг друга в коррупции, после чего сотрудничество в Светлой прекратилось.

– А не раздобыть ли нам водочки? – сказал Михаил, улыбаясь во весь рот.

Но тут к нам подошел один из членов экипажа и сообщил, что с нами хочет переговорить капитан. Я с радостью ухватился за счастливую возможность спастись от пьяного водоворота. Стоя на носу корабля, я слушал, как капитан с нескрываемым воодушевлением рассказывал о годах плаваний вдоль побережья Приморского края и называл горы и речные долины, мимо которых мы плавно скользили по безмятежным водам Японского моря. Он говорил о рыбацких поселках{60}, которые когда-то усеивали побережье, но бесследно исчезли после того, как 50 лет назад отсюда ушла сельдь. Один из них назывался Канц, сказал он, показывая куда-то в сторону берега.

– А трактор так и стоит, – добавил он с грустью, – только он и остался… Ржавая рухлядь… Торчит среди берез и осин на том месте, где раньше было поле.

Мы подплывали к Светлой, прибрежному поселку лесозаготовителей, о котором ранее упоминал Михаил. Судно сбавило ход и подошло к берегу. Село раскинулось на левом берегу реки Светлой, напротив черного скалистого кряжа, который эбеновым клинком вонзался в Японское море. Высоко на отвесной скале стоял маяк, залитый лучами заходящего солнца, он обозревал останки пирса внизу. Сооружение, вероятно, пострадало во время страшной бури, и теперь волны струились сквозь его костлявые пальцы, вяло ударяясь о валуны под обрывом. Я порадовался, что море спокойно – кораблекрушения здесь казались неизбежностью. Поскольку действующего причала не было, «Владимиру Галузенко» пришлось ждать на рейде, пока со стороны поселка к нам подплывал небольшой катерок с десятком лесорубов, которые тоже направлялись в Пластун. Вместе с капитаном я наблюдал за их посадкой, а когда мы продолжили путь на юг, спустился обратно. Вечерело, и я собирался по возможности вздремнуть.

На борту было около 30 человек, что предполагало наличие примерно 70 свободных мест. Но, вернувшись, я обнаружил, что мое сиденье занял пьяный незнакомец: он растянулся прямо на куртке, которую я разложил, чтобы обозначить свою территорию, и крепко спал. Сделав несколько робких попыток разбудить его, я покинул свой уголок. После этого мне не оставалось ничего другого, как пересесть поближе к телевизору; мои поролоновые беруши уже не спасали от звуковых эффектов, сопровождавших кривляния на экране, где, к моему изумлению, все тот же командир роты в раздражении повторял свое любимое «ё-моё!». Заснуть мне так и не удалось, и к девятому часу нашей поездки я стал прогуливаться по судну, обходя стороной кафетерий. Я не знал, что там происходит, но по доносившимся оттуда оживленным крикам понимал, что и не хочу знать. На корме я наткнулся на Толю. Была полночь, и мы стояли на палубе одни во власти темноты и холодного ветра. Я предположил, что на корабле, вероятно, есть все серии этого ситкома про военную базу, раз их крутят без остановки.

– Ты что, не заметил? – прошептал Толя. – Это одна и та же серия. Они без остановки крутят ее с тех самых пор, как мы поднялись на борт. А иначе зачем бы мне уходить оттуда?

И правда, ё-моё.

Мне удалось поспать несколько часов, и, проснувшись на заре, я увидел знакомый мыс, расположенный чуть севернее Пластуна. Судно зашло в укромную бухту, и мы спустились на берег. Женя Гижко, мой знакомый из Тернея, которому поручили нас встретить, ждал в своем белом «ренджровере», откинувшись в кресле и покуривая под звуки электронной танцевальной музыки.

Самаргинская экспедиция подошла к концу. Я с изумлением понял, что уехал из Тернея меньше двух недель назад. Это был 30-дневный марафон с ледяными преградами и кучей чудаков, и, похоже, организационные вопросы отняли у нас больше времени, чем поиски рыбных филинов. Но начало проекту было положено: полевые исследования на Дальнем Востоке – это всегда компромисс между научной работой, общением с местными жителями и стихией. На следующей неделе предстоял небольшой перерыв; Толя отправлялся со мной в Терней ждать возвращения Сергея из Самарги. После этого мы с Сергеем собирались приступить ко второму этапу нашего исследовательского проекта – поиску кандидатов на отлов среди рыбных филинов, обитающих в бассейнах рек Серебрянка, Кема, Амгу и Максимовка в Тернейском районе. Этот этап, рассчитанный на шесть недель, должен был обеспечить базу для телеметрических исследований.

Спустя несколько дней в Тернее мы с Толей начали потихоньку приходить в себя от ледяных вихрей и неурядиц во время нашего пребывания на реке Самарге. Сергей звонил нам от случая к случаю: он пока еще оставался там и выкрикивал новости сквозь треск помех. Рейс грузового корабля, который должен был доставить их с Шуриком на юг, отложили из-за шторма на море, и они застряли в этом продуваемом всеми ветрами прибрежном поселке на пять дней дольше, чем рассчитывали. Хуже того, под одной крышей с ними остановилась делегация чиновников, которые привезли с собой водку, – другого дома для гостей в поселке не было. Сергей страдал, попав в безвыходное положение. Он рассказал о подледной рыбалке в устье реки, о том, как лежал на санях, укрытый своей курткой, изнывая от похмелья и ослепительного солнца, пока его собутыльники как ни в чем не бывало толкались вокруг со своими удочками и курили.

Потом телефон вдруг смолк на несколько дней. И вот наконец мы получили весточку от Сурмача из Владивостока: Сергей с Шуриком отплыли на грузовом корабле, но им пришлось укрыться на две ночи в порту Светлой. Прибрежные воды неистовствовали, всех выворачивало наизнанку, грузы срывались со своих мест и с грохотом проносились по палубе каждый раз, когда корабль швыряло на волнах. Наконец наши коллеги прибыли в Пластун, после чего каждый из них отправился к себе домой, чтобы немного отдохнуть.

Неожиданно у нас с Толей появилось свободное время, и мы занялись поисками филинов в долине реки Серебрянки неподалеку от Тернея. Экспедиция по Самарге научила меня, на что стоит обращать внимание, когда ищешь рыбных филинов, – тип леса, серебристое мерцание зацепившегося за сучок пера, процарапанный в снегу у реки след или характерные вибрирующие звуки в сумерках, – и теперь пришла пора составлять список особей, которых я мог задействовать в своем телеметрическом исследовании. Эти птицы сыграют важную роль на третьем, заключительном, этапе нашего проекта: следующей зимой мы начнем их отлов и сбор данных. Именно информация, собранная нами по этим конкретным филинам, позволит разработать план по их сохранению. И все же меня терзали сомнения: найдем ли мы достаточное количество птиц в окрестностях Тернея. За годы работы в Корпусе мира я много наблюдал за птицами{61} и даже сопровождал местного орнитолога в походах по пойменным лесам в долине реки Серебрянки. Именно в таких местах чаще всего обитали рыбные филины: заросшие лесом берега реки со множеством крупных влаголюбивых деревьев, таких как тополь или вяз. Но я никогда не слышал и не видел их там. Я ждал, что удача улыбнется мне на севере, в отдаленных районах, где течет Амгу и куда мы с Сергеем собирались отправиться через пару недель, но обследовать окрестности Тернея все же стоило. Других занятий у меня не было, а тут какая-никакая тренировка.

В основном я вел поиски филинов в компании Толи, но иногда к нам присоединялся живший в Тернее Джон Гудрич, тогдашний координатор проекта «Амурский тигр»{62} Общества сохранения диких животных (Wildlife Conservation Society). Из десяти лет, что Джон работал в России, мы были знакомы с ним не менее шести. Высокий и светловолосый, он был хорош собой, как киногерой. До такой степени, что в зоопарке Бронкса, нью-йоркской штаб-квартире Общества сохранения диких животных, продавалась шарнирная фигурка, которая, если верить слухам, была сделана по его образу и подобию. В комплекте с ней шел бинокль, рюкзак, снегоступы и маленький пластиковый тигр, чтобы персонаж мог его выслеживать.

Джону отлично жилось в размеренной деревенской обстановке Тернея, он даже в некоторой мере обрусел, что, впрочем, случилось бы с каждым после стольких лет, проведенных в этой стране. Зимой он носил традиционную меховую ушанку, всегда был чисто выбрит и с нетерпением ждал начала ягодно-грибного сезона. Но никакая водка России не могла вытравить из него американского сельского жителя. Он учил местных ловить рыбу нахлыстом, разъезжал летом на своем пикапе по поселку в солнцезащитных очках и футболке без рукавов – чем не картинка, телепортированная с проселочных дорог американского Запада?

Джон с неподдельным интересом относился ко всему, что связано с дикой природой, и, хотя специализировался на тиграх, в свободную минуту с готовностью помогал нам вести наблюдения за рыбными филинами. На Самарге мне так и не удалось записать крики этих птиц, поэтому как-то раз вечером в середине апреля я сам сымитировал их для Джона: дуэт из четырех нот и клич одинокой птицы из двух нот, которым научился у Сергея. Вряд ли я своим грубым подражанием ввел бы в заблуждение рыбных филинов, но главное, что нужно было знать, это ритм и высоту тона – подобных звуков не издавал больше ни один лесной обитатель. Крик распространенной в тех местах длиннохвостой неясыти состоял из трех высоких нот, и другие встречавшиеся там виды совиных – филин, ошейниковая совка, уссурийская совка, иглоногая сова, мохноногий сыч и воробьиный сычик – все имели более высокие и легкоузнаваемые голоса. Ни с кем из них рыбных филинов не спутаешь. Как только Джон понял, на какие звуки следует обращать внимание, мы отправились в путь. Он повез нас с Толей к слиянию рек Серебрянки и Туньши, которое находилось в десяти километрах к западу от Тернея. Дорога здесь разветвлялась надвое вслед за рекой – именно в таких местах с множеством мелководных проток и большими деревьями чаще всего обитали рыбные филины. Благодаря удачному расположению этот район как нельзя лучше подходил для наблюдений за рыбными филинами, если, конечно, нам повезет их там обнаружить.

Такие удачные участки для первичных обследований попадались нечасто. В отличие от Самарги, где нам приходилось долго добираться до замерзшей реки, а потом перемещаться по ней, тут мы просто шагали лесной дорогой параллельно руслу реки, останавливаясь, чтобы послушать, не раздастся ли где характерный крик. Приближаться к реке не требовалось, более того, мы старались этого не делать, поскольку шум водного потока заглушил бы все остальные звуки. Джон высадил нас с Толей у моста, а сам проехал еще пять километров вверх по течению Туньши. Мы договорились, что встретимся у развилки через 45 минут после наступления сумерек. На мне были камуфляжная куртка и штаны, которые я надевал скорее для того, чтобы сливаться с местным населением, чем с природой. Я пошел по дороге в одну сторону, а Толя – в другую. Я проверил карман, чтобы убедиться, что сигнальный факел на месте. Я носил его для защиты: стояла весна и медведи уже вышли из берлог. Мне как иностранцу запрещалось носить огнестрельное оружие, а найти в магазинах спрей от медведей было практически невозможно. Сигнальные же факелы, предназначенные для терпящих бедствие моряков, продавались во Владивостоке свободно. Дернешь шнур, и в небо с оглушительным шумом взметнется метровая струя огня и дыма, которая продержится еще несколько минут. В большинстве случаев такого шокирующего приема хватало, чтобы отпугнуть не в меру любопытного медведя или тигра. Если и это не помогало, факел легко превращался в оружие. Джон Гудрич однажды воспользовался им подобным образом: когда тигр повалил его на спину и вцепился зубами ему в руку, Джон второй рукой вонзил огненный кинжал животному в бок. Тигр убежал, а Джон остался цел.

Пройдя метров пятьсот, я услышал дуэт. Он эхом повторялся где-то далеко, выше по реке – четыре совиных крика примерно в двух километрах от меня. Мне еще ни разу не доводилось слышать их токования так близко и так отчетливо. Я остановился как вкопанный. Некоторые лесные звуки – рев оленя, выстрел и даже птичья трель – такие звонкие, что сразу обращаешь внимание. Дуэт рыбного филина – совсем другое дело. Хрипловатый, низкий, органичный зов пульсировал в воздухе, терялся в чаще скрипучих деревьев, петлял вслед за бурной рекой. Это был голос древнего обитателя этих лесов.

Один из самых надежных способов определить{63} точное местоположение источника звука – триангуляция, простой прием, для которого требуется совсем немного данных и время, чтобы их собрать. Для этого мне нужен был навигатор, чтобы сохранить координаты точки, в которой я услышал крик филина, компас, чтобы определить направление, откуда он доносится (иными словами, запеленговать его), и время, чтобы собрать несколько таких пеленгов, пока филины не перестанут кричать или не перелетят в другое место. Позже мне предстояло перенести координаты перемещений с навигатора на карту и провести через каждую точку прямую, которая соответствует пеленгу. Место, где токует филин, окажется на пересечении этих линий. В целом считается, что трех пеленгов уже достаточно, так как искомая точка располагается в треугольной области на месте их пересечения (отсюда и триангуляция).

Приходилось действовать быстро: токующие филины часто начинают свой дуэт у гнезда, но вскоре улетают оттуда на охоту. Если бы мне удалось собрать три пеленга, то у меня появился бы неплохой шанс найти гнездовое дерево. Я быстро сделал первый замер, сохранил на навигаторе свои координаты и рванул вперед. Через несколько сотен метров я остановился, перевел дыхание и прислушался. Еще один дуэт. Я снова определил направление по компасу, в очередной раз сохранил координаты на навигаторе и понесся дальше. Когда я добежал до третьей позиции, птицы смолкли. Я ждал, напрягая слух, но лес стих. И тут наконец до меня дошло: я столько времени прожил в Тернее рядом с рыбными филинами и ни разу не заметил их присутствия, пока не очутился за городом в сумерках и при удачных погодных условиях. Звуки накладываются один на другой, и я мог не заметить дуэт при малейшем ветре или разговоре по соседству.

Я радовался полученным замерам. Если они окажутся достаточно точными, то приведут меня к гнездовому дереву. Я подождал еще немного, но новых криков так и не услышал, поэтому повернул назад и зашагал по темной дороге, шурша гравием и радуясь находке. Лица Толи и Джона тоже светились улыбками: они оба слышали филинов. Судя по Толиному рассказу, мы с ним обнаружили одну и ту же пару птиц с реки Серебрянки, а вот Джон слышал совсем других филинов: дуэт доносился с противоположной стороны. Всего за час мой список животных для исследования увеличился с нуля до четырех. Но больше всего обнадеживало то, что мы слышали пары, а не отдельных птиц. Одинокая птица может случайно залететь на территорию, а пары живут на ней постоянно. У нас появились первые кандидаты на участие в запланированном на будущий год исследовании.

Ночью я нанес пеленги на карту, а затем ввел координаты их пересечения в навигатор. На следующее утро мы с Толей поехали по пыльной, изъеденной выбоинами дороге назад к реке Серебрянке, в то место, куда указывала серая стрелка на моем навигаторе. Вскоре путь нам преградила широкая бурная река, до которой мы не добрались накануне. Крики филинов, скорее всего, доносились с противоположного берега. Мы втиснулись в болотные сапоги и направились к главному руслу Серебрянки, ширина которого составляла около 30 метров. Выше и ниже по течению глубина реки не позволила бы нам пересечь ее вброд, но здесь было мелко – местами по колено, местами по пояс, – и прозрачный поток бежал по ровным, размером с кулак голышам и камешкам поменьше.

Неглубокие реки Приморья способны обмануть неискушенного путешественника кажущейся легкостью переправы. На самом деле Серебрянка, Самарга и другие водные артерии побережья порой таят в себе опасность. Мы с трудом двигались наперерез стремительному потоку, который норовил стащить нас с переката. Стоило немного замешкаться, обдумывая следующий шаг, как камни начинали уходить из-под ног. Когда мы перебрались на другой берег, то увидели перед собой сеть узких проток, которая разбивала пространство поймы на множество островков с пышными чащами вековых сосен, тополей, вязов и занавесами плакучих ив, окаймлявших топкие берега. Навигатор привел нас на самый крупный из островов, окруженный тихой заводью, напоминающей скорее болото, чем поток. На пригорке возвышалась роща исполинских тополей, которые поднимались над низкой порослью, заслонившей гниющие останки павших под натиском ветра собратьев. Я переводил бинокль с одного чернеющего дупла на другое: потенциальных гнезд здесь было не сосчитать. В самой гуще долговязых деревьев стояла грациозная сосна – красавица в окружении застенчивых поклонников. Воплощение силы и здоровья, с ярко-оранжевой корой на крепком стволе, который убегал ввысь, теряясь в зеленой шапке ветвей. И там я увидел зацепившееся за сук перо рыбного филина, которое чуть заметно трепетало на ветру.

Я подал Толе знак, и мы, как завороженные, направились к сосне. Хотя густые ветви дерева хорошо защищали его основание от осадков, под ним все же виднелась какая-то субстанция, сливающаяся с окружающим тающим снегом. Это был довольно толстый известковый ковер птичьего помета с вкраплениями костей, оставшихся от съеденной жертвы. Мы обнаружили настоящий насест самца. Рыбные филины любят отдыхать на хвойных деревьях вроде сосны, которые обеспечивают им тень во время дневного сна и защиту от ветра, снега и докучливого внимания задиристых ворон. Я сразу заметил, что у рыбных филинов специфические погадки: они не похожи на серые продолговатые катышки отрыжки, которые оставляют другие совы. Поскольку большинство видов совиных питается млекопитающими, их погадки состоят из косточек, заключенных в тугой кокон меха. А когда непереваренные остатки добычи срыгивает рыбный филин, то образуется просто кучка костей. Погадкой ее можно назвать лишь условно.

Воодушевленные находкой, мы с Толей обменялись рукопожатием – русским эквивалентом «дай пять». В отличие от других видов сов, рыбные филины обычно не используют свои насесты постоянно, поэтому наше открытие такого насиженного места можно было считать большой удачей. К тому же оно прямо указывало, что гнездовое дерево рядом: когда самка сидит на гнезде, самец обычно находится где-нибудь поблизости и охраняет ее. Все оставшееся утро мы, запрокинув головы, осматривали дупла, расположенные на высоте 10–15 метров от земли, и искали – правда, без особого успеха – хотя бы какую-нибудь подсказку на гнездовое дерево. Здесь, среди речных островков и топей, мы наткнулись на укромный уголок рыбных филинов, надежно защищенный от посторонних глаз.

Следующие несколько дней мы продолжали поиски рыбных филинов в долинах Туньши и Серебрянки. Мы слышали крики найденной Джоном пары, но так и не обнаружили признаков ее присутствия. Эти неперелетные птицы провели здесь всю зиму, но теперь, когда снег растаял и набухли почки, все труднее было увидеть их следы и перья. А спустя еще пару дней Сурмач вызвал Толю на реку Аввакумовку, что течет в 200 километрах к югу от Тернея: он обнаружил там действующее гнездо рыбного филина с едва вылупившимся птенцом. Сурмач поручил Толе вести наблюдения за гнездом и записывать, сколько еды приносят птенцу родители, какие виды добычи они доставляют и когда птенец оперится. Остаток недели мы с Джоном продолжали поиски рыбных филинов и обследовали реку Шептун, где за несколько лет до этого Сурмач с Сергеем нашли гнездо. Мы с Джоном отыскали то дерево, могучий тополь, только он лежал на земле, поваленный ураганом и скрытый от глаз кустами, которые разрослись после его падения. Рыбных филинов мы там не услышали.

После возвращения из Самарги я гостил у Джона в Тернее. Он жил высоко на холме неподалеку от поселка в уютном, выкрашенном голубой и желтой краской доме с небольшим садиком. Я поселился в совмещенном с баней флигеле для гостей, в затхлой комнатке, вмещавшей кирпичную дровяную печурку, низенький книжный стеллаж и раскладной диван, который на ночь превращался в бугристую постель. У Джона была просторная, возведенная вокруг яблони веранда, откуда открывался вид на приземистые деревянные избы Тернея и Японское море. За прошедшие годы это место успело стать для меня вторым домом: теплыми летними вечерами мы пили здесь пиво и лакомились копченой неркой, не переставая восхищаться красотой пейзажа. Как-то раз в погожий весенний вечер вскоре после Толиного отъезда мы сидели на веранде и ели моллюсков, которых прибило к берегу тем самым штормом, что удерживал Сергея и Шурика в поселке Светлая. Вдруг Джон заговорил про Толю.

– Знаешь, почему Толя не пьет? – спокойно спросил он, пытливо глядя на меня поверх пол-литровой бутылки пива.

Я ответил, что нет. Джон кивнул и продолжил:

– Он рассказывал мне, что несколько лет назад поехал на Алтай навестить родственников и выпил слишком много вина на пикнике. Он лежал на траве, глядя в синее небо, и вдруг ему ни с того ни с сего захотелось, чтобы пошел дождь. К его изумлению, тут же стало накрапывать. Тогда Толя осознал, что может управлять погодой, и решил бросить пить, чтобы держать под контролем такую серьезную ответственность.

Я уставился на Джона, не зная, что сказать.

– Бывает, считаешь человека адекватным, а он возьми да и ляпни что-нибудь в этом роде, – заключил Джон.

Весна в 2006 году пришла поздно, и реки, которые мы рассчитывали перейти в болотных сапогах или рыбацких комбинезонах, всё еще оставались вздутыми от таяния снега и мутными от сточных вод, так что любые попытки пересечь их вброд таили угрозу. Мы с Сергеем посоветовались и решили, что поедем к Толе на юг, на речку Аввакумовку, а после того, как вода спадет, отправимся на север, к Амгу. Я рассчитывал, что мне удастся понаблюдать вместе с Толей за гнездовыми повадками рыбного филина и помочь Сергею в поисках других особей, которых мы позже, возможно, задействуем в нашем телеметрическом исследовании. В конце апреля я купил билет на автобус до Дальнегорска, который располагался в четырех часах езды к югу от Тернея. Там жил Сергей, и мы с ним договорились, что доберемся до Аввакумовки на его пикапе.

Город Дальнегорск с населением в 40 000 человек{64}, зажатый между крутыми склонами долины реки Рудной, был основан в 1897 году дедом актера Юла Бриннера как шахтерский поселок. До 1970-х годов и город, и река, и горы носили название Тетюхе{65}, но обострение советско-китайских отношений привело к тому, что тысячи географических объектов на Дальнем Востоке вдруг переименовали. Когда в 1906 году экспедиция под началом исследователя Владимира Арсеньева{66} путешествовала по реке Рудной, ее участники были очарованы красотой этих мест: крутые утесы, густые леса и невообразимое обилие лосося потрясли их до глубины души. К сожалению, 100 лет интенсивной добычи и переработки свинцовой руды лишили здешнюю природу прежней прелести. Легендарные миграции лосося давно остались в прошлом – сказалось разрушение речной экосистемы и чрезмерный вылов рыбы, – и долина превратилась в бледное подобие былого великолепия. Некогда приметные горы были обезглавлены в ходе нагорно-глубинной добычи ископаемых или выпотрошены ради найденных там минералов. Пострадала не только природа, но и человек{67}. Четыре директора свинцово-плавильного завода один за другим умерли от рака, а образцы почвы с расположенной неподалеку детской площадки показали содержание свинца на уровне 11 000 частиц на миллион, что в 27 раз превышает предельно допустимую концентрацию, при которой в США производят обязательную очистку грунта. Население одного из поселков на реке Рудной болеет онкологическими заболеваниями в пять раз чаще жителей Тернея.

Сергей встретил меня на автобусной станции, а наутро мы уже покинули Дальнегорск. У него был «домик» на колесах: бледно-фиолетовая тойота «Хайлюкс» 1990-х годов выпуска, в кузове которой он оборудовал жилой отсек. Салон, выстланный изнутри коричневым ковролином и обитый плюшем, имел отсек со столом и скамьями, на которых могли спать два человека. Внедорожник плохо отапливался, поэтому не годился для зимних экспедиций, зато идеально подходил для весенних поисков рыбных филинов: днем мы собирались работать до упора, а потом останавливаться на ночлег, где пожелаем. Если где-то еще в мире этот автомобиль вряд ли сочли бы примечательным, то в центральном Приморье он привлекал всеобщее внимание. Прохожие оборачивались нам вслед, а деревенские мальчишки кричали во все горло, созывая друзей, чтобы те успели посмотреть на нас, пока мы не скрылись из виду.

После двух часов езды мы остановились в прибрежном поселке Ольга, где жил брат Сергея, Саша, у которого мы пообедали. Затем проехали еще немного до Ветки{68}, одной из самых старых русских деревень в Приморье, основанной в 1859 году переселенцами с юго-востока России. За полтора века своего существования Ветка, вероятно, знала времена и получше, но удача уже давно отвернулась от этого уголка Российской Федерации. Поселок, оккупированный суровыми пенсионерами, представлял собой скопление ветхих одноэтажных домишек, стоявших посреди просторных запущенных дворов. Мы свернули с главной дороги, спустились по ухабистому склону и миновали пришедшие в упадок здания одного из бывших советских колхозов, многие из которых не пережили перестройки. На окраине виднелась деревенская свалка, широкая полоса мусора и битых бутылок, которая вплотную примыкала к мелкому притоку реки Аввакумовки, вливаясь в ее воды. Мы пересекли речушку и издалека увидели впереди на тропе человека. Это был Толя, стоявший у разбитого им лагеря. Он поставил палатку на опушке леса у самого берега реки и натянул большой кусок непромокаемого брезента над маленьким костром. После того как мы выпили чаю, Толя проводил нас к гнездовому дереву по тропинке, которой рыбаки ходили к реке.

Чозения, к которой привел нас Толя, напомнила ту, что я видел в устье Самарги, – кору прорезали глубокие борозды, ветви переплелись и тянулись к небу, словно щупальца морского чудовища. Толя указал на излом ствола, когда-то крепкого, а теперь обрывавшегося зазубренной линией расщепленной древесины. Вероятно, его повалил ураган. Там, наверху, в образовавшемся углублении, находилось гнездо. В нескольких метрах справа от дупла на конце длинного шеста были закреплены маленькая камера и ультрафиолетовая лампа. Шест Толя соорудил из ивовых прутьев, которые он срубил, зачистил и связал вместе, а потом удерживал в вертикальном положении при помощи веревки. С шеста вниз тугими кольцами сбегали черные провода, они змеились по земле и исчезали под замаскированным неподалеку куполом – наблюдательным пунктом.

Толя перешел на ночной образ жизни. Он спал днем, чтобы ночью затаиться в засаде, наблюдая за филинами и делая записи.

– Она сиднем сидит там весь день, – сказал Толя. – Никуда не летает. Просто сидит и смотрит.

– Так она сейчас там? – спросил я шепотом и посмотрел наверх.

– Конечно, – ответил Толя, удивленный тем, что я только теперь понял это. – Наблюдает за нами, пока мы тут разговариваем.

Я поднес к глазам бинокль. И через мгновенье увидел ее: сначала коричневое пятно ее спины, едва выделяющееся на фоне коры. Казалось, больше ничего не разглядеть, но затем я сосредоточился на узкой щели в передней стенке гнезда и заметил желтый цвет одного глаза, который сурово смотрел прямо на меня. Таинственная птица сидела на дереве, стоявшем всего в нескольких метрах от нас. Я ликовал! Я еще раз убедился в умении филинов становиться частью лесного пейзажа, растворяясь в нем: благодаря защитному окрасу птица терялась на фоне дерева. И все же это казалось сверхъестественным. После всех попыток отыскать этих птиц в девственных лесах близ Самарги и Тернея я стоял на протоптанной рыбаками тропинке у деревенской свалки, а сверху на меня смотрел рыбный филин.

Сергей оставил меня на несколько дней с Толей, а сам отправился в своем «домике» на поиски рыбных филинов на реку Садагу, приток Аввакумовки. После того как я поставил палатку, Толя предложил мне подежурить ночью в засаде. Я с радостью согласился, и он перечислил основные правила поведения на наблюдательном посту.

– Веди себя тихо и старайся как можно меньше двигаться, – наставлял он меня. – Нельзя допустить, чтобы совы-родители покинули из-за нас гнездо. Мы наблюдаем за естественным поведением птиц, а не за их реакцией на присутствие человека. И не покидай палатку до самого утра. Если захочешь в туалет, пользуйся бутылкой.

После этого он пожелал мне удачи. Я собрал рюкзак и отправился обратно в лес к наблюдательному пункту. Расположенный в подлеске в десятке метров от гнездового дерева, он представлял собой двухместную всесезонную палатку, покрытую звукоизолирующей и светопоглощающей тканью и камуфляжной сеткой, которую Толя сшил сам. Внутри палатку загромождали 12-вольтовые автомобильные аккумуляторы, различные адаптеры и кабели, а среди них стоял маленький черно-белый монитор. Я достал из рюкзака дежурный паек: термос со сладким чаем и бутерброды с сыром. Потом включил монитор, и купол палатки тут же залил мягкий свет. Я двигался нарочито медленно и бесшумно. Мне совсем не хотелось спугнуть самку, которая находилась в гнезде и, конечно же, видела, как я приближаюсь. Когда на экране появилось изображение, я с облегчением увидел, что она продолжает невозмутимо сидеть на месте. Ближе к сумеркам она вдруг встрепенулась, будто увидела что-то, и я услышал доносившийся сверху шорох – вероятно, где-то поблизости появился самец. Моя догадка подтвердилась, когда самка выбралась из гнезда и, легко переступая по ветке, скрылась из виду. А потом прямо у меня над головой раздался дуэт, глубокий и звучный.

Я завороженно слушал, как токуют надо мной филины, стараясь унять бешеное сердцебиение, опасаясь сглотнуть или шелохнуться из страха, что филины заметят меня и прервут свой чарующий ритуал. Даже с близкого расстояния звук казался приглушенным, будто птицы ухали в подушку. Четко высветившийся на экране птенец неуклюже ковылял из стороны в сторону по широкому, плоскому дну гнезда и пронзительно кричал. Он знал, что еда на подходе, и, в отличие от меня, с нетерпением ждал, когда наконец закончится родительское уханье.

Дуэт смолк, значит, птицы полетели охотиться. Ночь выдалась длинной и нескучной. До полуночи взрослые птицы пять раз приносили пищу в гнездо, и каждый раз их приближение сопровождалось треском, когда их тяжелые крылья задевали ветви деревьев. Один обломившийся сучок даже упал на купол палатки. Я понял, как сложно, должно быть, птице с двухметровым размахом крыльев сохранять ночью равновесие в буйных зарослях речной долины.

Ракурс съемки оказался неудачным для сцен с доставкой добычи, а изображение – зернистым, поэтому я не смог определить, какую еду они приносили птенцу. Кроме того, мне никак не удавалось отличить самку от самца из-за их внешнего сходства, поэтому я так и не понял, кто из них выполнял основную работу. С годами я узнал, что у самок в хвосте заметно больше белого, чем у самцов, и что по этому признаку можно довольно точно определить пол птицы. Но в тот вечер я видел только, как к гнезду подлетает взрослая птица, садится на край и протягивает добычу вопящему совенку, который ковыляет навстречу и принимает ее. Затем родитель снова улетает.

После пятой доставки одна из птиц задержалась в гнезде почти на десять минут, прежде чем снова покинула его, а другого родителя я не видел в течение четырех часов. В это время раздавались почти непрекращающиеся вопли; только с половины третьего до половины пятого я насчитал 157 надсадных криков, каждый раз при этом делая пометку в блокноте.

На заре я выбрался из укрытия и по утреннему холодку вернулся в лагерь. Давно погасший костер означал, что Толя еще не проснулся. Я заполз к себе в палатку, закутался в спальный мешок и быстро уснул.

Спустя всего пару часов меня разбудил Толя, по его голосу я сразу понял, что дело безотлагательное. Я выскочил из палатки и обнаружил, что небо черное, а земля пылает. Примерно в 100 метрах от нас бушевал низовой пожар, и, подгоняемый шквалистым ветром, он быстро двигался в нашу сторону, пожирая сухую траву на пастбище к югу от нашего привала.

– Хватай ведро! – завопил Толя и побежал к узкой протоке, которая отделяла нас от огня. – Надо все как следует намочить!

Мы стояли вдвоем по колено во взбаламученной воде и плескали ее черпак за черпаком на растительность на дальнем берегу ручья – это был наш оборонительный рубеж. Если огонь прорвется через него, нашему лагерю конец. Местами пламя взмывало вверх на несколько метров, пожирая высохшие растения. Если бы оно достигло ручья, то запросто перекинулось бы и на другой берег. Огонь приближался, оставалось каких-то 30 метров.

– Страшно? – спросил меня Толя, не поворачивая головы и продолжая разбрызгивать воду и грязь как можно дальше.

– Не то слово! – ответил я.

Еще полчаса назад я безмятежно спал глубоким сном, а теперь стоял посреди грязи в резиновых сапогах на босу ногу и пытался при помощи ведра спасти палатку от стихийного пожара. Огонь подполз к самой кромке водного буфера и осторожно коснулся сырой травы и кустов. Пытливые язычки пламени лизнули растительность, но та не поддалась – рубеж выдержал. Огонь умер бесславной смертью в нескольких метрах от протоки, благодаря нашему вмешательству военный противник лишился шанса на победу.

Я посмотрел в изумлении на усыпанное пеплом, тлеющее поле и спросил у Толи, что произошло. Он рассказал, что видел, как на краю поля остановился автомобиль, постоял с минуту и покатил дальше. Сначала Толя не придал этому значения{69} и, только увидев дым, понял, что случилось. Весенний пал травы был обычным делом для местных жителей – считалось, что это ускоряет появление свежих всходов, уничтожает клещей, которые кусают пасущийся скот, и удобряет почву. Но подожженную траву часто оставляли без присмотра, как в данном случае, отчего огонь мог перекинуться на лес и стать причиной настоящей беды. К тому же, если бы возгорание случилось на несколько недель позже, после того как птенец рыбных филинов покинул гнездо, еще не умея толком летать, он просто мог погибнуть в огне. Такие пожары особенно разрушительны на юго-востоке Приморья{70}, где они медленно и методично превращают густые леса – последнее пристанище находящегося на грани исчезновения дальневосточного леопарда – в дубовое редколесье.

Сергей вернулся на следующее утро. Через несколько дней мы собирались оставить Толю и отправиться обратно в Терней, а оттуда поехать на север к Амгу, но сначала надо было тщательно обследовать реку Аввакумовку. Мы искали рыбных филинов тем же способом, что и в Тернее: шли вдоль реки, прислушиваясь, не раздастся ли где-нибудь их крик, и наконец услышали дуэт на берегу маленького притока километрах в двадцати от Ветки. Мы с Сергеем прочесали весь лес в поисках гнездового дерева и просидели две ночи в палатке на берегу. По вечерам птицы всегда кричали где-нибудь в новом месте, и, поскольку рыбные филины выводят потомство не каждый год, это означало, что они не сидят на гнезде. Зато мы, похоже, нашли старое гнездовое дерево и признаки насеста неподалеку от него. Наверное, мы задержались бы там и подольше, но однажды утром нас разбудил сильный ливень, из-за которого река вышла из берегов и затопила наши палатки. Мы спустились вниз по Аввакумовке, чтобы обследовать еще один приток ближе к побережью, где Сергей уже находил гнездо за несколько лет до этого. Теперь, однако, оно пустовало, и лес молчал.

Утром перед самым нашим отъездом на север Толя попросил привезти ему свежих продуктов. Ближайшая деревня Ветка была слишком мала для собственного магазина, поэтому мы с Сергеем покатили на фиолетовом внедорожнике в Пермское – поселок побольше, расположенный примерно в пяти километрах от лагеря, – искать картофель, яйца и свежий хлеб, которые заказал нам Толя. Я сидел сзади, покачиваясь на одной из мягких скамеек «домика на колесах», и смотрел сквозь затемненные, занавешенные окна. Даже когда в поселке вроде Пермского имелся магазин, он не всегда заявлял о своем присутствии витриной или вывеской. По-моему, местные коммерсанты считали, что за товарами к ним ходят только односельчане, а им и так известно, где находится магазин. Мы проехали туда-сюда по единственной улице Пермского, но так и не смогли понять, где же он, поэтому Сергей остановился, опустил стекло и обратился к двум грузным женщинам среднего возраста, сидевшим на лавочке. Они рассказали, где можно купить яйца и картофель – на другом конце деревни стоял контейнер, в котором торговали подобного рода товарами, – а вот с хлебом нам не повезло. Оказалось, что каждое утро еще горячие батоны доставляли из Ольги и сразу распродавали: их привозили ровно столько, сколько требовалось жителям Пермского. Разузнав все это, Сергей забрался в кузов, и пока мы обсуждали, стоит ли ехать в Ольгу за хлебом для Толи, в дверь постучали. Сергей открыл и увидел за порогом своих недавних собеседниц, которые с любопытством заглядывали к нам.

– Ну и как работает ваша служба? – неуверенно начала одна из них. – К себе на прием приглашаете или сами по домам ходите?

Мы смотрели на них, ничего не понимая. Сергей вежливо попросил пояснить, чего они хотят.

– Вы же врачи, так ведь? – вступила в разговор вторая. – Мы слышали, что у нас тут ездит фиолетовый фургон с рентгеновским аппаратом и врачи проводят бесплатное обследование всем нуждающимся.

Я нахмурился. За последнюю неделю Сергей несколько раз ездил этой дорогой с одного места поисков на другое, в результате чего жители Пермского и Ветки резонно заключили, что мы – команда передвижного пункта рентгенографии. Странная идея, но, похоже, правда показалась им еще более странной, – мы это увидели по их лицам, когда Сергей объяснил, что никакие мы не доктора, а орнитологи и ищем редкого филина. Для деревенских обитателей, которые всю жизнь гнули спины на полях и огородах и при этом едва сводили концы с концами, мысль о том, что кто-то может называть поиски птиц работой, звучала, пожалуй, еще более нелепо, чем идея о бродячих врачах с рентгеновским аппаратом наготове.

Мы купили яиц и картошки в контейнере, съездили в Ольгу за хлебом и привезли все это Толе, прежде чем отправиться на север. Сергей сел за руль, а я уснул, растянувшись на удобной скамье. Вернувшись в Дальнегорск, мы поставили внедорожник в гараж и пересели на другую машину, красную и тюнингованную тойоту «Хайлюкс» – прочный пикап с жесткой зеленой виниловой крышкой кузова, под которой умещались и наша постель, и все необходимое для работы оборудование. По виду он напоминал транспортное средство какого-нибудь полевого командира и отлично справлялся с бездорожьем и бурными реками, которые ждали нас в Тернейском районе. Мы возвращались в дикую природу.

Мы ехали медленно, часто останавливаясь и прислушиваясь, не раздастся ли крик рыбного филина. Рядом с Тернеем, недалеко от того места, где мы с Толей и Джоном обнаружили две пары, нам удалось найти еще и третью, когда мы последовали за отдаленным уханьем по лесовозной дороге вдоль реки Фата. Мы преодолели перевал Березовый{71}, через который проходит единственная дорога на север. Здешние склоны все еще хранят следы давнего лесного пожара, уничтожившего более 20 000 гектаров густых реликтовых кедровых лесов. Последствия этой катастрофы – холмы, равномерно устланные черными щетинками обуглившихся стволов, – создавали впечатление, что мы едем по древнему кладбищу с редкими часовыми, охраняющими безжизненный лес. Зимой, когда все вокруг было голым, это не так бросалось в глаза, но с появлением радостной весенней зелени в этой бесплодной горной местности траурная атмосфера ощущалась острее.

Мы спустились в долину и переправились через речку Белимбе[3], узкий бурный поток, который ближе к морю становится шире и глубже. За несколько лет до этого я ездил к устью Белимбе и был потрясен, обнаружив там толпу браконьеров, которые по очереди блокировали реку жаберными сетями, а потом метали в воду абордажные крюки размером с кулак и тащили оттуда всю рыбу без разбору. Они добывали драгоценную икру из раздутого нутра самок горбуши – рыбы, которая приплыла, чтобы выметать икринки на галечном мелководье. Сложно представить себе, как что-то вообще могло миновать эту серию ловушек из сети и крюка.

Проехав совсем немного по берегу Белимбе, мы сбавили обороты и поднялись на перевал Кема. Грязная дорога раздваивалась на вершине, где изрешеченный пулями знак указывал прямо на Кему и налево на Амгу. Мы свернули налево. С этой минуты и до нашего возвращения на юг через тот же перевал нам не встретится ни одного километрового знака или указателя{72}: лабиринт лесовозных дорог простирался далеко на север, до грузового порта Светлая, без всяких обозначений, подсказывающих, какое из ответвлений ведет к тому или иному изолированному поселению, а какое – в лагерь лесорубов или в тупик. Как и отсутствие магазинных вывесок в Пермском, это означало, что любой, кто отваживается путешествовать к северу от Кемы, просто заранее знает дорогу к месту назначения.

За перевалом, у реки Текунджа, Сергей сбросил скорость. Он свернул с дороги, как мне показалось, прямо в кустарник, на самом же деле это была давно заросшая лесовозная дорога. Мы тряслись по ней, словно в конвейерной автомойке, окруженные со всех сторон ветками с прошлогодней листвой, которые хлестали, терли и скоблили кузов автомобиля. Выехав на вырубку, где когда-то располагалась стоянка лесорубов, мы остановились. Близились сумерки, идеальное время для поиска рыбных филинов, но, как назло, шум сильного ветра в тот вечер перекрывал другие звуки.

Мы поставили палатки при свете фонаря и быстро вскипятили воду на примусе, чтобы скудно поужинать «Бизнес-ланчем» – пакетиком с дегидратированным полуфабрикатом: порошком для приготовления картофельного пюре и сероватыми кусочками говядины. У молодого клерка, изображенного на упаковке, порция, похоже, вызвала куда больше энтузиазма, чем у нас, мы же молча проглотили еду, предварительно залив ее жгучим вьетнамским соусом. Четыре года назад Сергей нашел здесь неподалеку, метрах в трехстах от нашей стоянки, гнездовое дерево, и мы решили сходить к нему на рассвете. Если филины окажутся на месте, то они прекрасно подойдут для нашего телеметрического исследования благодаря соседству их территории с дорогой.

Рано утром высокая трава еще стояла мокрой от росы, а мы уже шагали к реке по заросшему трелёвочному волоку – так называются временные дороги, используемые лесорубами для транспортировки древесины. Сергей шел впереди. Он часто сохранял на навигаторе координаты важных находок – гнездовых деревьев и охотничьих участков рыбных филинов, – но редко пользовался ими для повторного поиска. Его доводы звучали вполне логично: нет лучшего способа изучить среду обитания рыбного филина, чем двигаться по наитию, обследуя лес и реки. В случае острой необходимости, конечно, можно воспользоваться и навигатором, но, когда неотрывно смотришь на работающий от батареек приборчик, лес отходит на второй план и есть риск упустить из виду что-нибудь важное. Сергей вел нас вверх по течению, на широком, усеянном окатанной галькой берегу он остановился и стал пристально всматриваться в заросли.

– Если внимательно приглядеться, – сказал он, склонив голову набок и прищурившись, – то отсюда можно увидеть дупло.

Шагах в ста от берега реки, над верхушками ивовых зарослей, возвышался двадцатиметровый вяз. Ствол дерева расщепился пополам; одна часть продолжала расти, образуя ветвистую крону, а вторая сломалась, и на ее месте осталось углубление. В образовавшейся полости и устроила гнездо пара филинов с Текунджи.

Это гнездо рыбных филинов ничем не отличалось от тех, что я видел раньше: оно отдаленно напоминало печную трубу. Сложно было сказать, действующее ли оно. Мне не удалось разглядеть в бинокль каких-либо верных признаков вроде прилипшего к коре пухового пера или свежих царапин, оставленных когтями взрослой птицы на краю дупла. Сергей рассудил, что если пара выводит потомство, то самка должна непрерывно сидеть в гнезде, а самец должен прятаться где-нибудь неподалеку на карауле, остается только заставить его показаться. Мы направились к гнезду, подальше от рокота воды, и, зайдя в подлесок, присели на поваленное дерево. Густые зеленые заросли чуть ли не душили нас в своих объятиях. Сергей начал подражать крику птенца, который мы слышали рядом с Веткой, с силой проталкивая воздух сквозь зубы и издавая хрипловатый, нисходящий свист, – взрослые особи тоже могут издавать такие призывные сигналы. Вышло вполне убедительно, и мы почти сразу услышали ответ. С низовьев реки донеслись звучные голоса пары, нестройный и плохо синхронизированный дуэт, выдававший их волнение. Теперь мы знали, что этот участок все еще заселен, но птенцов у его жителей в этом году нет, иначе бы самка сидела в гнезде над нами.

Птицы явно всполошились оттого, что незнакомый им сородич кричит неподалеку от гнездового дерева, центра их территории, и скоро одна из елей рядом с нами закачалась под тяжестью усевшегося на самую верхушку рыбного филина. Судя по его партии в последовавшем дуэте, мы видели перед собой самца. Самка тоже подобралась ближе, но на глаза не показывалась. Обе птицы были возбуждены и полны решимости изгнать непрошеного гостя. Сергей, неподвижно сидевший с улыбкой на лице, снова свистнул из своего укрытия, желая подлить масла в огонь их враждебности. Самец подлетел совсем близко к нам, сел на одну из горизонтально растущих ветвей гнездового дерева и стал озираться, сверкая желтыми глазами, как разъяренный дракон. Птица была удивительно красива. Благодаря охристо-коричневому оперенью с множеством тонких поперечных пестринок на грудке филин казался чуть ли не продолжением дерева, внушительным наростом, который, того и гляди, оживет и начнет мстить. Когда он ухал, белое пятно на горле раздувалось, а лохматые, массивные кисточки перьевых ушек комично подергивались при каждом движении.

Вдруг в лазурном небе возник восточный канюк, он подобрал крылья и кинулся на рыбного филина, сменив курс за секунду до столкновения. Филин пригнулся и повернул голову, глядя вслед удаляющемуся хищнику, благодаря чему вовремя заметил подлетавшую к нему следом черную ворону и успел уклониться от нее. Я был потрясен. Мы выманили рыбных филинов из укрытия{73}, а их крики, в свою очередь, привлекли внимание канюка и вороны, которые принялись совместными усилиями атаковать птицу. Вероятнее всего, где-то неподалеку располагались гнезда обоих нападавших, и они ошибочно приняли недруга за обыкновенного филина, а этот вид охотится и на канюков, и на ворон. Канюк и ворона, непримиримые враги, объединились в вынужденный союз, чтобы изгнать общего противника. Ничего подобного я еще не видел. Филин растерялся: искать притаившегося на земле самозванца или спасаться от атак с воздуха? Мы с Сергеем поняли, что ситуация выходит из-под контроля. Решив, что лучший способ уладить положение дел – просто уйти, мы вернулись в лагерь. Несмотря на это, пара с Текунджи еще долго проявляла тревогу, и только через несколько часов птицы наконец успокоились и их голоса стихли.

К тому моменту мы получили всю необходимую информацию: территория обитаема, птенцов у пары нет, а у нас есть еще одна пара птиц в списке потенциальных участников нашего исследования. Итак, для нашего наблюдения набралось шесть пар: две – в бассейне реки Аввакумовки рядом с Ольгой, три – в бассейне реки Серебрянки неподалеку от Тернея и эта пара в бассейне реки Кемы. После обеда мы погрузили вещи во внедорожник, вырулили обратно на пыльную дорогу и направились дальше на север, следуя изгибам Кемы.

В тот день мы проехали совсем немного – до места нашей новой стоянки было около 20 километров. На противоположном берегу реки виднелась небольшая лощина, которую Сергей давно хотел обследовать, да все не хватало времени. И вот теперь у него появилась такая возможность. Мы надели рыбацкие комбинезоны и зашагали через поток шириной 50 метров, опираясь на прочные шесты, чтобы не потерять равновесие во время сложного перехода. Как и несколько недель назад на переправе через Серебрянку, река не терпела колебаний и окатывала меня каскадами воды: стоило только замешкаться, как позади возникал вихревой поток. Более опытный Сергей шел впереди, нащупывая безопасный маршрут по мелководью и выкрикивая мне указания. Мы оставили комбинезоны на берегу: не хотелось бродить в них по лесу, пока ищем рыбных филинов, – и, откровенно говоря, тот, кто отважился бы пересечь эту грозную реку, чтобы украсть их, заслуживал награды. К тому же за целый день пути мы встретили лишь несколько машин, в основном лесовозов, – людей на этих дорогах было немного.

Почти сразу мы наткнулись на узкую тропинку, ведущую в темные заросли молодых елей и пихт. Сергей был разочарован: рыбные филины в таких местах не живут. Впереди мы заметили небольшую полянку с охотничьей сторожкой и направились к ней. Судя по всему, избушка давно пустовала, поэтому мы вздрогнули от неожиданности, когда откуда-то с крыши спрыгнула длинношерстная домашняя кошка с грязным, свалявшимся мехом. Она смотрела на нас и жалобно мяукала. Очевидно, животное голодало, но нам нечем было ее угостить, мы оставили всю провизию в машине на другом берегу. Охотники часто заводили кошек{74}, чтобы оградить себя от полчищ грызунов, разносчиков хантавирусов, которые проникали в дом сквозь щербатый пол и щели в деревянных стенах, но, к сожалению, иногда с окончанием сезона животных бросали на произвол судьбы. Впоследствии мне случалось найти кошачий скелет в пустой сторожке. Мы пошли дальше вместе с увязавшейся за нами кошкой, подобострастно липшей к нашим ногам; вскоре мы увидели, что лощина сужается все больше, а деревья теснятся, не оставляя места подлеску – только мягкая подстилка из ароматных хвои. Приятных сюрпризов не предвиделось. Мы свернули с тропинки, сделали большой крюк и по другому краю лощины направились обратно к Кеме. Кошка не отставала. Сергей обругал оставившего ее здесь охотника и кинул в нее палкой, чтобы прогнать обратно к сторожке. Животное правильно истолковало наши действия, сменив истошные вопли на унылое скорбное мяуканье. Еще примерно с километр кошка шла за нами, но на расстоянии – мы не видели ее, зато хорошо слышали. Наконец впереди показалась река, и шум воды заглушил отчаянные крики. Мы переправились на другой берег вброд, не оглядываясь.

Вскоре мы добрались до одного из самых внушительных горных перевалов на нашем пути – перевала Амгу. Дорога, череда узких, резких поворотов, требовала предельного внимания. Стоило водителю отвлечься на окружающие горные виды, он рисковал сорваться с рыхлой обочины или столкнуться со встречным лесовозом, выскочившим из-за очередного поворота. За перевалом дорога встречалась с рекой Амгу и дальше следовала вдоль нее по буйному смешанному лесу. Я присмотрелся к реке и забеспокоился, увидев, как яростно бурлит в ней мутная вода. Мы откладывали поездку в Амгу как раз для того, чтобы избежать чего-то подобного: мы планировали, что на следующей неделе пересечем реку где-нибудь ближе к устью и поищем рыбных филинов. Я спросил у Сергея, сможем ли мы, по его мнению, переправиться на другой берег.

– Запросто! – ответил он без колебаний, не придав никакого значения моим опасениям. – У одного моего знакомого в Амгу есть трактор. Если вода поднимется слишком высоко, он возьмет нас на буксир и перетащит через реку. Все будет в порядке!

Несмотря на то что мы запланировали к вечеру добраться до поселка Амгу, мы сделали еще одну остановку в 16 километрах от него. Смеркалось, мы подъехали к слиянию реки Амгу с одним из ее притоков, Шами. Здесь Сергей не раз слышал дуэты рыбных филинов. Он провел бесконечное множество дней и ночей в поисках гнездового дерева, не добившись ничего, кроме усталости и разочарования. Ему не терпелось поскорее попасть сюда и уже сегодня услышать знакомое уханье. Он высадил меня на грязной, ухабистой грунтовке, ведущей к Шами. Когда-то неподалеку отсюда стояла деревня, которая давно вымерла, но дорога сохранилась. Он рассчитывал проехать по ней как можно дальше, потом остановиться и немного послушать, а после вернуться назад. Мне же предстояло, навострив уши, идти ему навстречу, пока наши пути не пересекутся.

Я не спеша плелся по дороге в сгущавшихся сумерках, наслаждаясь приятным вечером и слыша то прерывистые трели соловья-свистуна, то бодрое квохтанье уссурийской совки и один раз энергичное уханье иглоногой совы. Но не рыбного филина. Я прошагал около двух километров, когда впереди замаячил внедорожник Сергея: он стоял на другом берегу реки, за галечной отмелью переката. Рядом с машиной я обнаружил Сергея, он курил в тишине. Он тоже не слышал рыбных филинов.

Сергей указал рукой на темную речную воду и предложил мне проверить ее температуру. Я с подозрением окунул палец в реку и почувствовал тепло. А ведь я ждал, что она окажется ледяной. Сергей объяснил, что пузырьки природного радона поступают в воду из грунта и нагревают ее. Газ радон – один из самых известных канцерогенов, вещество без запаха, которое встречается в недрах Земли повсеместно и образуется в природе при радиоактивном распаде. Получившийся в результате газ просачивается из почвы в воздух. Но благодаря тому, что здесь он высвобождается прямо в воду, этот участок реки не замерзает даже зимой, и рыбные филины вполне могли поселиться где-нибудь неподалеку и прилетать к открытой воде на охоту. Сергей рассказал, что в этой части Приморья многие реки подогреваются радоном, а это сулило нам удачу в поисках рыбных филинов.

Мы уселись в машину, выехали на главную дорогу и направились к Амгу. Там жил приятель Сергея Вова Волков, предложивший на время экспедиции предоставить нам комнату у себя в доме. Поскольку поселок находился недалеко от реки Шами, мы решили, что остановимся у него и станем ездить каждый день к месту поисков. Скоро показались низенькие заборы окраин Амгу, а чуть позже мы съехали с холма к центру поселка. Фонарей на улицах не было, поэтому все вокруг тонуло во мраке. Сергей остановился у одного из домов, в окнах которого еще горел свет.

Несмотря на поздний час, Вова Волков возился позади дома с каким-то грузовиком, по виду автолавкой. Когда мы с Сергеем вошли через кованую ограду во двор, невысокий толстяк с улыбкой бросился нам навстречу, протягивая правую руку с опущенной кистью, как это принято у русских, когда ладонь слишком грязная для обычного рукопожатия. Мы с Сергеем по очереди сжали его локоть и энергично потрясли. Вова, чья фамилия происходила от русского слова «волк», оказался жизнерадостным человеком лет сорока пяти, который матюгался так, будто ему за это платили. Вова повел нас в дом, и, пока он мыл руки под висевшим на гвозде у входа умывальником, Сергей поздоровался с его женой Аллой и представил нас друг другу. Лет на десять старше Вовы, она была под стать ему и своей округлой фигурой, и, как я вскоре понял, по части сквернословия. Хозяева усадили нас за кухонный стол и принялись выгружать на него свой кулинарный арсенал – к такому сражению я был совершенно не готов. Блюда с котлетами из оленины, салатом из морской капусты и свежим хлебом отодвинули, чтобы освободить место для вареной картошки, дымящейся сковороды с яичницей из шести яиц и тарелок, наполненных до краев ухой из лосося. Волковы относились к еде серьезно, и, если начинали готовить, остановить их было почти невозможно. Протесты сытых гостей они либо игнорировали, либо просто высмеивали, чтобы затем подать новые блюда. Русские известны своими хлебосольными застольями, и, по моему опыту, нет никого, кто мог бы сравниться в этом с Волковыми.

Вова достал бутылку водки. В кругу близких друзей не обязательно пить до дна, поэтому мы успели поближе познакомиться, выпив всего несколько стопок. Вова, бывший профессиональный охотник, когда-то участвовал в той же советской программе поддержки лесного хозяйства, что действовала в Агзу. Хотя он и теперь следил за охотничьими угодьями на реке Щербатовке, землей, куда они с отцом десятилетиями ходили за дичью и куда мы планировали отправиться позже на поиски рыбных филинов, он стал бывать в лесу гораздо реже, чем ему хотелось бы. Бóльшую часть времени он посвящал коммерции – они с Аллой владели одним из трех или четырех продуктовых магазинов в поселке. Алла отвечала за все, что касалось торговли, а Вова решал повседневные хозяйственные вопросы от строительства до запуска генератора во время часто случавшихся в Амгу отключений электричества. Однако самой большой и трудоемкой его работой было снабжение магазина: приходилось каждые полтора месяца ездить за тысячу с лишним километров на юг, в Уссурийск, проводить по четыре дня в пути и трястись на грузовике по ужасной дороге.

Вова спросил нас, чем мы планируем заниматься в здешних лесах, и Сергей объяснил, что мы думаем начать поиски рыбных филинов с недельного обследования бассейна рек Амгу и Щербатовки, а после переместиться на север, в район рек Сайон[4] и Максимовка. Поскольку на пути к Щербатовке нам предстояло пересечь Амгу неподалеку от ее устья, Сергей поинтересовался состоянием реки. Тут я понял, что Вова и есть тот самый приятель с трактором, который, по заверениям Сергея, поможет нам пересечь реку, если она опасно разольется.

– Там ужас что творится, – с содроганием вспоминал Вова. – На днях кто-то из местных попытался переехать на другой берег на тракторе, так его опрокинуло течением.

Мы решили, что сначала, как и планировали, поработаем в окрестностях поселка, потом отправимся на север, в долины Максимовки и Сайона, и только после этого рискнем пересечь Амгу на пути к Щербатовке. Большую часть недели мы провели, обследуя район Шами. Нам удалось обнаружить здесь многочисленные признаки присутствия рыбных филинов от потерянного во время линьки махового пера длиной с мое предплечье до потрясающей находки – дерева, земля под которым была усыпана погадками с лягушачьими и рыбными костями. Но ни это, ни раздававшийся каждую ночь бодрый дуэт пары не помогли нам вычислить центр их территории, то есть гнездовое дерево. В первый раз они подали голос за речкой Амгу, как раз напротив того места, где в нее впадает Шами, поэтому на следующий вечер мы натянули рыбацкие комбинезоны и вытерпели мучительный ночной переход через реку только для того, чтобы услышать их где-то далеко на Шами. А на третью ночь, когда они заухали на склоне горы между двумя прежними пунктами, мы сдались. Стало ясно, что птенцов они в этом году не выводили и не намерены выдавать нам свое гнездовое дерево. Но наши усилия все же дали положительный результат: возвращаясь однажды из леса в унылом настроении, мы услышали крики еще одной пары, они доносились откуда-то из долины реки Кудья, по ту сторону от Амгу. Времени на разведку у нас уже не было, но это открытие означало, что число потенциальных пар для нашего исследования на будущий год увеличилось до восьми. В середине мая мы погрузили вещи в наш красный «Хайлюкс» и, притормозив у пекарни, запаслись несколькими буханками свежего хлеба. Отламывая толстые куски теплой хрустящей корочки, мы мчались на север, к рекам Сайон и Максимовка.

Река Сайон течет примерно в 20 километрах от Амгу. Мы выехали на пустынное шоссе в нужном нам направлении, минуя единственную на всю округу автозаправку и административные корпуса лесозаготовительного предприятия – расположенный на высоком берегу вне досягаемости цунами комплекс одноэтажных строений с виниловыми фасадами кремового цвета и бордовыми крышами. Своим опрятным видом комплекс резко контрастировал с прибрежным поселком, будто садовая роза на фоне зарослей шиповника. Дальше трасса тянулась вдоль северного побережья бухты Амгу, широкой песчаной отмели, усеянной серым плавником, выцветшим морским мусором и одинокими кустиками, покорно склонившимися к земле под натиском морского ветра. За невысоким, поросшим елью и пихтой перевалом мы выехали к развилке. Одна из дорог – та, что получше, – забирала на северо-запад к лесосекам, деревне старообрядцев Усть-Соболевке и поселку лесорубов Светлая. Другая вела на северо-восток, к поселку Максимовка с населением в полторы сотни жителей, который стоял в 18 километрах от этого места, в устье одноименной реки. Зимой жители района часто ездили к поселку по льду реки или по замерзшему болоту, значительно сокращая себе путь, но большую часть года автомобилисты ограничивались банальными дорожными путешествиями. Сбросив скорость, мы свернули на Максимовку и вскоре остановились у радонового термального источника.

В отличие от горячего источника в Шами, где поступавший в воду радон нагревал небольшой участок реки, тут на месте ключа выкопали яму и облицевали ее бревнами, в результате чего получилась купель глубиной по пояс. Есть мнение{75} – особенно в бывших советских республиках, – что ванны с растворенным в воде радиоактивным радоном помогают в лечении многих заболеваний, среди которых гипертония, диабет и бесплодие. Здесь над ямой с теплой водой возвышался массивный деревянный русский православный крест, а в нескольких шагах был построен небольшой бревенчатый домик.

Когда мы подъехали ближе, то увидели рядом с источником видавший виды белый седан без номеров. В этой северной глуши мало кто регистрировал свои транспортные средства по закону: поскольку полиции, которая следила бы за порядком, здесь не было – ближайший участок находился в Тернее, – никто не утруждал себя такой заботой. На шум мотора из радоновой воды вяло выполз тощий голый тип. Сергей остановил свой «Хайлюкс», и мы вышли поприветствовать незнакомца; по его неверной походке я сразу понял: он пьян.

– А это еще кто, черт подери? – невнятно спросил он, брызжа слюной.

Местные жители иногда ревностно охраняли свои владения, к тому же здесь все друг друга знали. Мы были чужаки, снобы с номерными знаками, не иначе.

– Орнитологи, – ответил Сергей, рассматривая мокрого, омытого радоном субъекта. – Знаете что-нибудь про рыбных филинов? Видели хотя бы одного или, может, слышали?

Мужчина смотрел на нас в растерянности: наш ответ и встречный вопрос, похоже, еще больше вывели его из равновесия. Он кинул взгляд на наш внедорожник и рассмотрел на номерном знаке код Дальнегорска. Если транспортное средство зарегистрировано, то по номеру легко определить, из какого оно района.

– Земляк! – крикнул он, признав в Сергее уроженца родного города, и вдруг, будто следуя какому-то неписаному правилу, что для объятий с чужими людьми дресс-код требует как минимум нижнего белья, поспешно влез в трусы, схватил Сергея за шею, притянул к себе, так что они встретились лбами, и заулыбался.

Незнакомец принялся разглагольствовать о детстве в Дальнегорске, о череде неудач и случайностей, которые привели к последующему бегству в Максимовку, где он работал лесорубом. Они с Сергеем обменялись новостями об общих знакомых. Спустя несколько минут он наконец перевел свой затуманенный взгляд на меня.

– А это что еще за тихоня? – поинтересовался у Сергея наш полуголый мокрый джентльмен, осматривая мой камуфляжный костюм, скрещенные на груди руки и бороду. На поясе у меня висел охотничий нож. – Это твой телохранитель?

Я давно уже понял, что при встрече с незнакомцами, особенно пьяными, лучше всего сохранять молчание, поскольку самой распространенной реакцией на встречу с иностранцем было требование выпить вместе водки, чтобы облегчить длительное изучение культурных различий. Я уже попадал в подобные ситуации и старался избегать их. Сергей тоже знал о такой опасности, поэтому он просто ответил, что я не его охранник, и вернулся к разговору о Дальнегорске, о том, кто и куда переехал, кто и отчего умер. Наконец его собеседник натянул на себя штаны и рубашку, передал через Сергея приветы многочисленным знакомым в Дальнегорске, сел в машину и укатил.

Мы направились к реке Сайон. У Сергея было неплохое местечко на примете: обычно он ставил палатку на широком галечном берегу у крутого изгиба реки, рядом с глубоким бочагом, где хорошо ловилась рыба. Примерно в полукилометре оттуда находилось гнездовое дерево – самая первая его находка, сделанная еще в конце 1990-х годов. Время слушать дуэты пока не настало, поэтому мы отправились на поиски гнезда. Широкая долина реки Сайон отличалась от территорий рыбных филинов, которые мне уже довелось посетить: открытое, сырое пространство, не лес, а скорее болото, в самом центре которого преобладали лиственницы и кочки травы, а вдоль узкой ленты водного потока сгрудились лиственные деревья. Жиденькие рощицы служили плохим укрытием для отдыхавших рыбных филинов – здесь их, скорее всего, нещадно донимали вороны. Я узнал от Сергея, что во времена Второй мировой войны на реке Сайон был лагерь для политзаключенных. В зарослях осоки до сих пор иногда находили человеческие кости.

Вскоре мы вышли к гнездовому дереву, оно стояло всего в нескольких метрах от берега реки. Мы обнаружили, что само гнездо пустует, и, похоже, достаточно давно. Открытое дупло, которым заканчивался ствол чозении, располагалось на удивление низко, метрах в четырех от земли, и, поскольку края его истлели, от углубления теперь осталась только платформа. Жившая здесь пара, вероятно, сменила его на что-нибудь получше. Когда мы вернулись к машине, Сергей сказал, что, по его мнению, я вполне готов к самостоятельным поискам гнезда. За те два месяца, что мы проработали с ним бок о бок, мы все делали сообща. И теперь он считал, что мне будет полезно обследовать лес самостоятельно, без его профессиональной поддержки. Я с радостью согласился на это испытание. Мы разбили стоянку у слияния двух рек, Сайона и Сеселевки, и я решил, что проведу день на первой из них. Я взял с собой кое-что из еды, чтобы подкрепиться в дороге, и наполнил термос горячей водой для заваривания чая. А Сергей решил посвятить этот день оценке обилия жертв рыбных филинов, иными словами, под видом работы он собирался порыбачить. Он пожелал мне удачи, после чего открыл багажник и принялся доставать из завалов удочку и рыболовный ящик.

Не успел он насадить наживку на крючок, как я вернулся.

– Нашел!

– Уже?! – Сергей был ошарашен и в то же время по-отечески горд за меня.

Я направился было на северо-запад долины, но, не пройдя и 100 метров от лагеря, наткнулся на огромный пень срубленного тополя Максимовича. Сам ствол, по-видимому, использовали при строительстве ближайшего моста, и, хотя нельзя было сказать ничего определенного о наличии в дереве дупла, по размеру и возрасту оно вполне подходило для гнезда рыбного филина. Встав на пень, я увидел еще один большой тополь, поднес к глазам бинокль и разглядел, что к краю полости, которой заканчивался сломанный наполовину ствол, прилип пух рыбного филина. При беглом осмотре я обнаружил неподалеку от дерева его погадки – других доказательств не требовалось. Я сохранил на навигаторе координаты места и вернулся в лагерь минут двадцать спустя после того, как покинул его.

Мы провели на реке Сайон две ночи, но рыбных филинов так и не услышали. Свежие перья на только что найденном гнездовом дереве и рядом с ним говорили о том, что птицы, очевидно, предпринимали попытку вывести потомство, но птенца нигде не было. 21 мая мы свернули стоянку и поехали к самому северному пункту нашей экспедиции – реке Максимовке. Мы не собирались задерживаться там надолго, просто хотели побывать у речушки Лосевки, притока реки Максимовки, где в 2001 году Сергей отыскал гнездовое дерево, а потом вернуться на юг. Но филины приготовили нам сюрприз.

От лагеря на реке Сайон дорога взбиралась на речную террасу и следовала по ней вдоль русла до самых верховий. Одетые сосной отвесные склоны подступали все ближе и ближе, и только когда мы въехали в пойму реки Максимовки, их натиск ослабел, и долина вновь стала расширяться. Впереди показался длинный однополосный деревянный мост, перекинутый высоко над рекой с одного обрывистого берега на другой. Сама же Максимовка растянулась более чем на 100 километров и брала начало в глубоком каменистом ущелье, заросшем топким хвойным лесом, где в изобилии водились лось, дикий кабан и кабарга. Почти на всем протяжении долина оставалась относительно узкой, расширяясь, как колокольчик, только у моста, за которым река дробилась на множество проток и текла еще 16 километров на восток, к Японскому морю.

Мы проехали по мосту и свернули на лесовозную дорогу, которая вилась по северному берегу Максимовки. То и дело встречались трелёвочные волоки – узкие ответвления для лесоуборочной техники, которые прорезали чащу с частотой бородок в опахале птичьего пера. Увиденное поразило Сергея. Когда он приезжал сюда в прошлый раз, в 2001 году, то застал только главную дорогу – с тех пор наступление на лес шло полным ходом.

Проехав еще около 20 километров, мы приблизились к Лосевке и принялись подыскивать место для стоянки. Мы нашли боковую дорогу, которая начиналась многообещающе, но через 50 метров обрывалась, исчезая в водах реки Максимовки, а потом целехонькая, но недосягаемая для нас появлялась на противоположном берегу. Из глубокого бурного потока шириной около 30 метров торчали обломки разрушенного моста, который, судя по всему, стоял здесь еще недавно. Этот тупик давал нам отличный доступ к воде, к тому же Сергей считал, что здесь мы совсем близко от нужного нам гнездового дерева, поэтому мы решили разбить лагерь прямо на берегу.

Поставив палатки и перекусив на скорую руку, мы отправились проведать гнездовое дерево жившей на Лосевке пары. Сергей уже лет пять не приезжал сюда, и ему хотелось поскорее посмотреть, не пустует ли гнездо. Мы пробирались сквозь лиственный лес, пострадавший от разрушительного действия большой воды: буйные травы прильнули к земле, влекомые течением, а на нижних ветвях деревьев, словно поблекшие рождественские гирлянды, безвольно свисала всякая труха. Мы очутились на обширной зеленой вырубке, где легко мог бы разместиться десяток футбольных полей.

В самом центре этого пространства, среди сочно-зеленых весенних трав, в кольце лиственного леса с его ясенями, тополями и осинами, приютились одинокий серый дом и ветхий сарай, наполовину окруженные уцелевшими остатками забора. Росший позади вишневый сад утопал в розовом цвету. Главное строение – рубленную в чашу бревенчатую избу под двускатной крышей – опутывала неравномерная паутина заплат и следов ремонта. Похоже, дом стоял здесь с незапамятных времен, и Сергей подтвердил мою догадку.

Это все, что осталось от деревни Улунга{76}, поселения староверов, ликвидированного советской властью в 1930-е годы. Было время, когда только к северу от Амгу насчитывалось по меньшей мере 35 поселений староверов – в наши дни в этом районе в пять раз меньше населенных пунктов. Староверы, которые переселились в Приморье, спасаясь от царского гнета, не собирались преклонять свои благочестивые колени перед таким бесом, как Иосиф Сталин с его планом коллективизации. В результате беспорядков некоторых староверов расстреляли, а сотни других арестовали, посадили в тюрьмы или депортировали.

К 1950-м годам на месте старообрядческих деревень остались только заброшенные вырубки наподобие этой. Со временем земля, политая кровью и удобренная золой сожженных изб, густо заросла травой. Уцелевший дом стал символом жестокого прошлого. Сергей сказал, что у старообрядцев здание использовали под школу, но, почему его не тронули, так и осталось загадкой. К 2006 году оно служило охотничьим домиком Зинковского, одноглазого охотника из Максимовки.

Мы обогнули этот участок и направились к месту впадения небольшой речушки Лосевки в Максимовку. Оно служило Сергею отправной точкой в поисках гнездового дерева. Шагая по лесу, мы без конца натыкались на трелёвочные волоки. Сеть лесовозных дорог озадачила Сергея, и в результате он сбился с пути. Наши поиски осложнялись еще и тем, что мы не знали точных координат гнездового дерева: когда Сергей приезжал сюда в прошлый раз, спутниковые технологии еще были недоступны в России. Он надеялся, что сможет вернуться к дереву, опираясь на собственную интуицию. Почти два часа, спотыкаясь и потея, мы бродили по непролазному лесу среди папоротников высотой по пояс под величественным, густым и темным пологом. В какой-то момент мы спугнули ястреба-перепелятника, щуплого хищника, который заметался в панике меж ветвей, долетел до безопасного коридора над рекой и исчез, мелькнув серебристым штрихом. Казалось, мы с Сергеем кружим на одном и том же пятачке, где нет ничего похожего на гнездовое дерево. А потом мы увидели пень.

– Yob tvoyu mat! – выругался Сергей, используя выражение, слишком вульгарное для перевода. – Срубили все-таки!

Мы стояли над необъятным пнем и вместе с папоротниками глядели на ровную поверхность спила, подобно толпе на месте происшествия, виновник которого скрылся. У местных лесозаготовителей в порядке вещей срубить огромное, гнилое, бесполезное в коммерческом плане дерево, вроде тополя или вяза, чтобы использовать его при строительстве моста. Соорудить мост, перекинув через реку пару-тройку таких исполинов, куда проще, чем укладывать десятки молодых деревьев, к тому же пустóты в вековых стволах обеспечивают естественный дренаж. Вероятнее всего, гнездовое дерево стало частью одного из десятков мостов, по которым мы проехали на пути сюда, возможно даже, того, что недавно был разрушен водой около нашего лагеря. В прибрежной зоне Приморья реки разливаются ежегодно, и их неукротимое течение регулярно сносит мосты, поэтому потребность в крупных деревьях никогда не исчезает. А поскольку большинство дорог и потенциальных гнездовых деревьев рыбных филинов находится вблизи рек, лесные гиганты становятся удобной мишенью для лесорубов, которые спешат побыстрее построить переправу. Из-за этого количество и без того редких гнездовых деревьев – а также потенциальных гнездовых деревьев – постоянно уменьшается, и филинам все труднее найти место, где можно вывести потомство. Подходящее для рыбного филина дерево растет несколько сотен лет; что же будет с этими птицами, когда все большие деревья исчезнут?

Мы так и не нашли гнезда и, понурые, вернулись в лагерь. Изначально мы планировали всего одну ночевку в этих краях, но теперь стало ясно: если мы хотим добыть сведения о рыбных филинах с Лосевки, придется начинать с нуля.

На следующий день поздним утром я сидел у себя в палатке и, нацепив на голову наушники, тренировался различать голоса местных птиц по аудиозаписи, которую сделал еще в магистратуре, когда писал диссертацию по певчим птицам. Вдруг на тканевый потолок легла тень. Я выключил магнитофон и понял, что это Сергей навис над палаткой и пытается докричаться до меня. Я расстегнул молнию и выглянул наружу.

– Джон, по-моему, мы влипли! Слышишь, как грохочет? – Он был взбудоражен, лицо раскраснелось от бега, с рыбацкого комбинезона стекала речная вода.

Он провел на Максимовке все утро, дотошно оценивая плотность популяции потенциальных жертв рыбных филинов. Я прислушался и разобрал ритмичный рокот тяжелой техники – прежде этот звук заглушали птичьи трели из наушников.

– Едем отсюда. Немедленно!

Он с неожиданной яростью свернул свою палатку, не сложив каркаса, оставив внутри спальный мешок и матрас, и запихал весь этот куль в кузов пикапа. Я оцепенел.

– Пошевеливайся же, ради бога! – рыкнул он. – Хочешь застрять здесь еще на месяц? Уж точно не меньше времени понадобится, чтобы выбраться отсюда. Нам сейчас путь перекроют!

Я понятия не имел, о чем идет речь, но столь несвойственная ему тревога заставила меня активизироваться. Мы в спешке побросали вещи в машину и спустя пять минут уже мчались прочь.

Последние полкилометра до поворота на Лосевку дорога шла прямо, и тут я понял, в чем причина переполоха. Впереди показался бульдозер, который сгребал на середину дороги чудовищную гору земли, тем самым преграждая нам путь. Сергей надавил на клаксон и заморгал фарами. Позже он рассказал мне, как рыбачил в свое удовольствие на реке, время от времени улавливая тарахтение дизельного двигателя. Поскольку он знал, что где-то неподалеку валят лес, то не придал этим звукам особого значения. Но потом он обратил внимание, что шум доносится откуда-то справа, от развилки дорог, и тут вспомнил про похвальную и редкую привычку лесозаготовительного предприятия блокировать неиспользуемые лесовозные дороги, преграждая путь браконьерам, которые иначе станут приезжать по ночам и охотиться на дикого кабана, оленя и даже тигра. Как только он догадался, что происходит, он опрометью бросился к нашей стоянке.

Бульдозерист прекратил работу и в изумлении уставился на нас, чуть было не выронив сигарету изо рта, а из стоявшей неподалеку белой тойоты «ленд крузер» вышло три человека с такими же выражениями на лицах.

– А вы какого рожна тут делаете? – спросил тот, что постарше, – невысокий человек лет шестидесяти с седыми волосами.

Потом он увидел Сергея и воскликнул:

– Так это ж орнитологи! Давно не виделись! Ну, как там ваши филины?

Перед нами стоял Александр Шуликин, генеральный директор местного лесозаготовительного предприятия. Сергей познакомился с ним в 2001 году во время предыдущей поездки на Максимовку. Шуликин блокировал доступ к дорогам, потому что и он, и его сын Николай сами частенько охотились неподалеку, и поддерживать высокую численность оленей и кабанов было в их интересах. Бульдозер еще только начинал строить преграду, поэтому без труда расчистил для нас участок дороги, и мы переехали за невысокий барьер, а потом стояли и смотрели, как машина делает свое дело. Бульдозер проскреб в дорожном грунте две глубокие перпендикулярные раны, каждая в три метра шириной и в метр глубиной, и вывалил извлеченные из их недр груды почвы и камней в промежутке между ними.

– У нас с собой даже лопаты нет, – сказал Сергей, откинувшись на спинку кресла и жадно затягиваясь дымом, пока мы наблюдали за работой бульдозера. – Неделю потом откапывали бы себе дорогу.

Я заметил, что с тех пор Сергей всегда возил с собой лопату, а иногда и не одну. Когда процесс был завершен, перед нами выросла огромная гора земли высотой около семи метров – ни одно транспортное средство не смогло бы преодолеть такую преграду. Задержись мы хотя бы на час, и уже ничего не смогли бы сделать: бульдозер уехал бы, а мы оказались бы в ловушке.

Несмотря на то что мы чуть не опоздали, я был впечатлен: блокировка дорог, вне всякого сомнения, служила надежной защитой от браконьеров. Любой желающий незаконно поохотиться в этих краях остановится перед такой преградой и будет вынужден отправиться в более доступные места. Земля за ее пределами, по существу, становилась заповедником дикой природы. Теоретически каждое лесозаготовительное предприятие в России по закону обязано закрывать дорогу после окончания вырубки леса на территории, но из-за противоречий в Лесном кодексе Российской Федерации мало кто это делает.

В одночасье оставшись без крова над головой, но не закончив при этом обследовать Лосевку, мы поехали вдоль реки по лесовозной дороге и отыскали на берегу ровный, свободный от деревьев участок для стоянки. Я пошел набрать воды, чтобы вскипятить чайник, а Сергей принялся готовить обед. Первым делом он достал из кузова так называемый холодильник – голубой ящик объемом 45 литров, обклеенный изнутри фольгой, в чьи магические свойства он свято верил. Ранней весной этот контейнер справлялся со своей задачей восхитительно, но теперь, с приходом теплой, почти летней погоды и сопутствующей ей влажности, он уже не мог препятствовать образованию плесени на скоропортящихся продуктах, которые мы в нем хранили. И тем не менее Сергей не сомневался, что сверхъестественные свойства этого ящика позволят нам подолгу хранить мясо и сыр без заморозки.

Оказалось, что мы поставили палатки неподалеку от вахтового поселка лесорубов, и сторож, которого я узнал по нашей более ранней встрече с Шуликиным, заглянул к нам на обратном пути после блокировки дороги. Это был грузный человек по имени Паша, шатен с карими глазами, глядевшими на нас из-под козырька некоего подобия рабочей кепки. Он шел осторожно: за 60 лет жизни его ноги порядком устали носить немалый вес. Мы пригласили его к себе пообедать и выпить чаю. Паша был крайне уравновешенным, пожалуй даже чересчур, и напоминал мне апатичного медведя, едва пробудившегося после спячки. Он рассказал нам, как много лет назад ездил в Терней. Он летал туда на вертолете, чтобы пройти медицинское обследование по поводу хронического заболевания, и, пока находился там, пьяный доктор убедил его удалить аппендикс.

– Только он вышел из палаты, как медсестры зашикали, мол, я с ума сошел и мне нужно встать и убраться прочь, пока он меня не прикончил, но как сбежишь, когда ты уже там? Так что он сделал свое дело, а у меня осталось вот это, – Паша задрал фланелевую рубашку и показал мне чудовищный шрам, оставшийся от операции. – Одной заботой меньше.

Сергей тем временем изучал наш провиант. Он достал из холодильника длинную палку колбасы и принялся обнюхивать ее, зажав между двумя пальцами и сморщив нос. Паша скептически наблюдал за происходящим. После того как Сергей счел колбасу вполне пригодной для употребления человеком и ополоснул ее теплой водой, чтобы смыть плесень, Паша выразил свое мнение.

– Не уверен, что ее еще можно есть, – запротестовал человек, позволивший пьяному врачу удалить себе аппендикс без медицинских показаний. – Похоже, она испортилась.

Сергей отмел его сомнения.

– Все в порядке, – сказал он. – У нас же холодильник, – и он показал на открытое нараспашку голубое чудо, чье серебристое нутро мерцало в лучах жаркого послеполуденного солнца.

Весь вечер и следующее утро мы бродили по дремучему подлеску в пойме Лосевки. Я то и дело поглядывал на Сергея: не испытывает ли он дискомфорта после того, как съел колбасу, от которой я отказался, но ничего особенного не заметил. Вечером я слышал одинокого рыбного филина, который кричал ниже по течению, у берегов Максимовки, а утром неподалеку от устья Лосевки Сергей вспугнул с дерева еще одного из них. Поэтому на следующий день мы решили свернуть стоянку на Лосевке и переместиться ближе к Максимовке, чтобы сосредоточить усилия на этом участке.

Мы отыскали небольшую прогалину для палаток прямо на берегу, примерно в двух километрах ниже по течению от нашей предыдущей стоянки у разрушенного моста. Следы старых кострищ подсказывали мне, что рыбаки из Максимовки, вероятно, частенько наведывались сюда.

Мы расположились поужинать у палаток, прежде чем отправиться на поиски рыбных филинов, когда совершенно неожиданно на противоположном берегу реки раздался дуэт. Для нас это стало счастливым открытием. Обычно после смерти одной из птиц вторая остается на участке и старается привлечь криками нового партнера, поэтому когда мы обнаружили одинокого филина, то забеспокоились, что другой, скорее всего, погиб. Но, к счастью, они оба были живы и здоровы. Мы не могли преодолеть вброд глубокий, бурный поток, поэтому нечего было и рассчитывать подобраться поближе. Мы сидели и с удовольствием слушали. Вдруг Сергей поднял палец и повернул голову, так что теперь его правое ухо было обращено куда-то к низовьям реки.

– Ты заметил? – прошептал он.

Я ответил, что не слышу ничего, кроме шума реки и уханья филинов на другом берегу.

– Не то. Ниже по течению. Еще один дуэт!

Сергей вскочил на ноги и через мгновенье уже сидел за рулем. Максимовка преграждала нам путь к птицам на противоположном берегу, зато у нас появилась возможность найти филинов ниже по течению.

Фонтаны грязи взметнулись из-под колес, когда мы рванули обратно к лесовозной дороге, а там их сменили клубы пыли и гравий. Через 400 метров Сергей заглушил мотор. Я все еще сомневался в том, действительно ли он слышал крики птиц, но он заверил меня, что на некотором расстоянии от реки и ближе к источнику звука я смогу убедиться сам.

Он оказался прав. Как только смолк дуэт филинов с Лосевки, издалека им ответила еще одна пара птиц. Две пары одновременно! Филины находились у самых рубежей своих территорий и вели перекличку, словно пограничные службы враждующих государств, предостерегая друг друга от вторжения. Сергей завел машину, мы поехали дальше и остановились через полкилометра в том месте, где дорога взбиралась на невысокий холм. Мы подождали, но не услышали ничего, кроме слабых отголосков дуэта с речки. Потом подождали еще немного, но так ничего и не услышали. В нетерпении Сергей разыграл свой главный козырь – крик молодого рыбного филина. Деревья ожили. Птицы сидели в густых кронах у нас над головами. Подобно паре, которую мы встревожили на Текундже в начале нашей поездки, они были вне себя от ярости и метались от дерева к дереву. Их и так уже порядком вывела из себя дуэльная перекличка с соседями, а тут еще какой-то приблудный филин прокрался в их владения. Возмутительное вторжение.

Мы оставались там до самых сумерек, наблюдая, как эти пернатые чудища трепещут над нами, а после отправились обратно вполне довольные тем, что дело приняло такой неожиданный оборот.

Наутро мы вернулись туда, где потревожили филинов накануне вечером, и провели несколько часов у реки в поисках гнезда, но так ничего и не обнаружили. Днем мы накачали надувную лодку Сергея и, преодолев бурный поток, высадились на другом берегу Максимовки, напротив того места, где когда-то стояла деревня Улунга, – как раз там, откуда вчера кричали филины. Судя по карте, остров, с которого доносилось их уханье, имел продолговатую форму и тянулся с запада на восток; с северной и восточной сторон его ограничивало главное русло Максимовки, а с южной и западной – второстепенная протока. Остров был примерно полтора километра длиной и полкилометра шириной. Мы проверили работу раций и разошлись в разные стороны. Сергею предстояло обойти северную половину острова, а к сумеркам устроиться на его западном берегу и ждать, когда закричат филины.

Мне досталась восточная часть острова. Я пошел напрямик через пойму, которая сохранилась в первозданном виде и поражала своей красотой. Стволы тополей, вязов и сосен взмывали ввысь, сливаясь в просторный полог, а их основания прятались в зелени подлеска, среди журчащих ручьев и запруд, где обитали стайки симы, кунджи и ленка. Повсюду видны были признаки присутствия парнокопытных, в особенности диких кабанов. Мне на глаза попадались их помет и следы, а порой и длинные ломкие щетинки, налипшие на смолистых стволах. Я видел косулю, соболя и останки длиннохвостой неясыти, которая, вероятно, стала жертвой хохлатого орла, обитателя гор, чье перо лежало тут же{77}, словно визитная карточка смерти. Горный хохлатый орел – огромная хищная птица, которая проникла в Приморье из Японии еще в 1980-х годах и постепенно обосновалась здесь. Я пошел берегом ручейка к южному краю долины, где, как и ожидал, наткнулся на струящуюся вдоль крутого склона протоку. Начинало смеркаться, поэтому я нашел укромный уголок как раз там, где ручеек впадал в протоку, поудобнее устроился на бревне и стал ждать. В весеннем лесу стоял чудесный вечер: я сидел, вдыхая прохладный, ароматный воздух, и слушал доносившиеся сверху крики большого козодоя, издающего такой звук, будто кто-то энергично рубит огурец. Я почувствовал некое движение в мою сторону вдоль протоки: послышался приглушенный звук шагов и хруст гравия под чьими-то шагами. Я знал, что это не Сергей – он, должно быть, уже устроился где-нибудь на западном склоне, приготовившись, как и я, слушать. Однако долго теряться в догадках мне не пришлось: уже через мгновенье в поле моего зрения оказалась черная громада кабана, на фоне темной шкуры отчетливо выделялись его белые загнутые клыки. Я смотрел затаив дыханье. Он медленно брел по воде – в какой-то момент нас разделяло всего метров двадцать – и наконец скрылся из виду. Я выдохнул. Обычно дикие кабаны не проявляют агрессии{78}, но, если их спровоцировать, могут быть довольно опасны. Случалось, крупные секачи, вроде того, которого я только что встретил, наносили тиграм смертельные раны своими клыками. Когда по ним стреляют, они чаще бросаются в атаку, чем спасаются бегством, порой убивая охотника раньше, чем тот успеет перезарядить ружье. Особенно жуткий случай рассказал мне Джон Гудрич: кабан сначала убил стрелявшего в него охотника, а потом съел его ноги.

Едва я вновь погрузился в дремотное ожидание, как затрещала рация и я вздрогнул. Это кричал Сергей:

– Держись! Они бегут к тебе!

– Повтори, пожалуйста, – в замешательстве попросил я.

– Ищи какое-нибудь укрытие, брат! На тебя надвигается настоящее цунами! – проревел он, и я понял по его голосу, что он смеется.

Немного погодя я услышал, как лес накрыло волной шума: сквозь шелест листьев и хруст веток доносились визги. Я вскочил и юркнул за ствол дерева, спасаясь от урагана диких кабанов, который начисто смел всю растительность, пересек ручей и умчался прочь, – добрую его половину составляли поросята. Позже Сергей рассказал мне, что метрах в десяти от него проходило стадо из десятка кабанов и он не смог справиться с искушением зарычать на них, как медведь. По чистой случайности запаниковавшие животные бросились бежать как раз в том направлении, где, по расчетам Сергея, находился мой наблюдательный пункт.

Как только кабаны скрылись, я вернулся на место. Первые полчаса после наступления темноты было тихо, а потом сквозь треск помех вновь удалось разобрать шепот Сергея:

– Джон. У меня тут кое-что есть. Приходи как можно скорее.

Я включил налобный фонарь и прошагал около 300 метров напролом через заросли, следуя берегом притока, который должен был привести меня к Сергею. Приблизившись, я определил его местоположение по свету фонарика на холме, а когда из темноты показалось его лицо, то увидел, что он в растерянности.

– Я слышал свист рыбного филина, – сказал он, – поэтому был уверен, что рядом гнездовое дерево. Тогда и связался с тобой. Потом подкрался поближе и увидел силуэт взрослого филина, вон там, – показал он наверх. – Он прилетел сюда с другого берега реки и улетел туда же, когда я пошевелился. Но здесь ничего нет. Ничего похожего по размеру на гнездовое дерево. Я думал, они так свистят только рядом с гнездом.

Обратно в лагерь мы плыли в темноте.

На следующий день мы вернулись на остров и потратили несколько часов на поиски гнездового дерева, но все без толку. Рыбные филины явно наведывались сюда, но скорее ради охоты, чем для выведения потомства. Нам предстояло пересмотреть функции отдельных звуков, поскольку наши прежние предположения не подтвердились – раньше мы думали, что посвист рыбного филина связан исключительно с местом его гнездования, но это оказалось не так. Со временем мы выяснили, что рыбные филины издают такой звук, когда просят пищу, независимо от того, близко ли гнездо. Оглядываясь назад, я понимаю, что Сергей видел и слышал птенца второго года жизни, который достаточно велик, чтобы спутать его со взрослым филином, но при этом пока не может самостоятельно обеспечить себя добычей. Он звал своих родителей.

Ночью пошел дождь, да и время уже поджимало: через несколько недель я улетал обратно в Соединенные Штаты, а у Сергея накопились домашние дела, которые требовали его присутствия. Мы выяснили, что пара с Лосевки не выводила в тот год потомства, а без действующего гнезда, которое ограничило бы их перемещения, у нас почти не оставалось шансов найти их. Мы убедились, что они на месте, что с ними все в порядке, и на тот момент этого было достаточно. Мы добавили филинов с Лосевки и вторую, обнаруженную неподалеку от них, пару птиц в список потенциальных кандидатов на участие в предстоящем исследовании и решили, что пришло время возвращаться в Амгу. Нам оставалось сделать еще одну остановку в этих северных краях, на реке Щербатовке, а после отправиться в Терней и дальше – туда, где существуют такие блага цивилизации, как правопорядок и дорожные знаки. Полевой сезон близился к завершению.

В Амгу мы добрались без происшествий, внедорожник, весь в грязных потеках, мчался по заполненным водой колдобинам неровной грунтовой дороги, размытой ночным ливнем. Мы проверили уровень воды в Амгу и убедились, что за неделю нашего отсутствия он опустился до приемлемых показателей, поэтому Сергей рассчитывал без труда пересечь реку на своем «Хайлюксе». Остановившись на берегу, мы смотрели, как обмелевший поток безмятежно струится по гладкому каменистому дну, и обсуждали дальнейший план действий. Было решено провести несколько дней за рекой и обследовать территорию пары филинов с Щербатовки. Так совпало, что эти птицы обитали неподалеку от одного из охотничьих домиков Вовы Волкова. Мы знали, что он с удовольствием составит нам компанию, поэтому прежде, чем переправиться через реку, отправились за ним на другой конец поселка.

Мы с Сергеем прошли на кухню через темные сени и увидели причудливую картину, которая заставила меня на секунду забыть о цели нашего визита. Почти всю поверхность кухонного стола скрывала гора рубленой рыбы, которая мало-помалу уменьшалась стараниями пухлой Аллы: она отщипывала маленькие порции бледного фарша и заворачивала их в кусочки теста. Это были рыбные пельмени, напоминающие дамплинги или равиоли, которые она собиралась сварить. Я был сражен огромным количеством фарша и спросил ее, где она раздобыла столько рыбы.

– Утром Вова поймал тайменя на побережье, недалеко от устья Амгу, – вяло откликнулась она усталым голосом и вытерла испачканные мукой руки о фартук.

Это произвело на меня впечатление.

– Сколько же их он наловил? – поинтересовался я.

Она бросила на меня унылый взгляд.

– Тайменя, – повторила она, подчеркивая окончание слова, чтобы я понял, что она использует единственное число. – Одну рыбину.

Я с недоумением посмотрел на возвышавшуюся передо мной гору фарша. Мне с трудом верилось, что все это получилось из чего-то одного, тем более одной рыбы. Алла почувствовала мои сомнения, нагнулась и достала из стоявшего на полу полиэтиленового пакета самую большую рыбную голову, которую мне доводилось видеть. Она держала ее на весу и повторила еще раз: «Одна рыба».

Сахалинский таймень{79}, который входит в число крупнейших представителей семейства лососевых, порой достигает двух метров в длину и может весить до пятидесяти килограммов. Кроме того, этот вид находится под угрозой исчезновения, и в первую очередь из-за чрезмерного вылова. Защитный статус этой рыбе присвоили всего за несколько месяцев до того, как Вова втащил одну из них к себе в лодку. А в 2010 году в соседнем Хабаровском крае на реке Коппи, что течет к северу от реки Самарги, основали природный заповедник{80}, в том числе и для того, чтобы защитить места нереста тайменя.

Мы застали Вову дома, и он охотно присоединился к нашему путешествию, за считаные минуты собрав рюкзак со всем необходимым. Алла вручила ему несколько стеклянных банок только что сваренных рыбных пельменей, которые в последующие дни станут основой нашего рациона. В то время я еще не знал, что сахалинский таймень находится на грани вымирания, иначе не стал бы его есть. Ведь это все равно, что пообедать рыбным филином или амурским тигром. Вряд ли и Вова знал, что этот вид находится под защитой: он был порядочным охотником, а иногда требовалось немало времени, чтобы новость о присвоении охранного статуса просочились с одного конца огромной страны на другой.

Отец Вовы, пожилой человек по имени Валерий, до пенсии служивший в местном пограничном гарнизоне, тоже был на кухне. Он тихо сидел на маленькой табуретке возле дровяной печи, составляя Алле компанию, пока та готовила. Надевая ботинки и все еще думая о таймене, я невзначай спросил у старика, ходит ли он с Вовой на рыбалку в море. Он громко рассмеялся в ответ, шлепнул себя ладонью по колену и рявкнул:

– Ну уж нет, с меня хватит!

Прежде, чем я успел уточнить причину, Сергей с Вовой вытолкали меня за дверь.

Когда мы подъехали к переправе через Амгу, Вова объяснил, что мост, который обычно стоит здесь, еще месяц назад был на месте, но паводок смыл его в Японское море, будто грязь во время весенней уборки. Лесозаготовительная компания начала подготовку к вырубке леса в районе Щербатовки, мелководной речушки с разветвленным руслом, которая впадала в Амгу чуть ниже переправы, поэтому Вова не сомневался, что новый мост возведут в кратчайшие сроки. А пока нам предстояло переехать реку вброд.

За рекой начинался хороший участок дороги на Щербатовку. Сергей сообщил, что раньше здесь заканчивалась дорога из Тернея; по ней ездили только зимой, когда устья рек и болота замерзали, и до 1990-х годов она оставалась единственным способом попасть в Амгу по суше. Теперь же, когда до поселка можно было круглый год добраться по районным дорогам, как это сделали мы, прибрежная тропа утратила свое значение и использовалась исключительно лесорубами, браконьерами и Вовой, который ходил по ней к своей охотничьей избушке.

За развилкой дороги мы пересекли небольшой мост и остановились перед сторожкой. Это была традиционная для России охотничья избушка: на заросшей травой полянке под высокой елью пристроился приземистый домишко в восемь бревен высотой, рубленный в лапу, с двускатной крышей и открытым снизу пространством для хранения вещей. Мы вышли и принялись разгружать машину. Сергей наконец-то признал, что голубой холодильник стал бесполезен, и поэтому свежие запасы мяса и сыра, а вместе с ними и несколько банок пива, которое мы купили в поселке, отнес к воде. Там он сложил все в алюминиевую кастрюлю, поместил ее на мелководье и заякорил увесистым камнем, чтобы наш провиант не уплыл. А мы с Вовой переносили в сторожку спальные принадлежности, каждый раз наклоняясь, чтобы не удариться о низкую притолоку, которая начиналась на уровне плеч.

Как это часто бывает, стены лесной избушки щетинились гвоздями, на которых висели мешки с рисом, солью и прочими съестными припасами – такая предосторожность позволяла держать непортящиеся продукты на безопасном расстоянии от грызунов, чувствовавших себя здесь как дома. Низкий потолок почернел от копоти. Когда Сергей вернулся, Вова выставил на стол одну из банок с пельменями, снял крышку и вручил каждому из нас по вилке. Обед был подан.

Как только мы выехали из поселка, начался дождь: сперва заморосил, но вскоре полил как из ведра. После обеда я натянул непромокаемые штаны и куртку, и мы отправились осматривать гнездовое дерево рыбных филинов: нам предстояло пройти по долине около километра, а затем свернуть к реке. Лес вокруг был по большей части хвойный. Спустя полчаса я почувствовал, что промок до колен: за два месяца блужданий по зарослям элеутерококка, распространенного в этих лесах жутко колючего кустарника, в штанины не раз вонзались его острые крючковатые шипы, и дорогая водонепроницаемая экипировка стала похожа на решето. Я бросил взгляд на русских: они вымокли до нитки, их камуфляж из хлопка с полиэстером потемнел от влаги и прилип к телу. Разница между ними и мной была в том, что Сергей с Вовой не имели иллюзий по поводу защитных свойств своей одежды. По правде говоря, русские коллеги частенько посмеивались над новейшей и лучшей амуницией, которую я привозил с собой, – каждый раз недавно купленной взамен испорченной приморскими лесами в предыдущем году. Все эти вещи скорее годились для широких, ухоженных дорожек национальных парков Северной Америки, но здесь их век, как правило, был недолог.

Сергей предостерегающе поднял руку, показывая, что гнездовое дерево уже близко и надо идти тихо, а потом в просвете елей показался колосс. Это был тополь с дуплом, расположенным, что самое поразительное, в 17 метрах от земли, – мне еще не доводилось видеть таких высоких гнезд. Сергей уже несколько лет не приезжал сюда, поэтому мы могли только гадать, используется ли гнездо. Залезть на дерево и проверить, как это обычно делал Сергей, было не так уж просто, поскольку нижние ветви росли на высоте десяти метров. Иногда Сергей надевал для этого монтерские лазы{81}, острые шипы, с помощью которых древолазы и монтеры взбираются по деревьям и телеграфным столбам, но сейчас от них не было никакой пользы. Трухлявый ствол тополя крошился и не давал ногам надежной опоры.

Мы отошли от гнезда метров на пятьдесят и стали ждать под дождем наступления сумерек в надежде, что где-нибудь неподалеку раздастся дуэт филинов или птенец запищит в дупле. Но, кроме доносившегося отовсюду перестука капель в листве деревьев, так ничего и не услышали. Птицы редко кричат в непогоду, и, даже если они и подали бы голос, мы вряд ли услышали бы их из-за лесного шума. Мы вернулись в сторожку, поужинали рыбными пельменями и легли спать. Сергей и Вова с горем пополам поместились на одном топчане, а я занял второй.

Утро выдалось дождливым, за завтраком мы обсудили планы на день, запивая холодные рыбные пельмени горячим растворимым кофе. Мы уже знали, где находится гнездовое дерево, и теперь нам хотелось выяснить, где охотится живущая на этом участке пара. Мы попросили Вову отвезти нас с Сергеем вглубь долины и высадить примерно в пяти километрах от сторожки. Я собирался переправиться через реку, обследовать территорию на другом берегу и спуститься вниз по течению, пока не окажусь примерно напротив Вовиной сторожки, координаты которой я сохранил на навигаторе. После этого останется только пройти напрямик через речную долину. Сергей намеревался проследовать вдоль главного русла и сделать то же самое. Вова же решил дойти пешком до своего второго домика, который стоял в самой глуши, куда не вела ни одна дорога, и кое-что там починить.

Прибыв на место, я спустился с крутого склона к мелкой речушке и перешел вброд на другую сторону долины. Вода в главном русле Щербатовки едва доходила мне до пояса, и мне не понадобилось много времени, чтобы найти участок, который я мог пересечь в высоких болотных сапогах. Меня не слишком волновало, что речная вода просочится в ботинки – и без того было ясно, что под таким дождем вымокну насквозь. Очутившись по другую сторону реки, я пошел берегом топкого ручья, который петлял по густому подлеску среди поваленных деревьев. Я приободрился: благодаря проточной воде и стайкам относительно некрупной рыбы ручей как нельзя лучше подходил рыбным филинам для охоты.

Я шел берегом реки и искал глазами перья на деревьях и погадки на земле. Большие участки лиственного леса удивительным образом перемежались с густыми хвойными зарослями. Я миновал очередное густолесье и вдруг заметил клочки шерсти, затем кости и наконец череп. Это все, что осталось от косули: какие-то куски лежали на дне ручья, но бóльшая часть была разбросана на берегу, у склона речной долины. Я приблизился и увидел повсюду белые пятна птичьего помета; сперва я подумал, что их оставил орлан-белохвост, хищная птица, которая, насколько мне известно, здесь, на севере Приморья, чаще других питается падалью. Зимой в эти края прилетают еще и белоплечие орланы, но они встречаются намного реже. Когда я посмотрел наверх, чтобы понять, как орлану удалось проникнуть сюда сквозь густые кроны деревьев, то с изумлением обнаружил замшелый вертикальный сучок, облепленный пухом рыбного филина. Прямо под ним лежали останки косули. Как следует приглядевшись, я увидел на земле среди костей перья рыбного филина. Я не питал иллюзий{82}, что рыбный филин сам убил косулю – это было бы практически невозможно, – но птица явно воспользовалась ситуацией, когда внизу припарковалась передвижная закусочная с олениной. Я сделал несколько снимков, собрал погадки и сохранил координаты места на навигаторе, а потом продолжил путь, подгоняемый усилившимся дождем.

До сторожки я только добрался, когда почти стемнело. Я весь вымок и обрадовался тому, что Вова уже на месте; от домика веяло теплом, дверь была приоткрыта и выпускала наружу излишки печного жара. На плоском камне рядом с печуркой стоял закопченный чайник с горячей водой. Вове похвастать было нечем, разве что видел дикого кабана. Сергей еще не вернулся, зато ужин стоял на столе: три вилки, последняя банка рыбных пельменей и майонез. Я развесил свою одежду сушиться на гвоздях рядом с Вовиной, и мы стали ждать. Вова зажигал на столе свечу, когда вошел Сергей, с него капала вода. Он обеспокоенно сообщил, что уровень воды в Щербатовке заметно вырос и хранившиеся в кастрюле запасы мяса, сыра и пива унесло течением. Мы прикончили последнюю банку рыбных пельменей. Поедание тайменя напомнило мне странную реакцию Вовиного отца, Валерия, на мой вопрос о морской рыбалке. Я спросил Вову об этом.

– О, это нарочно не придумаешь, – начал Вова, потом откинулся назад и поднял глаза к потолку, как это обычно делают, когда стараются припомнить какую-то давнюю, но важную историю.

Натопленную сторожку слабо освещал мягкий огонек единственной свечи. Дождь мерно барабанил по крыше, изредка взрываясь настоящими залпами, когда соседняя ель, качнувшись под порывом ветра, сбрасывала накопившуюся в ветвях влагу. В сторожке капельки воды с шипением падали на раскаленную печурку с нашей сохнущей одежды. Сергей улыбнулся и растянулся на топчане. Очевидно, он уже знал эту историю, но был не прочь послушать еще раз.

Как-то раз в начале 1970-х годов Валерий на своей лодке повез друга в Максимовку – добраться до нее на машине даже в наши дни непросто, а по побережью от Амгу это всего 30 километров, что для моторки не расстояние. На обратном пути, когда на горизонте уже показался родной поселок, у Валерия заглох мотор. Он попробовал завести его снова, но ничего не вышло; течением его относило все дальше и дальше от берега. В панике он схватил единственное весло и начал грести в сторону суши, но течение было слишком сильным. Бедняга беспомощно наблюдал, как земля скрывается из виду, а сам он постепенно удаляется в зыбкий, безмолвный кошмар открытого моря. У него оставалась еще кое-какая еда, ружье, несколько патронов и немного пресной воды. Однако уже на второй день съестные запасы закончились. Он несколько раз пытался подстрелить пролетавших мимо чаек, расходуя последние патроны, и наконец сбил одну из птиц, но из-за скорости течения не смог выловить ее из воды. На третий день плавания по открытому морю Валерий увидел корабль. Он стал кричать изо всех сил и махать веслом. Экипаж заметил его, и судно сменило курс – он подумал было, что спасен. Когда огромный корабль поравнялся с ним, русский моряк с ухмылкой глянул за борт на загорелого сумасшедшего, который покачивался посреди Японского моря в видавшей виды лодчонке, и спросил:

– А ты, черт возьми, что здесь делаешь?

– Меня унесло в открытое море течением, – прохрипел отец Вовы, у которого от обезвоживания пересохло в горле.

– Вот пусть течение и несет тебя назад, – парировал моряк с хохотом, после чего экипаж судна продолжил путь, наверняка понимая, что обрекает обомлевшего страдальца на смерть.

На четвертый день Валерий проснулся у причала в Амгу, а с берега его звала жена. Через мгновенье он обнаружил, что наполовину свесился за борт лодки, по-прежнему посреди океана, и под действием галлюцинации едва не утонул. Он часами боролся с безумием. Через пять дней после того, как Валерия унесло течением, российское судно подобрало его в проливе Лаперуза{83}.

– В проливе Лаперуза?! – я чуть не подпрыгнул на табурете. Этот пролив находится примерно в 350 километрах к востоку от Амгу.

Не обращая внимания на мой удивленный возглас, Вова продолжал рассказ. Корабль отвез Валерия в Находку, портовый город на юге Приморья рядом с Владивостоком, где его спасители узнали по описанию судно, которое бросило его в беде. Вова не знал, какое наказание ждало команду за то, что они оставили советского гражданина в открытом море, но оно точно было суровым. Уже на берегу представители власти с сочувствием выслушали его рассказ, а потом вежливо попросили предъявить паспорт, чтобы подтвердить личность.

– Паспорт? – переспросил Валерий, не веря своим ушам. – Я вез приятеля в Максимовку. Зачем мне мог понадобиться паспорт?

– Дело в том, что вы в Находке, – возразили ему в ответ, – и просите отпустить вас в Амгу, где расположен секретный гарнизон пограничной службы. Вам, безусловно, необходимо подтвердить свою личность.

Учитывая, какая в те дни была связь, прошло еще почти две недели, прежде чем Валерию удалось получить разрешение и он смог отправиться домой. К тому времени с момента его исчезновения прошел почти месяц. Семья успела справить по нему поминки, оплакать утрату и свыкнуться с его отсутствием. Когда Валерий вернулся на работу в пограничный гарнизон, ему сказали, что для них было бы лучше, если бы он действительно исчез, потому что его металлическая лодка, которая целых пять дней дрейфовала в Японском море никем не замеченной, выдала их непрофессионализм. Ведь, по существу, в их задачи входило обнаруживать и перехватывать в море незарегистрированные суда, возможно шпионские. Главное управление во Владивостоке устроило им разгром за постыдный провал.

Вова замолчал и вздохнул, а потом подвел итог всей истории:

– Отец вышел из дома, чтобы прокатиться вдоль побережья, и провел месяц в аду. Вот почему он больше не ходит в море.

Всю ночь лило как из ведра. Сергей вернулся с утренней пробежки до туалета, стряхнул с куртки капли дождя и объявил, что у нас есть все шансы застрять здесь надолго. К утру уровень воды в реке резко поднялся, и перекинутый через речушку рядом со сторожкой мост, по которому мы приехали сюда два дня назад, снесло. Он закурил и встал у двери, чтобы дым шел наружу.

– Скорее всего, мы упустили возможность выбраться отсюда. Но, думаю, попробовать все равно стоит. Иначе нам придется ждать, пока вода в реке спадет, а это может занять неделю, – он помолчал. – Ехать нужно сейчас.

Я уже знал, что, когда Сергей говорит: «Ехать нужно сейчас», – так оно и есть. Мы погрузили вещи в машину и пустились в обратный путь. Река разлилась настолько, что вышла из берегов и примерно с километр текла по дороге, прежде чем снова вернуться в свое русло. У нас на пути смыло три моста: с двумя переправами мы справились легко, но на одной нам всем троим пришлось зайти в воду по пояс, чтобы тащить и толкать застрявшее бревно, из-за чего вода поднялась выше того уровня, который мог преодолеть наш внедорожник.

Когда после всех перипетий мы наконец добрались до переправы через Амгу, я ничуть не удивился, что за прошедшие несколько дней она изменилась до неузнаваемости. Если несколько дней назад наш «Хайлюкс» без труда пересек прозрачную мелкую речку, то теперь мимо нас стремительно несся полноводный мутный поток. Мне бы в голову не пришло сомневаться в том, что мы опоздали и теперь уже ничего не поделаешь. Сергей никак не мог переехать на внедорожнике через эту бурлящую котловину. Но они с Вовой продолжали что-то обсуждать, активно жестикулируя и размахивая руками, словно разрабатывая стратегию игры. Потом Вова зачем-то открыл капот автомобиля, а Сергей тем временем порылся в бардачке и извлек оттуда катушку скотча. Они отсоединили воздухозаборник от воздушного фильтра и приклеили его скотчем к открытому капоту. Несмотря ни на что, они все-таки готовились к переправе и не хотели, чтобы дизельный двигатель хлебнул воды и заглох где-нибудь на полпути через нее. Вова в своем рыбацком комбинезоне прошел метров сорок вдоль берега вверх по реке, потом развернулся и осторожно, боком вошел в воду, позволяя потоку толкать его по диагонали к другому берегу на протяжении 50 метров, после чего вышел из воды рядом с тем местом, где дорога возобновлялась. Я с облегчением выдохнул, когда у него все получилось, а Вова жестом показал нам с Сергеем, что все отлично. Я решительно ничего не мог понять. Течение было бурным, вода поднялась почти на полтора метра – Вову едва не накрыло с головой, – а мы между тем по-прежнему намерены пересечь реку? Даже наледи на Самарге казалась теперь не такими опасными.

Мы сели во внедорожник. Крышка капота закрывала нам обзор – она оставалась открытой, чтобы предотвратить намокание воздухозаборника, – поэтому Сергей опустил стекло и высунулся как можно дальше, не выпуская при этом руля из рук. Он сдал немного назад, развернул автомобиль и поехал тем же путем, что шел Вова, пока не увидел, как тот машет нам с противоположного берега реки, чтобы мы остановились. После этого Вова начал, подобно матросу-сигнальщику, делать руками жесты, показывая нужный угол движения. Мы въехали в воду.

Весь этот абсурд разворачивался как в замедленной съемке: река подхватывает нас, в салон просачивается вода. Сергей сидит, наполовину высунувшись из водительского окна, чтобы иметь хотя бы какое-то представление о том, куда мы движемся, крутит руль вправо-влево в безнадежной попытке удержать контроль над автомобилем, ругается, старается не свернуть с пути. Внедорожник подскакивает на дне реки, в том смысле, что большую часть времени мы держимся на плаву и в эти моменты пользы от руля не больше, чем от сломанного штурвала. Я сжимаю ручку стеклоподъемника с такой силой, что белеют костяшки пальцев. В ногах плещется вода. Наконец колеса опускаются на твердую поверхность, начинают вращаться: нам чудом удается преодолеть самый глубокий участок русла. Вода потоками течет из автомобиля, будто из поднятого со дна моря корабля. Мы выезжаем на берег ровно в том месте, куда направлял нас Вова. Сергей улыбается с таким видом, будто заранее знал об успешном исходе дела, а Вова смеется так, словно поражен происходящим. Я выпрыгиваю из машины, потрясенный тем, что переправа не закончилась катастрофой, и отхожу подальше от реки на случай, если она вдруг пожалеет о своем решении пропустить нас.

Полевой сезон 2006 года закончился. Мне еще предстояло вернуться во Владивосток и отчитаться перед Сурмачом, а в середине июня сесть на самолет и полететь домой в Миннесоту через Тихий океан с пересадками в Сеуле и Сиэтле. Меня ждало насыщенное событиями лето: к тому времени я почти четыре года встречался с девушкой по имени Карен – мы познакомились в Приморье, куда приехали добровольцами от Корпуса мира, – и готовился к запланированной на август свадьбе. После этого я собирался вернуться к занятиям в Университете Миннесоты и получить навыки, необходимые для разработки стратегии сохранения рыбных филинов. Кроме того, мне требовалось проштудировать всю имеющуюся литературу по отлову пернатых хищников и проконсультироваться со специалистами по этому вопросу, чтобы подготовиться к следующему полевому сезону. Всего за три месяца участия в рассчитанном на целых пять лет проекте я понял, что меня ждет увлекательное путешествие, во время которого я побываю на периферии человеческой цивилизации и узнаю много нового об этой загадочной птице. За прошедшие месяцы мы с Сергеем обнаружили 13 участков обитания рыбных филинов, где можно было заняться их отловом. Почти на каждом из них мы слышали дуэты птиц, но самое главное – нашли четыре гнездовых дерева на этих территориях. Зимой, когда ляжет снег и замерзнут реки, я вернусь в Приморье, чтобы вместе с Сергеем выяснить, скольких из этих филинов нам удастся поймать.

В конце января 2007 года я встретился с Сергеем у Биолого-почвенного института, где работал Сурмач. Сергей держался уверенно и мог похвастаться аккуратной стрижкой, начищенными до блеска ботинками и свежевыбритым лицом. Мы вошли в престижное по советским меркам четырехэтажное здание из выцветшего бетона и вызвали лифт. Женщина, торговавшая пирожками в темном вестибюле, бросила на нас быстрый взгляд и спросила, не водопроводчики ли мы. Сергей помотал головой и купил выпечку. За открывшимися дверями, облицованными под дерево, обнаружился напоминающий гроб лифт; хитроумное устройство, кряхтя, поднималось по тросам сомнительной прочности, намекая своим пленникам о необходимости техобслуживания. Мы прошли по пустому серому коридору под эхо собственных шагов, открыли дверь и втиснулись в маленький кабинет Сурмача.

Мы встретились, чтобы составить подробный план действий на предстоящий полевой сезон – крайне важный этап нашего многолетнего проекта, во время которого мы впервые попробуем отловить рыбных филинов. В общих чертах мы уже знали, что на ближайшие годы предметом нашего изучения станут филины, обитающие в окрестностях Тернея и Амгу, и даже обозначили с десяток мест, где можно поставить ловушки. Нашей целью было поймать как можно больше птиц и снабдить их передатчиками, чтобы в дальнейшем отслеживать их передвижения, – такой процесс называется мечением. И это не разовое мероприятие. Полевая работа обычно заключается в регулярном повторении сложных и неприятных действий, в умении проявить настойчивость и дождаться ответа. После того как мы снабдим филина передатчиком, нам придется в течение нескольких лет регулярно наведываться на его территорию, чтобы собирать данные, а к концу проекта еще раз выловить птиц и снять с них приборы. Через год или два нашего исследования, имея первичную информацию о передвижениях филина, мы обследуем участок его обитания и выясним, где он гнездится и охотится. Неважно, что пока у нас нет точных координат таких мест, – со временем все придет, нужно только проявить настойчивость.

Мы пили чай с шоколадными конфетами и обсуждали наши планы на будущий сезон. На этот раз нам предстояло работать не в таком темпе, как в 2006 году. Действовать надо было медленно и методично, поскольку теперь от нас требовалось не искать территории рыбного филина, а оттачивать навыки поимки птиц в отдельно взятом Тернейском районе. В прошлом году мы обнаружили там самое большое скопление филинов, и логично было начинать именно оттуда. Нам нужно было поближе познакомиться с птицами с Фаты, Туньши и Серебрянки и найти хотя бы одно место, где охотится каждая из пар, чтобы позже установить там ловушки. Кроме того, в Тернее мы могли удобно устроиться на первоначальном этапе исследования, в нашем распоряжении были теплая постель и крыша над головой в Сихотэ-Алинском исследовательском центре Общества сохранения диких животных, расположенном всего в 20 километрах от любого из пунктов нашей экспедиции.

Сурмач, которому вновь мешали присоединиться к нам другие дела, с воодушевлением рассказывал о собственном опыте отлова различных видов птиц и трудностях, подкарауливающих нас при попытках поймать рыбных филинов. Он имел трогательную привычку произносить проклятия шепотом, а не в полный голос. Вообще-то, он почти не сквернословил, но, когда бывал особенно взволнован, его голос то падал, то резко, как охотящаяся пустельга, взмывал вверх с характерной для местной речи отрывистостью.

Еще до начала сезона я проконсультировался с Питом Блумом из Калифорнии, специалистом по отлову хищных птиц, и перечитал научную литературу, чтобы разобраться, какие виды ловушек наиболее эффективны для рыбных филинов. Существовали десятки вариантов{84}. Люди ловили хищников сотни лет, если не тысячелетия. Я прочитал о проверенных временем приспособлениях, вроде бал-чатри, придуманных в Индии, похожих на верши для лобстеров с тончайшими петлями снаружи и живой птицей или грызуном в качестве приманки внутри. Хищная птица пикирует с высоты в надежде схватить приманку, а ее лапки запутываются в петлях. Другая ловушка под названием звероловная яма показывает, что готовы переносить некоторые люди, чтобы заполучить в руки птицу. При помощи нее ловят падальщиков, таких как грифы или кондоры. Для этого роют яму в человеческий рост и подтаскивают к ее краю мертвую корову или какое-нибудь другое животное. Потом исследователь прячется в яме, всего в паре шагов от зловонной туши, и порой часами ждет, когда интересующая его птица подлетит к пище. Тут он протягивает из укрытия руку{85} и хватает застигнутое врасплох пернатое за лапы.

При отлове хищных птиц важную роль играют нюансы, на которые необходимо обращать внимание и при работе с рыбными филинами. Одни виды птиц легче заманить в ловушку{86}, чем другие, но при этом важно учитывать время года и индивидуальные различия: пол особи, ее возраст или физическое состояние. Молодые соколы, например, довольно беспечны и не подозревают о существовании ловушек, или, скажем, сытый орел скорее угодит в ловушку, чем голодный. Мне почти ничего не удалось найти в научной литературе об отлове рыбных филинов. Среди скудных свидетельств о таких птицах, пойманных в России, речь шла в основном об убитых, в том числе были исторические заметки о том, как удэгейцы охотились на них ради мяса{87} и как ученые отстреливали их для музейных экспозиций{88}. Было единственное исключение. Несколько лет назад Сергей ездил в Амурскую область, которая находится в тысяче километров к северо-западу от Тернея и, как тогда считали, за пределами ареала рыбных филинов. Он наткнулся там на следы рыбного филина и, поскольку знал, что ему никто не поверит на слово, смастерил опадную ловушку, установив ее рядом с тем местом, где видел отпечатки лап. Западня Сергея представляла собой простой купол из молодых ивовых прутьев и рыболовной сети, который опускался, стоило только дернуть за привязанный к подпорке шнурок. Устройство настолько примитивное, что его скорее ожидаешь увидеть в каком-нибудь детском мультфильме, и тем не менее оно сработало. Сергей поймал птицу{89} спустя всего несколько дней. Он сделал пару снимков в подтверждение этого и отпустил ее на свободу.

Что касается случаев, когда птиц ловили и отпускали, больше всего подробностей мне удалось найти о рыбных филинах из Японии. Там нередко попадались в сети желторотые рыбные филины{90}, но я не нашел никаких упоминаний о зрелых птицах. Молодые особи не были объектом нашего исследования, их поведение непредсказуемо, и по ним нельзя судить о передвижениях взрослых птиц, а именно это нам требовалось для разработки плана по их сохранению. Поэтому я написал японским биологам, которые специализировались на рыбных филинах, и попросил у них совета по отлову взрослых птиц. Ответа от них я не дождался. Тамошние исследователи неохотно делились информацией о находящихся под угрозой исчезновения филинах, особенно секретами о том, как их отыскать и поймать. Вероятно, виной тому были известные в Японии случаи{91}, когда чрезмерно рьяные любители птиц и фотографы-натуралисты, сами того не желая, разрушали гнезда рыбных филинов или как-то иначе наносили вред птицам при попытке взглянуть на них поближе. Я был никому не известным студентом, еще не получившим признания среди специалистов по рыбным филинам, поэтому мои адресаты сочли меня чужаком, который ни с того ни с сего обратился к ним и ждет, что ему откроют сокровенные тайны. При таком дефиците информации об отлове рыбных филинов и отсутствии представления о том, насколько настороженно они относятся к различным видам ловушек, нам с Сергеем не оставалось ничего другого, как самостоятельно учиться методом проб и ошибок. Недолго думая, мы решили, что поимки четырех рыбных филинов для первого года будет вполне достаточно.

Полдюжины датчиков, которые я привез с собой, имели решающее значение для нашего исследования. Эти маленькие устройства выглядели как пальчиковые батарейки, снабженные 30-сантиметровыми гибкими антеннами. Датчики крепились к совам наподобие рюкзачков{92}, лямки которых располагались вокруг каждого крыла и вместе с ремешком под килем удерживали их на месте. Каждую секунду прибор посылал беззвучный радиосигнал, который мы ловили при помощи специального приемника. Благодаря этому можно было вычислить примерное местонахождение{93} филина при помощи триангуляции – того же приема, что я использовал год назад для поиска гнездового дерева, когда по компасу определял, откуда доносятся крики птицы, – только теперь ориентироваться пришлось бы уже не на голос филина, а на силу радиосигнала. За несколько лет нам предстояло накопить сведения о местах обитания рыбных филинов, чтобы выяснить, в каких биотопах обычно селится эта птица, а каких избегает. Такой процесс, называемый «выбором ресурсов», позволяет биологам{94} соотносить значение различных типов среды обитания или других природных особенностей, таких как обилие добычи (в целом называемых «ресурсами»), чтобы лучше понять экологические потребности отдельно взятого вида. Например, нам известно, что рыбные филины добывают пищу в реках, но любая ли река подходит им для этого? Может быть, водоем, на котором они охотятся, или даже какой-то конкретный его участок должен соответствовать определенным характеристикам по ширине, глубине или донному субстрату? А где они гнездятся? Имеет ли для них значение что-то, кроме гнездового дерева, или окружающий лес тоже важен и от количества хвойных деревьев или расстояния до ближайшего населенного пункта зависит, устроит ли в этом месте гнездо рыбный филин? Снабдив датчиками несколько филинов и наблюдая за повторяющимися моделями их поведения, мы рассчитывали понять, какие ресурсы им необходимы. Такой анализ, лежащий в основе всякого плана по сохранению дикой природы, был краеугольным камнем и нашего проекта.

Мы обозначили ряд обстоятельств, которые могут помешать нам во время полевого сезона. Во-первых, погода. Лучше всего для отлова птиц подходила, бесспорно, зима: в это время их легче найти, потому что они держатся поблизости от того места, где охотятся. Но опыт экспедиции на Самаргу показал, насколько непредсказуемы погодные условия в это время года. Снегопады могли сильно осложнить нам передвижения, а то и вовсе стать непреодолимой преградой, а с приходом весны, особенно в марте, угроза застрять в дороге становилась постоянной. Следующий вопрос касался кадров. Кроме Сергея, никто из команды Сурмача не мог позволить себе провести целых два месяца в лесу: дома их ждали другая работа или семья. Мы предполагали, что за год у нас один-два полевых ассистента будут меняться, при этом у каждого из них будут свои достоинства и недостатки. И последним фактором, который определял все наши решения, был бюджет. Финансирование нашего исследования ограничивалось получаемыми мной грантами, при этом технология, которую мы использовали, стоила больших денег. Это означало, что мы не сможем снабдить каждого увиденного нами филина датчиком, – придется действовать стратегически. Например, в случае недостатка доступных датчиков, после того как мы поймаем одну птицу, разумнее не дожидаться, пока попадется второй филин, и переехать на новую территорию. Для нашего представления о перемещениях этих птиц лучше, если у нас будет две птицы с разных участков, а не две с одной и той же территории. Мы начинали полевой сезон 2007 года, имея в запасе стратегию, но при этом знали, что наши планы, скорее всего, изменятся, как это нередко случалось в процессе работы. От нас требовались гибкость и готовность принимать решения на ходу.

Поутру мы с Сергеем выехали из Владивостока и ближе к полуночи того же дня, после долгого путешествия в окружении гор, лесов и темноты, прибыли в Терней. Сергей сидел за рулем своего красного «Хайлюкса» и тянул на прицепе черный снегоход «Ямаха», на котором мы ездили во время экспедиции по Самарге. Я обрадовался, увидев, что в межсезонье он оснастил автомобиль шноркелем с гибким воздуховодом. С таким приспособлением необходимость в клейкой ленте и открытом капоте на глубоководной переправе отпадала сама собой.

Трехэтажное деревянное здание Сихотэ-Алинского исследовательского центра стояло высоко на горе, откуда открывалась захватывающая панорама поселка, Японского моря и гор Сихотэ-Алиня. Центр возглавлял Дейл Микелл из Общества сохранения диких животных, который жил в Приморье давно, с 1992 года, – дольше всех остальных американцев. Дейл сказал, что двери центра всегда открыты для нас с Сергеем и мы можем остановиться там в любой момент.

Мы переночевали в тепле и покинули Терней рано утром, чтобы поскорее приступить к работе. Стоял мороз около –30 ℃, и, пока мы осторожно спускались по крутой обледенелой ухабистой дороге, я смотрел, как солнце, которое едва взошло над Японским морем, подсвечивает столбы белого дыма над кирпичными трубами у нас на пути. Мы проехали около десяти километров на запад от поселка, в ту сторону, куда течет река Серебрянка и где прошлой весной я слышал крики рыбных филинов. Оставив машину на обочине, мы зашагали под пологом обнажившихся дубов и берез к скованной льдом ленте реки – перед нами была Серебрянка. Пока мы катили по скользкому шоссе, я обратил внимание, что река почти полностью замерзла. Заметив, что открытых участков воды на реке осталось совсем мало, а размер некоторых из них не превышает нескольких метров в длину и ширину, я понял, что охотиться обитающим там рыбным филинам почти негде. Мы точно знали, в каких местах установим ловушки. Обследовав территорию, мы вернулись к машине дожидаться сумерек и, пока Сергей разводил костер и кипятил воду для чая, успели обсудить наши планы. Филины вознаградили наше терпение дуэтом. Все шло неплохо.

Вернувшись в Терней, мы принялись сооружать ловушки. Первым делом{95} нам с Сергеем хотелось испытать метод под названием «петельчатый коврик». Эта простая ловушка легко вводит в заблуждение хищных птиц и представляет собой прямоугольный кусок прочной металлической сетки, покрытый несколькими десятками широких петель из рыболовной лески, напоминающих широкие лепестки цветов. Готовую ловушку размещают в том месте, куда может приземлиться или наступить птица, и, когда ее лапка попадает в почти невидимую петлю из лески, она делает инстинктивную попытку вырваться из нее, тем самым только сильнее затягивая и оказываясь в западне. К петельчатому коврику на длинной веревке привязывают утяжелитель, чтобы не дать птице взлететь, когда она попытается это сделать. Узелки петель затянуты таким образом, что, как только птица потянет посильнее, они распустятся – эта предосторожность помогает избежать травм конечностей из-за нарушения циркуляции крови. Но именно поэтому пойманного филина нельзя оставлять в ловушке надолго, иначе он вырвется на свободу.

Мы готовы были приступить к работе немедленно, однако Терней окутала метель, подобная той, что случилась тут прошлой зимой, когда я ждал вертолета в Агзу. В итоге выпало около 70 сантиметров снега. На вершине горы, у Исследовательского центра, в котором мы пережидали непогоду, намело высоченные сугробы. Ловить птиц в такую погоду было невозможно – наши приспособления просто утонули бы в снегу, – поэтому мы с Сергеем сидели в тепле, вязали петли из лески, пили пиво, парились в бане и любовались снегопадом.

Когда погода наладилась, мы вернулись на Серебрянку и с сожалением обнаружили, что снежный покров на берегах лежит нетронутым. Все говорило о том, что с началом пурги филины перестали прилетать на охоту туда, где мы предполагали их увидеть. Должно быть, им было неудобно приземляться в глубокий, свежий снег и они переместились на другую часть своей территории. Я читал, что в Японии одна пара рыбных филинов{96} охотилась в трех километрах от гнезда, возможно, нечто подобное происходило и здесь. Сергей предложил последовать примеру удэгейцев: поставить пень. Жители Агзу рассказывали нам, как удэгейцы когда-то охотились на рыбных филинов: ставили колоду с металлическим капканом посреди мелководья. Выгодное для охоты расположение нового наблюдательного поста привлекало филинов, и они приземлялись на смертельно опасный пятачок. Мы отнюдь не собирались есть рыбных филинов, нам просто надо было их найти, поэтому Сергей при помощи бензопилы срезал пять пней и расставил на перекате, а я припорошил их снегом. Если птица сядет на один из них, останутся следы. Как же мы обрадовались, когда два дня спустя наведались сюда с проверкой и обнаружили отпечатки лап рыбного филина на четырех из пяти колод. Пришла пора ставить ловушки.

Дела шли хорошо: мы приехали в Терней всего неделю назад, но уже успели отыскать место, где филины охотились, и подготовить ловушки, а теперь ехали к берегам Серебрянки, чтобы поймать птиц. Заднее сиденье внедорожника было аккуратно выстлано готовыми петельчатыми ковриками, а кузов до отказа набит походным снаряжением. Назойливые петли из лески цеплялись за ивовые прутья, пока мы несли ловушки сквозь заросли деревьев к открытому участку реки; там мы разложили маленькие коврики на пни, а большие, длиной около метра, разместили по берегу реки, куда филины прилетали до снегопада. Мы усовершенствовали ловушки{97}, снабдив их датчиками, чтобы при любом толчке они посылали на приемник сигнал. Мы рассчитывали, что, как только это случится, мы встанем на лыжи и отправимся прямиком к этому месту.

Нам пришлось придумать, как замаскировать ловушки. Мы не знали, какой будет реакция филинов, когда они прилетят к своей любимой полынье и обнаружат там посторонние следы. Например, при охоте на лис или волков{98} необходимо обязательно кипятить капкан и пользоваться перчатками, чтобы не оставлять нигде человеческого запаха, иначе животные станут обходить западню стороной. Мы, будто бандиты, бегущие от преследователей, пробирались к ловушкам по воде, поскольку опасались, что филины разоблачат наш замысел по следам на снегу. Кроме того, нас беспокоило, что птицы вряд ли станут охотиться у полыньи, если мы разобьем стоянку в пределах видимости или слышимости. Поэтому мы поставили палатку подальше, в нескольких сотнях метров от реки, и проложили к каждой ловушке лыжню сквозь дремучий пойменный лес, убрав с пути поваленные деревья и ветви, которые могли задержать нас в решающий момент.

Вечером первого дня с наступлением сумерек мы собрали хворост и развели костер. В лагере ощущалось напряжение: мы приступили к новому этапу проекта. Сергей был экспертом во всем, что касалось поиска гнездовых и охотничьих участков филинов, которым мы занимались до сих пор. Он добрый десяток лет делал эту работу и мог научить любого. Но теперь все было в новинку для нас обоих: ни он, ни я ни разу не ловили филинов. Попадутся ли филины на наши уловки? Как поведет себя рыбный филин, угодив в ловушку? У хищных птиц острые клювы, и они, скорее всего, без труда перекусят леску. Сообразит ли филин, как быстро высвободиться из пут, или же запаникует и запутается еще больше?

Невидимые глазу радиоволны кружили в зимней ночи, а радиопомехи лишь усиливали напряжение. Когда сквозь привычный нам монотонный гул доносились потрескивание и шипение, мы с Сергеем вздрагивали от неожиданности. В полной боевой готовности мы ждали, что вот-вот раздастся сигнал маячка. Но он молчал. В конце концов стало слишком холодно, и мы поспешили укрыться в объятиях пуховых спальных мешков внутри палатки, где продолжили по очереди следить за приемником, сменяя другу друга каждые три часа. Мне выпало дежурить первым: я тихонько лежал, прижимая прибор к груди, чтобы батарейки не сели от холода, и пытаясь проникнуться странной музыкой, которую играло это радио. Даже когда наступила моя очередь отдыхать, сон долго не шел. Температура опустилась чуть ли не до –30 ℃, и от воздуха снаружи нас отделял лишь тонкий слой полиэстера. От нашего дыхания стенки палатки заиндевели, и при малейшей попытке сменить положение с них осыпались серебристые льдинки.

Так продолжалось четыре ночи подряд, и ни одна из птиц не показалась около наших ловушек. Каждое утро мы осматривали петельчатые коврики, вертели их в руках и возвращали на место. Каждую ночь мы слышали уханье филинов. Почему они не подлетали к ловушкам? Мы понимали, что отлов птиц – дело нелегкое, но я не предвидел таких дополнительных трудностей, как постоянный холод и нерегулярный сон. В течение дня заниматься отловом птиц не имело смысла, а слоняться по ближайшему лесу и тревожить наших филинов мы не хотели, поэтому, чтобы не сидеть без дела, мы с Сергеем отправлялись искать следы присутствия рыбных филинов на соседних участках и возвращались на Серебрянку только к ночи. Километрах в десяти от нашей стоянки, на слиянии рек Фата и Туньша, расходился треугольником пышный прибрежный лес. Прошлой весной мы с Сергеем слышали дуэт рыбных филинов неподалеку от вахтового поселка лесорубов. Шагая по светлому смешанному лесу и осматривая открытые участки воды на реке Фата, мы чувствовали себя при деле: пусть нам пока не удалось никого поймать, по крайней мере мы можем разведать места поимки на будущее. Поскольку я уже хорошо представлял себе, что искать, мы с Сергеем бродили поодиночке и встречались у автомобиля только ближе к сумеркам. По возвращении в лагерь мы забирались в замерзшую палатку и в тишине ждали филинов, будто влюбленные, страдающие у телефона, который никак не звонит.

На второй день поисков у реки Фата я набрел на небольшую полынью. И в том месте, где ширина русла была не больше четырех метров, а глубина всего около двадцати сантиметров, я нашел следы рыбных филинов. Я обомлел: по берегу реки тянулась узкая каемка припорошенного снегом льда, щедро усыпанная отпечатками лап в виде характерной буквы К, среди которых попадались как свежие, так и давнишние. Судя по всему, птицы часто прилетали сюда на охоту. Почувствовав облегчение, я заулыбался, сфотографировал свою находку и сохранил ее координаты на навигаторе. Это был прогресс! Здесь мы еще поставим ловушки.

Несколько часов спустя мы встретились с Сергеем и обменялись новостями. Он познакомился с человеком по имени Анатолий, который одиноко жил в сторожке всего в нескольких сотнях метров от того места, где я обнаружил следы рыбных филинов.

– Вроде неплохой парень, – начал было Сергей и вдруг осекся. – Правда, немного… странноват. Какой-то у него взгляд ненормальный, но, думаю, он безобиден. Сказал, что, если захотим, можем пожить у него.

Натопленная избушка явно выигрывала у зимней палатки, но я насторожился. В тайге на Дальнем Востоке живет немало отшельников, и у некоторых из них есть отнюдь не безобидные причины для этого: среди них попадаются преступники, которые скрываются от закона, люди, которые прячутся от преступников, и преступники, которые избегают встречи с другими преступниками. Встреча с человеком в лесу обычно не сулила ничего хорошего. Так было и 100 лет назад, когда Владимир Арсеньев писал, что в тайге «самое неприятное – это встреча с человеком»{99}.

24 февраля, в час ночи, во время дежурства Сергея тишину палатки пронзил пульсирующий писк потревоженной ловушки. Датчик сработал на западне, установленной дальше всего от нашей стоянки. Мы мигом выскочили из палатки во тьму, с трудом натянули задубевшие от мороза болотные сапоги и понеслись на лыжах по лесу, освещая себе путь налобными фонариками. Сергей быстро скрылся где-то впереди. Хотя мы заранее проложили все лыжни, они все-таки проходили среди деревьев, по бревнам и через ручейки, и, в отличие от Сергея, я не умел так ловко передвигаться на этих скользких деревяшках. Тишину леса нарушало только мое тяжелое дыхание и скрип лыж; выхваченные светом фонаря стволы мучительно медленно проплывали мимо. Я добежал всего за несколько минут, но казалось, что времени прошло намного больше. Когда я подкатил к реке, Сергей уже зашел в воду и осматривал место борьбы на берегу. Я увидел следы рыбного филина и искореженную ловушку с порванными петлями. Мы опоздали.

Я присмотрелся к месту происшествия. Утяжелителем для ловушки служила небольшая коряга, которую я прикопал в снегу, чтобы филины не заметили ее; скорее всего, именно она и стала причиной неудачи. Снег вокруг коряги затвердел, превратив ее в ледяной якорь, поэтому, когда птица попалась в ловушку, вес приковал ее к месту вместо того, чтобы волочиться за ней и препятствовать взлету. Сопротивление позволило филину как следует потянуть за петли, после чего узелки развязались. Он пробыл в неволе совсем недолго – только пока мы мчались к реке, но мы не представляли себе, какие последствия будет иметь этот краткий плен. Если до этого он не показывался здесь целую неделю, сколько же пройдет времени, прежде чем он вновь вернется сюда? Мы решили на некоторый срок оставить попытки поймать рыбного филина на Серебрянке и сосредоточить усилия на филинах с Фаты. Тамошние птицы, по крайней мере, пока ничего не знали о ловушках, а у нас была возможность ночевать в тепле. Мы собрали ловушки, свернули лагерь, присоединили прицеп со снегоходом к внедорожнику и отправились к избушке Анатолия, надеясь, что его предложение до сих пор в силе.

Чтобы добраться до сторожки Анатолия, мы вернулись на шоссе и покатили по его скользкому полотну берегом реки Туньши. Несмотря на гололедицу, состояние дороги зимой было лучше, чем в остальное время, так как выбоины заполнились снегом и сделали ее ровнее. Минут через десять мы свернули на лесовозный волок и поехали по пойме реки сквозь кущи вековых сосен, среди которых то и дело попадались старые тополя, вязы и чозении – признаки подходящей для рыбных филинов среды обитания. Через несколько минут мы миновали место слияния рек Туньша и Фата, после чего лес расступился, образуя поляну, на которой стояли одинокая избушка, коптильня и пришедшая в упадок, заброшенная пагода, обращенная к Туньше.

Анатолий действительно оказался человеком странным. К своим 57 годам он уже десять лет как жил в лесу один, в домишке, оставшемся от существовавшей когда-то на берегах Туньши гидроэлектростанции, которая снабжала Терней электроэнергией в годы Второй мировой войны. Вероятно, до конца 1980-х годов здесь располагался пионерский лагерь. Из воды торчало несколько обветшалых бетонных опор, похожих на древние валуны, на берегу в окружении ржавых механизмов стояла сторожка смотрителя – две ее комнатушки служили Анатолию домом. Похоже, он занял ее самовольно.

Анатолий был среднего роста и телосложения, c залысинами, длинными жиденькими волосами, собранными в конский хвост, и густыми бакенбардами, которые настырно заползали на самую середину щек. Своим видом он смахивал на гнома или лешего, особенно когда надевал шапку-ушанку. Приветливая улыбка и искренний смех Анатолия мгновенно убедили меня в мягкости его характера и добродушии. При рукопожатии я заметил, что мизинец на правой руке у него почти полностью отсутствует.

Внешний вид сторожки явно никого не волновал, но, судя по нескольким защищенным от действия непогоды участкам, ее тесовые стены были когда-то выкрашены в зеленый цвет. Труба находилась в плохом состоянии: верхние кирпичи держались на честном слове, а то и вовсе отсутствовали. Из крытого крыльца, которое служило дополнительной защитой от холода, дверь вела прямо на кухню, где на оштукатуренных стенах выступили желтые пятна, как от никотина, а потолок потемнел от копоти. Главное место в комнате занимала сложенная из кирпича печь, вся в трещинах и с обвалившимися углами; внутри было тепло и пахло прогоревшей древесиной. Напротив печи, у окна, стоял узкий стол, покрытый скатертью в цветочек, а на нем вплотную друг к другу жались стопки тарелок, керосиновая лампа и коробки с сахаром и чайными пакетиками. Окно было занавешено плотной клеенкой для защиты от холода. По другую сторону стола, в дальнем углу, располагалась металлическая пружинная кровать с коротким матрасом, окно над ней точно так же закрывала клеенка, а в промежутке между постелью и дальней стенкой печи находился проход во вторую комнату. Зимой Анатолий в основном проводил время в этой первой комнате, а вход во вторую завешивал одеялом, чтобы сберечь тепло. Но в ожидании нашего приезда он отдернул занавеску. В дверном проеме виднелись две кровати, каждая у своей стены, а между ними стол, заставленный коробками с консервами.

Трудно было сказать, как повлияла на психику Анатолия жизнь в полной изоляции, ведь мы ничего не знали о том эмоциональном багаже, с которым он поселился в лесу, но странностей у него определенно хватало. Например, в первое же утро он спросил меня, не щекотали ли мне ночью пятки гномы, потому что с ним это иногда случается. Я ответил, что нет. За завтраком я познакомился с ним поближе, но наш разговор не прояснил, почему он живет один в лесу, на руинах заброшенной гидроэлектростанции. Для человека в его положении он казался на удивление плохо приспособленным к зимовке. Всего две заснеженные тропинки расходились от сторожки в разных направлениях: одна вела к дощатому туалету, а другая – к проруби на реке, где Анатолий брал воду и рыбачил время от времени. Он смастерил себе лыжи из пары досок, но они получились слишком тяжелыми и громоздкими и потому почти бесполезными. По осени он ловил горбушу на реке, коптил ее и продавал знакомым, которые иногда наведывались к нему из Тернея. А в теплое время года иногда принимал участие в сборе валежника, что позволяло ему как следует запастись дровами на зиму и заработать немного денег на еду. Несколько лет подряд он пытался выращивать овощи в огороде, но ему никак не удавалось защитить урожай от набегов диких кабанов. Анатолий предложил готовить для нас еду, если мы предоставим продукты.

Поначалу мы не знали, почему Анатолий решил жить отшельником, но позже он признался, почему осел в долине реки Туньши: на вершине близлежащей горы он обнаружил храм эпохи Бохая{100}. Он утверждал, что временами видел, как по ночам в нем загораются огни, и говорил, что если встать рядом с храмом, а на соседней горе будет стоять другой человек, то можно слышать друг друга и даже телепортировать небольшие предметы. Анатолий не знал, чего хочет от него дух горы, но точно знал, что это каким-то образом связано с храмом. Поэтому он поселился внизу, в долине, и терпеливо ждал, когда наконец прояснится его жизненное предназначение.

Перебравшись на новое место, мы с Сергеем приободрились и сразу отправились искать места для установки ловушек. Мы вернулись в свою стихию. Мы встали на лыжи и прошли около 300 метров по льду Туньши до ее слияния с Фатой, потом заскользили вдоль нее по лесу, поскольку русло было по большей части мелководным и не замерзало. Вероятно, где-то неподалеку, как и в Амгу, бил радоновый источник, благодаря которому вода оставалась чуть теплой. Пройдя еще 300 метров, мы добрались до излучины, где за неделю до этого я видел следы рыбных филинов. С тех пор там появились свежие следы, и мы радостно разместили пеньки с ловушками не только на этом участке, но и в нескольких местах ниже по течению, которые, на наш взгляд, могли привлечь рыбных филинов. Я почувствовал, что мы вновь набираем обороты после неудачи на Серебрянке.

Однако в следующие трое суток наши ловушки простояли нетронутыми. По ночам мы следили за сигналами передатчика – причем Анатолий тоже дежурил, чтобы дать нам как следует отдохнуть, – а днем отправлялись на поиски дополнительных охотничьих участков не только той пары филинов, что жила на Фате, но и птиц с Туньши, которые занимали прилегающую территорию чуть южнее сторожки Анатолия и ниже по течению реки. Год назад Джон Гудрич слышал именно эту пару.

Мне никогда раньше не приходилось сталкиваться с таким густым подлеском, как в пойме реки Туньши; я с трудом продирался сквозь непроходимые дебри, пригнувшись и зажмурив глаза на случай, если какой-нибудь встречной ветке вдруг вздумается хлестнуть прямо по ним. В конечном счете я понял, что пешком смогу пройти больше, чем на лыжах, которыми я то и дело цеплялся за коряги. Несмотря на немалую физическую нагрузку, эти походы влияли благотворно на мое настроение. Сомнения в собственных силах истязали меня не меньше, чем тугие сплетения веток мою одежду, но тишина, свежий воздух, постоянное движение, радость поиска рыбных филинов и обнаружения признаков их присутствия напоминали мне о том, что, даже если птицы пока не пойманы, дело движется вперед. Несколько дней спустя мы определили два участка, где охотились филины с Туньши, и один из них как нельзя лучше подходил для установки ловушек: широкий изгиб реки между запруд, где вода едва скрывала галечное дно.

Как-то раз в полвосьмого утра, после очередной беспокойной ночи, проведенной под аккомпанемент издевок и насмешек радиопомех, я выключил приемник и лег немного поспать. Вскоре я услышал, как в соседней комнате Анатолий сообщил Сергею, что собирается испечь на завтрак блинчики, то есть маленькие блины. У Анатолия была одна особенность: периодически он принимался без остановки повторять какое-нибудь слово. В течение следующего часа, пока Анатолий взбивал яйца, смешивал их с мукой и грел сковороду, из соседней комнаты до меня доносилась мантра: «…блинчики… блинчики… блинчики…». В конце концов я встал и поплелся к столу, налил себе кипятка и растворил в нем несколько ложек кофе.

– Что ты там готовишь, Анатолий? – спросил Сергей и посмотрел на меня с невозмутимым видом.

– Блинчики, – жизнерадостно ответил он.

Я допил кофе и наполнил желудок теплыми блинами, а потом нацепил лыжи и поехал к реке, чтобы проверить ловушки и посмотреть, не садился ли где-нибудь поблизости от них филин. Скользить вдоль Туньши на север было одно удовольствие: реку обрамляли скалистые выступы, а глубокие заводи сменялись мелкими стремнинами. Ее красота помогала мне отвлечься от трудностей, связанных с поимкой птиц. Мы уже почти две недели проводили ночи без сна, и при этом нам нечем было похвастать, кроме того филина, что ускользнул от нас на Серебрянке. Я опустил голову и осмотрел себя: от физической нагрузки и стресса я похудел, штаны висели мешком, и мне приходилось подвязывать их куском веревки. Борода отросла, одежда испачкалась, а открытые участки кожи покрылись загаром после долгих часов блужданий у реки под действием отражающегося от снега солнца.

Когда я оставил позади ту самую излучину Фаты, за которой мы расставили ловушки, то заметил коричневые всполохи в воздухе над рекой. Это был рыбный филин, который летел низко над водой прочь от меня. Я мигом добрался до потревоженной ловушки, но только для того, чтобы опять обнаружить следы борьбы и разорванные петли. Я выключил приемник примерно в полвосьмого, на заре, следовательно, филин попался уже после этого, в течение последних полутора часов. Пока я пытался заснуть, слушая причитания Анатолия про блинчики и размышляя о допущенных нами ошибках, рыбный филин всеми силами старался вырваться из западни. В конце концов ему удалось освободиться.

Обедали мы после возвращения в сторожку в тягостной тишине. Анатолий попробовал приободрить нас, высказав предположение, что наша тревога могла передаться филинам и, если бы мы изменили свое отношение к делу и расслабились, птицы охотно попадались бы нам в руки и проблема была бы решена. Мы пили чай в затянувшемся молчании.

У Сергея появились сомнения в эффективности петельчатых ловушек. Я не упрекал его, но, на мой взгляд, ловушка была вполне пригодной и можно было продолжать пользоваться ею: все дело было в нашей неопытности. При каждой неудаче мы пересматривали свои действия, чтобы проблема больше не повторялась. Как бы там ни было, в дополнение к петельчатым коврикам{101} Сергей решил смастерить две опадные ловушки и разместить одну из них на Фате, а другую – на Туньше. Именно такую конструкцию он использовал, когда ему удалось поймать рыбного филина в Амурской области. Отчаяние дошло до предела, поэтому я согласился. Сергей срезал ивовые прутья на берегу и, когда куполообразные каркасы были готовы, обтянул их рыболовной сетью, которая нашлась у Анатолия в чулане. Мы разместили купленную в магазине мороженую морскую рыбу на галечном дне реки так, чтобы она покачивалась на воде и служила живой приманкой, а потом установили над ней колпак, подперев его палкой. С помощью лески мы привязали рыбу к этой палке: как только филин ухватится за приманку, подпорка рухнет и колпак упадет, накрыв птицу на мелководье. Когда Сергей высказал эту идею, я засомневался, что известный своей осторожностью рыбный филин может поддаться на столь очевидную уловку.

В начале марта, после двух недель в сторожке у Анатолия, у нас стали заканчиваться запасы провианта, муки и кетчупа оставалось совсем чуть-чуть, и мы воспользовались предлогом, чтобы сделать передышку. Мы с Сергеем отправились за 20 с лишним километров в Терней, чтобы пополнить запасы. Закупив все необходимое, мы поехали на гору к дому Джона Гудрича и растопили баню, которой он позволял нам пользоваться даже в свое отсутствие. Пока мы парились, повалил снег – он падал густыми тяжелыми хлопьями, угрожая перерасти в не меньшую метель, чем та, что задержала начало работ в феврале. Едва обсохнув, мы сели в машину. Шоссе за поселком уже занесло снегом, правда, незадолго до нас по нему прошли лесовозы, оставив колею, по которой вполне можно было проехать. Но стоило свернуть с трассы на второстепенную дорогу, ведущую к Туньше и сторожке Анатолия, и наш внедорожник уже штурмовал полуметровые сугробы, тьму и белую мглу разыгравшегося бурана.

Урусских в ходу есть одна шутка, которая мне очень нравится: «Чем более навороченный у тебя грузовик, тем дальше придется идти за трактором, когда он застрянет». Внедорожник у Сергея был мощный, и мы решили, что вполне сможем добраться до Туньши, несмотря на метель, но мы ошибались. Свернув с трассы, мы проехали по лесной дороге около двух километров, но примерно на полпути к сторожке Анатолия «Хайлюкс» встал как вкопанный. После нескольких попыток откопать его мы совершенно взмокли от пота и облепившего нас снега. Часть вещей из машины обязательно надо было перенести в сторожку. Перекрикивая ветер, Сергей предложил мне отправиться за снегоходом, а сам остался, отчаянно стараясь хотя бы немного продвинуть внедорожник дальше.

После нескольких нешуточных мартовских метелей снега в лесу было по пояс. Я держался дороги – едва различимой ниточки, которая соединяла нас с теплой, сухой сторожкой. Если бы мне удалось нащупать накатанную колею, оставленную нами утром по пути в Терней, я бы не проваливался в глубокие сугробы и двигался быстрее. Но в суматохе и снежной круговерти я потуже затянул капюшон в надежде хотя бы как-то защититься от непрерывных натисков ветра и проковылял оставшиеся полтора километра до сторожки, то и дело увязая в свежих заносах, так как от налобного фонарика пользы было не больше, чем от автомобильных фар в густом тумане. Я запыхался, пока добирался до места. Анатолий с озадаченным видом стоял перед домом в шапке и тулупе. Он заметил приближающийся свет моего налобного фонаря и удивился, что мы решили вернуться.

– Почему вы не остались в Тернее? Там хотя бы тепло, а ловить птиц в такую погоду вы все равно не сможете.

Во время поездки в Терней мне не терпелось как можно скорее вернуться к работе, но Анатолий был прав: лучше бы мы переждали непогоду в поселке. Я ехал на снегоходе по лесу и изо всех сил старался не сбиться с пути. Я запросто мог потерять управление тяжелой машиной на неровной заснеженной дороге. Стоило немного притормозить, как снегоход начинал пробуксовывать, утопая в снегу, поэтому я старался не сбавлять скорости и без конца петлял из стороны в сторону, увиливая от росших вдоль дороги деревьев. Я юлил и метался, как марлин на крючке, пока несся обратно к застрявшему внедорожнику. До Сергея я добрался весь взмыленный, досадуя на собственное неумение управлять таким простым транспортным средством, как снегоход.

– Что это было? – спросил он, глядя на меня с искренним недоумением. – Сначала я увидел свет фар, затем они погасли, а потом снова зажглись. Ты что, сигналы посылал?

Когда я объяснил причину, Сергей посмеялся над моей неопытностью и сказал, что по такому снегу нужно ездить, немного привстав. Я пожал плечами, услышав незнакомое русское слово, но уточнять не стал, потому что был слишком раздражен.

Когда мы погрузили покупки на снегоход, я поинтересовался у Сергея, не боится ли он бросать автомобиль посреди дороги, ведь его могут найти и ограбить. Он сказал, что нет. От шоссе внедорожник отделяло два километра непролазных сугробов – просто так на машину никто не наткнется. Хотя, вероятно, нам следовало остаться в Тернее, мы были рады, что есть свежие запасы еды в сторожке. Мы понимали, что теперь надолго застрянем в гостях у Анатолия. Сергей сел за руль снегохода и ловко повел его сквозь метель, посмеиваясь при виде моего извилистого следа, который быстро исчезал под нескончаемым снегопадом.

Опадные ловушки себя не оправдали. То ли местные филины не заинтересовались мороженой рыбой, которую мы предложили им в качестве приманки, то ли они не спешили очутиться под подозрительным сетчатым колпаком и изучить его поближе. Как-то раз посреди ночи, через несколько дней после окончания метели, мы с Сергеем отмахали на снегоходе целых три километра, среагировав на сигнал одного из датчиков, но тревога оказалась ложной: под тяжестью льда сетка провисла и задела шпагат, который активировал маячок. Сергей, усталый, замерзший и расстроенный, пнул раму и сломал ее, а потом зашвырнул обломки подальше в лес. На этом эксперимент с опадными ловушками завершился.

Мы интенсивно осваивали премудрости отлова птиц. Каждая ловушка и каждое место отлова имели свои особенности. С конца февраля удача уже несколько раз ускользала от нас. Когда мы только приступали к работе, задача поймать четырех филинов вовсе не казалась нам такой уж непосильной, но теперь я готов был отказаться от этой цели, понимая, что хорошо хотя бы научиться надежно и уверенно ловить этих птиц. Если бы к концу сезона после всех наших промахов мы поймали одну-две птицы, меня это вполне устроило бы. Полевой сезон давно перевалил за середину, и при благоприятных погодных условиях у нас оставалось три, от силы четыре недели на реализацию задуманного. Потом с наступлением весны лед начнет таять, реки выйдут из берегов, и ловить птиц в таких условиях станет невозможно.

Больше недели филины не давали о себе знать, мы плохо спали, строили догадки и в целом бездействовали. Я чувствовал себя словно в ловушке, более того, я знал, что мы и в самом деле в нее попали. Даже если бы мы решили сдаться, уехать и начать все сначала, как в прошлый раз на Серебрянке, мы не смогли бы это сделать: наш автомобиль крепко увяз в лесу в полутора километрах от сторожки. Я старался взглянуть на ситуацию иначе. Пусть мы не поймаем ни одного филина в этом году, в любом случае сделаем шаг вперед. Было слишком самонадеянно с моей стороны думать, что можно вот так запросто подступиться к одной из самых малоизученных птиц северо-восточной Азии и ждать, что она выдаст нам все свои тайны.

И вот, как раз тогда, когда я почти смирился с нашими неудачами, мы поймали первого филина. Анатолий похлопал меня по плечу и сказал, что с самого начала предвидел это: все, что от меня требовалось, – изменить отношение к происходящему. На самом же деле мы усовершенствовали ловушку. До сих пор мы размещали петельчатые коврики на берегу реки, рассчитывая, что именно туда приземлятся птицы, и в этом заключался наш промах. Наша модификация{102}, настолько новаторская, что ее описание мы позже опубликовали в научном журнале, заставила птиц приземляться там, где мы хотели. Из металлической сетки, оставшейся после изготовления петельчатых ловушек, мы смастерили ящик на манер садка для рыбы, только с открытым верхом; длина его была около метра, а высота – 13 сантиметров. Мы размещали его на мелководье, на глубине не больше десяти сантиметров, и прикрывали дно камнями, чтобы сверху он ничем не выделялся на фоне реки, а потом старались запустить туда как можно больше рыбы – обычно 15–20 двухлеток лосося. Затем мы устанавливали всего одну петельчатую ловушку на ближайшем участке побережья. Филин видел рыбу, подлетал к ней поближе и попадал в западню.

Сима, которая чаще всего встречается в приморских реках в это время года, – один из самых мелких представителей семейства лососевых. Зрелые особи достигают в длину около полуметра и весят примерно два килограмма, чуть больше половины веса взрослого рыбного филина. У симы самый ограниченный ареал{103} среди тихоокеанских лососей: она водится в Японском море, в водах Сахалина и к западу от Камчатки. Как и у большинства лососевых, молодняк симы проводит первые годы жизни в пресных водоемах, после чего мигрирует в море, поэтому в реках Приморья полно рыбок длиной с карандаш. В результате такого изобилия этот вид стал основной пищей рыбных филинов в зимнее время года. Но сима занимает важное место еще и в рационе местных жителей, которые без труда могут выловить десяток-другой рыб всего за один день зимней рыбалки. Они ошибочно считают, что мальки симы – или пеструшки, как их здесь называют, – и те взрослые особи, что летом заходят в реку на нерест, совершенно разные виды. Это затрудняет управление численностью вида, поскольку человек может понимать коммерческую и экологическую значимость симы, но при этом пеструшку не считать ценной породой и ловить ее без ограничений.

На вторую ночь после того, как мы поставили усовершенствованную ловушку на реке Фате, самец рыбного филина из обитавшей на этом участке пары подлетел к садку и выбрал из него половину лосося, а позже запутался в петельчатой ловушке и привел в действие маячок. Когда раздался сигнал, мы ужинали при свете керосиновой лампы, поскольку гидроэлектростанция уже давно не вырабатывала электричества. Хотя до сих пор все сигналы тревоги оказывались ложными, мы относились к каждому из них с полной серьезностью. Услышав устойчивое, повторяющееся пиканье, мы с Сергеем бросили быстрый взгляд на приемник, потом переглянулись и кинулись за дверь, спотыкаясь о ворох пуховиков и болотных сапог.

Мы заскользили на лыжах к ловушке, установленной в нескольких сотнях метров от сторожки. Луч фонарика выхватил из темноты рыбного филина, который сидел на берегу и смотрел на нас. Эта птица-гоблин с грозно торчащими перьевыми ушками, взъерошенным крапчатым бурым опереньем и выгнутой спинкой напоминала одно из самых мрачных творений Джима Хенсона[5]. Мне и раньше доводилось видеть, как другие совы принимали подобную позу, чтобы казаться более крупными и отпугивать своим видом противника, причем весьма успешно, так что было ясно: наш пленник готовился к бою. В ту ночь меня ошеломили огромные размеры птицы, да и теперь я не перестаю поражаться каждый раз, когда смотрю на рыбных филинов. Мы ускорили темп, а чудище тем временем стояло неподвижно в скачущем луче фонаря и оттуда, из зимней мглы, сверлило нас желтыми глазами. Окружающую тишину нарушало только ритмичное поскрипывание лыж по снегу и наше судорожное дыхание. Мы изо всех сил старались добраться до ловушки прежде, чем филин вырвется на свободу.

Сердце так и екнуло, когда птица развернулась и взмыла в воздух в попытке скрыться, но вес петельчатого коврика не дал ей это сделать, и она плавно опустилась обратно на землю. Громадный филин удирал от нас, он неуклюже прыгал по широкому заснеженному берегу реки и тащил за собой ловушку, а когда мы подобрались к нему поближе, повалился на спину у самой кромки воды. Хищник лежал перед нами, выставив перед собой растопыренные когти, которыми был готов разодрать все живое в пределах досягаемости.

В межсезонье я учился обращаться с хищными птицами в Центре пернатых хищников при Университете Миннесоты и узнал, что неуверенность при работе с защищающимся хищником ни к чему хорошему не приводит. Как только я подобрался поближе, то плавно опустил руку и схватил птицу за вытянутые лапы. Повиснув вверх ногами, ошарашенный филин раскрыл крылья, и я свободной рукой сложил их, а потом прижал птицу к себе, будто запеленатого младенца. Филин был у нас в руках.

Мы стояли на стремнине у самого берега в резиновых болотных сапогах, защищавших наши ноги от холодной воды. Все еще тяжело дыша, Сергей достал из рюкзака ножницы и перерезал петли, которые опутывали птичьи когти. Небо было ясным и безлунным. В тихом журчании спокойно струящейся у наших ног реки при свете налобного фонаря я смотрел в огромные желтые глаза этой величественной птицы. Как поведет себя рыбный филин у нас в руках? Некоторые хищные птицы покоряются, тогда как другие, вроде соколов, все время сопротивляются и норовят вырваться на волю{104}. Белоголовые орланы вытягивают длинные шеи, норовя угодить в яремную вену похитителя, будто зная, что точное попадание превратит обидчика в паникующий вулкан крови. Я не нашел никаких письменных свидетельств о том, как следует обращаться со взрослыми дикими рыбными филинами, и даже Сурмач никогда прежде не держал в руках зрелую особь.

Ночь выдалась морозная, поэтому мы бережно отнесли пойманного филина в теплую сторожку, где Анатолий освободил для нас стол в дальней комнате. На холоде пальцы не слушались, а здесь мы могли спокойно измерить птицу, взять кровь на анализ и окольцевать ее. Наш филин вел себя на удивление тихо. Он оцепенел и лежал неподвижно, почти не сопротивляясь, пока мы крутили и вертели его. У таких крупных птиц очень мало естественных врагов, и подозреваю, что она, как и мы, впервые оказалась в подобной ситуации. Для безопасности мы завернули хищника в ограничивающую движения попону{105}, изготовленную специально для рыбных филинов волонтером Центра пернатых хищников в Миннесоте. Вес птицы составлял 2,75 килограмма (почти в три раза больше, чем у самца виргинского филина), длина крыла была 51,2 сантиметра, а хвоста – 30,5 сантиметра. У рыбных филинов, как и у многих других пернатых хищников, самки часто превосходят самцов по размеру{106}, но почти полное отсутствие достоверных сведений об их весе не позволяло нам определить, кого именно мы поймали. По сути, мы были первыми в России, кто взвесил рыбного филина{107}, что же касается островных подвидов, мы смогли найти информацию о четырех самцах (диапазон веса: 3,2–3,5 кг) и пяти самках (диапазон веса: 3,7–4,6 кг). Мы не знали, насколько один подвид изначально крупнее другого. Но поскольку вес нашей птицы был меньше, чем в опубликованных отчетах, а характер оперенья соответствовал взрослой особи, мы решили, что поймали самца. Тогда мы еще не знали, что пол рыбного филина можно легко определить по количеству белого цвета в перьях хвоста.

Пришла очередь передатчика. Следуя общему протоколу{108} установки маячков на крупных пернатых хищников, мы затянули ремешки вокруг основания каждого из крыльев и пропустили под килем поперечную лямку так, чтобы приборчик размером с губную помаду разместился ровно посередине спины, как рюкзачок с длинной антенной, направленной вдоль туловища к хвосту. Сначала я свободно прикрепил шлейку, а затем, удерживая птицу за ноги, дал ей возможность помахать крыльями. Благодаря этому датчик с ремешками занял естественное положение в ее густом оперении. После этого я проверил посадку и еще раз повторил все сначала, чтобы приборчик лег как надо. Если ремешки затянуть слишком слабо, маячок будет неуклюже болтаться и мешать птице в воздухе и на охоте; если слишком сильно, то стоит филину набрать вес, и проходящая под килем лямка начнет сдавливать тело, точно корсет. Заканчивалась зима, а с ней и голодное время, и рыбный филин весил гораздо меньше обычного. Когда реки освободятся ото льда, пища станет доступнее, и за весну, лето и осень он снова располнеет. Приходилось учитывать и эту потенциальную прибавку в весе, чтобы как следует приладить датчик.

Нам предстояло решить, как мы будем называть этого и других филинов, которые примут участие в нашем исследовании. Мы настолько были озабочены отловом птиц, что нам было не до того. В научном сообществе нет единого мнения о том, как обозначать объекты наблюдения, и некоторые ученые уверены, что имена способствуют возникновению привязанности, что может отразиться на достоверности результатов. Некоторые исследователи, например, ошибочно полагают, что лев по кличке Храброе Сердце вряд ли тронет ребенка. Однако в этом регионе сложилась своя практика{109}: в приморских лесах бродило немало тигров в спутниковых ошейниках с такими кличками, как Ольга, Володя или Галя. В конечном счете мы решили придерживаться более традиционного подхода. Поскольку филины, которых мы вылавливали, жили оседло, мы стали обозначать каждого из них по полу и месту поимки. Так что этот стал фигурировать как самец с Фаты.

Мы перепроверили частоту сигнала, убедились, что правильно списали номер с меточного кольца, и по хрусткому снегу отнесли филина на полянку за сторожкой Анатолия. Сергей поместил притихшего филина на землю спиной к нам и отошел. От растерянности самец с Фаты с минуту сидел неподвижно, а когда понял, что свободен, поднялся в воздух и полетел к реке, быстро хлопая крыльями. Я снова включил приемник и убедился, что он по-прежнему передает устойчивый, громкий сигнал. После целого года подготовки, после недель преследовавших нас неудач телеметрическое исследование наконец стартовало.

Мы с Сергеем пожали друг другу руки и в приподнятом настроении вернулись в натопленную сторожку. Специально для такого случая мы припасли бутылку водки, я смахнул с нее пыль и налил всем по нескольку глотков. Анатолий радостно потер руки и нарезал хлеба с колбасой. Наш хозяин светился от счастья. В последнее время мы с Сергеем нередко бывали не в духе, и теперь Анатолий наслаждался атмосферой праздника. Он не был большим любителем выпить, но, поскольку ему редко выпадала такая возможность, он не собирался ее упускать. Мы ели, пили и радовались победе. Той ночью я впервые за несколько недель спал глубоким, беспробудным сном.

Наутро мы переключили внимание на филинов, которые жили ниже по реке и которых мы назвали парой с Туньши. В двух километрах от сторожки Анатолия и в семистах метрах от наших ловушек стояла охотничья избушка из лиственничных бревен, и мы отправились к ней на снегоходе, чтобы обосноваться там на несколько ночей. Гнездо пары с Туньши мы обнаружили за несколько дней до этого: оно располагалось в восьми метрах от земли, на верхушке сломанного тополя; его стройный, лишенный ветвей ствол возвышался, словно башня, над цитаделью зарослей. Оттуда, сверху, на нас смотрела холодным взглядом самка, которая высиживала птенца. Мы сразу поняли, что сможем выловить только самца: поскольку самке приходилось насиживать яйцо, она не улетала далеко от гнезда, по крайней мере пока держались холода. У реки мы наткнулись на следы рыбного филина и в первую ночь установили один только садок без ловушки, с лихвой наполнив его молодым лососем и добавив еще немного мальмы, просто чтобы проверить, найдет ли его самец с Туньши. Он прилетел почти сразу же и выбрал оттуда всю рыбу. На следующий вечер мы разместили на берегу наш петельчатый коврик, снова запустили в садок рыбу и скрылись из виду за излучиной реки. Ждать пришлось недолго. Филин появился в сумерках, обрадовался при виде рыбы и без колебаний шагнул прямо в ловушку. Как и самец с Фаты, этот филин тоже повалился на спину на берегу реки, готовый защищаться, и пока мы неслись к нему из темноты, то видели, как поблескивают в свете фонаря его когти. Мы без труда схватили его за вытянутые ноги – и вот уже второй филин был у нас в руках. Своим поведением он не отличался от самца с Фаты: притих и впал в ступор. Он весил 3,15 килограмма – больше, чем первая птица, – и мы могли принять его за самку, если бы не знали, что та сидит в гнезде. Быстро осмотрев и окольцевав его, мы приладили передатчик и спустя час выпустили на волю. Нам не хотелось ночевать в маленьком, тесном домишке, и той же ночью мы с триумфом вернулись к Анатолию.

Следующие несколько дней мы при помощи направленной антенны регистрировали местоположение первых участников нашего исследования, двух филинов с соседних гнездовых участков. Пары по-прежнему вели перекличку дуэтом, а самец с Фаты подолгу восседал на своем любимом суку. Поведение птиц доказывало, что наше вмешательство не оказалось слишком травматичным для них и они вернулись к привычному образу жизни, поэтому мы с облегчением вздохнули. Желательно было все же поймать еще и самку с Фаты, которая, похоже, не высиживала птенцов. Мы запустили свежую приманку в установленный на Фате садок, починили петли на ловушке и с приходом сумерек притаились в лесу неподалеку. Через час после заката мы вновь поймали птицу. Садок с приманкой был именно той частью головоломки, которой нам не хватало. Мы постепенно набирались опыта, а вместе с ним и уверенности в своих силах.

На этот раз рыбный филин оказался крупнее двух пойманных ранее: при тех же размерах крыльев и хвоста птица весила 3,35 килограмма – на 20 % больше, чем ее партнер. Длина ее тела от макушки до хвоста составляла 68 сантиметров – чуть больше, чем у самца с Туньши. Зато своим поведением птица заметно отличалась от наших предыдущих пленников. Если первые две птицы – самцы – вели себя покладисто, то эта самка не собиралась безропотно терпеть унижения. Пока мы работали, она все время норовила вырваться из моей цепкой хватки, а когда Сергей поднес к ней руку, чтобы измерить клюв, она молниеносно клюнула его в палец, ранив до крови. Считать ли эту особенность характерной именно для самок? Когда мы ее отпустили, она в отличие от своего партнера не стала медлить, а проворно и стремительно скрылась.

Нашу программу отлова птиц для этой местности можно было считать выполненной, и 22 марта мы собрались в дорогу. Мы на целых 17 дней застряли в гостях у Анатолия из-за того, что наш автомобиль занесло снегом. Оставив бóльшую часть съестных припасов в сторожке, мы погрузили свое снаряжение на сани, прицепленные к снегоходу, и Анатолий повез нас к внедорожнику, который по-прежнему утопал в сугробе посреди лесной дороги. Он стоял в окружении белоснежной глади, тронутой лишь следами косули и лисы. Нам пришлось около трех часов махать лопатами, толкать машину и пыхтеть, чтобы преодолеть два километра до главной дороги. Там мы попрощались с Анатолием, он сел на снегоход и поехал домой. Сергей планировал забрать снегоход вместе с прицепом через несколько недель после того, как снег осядет или полностью растает и мы вновь сможем подъехать к сторожке на автомобиле.

Мы отправились в Терней, чтобы устроить себе небольшую передышку, попить пива и попариться в бане у Джона, а потом вернуться к работе на реке Серебрянке. Мы стали спокойнее и увереннее. Еще одно преимущество садка – по сути обычного ящика с рыбой – заключалось в том, что теперь мы могли установить его на реке и спокойно спать по ночам до тех пор, пока филин не найдет его. Каждый день мы наведывались к нему, чтобы проверить, не оставил ли филин следов или рыбьей крови на прилегающем берегу, и только после этого устанавливали на ночь петельчатый коврик. А сами сидели, согнувшись в три погибели, где-нибудь неподалеку и ждали, когда приемник издаст сигнал о том, что филин попался, – таким образом мы успевали не только поймать птицу, но и вернуться домой к ночи.

В один из последних дней марта мы установили на Серебрянке садок с десятком живых лососей. На следующее утро от них ничего не осталось, а снег вокруг был испещрен следами рыбного филина. Я разместил на берегу ловушку, а Сергей тем временем пробурил лунку и забросил в нее удочку, чтобы восполнить запасы подсадной рыбы. Мы готовились поймать птицу той же ночью. Проведя несколько часов в ожидании клева, я стал с тревогой посматривать на часы. Ловушка стояла на месте, через несколько часов филин почти наверняка должен был пожаловать, а мы никак не могли поймать ни одной рыбины. От отчаяния мы стали переворачивать камни на дне реки и насобирали немного вялых, сонных лягушек. Рыбные филины питаются лягушками{110} исключительно весной, но мы подумали, что такая приманка тоже вполне сгодиться. Мы запустили лягушек в садок, где они забились по углам и стали похожи на гладкие темные голыши. Мы еще раз проверили ловушку, убедились, что петли стоят прямо, а узелки свободно скользят, и в ожидании темноты спрятались за изгибом реки.

Около восьми вечера приемник у меня в руке запищал, и мы понеслись по берегу реки к ловушке. Ложная тревога. Филин прилетал – мы увидели следы, – но приблизился к садку сбоку и случайно задел маячок, отчего тот сработал. Он не успел наступить на ловушку, и, вероятнее всего, мы спугнули его своим приближением. Нам предстояла длинная ночь. Мы не предвидели, что ожидание затянется надолго, и были не готовы к этому. Вместо спальных мешков и теплых курток, которые защитили бы нас от холода и ветра, мы взяли с собой только рюкзаки со снаряжением. Мы затаились под крутым берегом реки, неразличимые на его фоне в сгущавшихся сумерках. Трудно было сказать, как отреагирует филин на произошедшее. Вернется ли он после этого? В пол-одиннадцатого ночи, после трех часов ожидания, мы снова услышали сигнал. Мы оба вскочили и бросились бежать, освещая себе путь налобными фонариками. Когда мы добрались до филина, он, как и все предыдущие, упал навзничь на смерзшийся снег у самой кромки воды и выставил вперед когти. Сергей ловким движением подхватил его и поднял. Работать на узком берегу было неудобно, поэтому мы перенесли пойманного филина в место нашей засады и уже там выполнили все процедуры. Исходя из его веса – 3,15 килограмма, – мы решили, что это самец. Мы сделали все замеры, взяли кровь на анализ и закрепили на спине передатчик.

Пока я придерживал филина, чтобы Сергей мог спокойно окольцевать его, из-под перьев у него на груди выползла оленья кровососка. Это небольшое, величиной с мелкую монету, насекомое-паразит с приплюснутым тельцем и длинными крепкими ножками. Оленьи кровососки, прозванные так по имени млекопитающих, на которых они чаще всего паразитируют, запрыгивают на потенциальную жертву, заползают под густой шерстяной покров или оперенье и плотно прижимаются к коже, выживая в таком микрокосме крови и телесного тепла даже в самые холодные зимы. Прежде мне не раз доводилось видеть этих насекомых, но я и подумать не мог, что они водятся у филинов. Кровососка, вероятно, решила, что дела у птицы совсем плохи, и стала подыскивать, куда бы переселиться.

– У нас тут оленья кровососка! – сказал я Сергею, с любопытством рассматривая насекомое.

Сергей, который сосредоточенно сжимал металлическое кольцо, рассеянно буркнул что-то в ответ. Мушка повернула в мою сторону. Я никак не мог помешать ее медленному приближению: одной рукой я удерживал филина за лапы, а второй – не давал ему раскрыть крылья. Если бы я отпустил птицу, она могла получить травму или вонзить коготь Сергею в руку.

– Ты меня слышал? – спросил я с растущей тревогой в голосе, когда кровососка переползла ко мне на руку и направилась вверх по рукаву к открытому участку шеи.

И тут я взвыл. Я почувствовал, как насекомое обнаружило мою бороду, забралось в самую ее глубь и прилипло к подбородку. Мне не оставалось ничего другого, как смачно ругаться по-русски и умолять хохочущего Сергея перехватить филина. Как только он сделал это, я вырвал оленью кровососку из бороды и отбросил ее подальше в снег.

После всех неприятностей в начале сезона заканчивался он на удивление удачно. Из четырех филинов трое были пойманы в течение пяти суток – неожиданное везение, если учесть, что днем температура часто поднималась выше нуля. Скоро на смену снежным метелям пришли ливни, возвестившие о конце сезона отлова. В дополнение к тем трудностям, которые с наступлением оттепели мы все чаще испытывали на дорогах, реки стали мутными от паводковых вод, и филины больше не могли видеть приманку в садке.

Последние месяцы выдались на редкость тяжелыми. В прошлом я не раз принимал участие в отлове диких животных: проверял расставленные на тигров и рысей западни и сотнями вытаскивал птиц из паутинных сетей. Но при тех обстоятельствах существовали устоявшиеся протоколы, основанные на многолетнем опыте. Кроме того, тогда я был всего лишь полевым ассистентом или добровольцем и спрос с меня был невелик. Если вдруг случалась неприятность – тигр ломал клык или ястреб выхватывал из сети редкую птичку, – я не испытывал чувства вины. Однако на этот раз ответственность за проект, а главное – за жизни филинов, которые находятся на грани исчезновения, лежала полностью на мне. Из-за поставленной второпях ловушки филин вполне мог остаться без лапы. А если бы мы устроили западню слишком близко к прибрежным кустам, то, угодив в нее, птица, вероятнее всего, сломала бы крыло в попытке высвободиться. Пока она находилась у нас в руках, могло произойти множество неприятностей, да и отпускать ее нужно было крайне осмотрительно. Во время полевого сезона у меня в голове постоянно крутились все эти мысли, и подобные стрессовые факторы сказались на моем физическом и психологическом состоянии: я терял вес и плохо спал.

Поэтому я испытал некоторое облегчение, когда мы достигли поставленной на год цели и очередной этап работы завершился. Зима сменилась весной, а мы, в свою очередь, переключились на мониторинг. Мы с комфортом ночевали в Тернее, ели горячую пищу и в положенное время, регулярно парились у Джона в бане. Без лишней суеты мы ездили в долины рек Серебрянка, Туньша и Фата, собирали там данные о перемещениях филинов с маячками и вычисляли их местоположение методом триангуляции. Периодически мы останавливали автомобиль где-нибудь возле дороги, проходившей параллельно занимаемому рыбным филином участку, настраивали приемник на соответствующую этому филину частоту и медленно водили в воздухе большой металлической антенной, похожей на рога оленя, чтобы поймать самый сильный сигнал маячка. Однако мы понимали, что такая практика, обычная при изучении живой природы, не в меньшей степени представляет собой искусство, чем науку. Если филин сидел где-нибудь на краю долины, сигнал эхом отражался от близких склонов и маскировал точное расположение птицы. Полученные в этом случае координаты оказывались неточными – плюс-минус несколько сотен метров, – и мы вряд ли могли понять по ним, где именно находится филин. Когда филин спускался с дерева к реке, чтобы поохотиться, сигнал ослабевал, и казалось, что птица находится намного дальше.

Я чувствовал себя неловко, размахивая штуковиной, похожей на произведение аутсайдерского искусства, когда проезжавшие мимо лесорубы и рыбаки сбрасывали скорость, чтобы взглянуть на меня. Но жители Тернея давно привыкли к тому, что ученые отслеживают тигров при помощи подобных приборов, поэтому здесь в отличие от других районов Приморья наши действия, скорее всего, не вызывали у людей недоумения. На самом деле при виде наших антенн народ думал именно о тиграх, и те немногие, кто видел нас, рассказывали об этом друзьям и близким. В последующие несколько недель мы служили достопримечательностью на дорогах, когда ходили с «волшебной лозой» в поисках филинов, а не воды. В конечном итоге по Тернею поползли слухи, что в долину реки Туньши пришли полчища тигров, и тем рыбакам, что держат путь в ту сторону, стоит прислушаться к предупреждению. Кроме того, мы ходили по лесу с антеннами, после чего я проникся еще большей симпатией к обитавшим там оленям и лосям: я часто вспоминал их, когда пробирался сквозь подлесок, то цепляясь рогатой конструкцией за ветки, то задевая ею кусты, и удивлялся тому, как ловко удается парнокопытным ускользать от тигров и охотников, когда они мчатся по речной долине с таким убором на голове.

Вся эта работа была для нас в новинку, и мы надеялись, что первичный сбор данных поможет выявить наиболее важные для филинов места. Так и получилось. В итоге у нас появились сотни новых координат, которые мы загрузили в навигаторы, прежде чем отправиться бродить по лесам и рекам, расположенным на территориях наших филинов, чтобы получше узнать ту среду, где они проводят бóльшую часть времени, и ту местность, которую птицы считают своим домом. Мы нашли участки реки, где они ловили рыбу, и сучья деревьев, на которых они сидели в часы дневного отдыха. Близ Туньши мы сколотили лестницу из тонких, длинных ивовых стволов, и отправились с ней на другой край долины, к гнездовому дереву. В гнезде мы нашли одно белое яйцо{111}, примерно на 20 % крупнее куриного. Яйцо выглядело удручающе обыкновенным для такой диковинной птицы, как рыбный филин.

Когда лес сменил свой строгий серый наряд на веселое зеленое платье, мы с Сергеем устроили прощальный ужин, и в середине апреля я отправился во Владивосток, где на автовокзале меня встречал Сурмач. Я провел у него несколько дней, рассказал о том, как прошел сезон, и обговорил с ним планы на будущее. Мы прикинули, что в Тернее должны работать несколько полевых ассистентов, собирающих данные о передвижениях филинов в мое отсутствие, но найти таких сотрудников оказалось непросто. Оборудование, которое мы использовали, предположительно могло отслеживать тигров, поэтому нам нужны были люди, которым можно доверять. А поскольку работа предполагала частые поездки в любое время дня и ночи, было важно, чтобы полевые ассистенты имели неограниченный доступ к транспорту. В таком глухом поселке, как Терней, лишь немногие жители владели собственным автомобилем, и с учетом всех этих требований количество кандидатов сократилось до нескольких человек, при этом далеко не всех их прельщала перспектива бодрствовать по ночам и гулять по темному лесу.

Кроме того, мы с Сурмачом начали обсуждать планы отлова птиц в будущем, но закончить этот разговор нам удалось только много месяцев спустя, так как я улетел назад в США. Я намеревался вернуться в Россию в феврале 2008 года, и поскольку мы уже поймали трех филинов из разных пар близ Тернея, то предполагали сосредоточить усилия в окрестностях Амгу. Вернувшись в Сент-Пол, я прослушал в Университете Миннесоты курсы по ландшафтной экологии, по правовому регулированию дикой природы и по управлению лесным хозяйством. Мне нужно было не просто узнать, куда летают филины, но и понять, зачем они туда летают, а потом на основе этой информации составить план по их сохранению с учетом особенностей лесов Приморья и местной промышленности.

Каждый месяц я получал информацию от Сурмача и полевых ассистентов, которые прилежно собирали данные о передвижениях рыбных филинов. Но новости приходили не только хорошие. Осенью 2007 года Сергей откликнулся на рассказ одного охотника из Тернея, который хвастался тем, что выстрелил в огромного филина и убил его. Сергею удалось отыскать стрелявшего, совсем еще юношу, за которым, несмотря на его юный возраст, в поселке закрепилась репутация браконьера. И действительно, при встрече он первым делом сказал Сергею, что у него есть медвежьи желчные пузыри по отличной цене{112}. Сергей попробовал перевести разговор на филинов, но парень сделал вид, что ничего не знает. В ответ Сергей проявил настойчивость и убедил его в том, что наш интерес чисто научный и не имеет отношения к правосудию: мы просто хотим знать, не рыбный ли это филин и если так, то не одна ли из наших птиц. Парень признался, что убил филина, и отвел Сергея в долину реки Серебрянки, немного южнее территорий наших подопечных, где лежали изъеденные временем и животными останки птицы. Сергею удалось найти крыло, ногу, простреленный череп и целый ворох перьев. Это был рыбный филин. Меточное кольцо на ноге отсутствовало, и парень, которому теперь незачем было скрывать от нас информацию, сказал, что наверняка обратил бы внимание на его наличие, когда застрелил птицу. Сергей спросил, зачем он это сделал, и браконьер ответил, что просто воспользовался случаем: он искал свежую наживку для расставленных на соболя ловушек, и тут ему на глаза попался этот филин. Меня передернуло от отвращения. Вместо того чтобы свернуть шею курице у себя во дворе, парень застрелил редкую птицу – и все ради нескольких кусочков мяса. Он не знал, что рыбные филины находятся под угрозой исчезновения, пока Сергей не сообщил ему об этом, но это известие, похоже, не произвело на него большого впечатления: бесплатная наживка всегда к месту, ведь за каждую шкурку соболя дают по десять долларов.

Если это не был один из наших филинов, то откуда он прилетел? Насколько мы знали, в районе Тернея жило всего два филина без меточных колец: самка с Серебрянки и самка с Туньши. Была ли мертвая птица одной из них? Эта новость смутила и расстроила меня, но я ничего не мог поделать, будучи на другом конце света. В декабре у меня появился новый повод для тревоги: я по-прежнему находился в Миннесоте и собирался вернуться в Россию только через несколько месяцев, а тем временем ситуация там серьезно ухудшилась. Несмотря на неоднократные попытки определить местонахождение наших филинов, полевые ассистенты сообщали, что передатчики молчат. Технология считалась вполне надежной – срок службы приборов исчислялся годами, – да и если бы проблема была в самих датчиках, то вряд ли они прекратили бы работать все разом. И как я ни старался гнать прочь печальную мысль, вертевшуюся в моей голове, единственным логичным объяснением происшедшего было то, что все четыре рыбных филина погибли. Когда в феврале 2008 года я прилетел в Россию, моей главной задачей было разгадать эту тайну.

Я присоединился к команде Сергея и его полевых ассистентов – Шурику, который ездил с нами в экспедицию на Самаргу в 2006 году, и Анатолию Янченко, для которого этот сезон был первым; для начала мы объехали территории рыбных филинов близ Тернея, надеясь поймать сигнал и услышать их крики. Янченко, лысого циничного сокольника 56 лет, Сурмач нанял только для того, чтобы тот помог нам с отловом птиц в первые недели сезона. Двадцать четыре года своей жизни Янченко провел в угольных шахтах Чукотки{113} – без сомнения, мрачное сочетание места и профессии, что, по-видимому, и сделало его неисправимым пессимистом и противником любого риска. Мне нравился этот человек, и я слышал, что он хорошо умеет ловить хищных птиц, но компаньоном он был суровым.

В окрестных лесах Тернея везде, где прошлой весной я ловил стабильный сигнал маячков, приемник издавал хриплое потрескивание. Сердце тревожно сжалось: филины и правда исчезли. Я задержался на Туньше до прихода сумерек, вопреки всему надеясь, что случится чудо и я услышу птиц, но вместе с тем не особо на это рассчитывая. Я был сам не свой от беспокойства: исследовательский проект вот-вот грозил закончиться провалом, а на мне, возможно, лежала вина за смерть четырех редких птиц.

Но все эти мысли мгновенно рассеялись в ранних сумерках, когда, стоя на обочине лесной дороги, я услышал дуэт пары с Туньши. Их мощное уханье глубокими, звучными волнами прокатывалось по зимнему лесу. Я знал, что рыбных филинов можно услышать, только если делать это в строго определенное время и при идеальных условиях – наши полевые ассистенты просто упустили это из виду. Крики доносились издалека, с другого края речной долины, от самого подножья гор, где, как мы знали, находилось их гнездовое дерево. В сгущающейся темноте зимнего вечера я несколько минут слушал с улыбкой на лице, как филины сообщают всем, кто их слышит, что они живы. Затем, вспомнив вдруг про отсутствие сигнала, я достал из кармана приемник и включил его. Даже теперь, когда филины заухали, я не услышал ничего, кроме помех. Птицы оказались живы – по крайней мере эти две, – но наш проект все равно оставался под угрозой. Мне нужно было понять, почему датчики перестали работать.

Мы потратили еще несколько дней на то, чтобы обследовать окрестности Фаты и Серебрянки, прислушиваясь и присматриваясь к признакам жизни. Мы услышали перекличку пары с Серебрянки, но снова не смогли поймать сигнал, хотя находились всего в нескольких километрах от издававших крики птиц. Приборы были мощные, и мы вполне могли поймать их сигнал на таком расстоянии. Под вопросом оставалась только судьба филинов с Фаты, поэтому мы с Янченко поехали на разведку к сторожке Анатолия, которая стояла у слияния Фаты и Туньши.

Анатолий встретил нас радушно. Он знал, что сезон наблюдений за филинами длится с февраля по март, и ждал нашего возвращения. В сторожке было прибрано, стены и потолок покрывал свежий слой белой краски. Прошлой осенью горбуши в Туньше заметно прибавилось, и Анатолий был весь в работе: от коптильни шел густой, вязкий аромат, а под обращенными к солнцу карнизами крыши висели и вялились ряды красных разделанных тушек. Я заметил, что от обветшалой пагоды, стоявшей на высоком каменистом берегу Туньши, ничего не осталось. По словам Анатолия, ее разрушило и смыло во время последнего летнего тайфуна.

За чаем Анатолий рассказал нам, что всю осень и зиму регулярно слышал крики обитавших на Фате филинов, причем иногда совсем близко, у скалистого выступа на противоположном берегу реки, где прошлой зимой я нашел несколько перьев. Случалось, один из филинов даже ухал на крыше сторожки. При воспоминании об этом Анатолий рассмеялся: тогда птица издала внезапный и громоподобный звук, который, казалось, шел со всех сторон, отчего он тут же проснулся и вскочил с кровати.

Известие о том, что филины никогда не исчезали надолго, обнадеживало и говорило о постоянстве пар. Мы слышали тех самых птиц, которых поймали в прошлом году. Неужели приборы вышли из строя? И чьи тогда останки Сергей собрал осенью 2007 года? Все известные нам территории, похоже, были заняты. Вряд ли за последние несколько месяцев исчезли сразу четыре меченые птицы, а им на смену появились новые – особенно если учитывать высокую продолжительность жизни этих птиц, их территориальное поведение и тот факт, что молодняк достигает половой зрелости только к трем годам{114}. Если мы все же слышали крики новых филинов, значит, одна из птиц (а может, даже обе) умерла или куда-то исчезла, а ей на смену тут же прилетела другая взрослая особь. Чтобы эта гипотеза была правдивой, поблизости должна быть большая популяция непарных рыбных филинов, ожидающих, когда освободятся эти территории. Такой сценарий{115} возможен в некоторых частях острова Хоккайдо в Японии, где благодаря решительным усилиям по сохранению вида численность рыбных филинов восстанавливается и в некоторых местах готовых к размножению птиц больше, чем гнездовых участков. Но нам не удалось обнаружить такого количества зрелых особей в Тернейском районе. Другой сценарий, при котором все маячки разом вышли из строя, казался столь же неправдоподобным. Единственный способ наверняка узнать, что произошло, поймать одну или нескольких птиц на тех же участках. Начинать следовало с Фаты, где обе птицы – и самец, и самка – были мечеными и отлов любой из них дал бы нам некоторые ответы. Но мы всерьез опасались, что повторный отлов птиц окажется непростой задачей. Некоторые животные начинают вести себя осмотрительнее после того, как один раз попадут в ловушку, и вновь заманить их в западню становится довольно сложно. Амурские тигры, к примеру{116}, за километр обходят стороной то место, где их когда-то поймали, даже если с тех пор прошло уже много лет. Станут ли и рыбные филины теперь шарахаться от ловушек?

Янченко мастерски пользовался сетью «дхо-газа» (dho-gaza), главным рабочим инструментом ловцов хищных птиц{117}, и я обрадовался, что увижу ее в действии. Сама ловушка представляет собой тончайшую, едва заметную глазу сеть из черной нейлоновой лески размером примерно два на два метра, которую натягивают так, чтобы преградить пернатому хищнику путь к приманке. Иногда в качестве приманки сажают другого крупного хищника{118}, вроде виргинского филина, тем самым подстрекая хозяина к защите своей территории. В других случаях роль приманки выполняет обычная добыча хищников{119} – какой-нибудь мелкий грызун или голубь; такую тактику часто применяют для ловли мигрирующих птиц, которые ищут, чем бы подкрепиться в пути. За пришитые к уголкам сети кольца ее натягивают между двумя шестами при помощи закрепленных на них тонких и гибких проволочных крючков. Благодаря хлипкости крепления сеть отстегивается и опутывает любого, кто врезается в нее на скорости, например крупного хищника, за секунду до того, как он настигнет жертву. К одному из нижних углов сети привязана веревка с грузом, поэтому, запутавшись, птица не сможет далеко уйти.

Поскольку нам нужна была приманка, Янченко без особых трудностей поймал в Тернее двух сизых голубей, просто наведавшись в чужой сарай и своровав их.

– Они никогда не ждут от вас подвоха, потому-то их так легко поймать, – объяснил он.

Когда он отдернул красный брезент, прикрывавший кузов его пикапа, под которым обнаружилась маленькая проволочная клетка и пакет птичьего корма, я понял, что он подготовился основательно. Заниматься похищением голубей ему было не впервой.

Вернувшись в лес к Анатолию, мы с Янченко встали на лыжи и покатили вверх по реке, к тому месту, где в прошлом году стояли ловушки; я вспомнил о гнетущем напряжении, которым сопровождались наши первые попытки поймать филинов, и о последовавшей затем безудержной радости. Янченко вез с собой одного из голубей, с довольным видом зажав его под мышкой. Хотя рыбные филины – известные охотники до водной живности, Янченко уверял, что птицы не упустят легкой добычи, особенно в голодные зимние месяцы. У самой воды, неподалеку от того места, где мы ловили птиц в прошлом году, лежало поваленное дерево, оголенные корни которого, по всей видимости, служили рыбному филину наблюдательным постом. Янченко отмерил шагами 20 метров, привязал к лапке голубя кожаный ремешок с вертлюжком на конце, прибил его к земле при помощи колышка и насыпал вокруг птичьего корма. Голубь мог свободно ходить вокруг, не слишком удаляясь. Мы немного постояли, наблюдая за тем, как серый сорокопут преследует какую-то пташку в ветвях деревьев над нами, а потом натянули тончайшую сеть между корнями дерева и голубем. Сначала птица следила за нами с некоторым любопытством и подозрением, а потом принялась ходить кругами и клевать корм. Я прикрепил передатчик на самый край сетки, и мы отправились ждать в сторожку. Если бы сеть дернулась, мы немедленно узнали бы об этом.

Пока Янченко и Анатолий знакомились поближе за чашкой чая, приемник стоял на столе, то и дело прерывая наш разговор приглушенным потрескиванием. Анатолий, все такой же эксцентричный, как и год назад, заверял нас, что расположенная неподалеку от сторожки гора внутри полая и населена людьми в белых одеждах. Достаточно вырыть тоннель глубиной 12 метров – и попадешь в анклав, жители которого охраняют пещеру с подземным водоемом – источником той самой живой воды, что Анатолий набирает в ключе на склоне горы. По его словам, когда-то давно существовала лестница, которая вела из храма на горе к водоему, но этот проход давно закрылся. Я слушал рассказ и внимательно следил за реакцией Янченко, однако тот умело скрывал свои мысли за бесстрастным выражением больших, глубоко посаженных карих глаз.

– Двенадцать метров – не так уж и глубоко. Почему бы тебе самому не вырыть такой туннель? – спросил он низким монотонным голосом.

Выражение его лица при этом не изменилось, и я так и не смог понять, старается ли он тем самым нарушить неловкое молчание, подтрунивает над Анатолием или задает вопрос серьезно.

– Неглубоко? – взвился Анатолий. – Вырыть двенадцать метров? Ты что, шутишь?

И тут сработал закрепленный на ловушке передатчик. Сумерки наступили не больше 15 минут назад. Я подумал, что это слишком уж просто и тревога, вероятно, окажется ложной, и тем не менее мы с Янченко выбежали из дому, нацепили лыжи и помчались к реке. Там, на снегу, лежала птица, плотно обернутая сетью, словно сигара, – она запуталась в дхо-газа, когда на полной скорости влетела в ловушку. Это был рыбный филин, и, судя по меточным кольцам, самец с Фаты. Нетронутый голубь смирно стоял вдалеке, натянув до предела веревку и спокойно глядя на происходящее. Я держал хищника, пока Янченко распутывал его, а тот, как и год назад, вел себя покорно. Он прибавил в весе. Теперь он весил ровно 3 килограмма – на 250 граммов больше, чем прошлой зимой. Сначала я подумал, что датчик пропал, но когда просунул пальцы под густое оперенье птицы, то нащупал его там, у самой кожи. Когда я раздвинул перья, чтобы осмотреть прибор, то сразу понял, в чем причина отсутствия сигнала: на датчике виднелись глубокие, оставленные клювом царапины, а антенна полностью отсутствовала – птица вырвала ее из корпуса. Целых девять месяцев филин искал слабое место прибора. Датчик был бесполезен и для него, и для нас. Мы перерезали ремешки, удерживавшие устройство. У нас с собой были запасные датчики, но той же самой модели, и установка нового прибора привела бы к той же проблеме. Мы приуныли, но выбора не было, так что мы отпустили птицу и принялись обдумывать следующий шаг.

Одни птицы чаще других попадают в определенные виды ловушек, точно так же по-разному пернатые реагируют на датчики. Некоторые хищники, вроде виргинского филина, стремятся перекусить ремешки, чтобы поскорее освободиться от устройства, в то время как другие не обращают на него никакого внимания. Так, в 2015 году в Испании проводили телеметрическое исследование{120} черных коршунов, и только одна из сотни с лишним птиц сняла с себя маячок. Похоже, мы выяснили, как поступают с прибором рыбные филины: они отрывают антенну. Как же отслеживать их передвижения, если они ломают приборы? Такой поворот событий существенно тормозил нашу работу.

После того как мы отпустили филина, я провел небольшой эксперимент, чтобы понять, на каком расстоянии можно засечь передатчик без антенны. Я привязал поврежденный прибор к дереву на опушке леса неподалеку от домика Анатолия, включил приемник и стал медленно удаляться от датчика до тех пор, пока его сигнал не смолк. Я отошел от него метров на пятьдесят, и это было максимальное расстояние, на которое стоило рассчитывать в случае со сломанным устройством. К сожалению, рыбные филины редко подпускают к себе человека так близко, и, если бы мне все же удалось оказаться в пятидесяти метрах от птицы, я, вероятнее всего, увидел бы его. Можно было только предположить, что датчики на птицах с Фаты, Серебрянки и Туньши не работали по той же причине.

К счастью, решение, по крайней мере частичное, было у меня наготове. Еще до того, как стало известно, что филины сами вывели датчики из строя, я знал, что не смогу установить такие устройства на филинов в окрестностях Амгу. Использование датчиков требовало физического присутствия специалиста, чтобы записывать полученные пеленги и вычислять по ним местонахождение филинов. Но район Амгу находился так далеко, что ни я, ни кто-то другой из нашей команды не могли ездить туда регулярно. Поэтому я наскреб несколько маленьких грантов и на эти деньги купил три регистратора данных GPS{121}. Эти устройства крепились на спину филина с помощью той же конструкции из ремешков, что и датчики, но уже не посылали радиосигнал, а несколько раз в день записывали координаты объекта, при этом аккумулятора хватало примерно на шесть месяцев работы, после чего его можно было перезарядить. Однако и эти приборы имели свои недостатки. Во-первых, каждый из них стоил примерно в десять раз дороже аналогичного маячка – около 2000 долларов каждый. Во-вторых, функции регистраторов данных ограничивались сбором и хранением информации. Чтобы получить доступ к архиву, требовалось выловить филинов повторно. А это грозило серьезными трудностями: если один из филинов, участвующих в исследовании, погибнет, исчезнет или будет избегать ловушек, сведения будут утрачены.

Янченко не мог остаться с нами надолго: ему надо было заботиться о жене и ястребе, которые ждали его дома, под Владивостоком. Поэтому после того, как мы разгадали тайну с датчиками, он оставил мне свою дхо-газа, сел за руль внедорожника и поехал на юг. Мы готовились к экспедиции в отдаленные районы края и не могли больше рассчитывать на теплый ночлег в Тернее или в сторожке у Анатолия, поэтому Коля Горлач приехал к нам в поселок за рулем ГАЗ-66, огромного зеленого грузовика, точь-в-точь как из колонны военной техники. Нам предстояло прожить в нем весь остаток полевого сезона.

Высокий, долговязый Коля уже больше десяти лет работал шофером и поваром в исследовательской команде Сурмача. Он был угрюм, но безобиден, легко заводился и с впечатляющим равнодушием относился к элементарной санитарии и личному комфорту. В молодости Коля время от времени оказывался за решеткой из-за своего хулиганского поведения, и его тело украшало множество татуировок. На одной его ступне были выбиты слова «Мы покорили», а на второй – «Сибирь» в память о годах, проведенных им на строительстве Байкало-Амурской магистрали – амбициозного проекта 1970-х годов. В 1980-е годы, когда в стране вовсю шла антиалкогольная кампания Михаила Горбачева{122} и пиво стало ценным и нормируемым продуктом, он временно устроился водителем-экспедитором на пивоварню. Он рассказывал, как выезжал с территории предприятия на своем грузовике и к тому времени, когда добирался до магазина или бара, чувствовал себя командующим парадом, за которым тянется вереница советских граждан, жаждущих воспользоваться редкой возможностью смочить горло холодным напитком. Некоторые машины разворачивались на 180 градусов и следовали за ним; они не знали, куда он едет и далеко ли, видели только, что у него есть пиво, которого им так хотелось. Он вспоминал, как однажды бандиты вынудили его съехать в кювет и открыли огонь, желая завладеть его грузом.

У ГАЗ-66 была тесная кабина с двумя креслами и кожухом силового агрегата между ними: забираться в нее – все равно что втискиваться в нутро истребителя. Позади кабины располагался вместительный жилой фургон с двумя отсеками. Помещение поменьше служило нам кухней, здесь стояли стол и две лавки, которые на ночь превращались в спальные места. В большом отсеке рядом с входной дверью разместилась буржуйка, а по обеим стенам тянулись те же лавки, над которыми было по три маленьких окошечка с толстыми закопченными стеклами. Каждая из широких лавок служила спальным местом для одного, но при необходимости мы могли положить на них настил из досок, на котором могло поместиться четыре человека. Хотя по внешнему виду грузовик легко было принять за модель 1960-х годов, я с удивлением прочитал на шильдике, что его собрали в 1994 году – он состарился раньше срока. Внутренние панели потрескались и пожелтели, а сам грузовик пестрел шрамами от Колиных временных починок, которые по недосмотру или попустительству незаметно стали постоянными. На передней стене жилого отсека имелась кнопка звонка, чтобы желающий остановиться пассажир мог дать сигнал водителю, но она уже несколько лет не работала – возможно, Коля сам вывел ее из строя. В случае крайней нужды не оставалось ничего другого, как настойчиво колотить в стену в надежде, что водитель услышит стук сквозь рев мотора.

На ГАЗ-66 мы отправились к расположенной неподалеку Серебрянке, чтобы еще раз выловить обитавшего там самца рыбного филина и снять с него поврежденный датчик. Мы разбили лагерь неподалеку от того места, где стояли прошлой зимой с Сергеем. Как полагается, на новом месте первым делом надо было выгрузить все вещи из жилого отсека и сделать пространство внутри него пригодным для жизни. Пока Коля устанавливал под открытым небом пропановую плиту, чтобы вскипятить воды, Сергей подавал из фургона коробки с едой и вещами, рюкзаки со снаряжением, лыжи и дрова, а мы с Шуриком складывали их под неподвижный ГАЗ-66, чтобы все это не завалило снегом. Как только внутреннее пространство грузовика освободилось, мы приспособили его для ночлега. Мы с Сергеем заняли помещение поменьше рядом с кабиной, а в большом, ближе к выходу, разместились Коля и Шурик. ГАЗ-66 был как следует утеплен, и маленькая печурка быстро наполняла ограниченное пространство своим жаром. Вечерами перед сном мы часто сидели в футболках, независимо от температуры за бортом. Зато по ночам, пока мы спали, нас осаждали зимние холода. Когда печь остывала, струйки морозного воздуха проверяли все трещинки и швы и в конце концов просачивались сквозь теплоизоляцию. К утру стены изнутри частенько покрывались изморозью. Мы ложились спать в летний зной, а спустя несколько часов просыпались в зимнюю стужу, отчего ночной отдых превращался в уникальное испытание. Если бы в начале ночи я залез в зимний спальный мешок, рассчитанный на температуру до –26 ℃, то задохнулся бы. При этом с приближением утра демисезонный спальник с маркировкой до –6 ℃ становился удручающе бесполезен. Поэтому я научился спать, обложившись ими сверху и снизу: в начале ночи я стелил под себя зимний мешок, укрывшись вторым, точно пуховой периной. А проснувшись от холода среди ночи, я переворачивался и натягивал на себя более теплый.

Шурик спал ближе всех к печке, а у этого места имелись свои плюсы и минусы. Ему, бесспорно, достался самый теплый уголок, а поскольку среди нас он был самым низкорослым, то вряд ли поджег бы свой спальный мешок, растянувшись на скамье в полный рост. Но по утрам кто-то должен был вновь растапливать печь. В начале экспедиции дальновидный Сергей выдал Шурику самый тонкий спальный мешок, подразумевая, что тот будет замерзать раньше всех. В результате именно Шурику обычно приходилось первым вставать навстречу морозному утру, чтобы разжечь огонь. Каждый день начинался с того, что ГАЗ-66 поскрипывал и мягко покачивался на своих осях, пока Шурик суетился вокруг печки. Чертыхаясь, он холодными руками засовывал в нее хворост и обрывки березовой коры, стараясь поскорее разжечь пламя. Прежде чем нырнуть обратно в относительно теплый спальный мешок, он ставил на огонь чайник. После этого мы некоторое время выжидали, иногда молча, иногда переговариваясь, не высовываясь из спальников, приглушенными голосами. Постепенно воздух прогревался, и, когда чайник закипал, можно было выползать. Точно кролик, который показывает нос из норы и нюхает, нет ли поблизости хищника, я выставлял наружу лицо, проверял температуру воздуха и, если она меня устраивала, просил Шурика передать мне чайник. Я ставил его рядом с собой на маленький столик, и после этого вся остальная команда поднималась и собиралась в переднем отсеке, чтобы выпить чаю или кофе перед тем, как приступить к работе.

Я надеялся, что навыки Шурика очень пригодятся нам на этом участке. Мне особенно не терпелось показать ему как опытному древолазу несколько деревьев, на которых, по моим предположениям, могло располагаться гнездо жившей на Серебрянке пары. Подходящие деревья я нашел еще в 2006 году. В основном это были побитые временем тополя с росшими на большой высоте ветвями и обветшалой корой, готовой вот-вот осыпаться, – лезть наверх по таким стволам было небезопасно. Поэтому, когда я показал Шурику главного претендента на звание гнездового дерева, он обошел эту массивную цель кругом, как бы оценивая ее, а потом выбрал росшую рядом высокую осину, по которой можно было забраться наверх. Затем скинул резиновые сапоги и в одних носках начал осторожно продвигаться на верхотуру. Оттуда он подтвердил, что мы действительно нашли гнездо местных филинов – углубление на сломанной вершине исполинского тополя, в 15 метрах от земли.

Через несколько дней к одному из наших садков прилетал филин. Мы поставили ловушки, и следующей ночью он попался. С недоумением мы обнаружили, что эта птица, судя по весу и линялому оперенью, – взрослый самец, но вовсе не тот филин, которого мы поймали здесь год назад. Неужели самец сменился? Мы слышали дуэт и знали, что птицы живут парой. Опыт наблюдений за рыбными филинами подсказывал нам, что вряд ли на этом участке поселились совершенно новые птицы. Не так здесь много рыбных филинов, чтобы поспешно занимать пусть даже такую привлекательную территорию, как эта, если прошлогодняя пара исчезла. Куда же тогда подевался прошлогодний самец с Серебрянки?

На следующий день я приблизился к гнездовому дереву, двигаясь как можно тише по заснеженному подлеску. Облокотившись о ствол, чтобы стабилизировать бинокль, я внимательно осмотрел дерево с насестом, которое мы с Толей нашли в 2006 году. Там, среди ветвей и длинных сосновых игл, я разглядел силуэт рыбного филина. Все говорило о том, что птицы высиживают птенца: скорее всего, это был пойманный недавно самец, он охранял самку, укромно устроившуюся в дупле неподалеку. Филин видел, как я приближаюсь, и знал, что я представляю угрозу, поэтому сильно забеспокоился и вздыбил перьевые ушки. Он вспорхнул с сосны, издав низкий горловой крик и тем самым предупредив вторую птицу о приближении непобедимого врага. Пока он летел прочь, я разглядел в бинокль блеск меточного кольца у него на лапе: это был явно самец, которого мы недавно поймали. Через мгновенье в воздух поднялся второй филин – на этот раз уже с гнездового дерева, – и я увидел его желтое кольцо. Этот филин уже попадался к нам в руки в прошлом году: тогда мы думали, что поймали самца, и вот теперь выяснилось, что это самка.

То, что мы не смогли правильно определить такую простую вещь, как пол птицы, подчеркивало, насколько мало мы, в сущности, знали о рыбных филинах. И если учесть, что на тот момент мы имели самый большой опыт наблюдений за рыбными филинами в России, эта мысль стала для нас откровением. Случившееся имело последствия не только для нашего проекта, но и для пойманных нами птиц. Когда мы схватили этого филина в прошлом году, мы решили, что его подруга насиживает птенцов в гнезде. Если так, получается, что она ненадолго отлучилась, чтобы поесть, и тут мы на нее как раз и набросились. А вдруг кладка яиц замерзла за тот час, пока мы удерживали птицу, измеряя ее и прилаживая датчик? Не потому ли и в этом году она снова сидела на гнезде? Было ясно: в будущем нужны более точные критерии, одного веса особи недостаточно для определения пола.

Птица быстро улетала прочь, но нас все еще разделяло не более сотни метров, поэтому я поспешил включить приемник и услышал сигнал ее датчика. Сигнал был слабый, но слышался и после того, как птица скрылась из виду, и тут я понял, что его источник находится совсем в другом месте. Сбитый с толку, я обошел кругом гнездовое дерево, постепенно осознавая, что источник сигнала находится именно там. Вероятно, птица просто перекусила клювом удерживавшие датчик ремешки, и теперь прибор лежит без дела где-нибудь на дне гнезда. Я не хотел второй год подряд становиться причиной того, что филин надолго покинул кладку в мороз, поэтому поспешил с новостями обратно в лагерь. Расставлять ловушки на Серебрянке этой зимой не было никакого смысла: птица сама сбросила с себя маячок, а у нас было не так много регистраторов данных, чтобы оставить один из них исключительно для работы на этом участке. Все они требовались нам для Амгу.

Наша экспедиция переместилась на соседнюю Туньшу, где мы вдвоем с Сергеем отправились к гнездовому дереву, чтобы проверить, будут ли в этом году птенцы у той пары, чей дуэт мы слышали. Гнездовое дерево стояло примерно в 800 метрах по прямой к востоку от дороги, на низкой речной террасе, метрах в тридцати от главного русла Туньши, напротив широкого покатого склона, который у китайцев{123}, населявших эти земли столетие назад, считался святыней. Опыт подсказывал нам, что идти к дереву напрямик неблагоразумно по причине множества препятствий – непроходимых зарослей, поваленных деревьев, колючих кустарников и преграждавших путь ручейков. Быстрее и проще было обойти этот участок с юга, а потом беспрепятственно добраться до дерева по льду реки. До нашей цели оставалось еще несколько сотен метров, а мы оба уже вымокли насквозь из-за осадков – снега и дождя вперемежку. Когда мы были всего в нескольких десятках метров от гнездового дерева, я уловил ускользающий звук над головой и решил, что мимо меня пролетел самец с Туньши. Мы притаились в 50 метрах от дерева, и когда я поднес к глазам бинокль, то увидел торчавшие из гнезда хвостовые перья. Выглядело это весьма забавно: самка сидела на яйцах, а дупло не вмещало ее громадных размеров. Мы решили не подходить ближе: если бы мы вспугнули птицу, оставленное яйцо могло замерзнуть. Довольные своей находкой, мы стали потихоньку отступать.

Внезапно она выпорхнула из гнезда. Я инстинктивно вскинул фотоаппарат и успел заснять несколько кадров, пока ее массивный силуэт не скрылся среди ветвей росших вдоль реки деревьев. Я прищурился и посмотрел на экранчик фотоаппарата, проверяя, есть ли среди моих снимков достаточно четкие – такие действительно нашлись. Когда мой взгляд сфокусировался на лапках улетающего филина, я оторопел. Передо мной было меточное кольцо самки с Фаты. Я пробормотал Сергею что-то невнятное, и он подошел ко мне. Его глаза сузились, потом расширились, а рот открылся в немом изумлении. Самка с Фаты, которую в прошлом году мы выловили на смежном гнездовом участке, теперь высиживала птенцов здесь, на Туньше. Мы возвращались в лагерь в глубоком раздумье. Куда подевалась самка с Туньши, которая еще в прошлом году сидела в этом гнезде? Не ее ли застрелил браконьер? Похоже, именно это и произошло: меточное кольцо на останках отсутствовало, а сами они находились всего в нескольких километрах ниже по течению от этого гнездового участка. Но что заставило самку с Фаты поменять партнера?

Чтобы убедиться в верности нашего предположения, мы тем же вечером сели во внедорожник и отправились к расположенному близ Фаты гнездовому участку, где услышали крики одинокого филина. Подруга действительно покинула его. Было ли такое поведение обычным для рыбных филинов или, скорее, исключением из правил? Я поговорил с Анатолием, утверждавшим, что раньше этой зимой он слышал крики пары, но было ясно, что он не отличал уханья одинокой совы от пения дуэтом. На самом деле он не признавал даже, что это мог быть дуэт: исполнение было таким слаженным, что Анатолий отказывался верить в то, что это совместное выступление двух птиц. По его словам, птица кричала то два раза подряд, то четыре. Значит, когда Анатолий рассказывал о том, что круглый год регулярно слышит крики филинов с Фаты, речь необязательно шла о перекличке самца и самки, а ведь именно на основании его слов мы сделали вывод о заселенности территорий Туньши и Фаты.

Хотелось бы, чтобы у нас было больше времени в Тернее, чтобы снова поймать некоторых из этих филинов, но мы вообще не планировали работать здесь в этом году. Загадка с датчиками вынудила нас на время отвлечься от задуманного, но теперь мы ее благополучно решили. Впереди нас ждали окрестности Амгу. Мы уже наметили места, где можно поставить ловушки, и везли с собой три регистратора данных.

Путь из Тернея занял примерно пять часов, и около полуночи наш небольшой караван из ГАЗ-66 и тойоты «Хайлюкс» подъехал к месту стоянки на реке Шами, примерно в 16 километрах от Амгу. Когда я приезжал сюда в прошлый раз, Сергей показал мне участок реки, где радон просачивался в воду и нагревал ее. Перемены всего за два года произошли поразительные: Шуликин, руководитель расположенного в Амгу лесозаготовительного предприятия и главный работодатель в поселке, занялся благоустройством территории. Он возвел здесь три постройки; та, что побольше, стояла вплотную к источнику, внутри – помещение со столом, лавками и настоящей русской печью, на полатях под потолком могли с комфортом переночевать трое трезвых путешественников или, сильно потеснившись, пятеро пьяных. Мы подъехали и остановились рядом с ней. Два домика поменьше стояли на горячих ключах. На берегу реки, напротив того места, где газ поступал в воду, Шуликин вырыл экскаватором две купальни, обшил их бревнами и поставил над каждой крытый сруб.

Когда мы приехали, одна из купален была занята, но, как только мы разбили лагерь, на ее пороге показался мужчина. Амгу – поселок маленький, и поскольку Сергей часто бывал там, он сразу узнал в купальщике одного из соседей Вовы Волкова. Того самого Вовы, который помог нам пересечь реку Амгу во время весеннего половодья в 2006 году. Любитель радоновых ванн оказался местным охотником, который арендовал охотничьи угодья чуть дальше, вверх по реке Шами, а Сергей как-то раз помогал ему ремонтировать грузовик. Мы подошли поздороваться. Охотник рассказал, что возвращается со своего охотничьего участка; он провел там полдня, раскладывая охапки сена, чтобы подкормить обитавших в лесу оленей. Интересно, что человек, который ждет возможности пострелять по животным во время охотничьего сезона, не хочет, чтобы те же самые животные страдали до его наступления. Он спросил Сергея, не нужно ли нам мясо, предлагая привезти его через несколько дней, если мы к тому моменту не уедем. Мы частенько кормились таким образом во время наших северных вылазок: люди здесь привыкли заботиться друг о друге. Мы везли с собой мешки с такими продуктами, как мука, сахар, макароны, рис, сыр и лук, а вдобавок к этому ловили в реках форель или рассчитывали, что кто-нибудь из местных жителей снабдит нас мясом.

Место, где мы собирались поставить ловушки, находилось в сотне метров от лагеря, сразу за излучиной реки. Глубокая заводь на повороте реки и мелкая стремнина за ней создавали идеальные условия для филина, который мог притаиться и ждать, пока мимо не юркнет рыбешка. Берег и правда пестрел следами рыбных филинов. Поскольку заросли кустарника плотно подступали к реке, не оставляя места для опадной сети, мы расставили несколько садков с рыбой и вернулись к себе в теплый фургон, чтобы поужинать. Мы не представляли, сколько времени понадобится филинам, чтобы найти наши ловушки, и поэтому обрадовались, когда через несколько часов, в половине девятого вечера, в нашу ловушку угодила самка с Шами. Вспомнив о трудностях, которые преследовали нас с Сергеем в прошлом году, я никак не мог поверить в то, с какой легкостью мы поймали филина на этот раз. Мы принесли выловленную птицу в гостевой дом и с удобством расположились вокруг большого стола в теплом просторном помещении, чтобы измерить ее и окольцевать. Коля запустил стоявший снаружи генератор, подключил к нему лампочку на длинном проводе, проскользнул с ней в дом и повесил на стену над столом. Это была третья самка рыбного филина, с которой нам с Сергеем приходилось иметь дело, и мы уже поняли, что они норовистее самцов. Шурик случайно ослабил хватку, пока записывал информацию о линьке маховых перьев. И как раз когда я уже было напомнил ему о том, что нужно держать птицу покрепче, она вырвалась из его рук и мощным взмахом крыла разбила лампу, отчего комната тут же погрузилась во мрак. Я оказался в кромешной тьме рядом с тремя коллегами и вырвавшейся на свободу совой. К счастью, внезапная пропажа света сбила ее с толку ничуть не меньше нашего, и мне удалось схватить ее еще до того, как Сергей с Шуриком включили налобные фонари. Это была ее первая попытка освободиться: к концу обследования самка с Шами успела до крови расцарапать и Сергея, и Шурика.

В лесу стоял мороз около –30 ℃, а бедная птица насквозь промокла, пока мы ее ловили. Попав в ловушку, она не стала дожидаться нашего приближения на берегу, а вместо этого попыталась улететь на мелководье, поэтому, посовещавшись, мы решили посадить ее на ночь в картонную коробку, чтобы она просохла. Мы решили, что наденем на нее регистратор данных утром, а после покормим рыбой, чтобы она не осталась голодной на целый день. Празднуя успех, мы выпили по нескольку стопок водки и уже готовились спокойно провести вечер, когда в металлическую дверь ГАЗ-66 забарабанили. Ни звука мотора, ни света фар не было, а между тем мы находились далеко от Амгу. Сергей открыл дверь, а за ней в снегу стояли два молодых человека лет двадцати с небольшим и с непривычки щурились от яркого света. Они ехали к горячим источникам из Амгу, когда в километре отсюда машина вдруг сломалась. Они проделали остаток пути пешком, замерзли, но знали, что им будет где заночевать, а увидев наш ГАЗ-66, заинтересовались. Они вели себя очень доброжелательно, и Сергей впустил их, когда они попросили разрешения войти. Они забрались в фургон и поставили на стол двухлитровую бутылку 95 %-ного этилового спирта.

– Выпьете с нами, ребята? – спросил один из них, и по его улыбке я понял, что наши гости успели приложиться к бутылке, пока добирались до горячих источников по холоду и темноте.

Мы разбавили спирт водой и выпили его изрядное количество. Я заметил, что Шурик попросил не наливать ему больше после стопки-другой – прежде я никогда не видел, чтобы он отказывался от алкоголя. Но я был в приподнятом настроении и вовсю праздновал успех. Гости поинтересовались, что мы делаем в фургоне здесь на Шами. Нас, как всегда, приняли за браконьеров. Не вдаваясь особо в подробности, Сергей ответил, что мы орнитологи из Владивостока и ищем здесь редких птиц. Потом он спросил их, случалось ли им видеть рыбного филина, или «филина, который просит шубу». Раньше я не слышал такого, но эта мнемоника была не лишена смысла: в четырех нотах дуэта можно было расслышать как «шу-бу хо-чу». Парни разом ухмыльнулись, правда, они так и не поняли, о чем шла речь. Мы не стали рассказывать им о том, что приехали на Шами ловить рыбных филинов, и уж тем более о той птице, что сидела у нас в коробке.

Когда мы проснулись на заре, чтобы выпустить на волю самку с Шами, ночных гостей и след простыл. Должно быть, они искупались в радоне и двинулись в обратный путь. Мы аккуратно закрепили на филине регистратор данных, запрограммированный записывать информацию о местонахождении птицы по четыре раза в сутки. По нашим подсчетам, в таком режиме батарея могла выдержать три месяца. Летом Сергею предстояло вернуться сюда, постараться вновь поймать филина и перезарядить устройство. Мы скормили угрюмой птице четыре рыбины и выпустили ее. Она не спешила улетать – вероятно, сказывалась проведенная в коробке ночь, – но в конце концов поднялась в воздух и скрылась из виду.

Я с тревогой смотрел ей вслед. В неизвестную даль на спине дикой птицы улетало дорогостоящее оборудование, и истраченных на него денег хватило бы, чтобы нанять еще одного полевого ассистента на два месяца или закупить продовольствие и все необходимое для целой экспедиции. При нашем скудном бюджете было весьма рискованно использовать такую дорогостоящую и не до конца проверенную технологию. С предыдущими устройствами нам хотя бы не о чем было беспокоиться: в любой момент мы могли проверить, работает датчик или нет. Теперь же нам оставалось только надеяться на то, что приборчик размером с зажигалку работает, что он правильно запрограммирован и держит связь со спутниками, которые кружат в 20 000 километрах над Землей. Кроме того, нам приходилось полагаться на то, что крошечная пластмассовая коробочка надежно сохранит данные в течение года и что филин, который ее носит, доживет до того дня, когда мы вновь его поймаем. Это было смелое решение.

Я никак не мог понять, отчего наутро у меня так сильно разболелась голова. Я заметил, что Сергей тоже мучится.

– Вроде бы и выпили-то немного, – простонал он, с рассеянным видом теребя пальцами незажженную сигарету, – а голова просто раскалывается.

– Так вы же технический спирт пили, – раскрыл секрет Шурик. – Разве не заметили? Это ж была какая-то дрянь. Может, незамерзайка даже.

– Так ты знал и не предупредил нас? – возмущался Сергей.

Уж я-то точно ничего не заметил – всякое подобное пойло казалось мне ядом.

– Я думал, вы знали и вам пофиг, – пожал плечами Шурик.

Быстро искупавшись в радоновом термальном источнике – интуиция подсказывала нам, что долго в нем засиживаться не стоит, – мы собрались и отправились на восток, к речушке Кудье, впадавшей в Амгу ближе к побережью. Весной 2006 года мы переправились через Амгу с большими мучениями, но на этот раз реку сковывал твердый, как бетон, лед, и мы пересекли ее без труда. Мы миновали узкую полосу прибрежного леса и выехали на участок в километр длиной и в сто пятьдесят метров шириной, поросший преимущественно скрытой сейчас под снегом травой и редким кустарником и березами. К северу от продолговатой пустоши рос лиственничный лес, а к югу – вековая чаща, прилипшая к реке Кудье, как мокрая рубашка к телу. В 2006 году мы с Сергеем слышали, как где-то в той стороне вели перекличку рыбные филины, но тогда нам не хватило времени, чтобы обследовать этот участок. Поэтому мы не знали, что нас ждет.

Мы выбрали подходящую ровную площадку на берегу Кудьи и оставили Колю присматривать за транспортом, поручив ему при этом разбить лагерь, а сами встали на лыжи и каждый покатил в своем направлении. Нас воодушевляла недавняя удача – первый регистратор данных на филине в России – и радовала возможность обследовать новое место. Мы находились всего в шести километрах от реки Шами, если ехать по прямой, но ландшафт при этом сильно изменился. Кудью и рекой-то трудно было назвать: она делилась на множество мелких переплетающихся между собой проток, чьи берега густо заросли ивняком с тонкими, как лыжные палки, побегами. Я и представить себе не мог, как такая крупная птица умудряется охотиться в этих клаустрофобических дебрях. Я с усилиями продирался сквозь подлесок и в конце концов не выдержал, закинул лыжи на плечо и пошел по мелководью в неопреновых болотных сапогах. Когда несколько часов спустя мы все вернулись в лагерь, Коля уже развел костер, вскипятил воду и занялся ужином. Как только мы сравнили свои наблюдения, стало понятно, что каждый из нас нашел что-то заслуживающее внимания: мы с Сергеем обнаружили на реке охотничьи участки филинов, а Шурик отыскал самое главное – гнездовое дерево. Это была старая чозения, что росла ниже по течению на нашем берегу Кудьи, всего в нескольких сотнях метров от лагеря. Он высмотрел на краю дупла колышущееся на ветру пуховое перо и сделал вывод, что в этом году филины не высиживают птенцов. День выдался на славу.

Пришла пора начинать отлов, но из-за плотных зарослей по берегам речных проток мы отказались от петельчатых ковриков или дхо-газа; в обоих случаях для птицы внутри ловушки требовалось свободное пространство, иначе сеть может запутаться при попытке филина вырваться, и птица окажется в опасности. Поэтому мы установили паутинные сети над речными протоками, которые почти наверняка служили рыбным филинам воздушными коридорами на пути к месту охоты. Паутинная сеть очень похожа на дхо-газа – ее точно так же плетут из тонкого черного нейлона и натягивают между двух столбиков, – но в отличие от последней она не отстегивается при попадании в нее добычи и для нее не нужна приманка; ее вешают поперек движения птицы. Паутинные сети часто используют для отлова пернатых{124}: врезавшись в невидимую стену из тончайшей сетки, птица падает в один из образованных складками материала «карманов», который смыкается под тяжестью ее веса. Мы, как обычно, оснастили ловушку датчиком, чтобы в случае попадания в нее птицы сразу узнавать об этом.

Паутинные сети универсальны по своему назначению, поэтому за следующие 24 часа вместо рыбных филинов мы поймали и отпустили целую уйму пернатых, включая несколько бурых оляпок, селезня мандаринки в великолепном брачном наряде, ястреба-тетеревятника и ошейниковую совку – маленькую птичку с серовато-коричневым опереньем и поразительными огненно-красными глазками, похожую на свою родственницу из Северной Америки. Когда мы уже приготовились лечь спать, вновь раздался сигнал установленного на ловушке датчика. Мы с Шуриком выскочили из теплого фургона во мрак ночи и поспешили к сети, но, услышав доносившееся издалека встревоженное кряканье, сразу поняли, что нашей добычей стала утка. Кряква, которую мы там обнаружили, притихла в свете наших фонарей и теперь висела вниз головой в одном из карманов паутинной сети, не спуская с нас глаз. Опять ложная тревога. Шурик направился к утке, а я из любопытства скользнул фонариком по всей длине сети, и вдруг на противоположном ее конце, в одном из верхних карманов, луч выхватил из темноты что-то бурое. Оказалось, что мы поймали еще и рыбного филина. По моим предположениям, кряква подняла такой переполох, что не хуже настоящей приманки заинтересовала одного из филинов с Кудьи. Шурика, которому никогда раньше не доводилось участвовать в поимке рыбного филина, переполняли противоречивые чувства восторга и трепета. До этого он всегда видел филинов уже после того, как мы с Сергеем приносили плененных птиц в лагерь. И вот теперь ему предстояло самому помогать вытаскивать птицу из сети.

Произошло именно то, чего мы боялись: филин угодил в сеть как раз над глубокой заводью, где воды было выше пояса. Не оставалось ничего другого, как погрузиться в ледяную воду, которая переливалась через край болотных сапог, и достать птицу из ловушки. Я поручил Шурику распутать и отпустить крякву, а сам направился к филину, чувствуя, как студеная вода просачивается в сапоги и все ближе подбирается к ремню. Шурик догнал меня после того, как отпустил утку, чуть ниже по течению. Я попытался определить пол птицы – мне не хотелось повторять допущенную на Серебрянке ошибку, – и, судя по ее поведению, нам попалась самка. Как и все другие самки, она была в ярости, норовила увернуться от наших рук и вонзить клюв или острые, как шило, когти. Наконец мы распутали ее, после чего сняли сеть, чтобы больше никто не попал в нее этой ночью. А затем отнесли филина в ГАЗ-66.

Поскольку мы с Шуриком долго не возвращались, Сергей догадался, что мы поймали филина, и расчистил нам рабочее место в задней части фургона. Пока мы переодевались в сухое, Сергей завернул птицу в попону и занес в машину, Шурик, у которого имелся значительный опыт работы с пойманными птицами, произвел какие-то манипуляции с клоакой филина – многофункциональным органом, при помощи которого пернатые не только избавляются от продуктов жизнедеятельности, но и совокупляются, – и, вопреки моему первоначальному предположению, сделал вывод, что это, скорее всего, самец. Я знал, что таким способом можно определить пол утки или куропатки, но не думал, что этот прием годится для филинов. На самом деле, помимо веса, опираться на который в случае с рыбными филинами оказалось бесполезно, единственный известный мне надежный способ определять пол пернатых хищников, оперение которых не различается по половому признаку, – это простимулировать клоаку. Если произойдет эякуляция{125}, то это самец, а если нет, то самка. Мы закрепили на филине один из оставшихся у нас регистраторов данных, сделали кое-какие измерения и взяли кровь на анализ. Занимаясь всем этим, мы слышали, как где-то в деревьях над нами кричит вторая птица. Она прилетела за нами в лагерь, зная, что мы уносим ее друга.

Нам попался крупный филин весом в 3,8 килограмма. Я засомневался, не напутали ли мы с полом птицы. Все выловленные нами до этого самцы весили меньше, чем представители островного подвида (3,2–3,5 кг), а этот филин превосходил их по массе и попадал в одну категорию с самками (3,7–4,6 кг). Но, поскольку мы до сих пор имели лишь общее представление о полном диапазоне веса рыбных филинов, в особенности представителей материкового подвида, настойчивость Шурика убедила меня: это был самец. Мы задержались на Кудье еще на день, чтобы удостовериться в том, что птицы по-прежнему ведут перекличку, а потом собрали вещи и поехали к реке Сайон. Нам предстояло вернуться сюда через месяц, чтобы снова поймать этого филина и скопировать данные о его перемещениях.

По дороге на север, к реке Сайон, где я впервые в жизни обнаружил гнездовое дерево рыбных филинов, мы заехали в Амгу на автозаправку. Она была единственной на всем пути от Тернея до Светлой, а это расстояние порядка 500 километров. На Дальнем Востоке России даже такая обыденная вещь, как покупка бензина, могла превратиться в настоящее испытание. Иногда топлива действительно не было, а иногда вас просто отказывались обслуживать, как это случилось с нами. «Если хотите заправиться, говорите с Шуликиным из лесопромышленной компании», – гаркнула Сергею продавщица. Надо отдать должное Сергею, который предусмотрительно взял про запас 100 литров горючего, благодаря чему мы обошлись собственными запасами и без задержек двинулись дальше к реке Сайон.

Не многие приезжие держали путь на север, к Сайону. Время от времени жители Тернея, Дальнегорска или даже Кавалерово совершали паломнические поездки к термальным радоновым источникам, о терапевтической пользе которых были наслышаны. Они проводили там неделю или около того, отмокали в воде и восстанавливали силы на природе. В отличие от меня отдыхающие обычно приезжали сюда летом, поэтому мне редко доводилось сталкиваться с ними. Но они оставляли свой след. Когда я в последний раз ездил на Сайон, около двух лет назад, над вырытой в земле купальней возвышался православный крест, а в нескольких шагах от нее стоял бревенчатый домик. Крест по-прежнему был на месте, но дом лишился крыши и двух стен, их по частям растаскали туристы, жаждавшие развести костер посреди редколесья сайонских болот. Две оставшиеся стены неестественно накренились, а в тот угол, где когда-то стояла печь, намело целый сугроб снега. Пока мы обустраивали лагерь, Коля, который, казалось, почти не заметил, что изба разрушена, вошел в нее через оставшийся без двери проем, поставил складной металлический стол рядом с одной из уцелевших стен и водрузил на него керосинку, чтобы готовить нам еду, пока мы там пробудем. По крайней мере сруб служил нам отличной защитой от ветра.

Мы встали на лыжи и отправились на разведку. Сергей с Шуриком поехали на юг к реке, чтобы посмотреть, где рыбачат филины, а я поторопился на север в ивы, чтобы проверить там гнездовое дерево сайонских филинов. Я помнил, что оно где-то неподалеку, но никак не мог сориентироваться. Выбравшись из гущи прибрежного кустарника, я насторожился: а где же гнездовое дерево? Но когда скинул лыжи, чтобы перешагнуть через большое заснеженное бревно, вдруг понял, что обнаружил его. Я дошел вдоль бревна до расщепленного пня, дерево повалил ураган. Эти ветхие лесные гиганты, редкий теперь уже ресурс для рыбных филинов, доживали свой век и не могли выдерживать натиск ветра и льда с выносливостью, присущей им в молодые годы. Дерево растет несколько сотен лет{126}, прежде чем достигает подходящих для рыбного филина размеров, но после этого его дупло, скорее всего, прослужит птицам гнездом всего несколько сезонов.

Шурик обнаружил кое-что поважнее: участок реки, который рыбные филины облюбовали для охоты. Спокойный мелководный перекат плескался о низкую галечную отмель. Над водой свисал толстый сук – идеальная засада для рыбного филина. Шурик рассказал, что берега усеяны следами филинов, как старыми, так и новыми. Я решил попытать счастья и посмотреть на этих птиц своими глазами, поэтому облачился в пуховой комбинезон, а поверх него натянул мягкий белый флисовый комбинезон. Пусть я походил на гигантскую зефирину, зато мог подолгу сидеть без движения в ветвистом подлеске в ожидании темноты и рыбных филинов, не боясь при этом, что замерзну или чем-то себя выдам.

С приходом сумерек рыбный филин бесшумно подлетел к реке и опустился на свисавшую над полыньей ветвь метрах в двадцати от меня. Я завороженно смотрел на него. Несколько минут он оставался неподвижным, как окружающая ночь, а потом плавно спикировал на мелководье. Он что-то поймал. Пронзительный крик второй птицы заставил меня вздрогнуть: я не заметил, как она подлетела. Филин ответил ей из воды шипением, потом выбрался на берег, горбясь, как пернатый тролль, и сжимая в клюве рыбу. Вторая птица приземлилась в десятке метров от него. Она приближалась к нему, щелкая клювом и энергично хлопая раскрытыми крыльями, – казалось, ее одновременно и привлекал, и страшил этот экземпляр, выходящий на берег. Их тени сблизились и за секунду до соприкосновения остановились. Первый филин подался вперед, протягивая рыбу, вторая птица взяла ее, проглотила всю целиком и взлетела на соседнее дерево.

Громкие крики, хлопающие крылья и угощение были брачным ритуальным поведением: этот самец кормил самку, чтобы убедить ее в своей охотничьей доблести и способности обеспечивать ее пищей, пока она находится в гнезде, насиживает яйца и согревает выводок. За три года, что я посвятил изучению этих птиц, я впервые собственными глазами наблюдал за тем, как птицы добывают пищу и как взрослые особи общаются друг с другом. Приобретенный за эти годы опыт стал единственной причиной, по которой мне удалось мельком подсмотреть за жизнью рыбных филинов: я точно знал, где притаиться, оделся, как Зефирный человек из «Охотников за привидениями», и прождал на морозе около часа.

Никаких сложностей с поимкой филинов на Сайоне не предвиделось: на широком берегу вполне можно было установить петельчатые ловушки или дхо-газа, а кроме того, сюда явно наведывались сразу обе птицы. У нас оставался всего один регистратор данных GPS, и было не так уж важно, кого из них мы поймаем. Правда, очень скоро у нас не осталось выбора: Сергей обследовал старое гнездовое дерево неподалеку от реки и увидел, что самка неотлучно сидит в дупле. Должно быть, она попалась мне на глаза в одну из последних ночей перед этим. Мы с первой попытки поймали самца с Сайона и приладили к нему наш последний регистратор данных. Задача была выполнена, поэтому мы погрузили вещи в фургон и, поскольку приборы у нас закончились, провели следующие несколько недель, объезжая потенциальные территории рыбных филинов по соседству с Амгу и подбирая на будущее места для отлова птиц. Мы попробовали попасть к реке Щербатовке, где в 2006 году мы с Сергеем провели несколько дней в сторожке у Вовы Волкова, но лесорубы преградили путь туда огромными земляными валами. Они предназначались для того, чтобы перекрыть доступ браконьерам, но в то же время служили препятствием и для исследователей рыбных филинов.

Как-то раз поутру мы обнаружили свежие следы тигра, который прошел ночью всего в нескольких метрах от нашего лагеря. Присутствие крупной кошки заметно напугало Колю, и до самого окончания полевого сезона он отказался от вечерних чаепитий, чтобы избежать потенциально опасных для жизни ночных пробежек в туалет. В другой раз в расставленную нами паутинную сеть угодил мохноногий сыч. Этот крохотный хищник, который обитает также в Северной Америке, охотится на мелких млекопитающих, птиц и насекомых. Своим шоколадно-коричневым опереньем и большой плосковерхой головой, усеянной брызгами серебра, мохноногий сыч напоминает сердитый кекс. Но ни одного рыбного филина мы больше так и не нашли.

Чтобы как-то убить время, остававшееся до возвращения на Кудью, где нам предстояло повторно выловить филина и загрузить данные с его GPS-регистратора, мы решили вернуться на Сайон, вспугнуть самку с гнезда и проверить, что там. Она отлетела на небольшое расстояние – метров на семьдесят или около того – и уселась в кроне дерева, буравя нас сердитым взглядом. Дупло располагалось достаточно низко, и к нему можно было легко подобраться по тонкой ивовой лестнице, которую Сергей с Шуриком смастерили и припрятали неподалеку. Мы обнаружили в гнезде яйцо и недавно вылупившегося птенца. Пушистому, белоснежному, еще слепому совенку было всего несколько дней от роду. После поспешного отлета матери он уловил мое присутствие и тихо пискнул, ошибочно думая, что я смогу согреть и накормить его. Я снял несколько кадров и спустился вниз. Зная, сколько вокруг воронов и ястребов, я не хотел, чтобы птенец слишком долго оставался в одиночестве. Сергей с Шуриком направились обратно к грузовику, а я остался неподалеку следить за тем, чтобы на гнездо никто не напал до возвращения самки. Я залез под куст, привалился к бревну и стал ждать, готовый выскочить из засады, как только рядом с гнездом опустится какой-нибудь любопытный ворон. Я по-прежнему видел, как вдалеке неподвижно сидит огромная птица. В течение следующих 20 минут ни один из нас так и не двинулся с места. Почему она до сих пор не вернулась к птенцу? Она, конечно, уже успела забыть обо мне. Я медленно приставил бинокль к глазам и в десятикратном увеличении встретился с ней взглядом. Она не вернулась, потому что я не ушел. Я встал и побрел прочь.

Мы приехали обратно на Кудью, чтобы выловить меченого филина, скопировать данные о его перемещениях за прошедший месяц и перезарядить устройство, а после отправиться на юг, в Терней. Мы разбили лагерь на прежнем месте неподалеку от реки и гнездового дерева, которое Шурик обнаружил еще в феврале. Наведавшись к дереву, мы увидели, что дупло вычищено, но не занято. Иногда рыбные филины в разные годы чередуют гнездовые деревья: они прекрасно знают, что дерево может ни с того ни с сего повалиться, поэтому у них на примете всегда есть запасной вариант – и мы отправились на поиски. К счастью, долго искать нам не пришлось. Мы с Шуриком нашли его метрах в пятистах от лагеря, на противоположном берегу реки. Шурик вскарабкался на дерево и сообщил, что смотрит прямо в глаза птице, которая сидела на 12-метровой высоте в открытом дупле, образовавшемся на месте слома огромного вяза. Прекрасная новость. Значит, пара гнездится, и, что более важно для наших краткосрочных задач, нужная нам птица (самец с регистратором данных) была единственной, доступной для поимки.

На вторую ночь филин угодил в одну из расставленных нами ловушек, но вырвался раньше, чем мы успели схватить его. Он оставил нам несколько пуховых перьев и рыбку, которую достал из садка. Мы провели на Кудье целую неделю, но больше нам так и не представилось случая поймать его. В воздухе уже чувствовалось дыхание весны, наступило время наледей и ледяных заторов, моих заклятых врагов со времен экспедиции на Самаргу, и ставить садки стало бесполезно. По ночам из-за таяния льда уровень воды поднимался, затапливая садок, и подсадная рыба свободно выплывала из него. Ранней весной в лесу заквакали лягушки, и мы предположили, что обитавшие здесь филины перешли на новый корм и перестали летать к реке за рыбой. Лишившись возможности пользоваться садками, мы могли полагаться только на стратегически правильно расставленные паутинные сети, и, казалось, в них попадалось все, кроме рыбных филинов. Всего за один вечер мы вытащили из них четырех бурых оляпок, трех селезней утки-мандаринки, горного дупеля и самца чешуйчатого крохаля.

Чешуйчатые крохали – интересные птицы{127}. Бóльшая часть мировой популяции этих косматых любителей рыбы гнездится в Приморье, и они, подобно рыбным филинам, питаются на богатых рыбой реках и строят гнезда в дуплах растущих по берегам деревьев. Как-то раз Сурмач нашел дерево{128}, в одном дупле которого было гнездо рыбного филина, а в другом – крохаля. Неудивительно, что ранней весной, когда началось таяние льда на реках, чешуйчатые крохали, которые еще только возвращались после зимовки на юге Китая, стали все чаще попадаться нам на глаза в местах обитания рыбных филинов.

Мы пробыли на Кудье дольше, чем планировали, и у Сергея с Шуриком закончились сигареты. Вынужденное воздержание от никотина усугубило и без того напряженную атмосферу из-за неудач в поимке филина. Утром Шурик то и дело принимался ругаться, рыться в карманах, заглядывать в ящики и под сиденья автомобиля в поисках единственной, драгоценной, забытой всеми сигареты. Сергей справлялся с отсутствием табака более достойно и маниакально хрустел леденцами. Достаточно было просто съездить в Амгу, чтобы разрешить этот кризис, но тогда пришлось бы признать победу дурной привычки, чего Сергей не желал. Однако к вечеру настроение у него переменилось, и в голову пришла прекрасная мысль.

– Шурик хочет поехать на Амгу, чтобы отметить на карте расположение каменистых отмелей по берегам реки, – убежденно говорил Сергей, как будто это имело смысл. – Если мы сравним наши наблюдения с тем, что здесь было раньше, то поймем, как меняется русло. Я отвезу его туда, и раз уж на то пошло, мы заедем по пути в магазин. Вам что-нибудь нужно?

Этот явно надуманный план обосновывал использование транспортного средства с целью приобретения сигарет. Мастерский ход!

Поймать нужного филина нам никак не удавалось, и, чтобы внести в нашу жизнь немного разнообразия, мы решили спугнуть с гнезда обитавшую на Кудье самку и посмотреть, сколько яиц она насиживает. В лесу теперь стало заметно теплее, поэтому ее краткое отсутствие не должно было причинить кладке особого вреда. Мы тихонько приблизились, и я отвлекся на погадки под одним из соседних деревьев, которые в основном содержали рыбьи и лягушачьи кости. Останки млекопитающего присутствовали только в одной из семи погадок. Когда я оторвал от них взгляд, Шурик уже вскарабкался на середину ствола, а птица вспорхнула. Я вскинул фотоаппарат и успел заснять несколько кадров. Шурик крикнул мне сверху, что в гнезде лежит два яйца.

Репродуктивные показатели рыбных филинов занимали не только меня, но и Сурмача. Некоторые свидетельства указывали на то, что размер выводка – количество птенцов, которые вылупились из одной кладки яиц, – когда-то был больше. В 1960-е годы натуралист Борис Шибнев{129} находил в гнездах на реке Бикин по два-три птенца{130}, а посетивший это место десятилетие спустя Юрий Пукинский не раз наблюдал по два птенца в выводке. Но в большинстве виденных и мной, и Сурмачом гнезд сидело по одному птенцу. Я удивился, обнаружив в гнезде близ Кудьи сразу два яйца, и мне тут же захотелось вернуться сюда на будущий год и проверить, сколько здесь будет молодых филинов.

Рассматривая фотографии вылетевшей из дупла птицы, я с удивлением обнаружил у нее на лапах маркировочные кольца. Это был тот самый филин, которого мы пытались поймать, – филин, которого мы считали самцом. Оказалось, что это самка, и пряталась она буквально у нас под носом. Меня ошеломило, как плохо у нас обстоят дела с определением пола этих птиц. Когда сезон подошел к концу и я сравнил всех пойманных нами филинов по фотографиям, оказалось, что в хвостах у самок заметно больше белых перьев. В данном случае мы установили пол птицы на основании вывода Шурика после осмотра клоаки, хотя ее агрессивное поведение говорило скорее о том, что это самка.

Это открытие настолько обескуражило нас, что после восьми дней бесплодных попыток поймать птицу мы решили покинуть территорию Кудьи и признать свое поражение. Нам вовсе не хотелось, чтобы птица покинула насиженное гнездо из-за стресса, испытанного во время повторной поимки. Я сожалел лишь о том, что мы не вспугнули ее с гнезда сразу по прибытии, в начале апреля. Это сэкономило бы нам уйму времени и сил и избавило от разочарования. Закрепленный у нее на спине прибор должен был собирать данные о местоположении по крайней мере до конца мая. Сергей уже запланировал вернуться в окрестности Амгу как раз в это время, после того как я покину Россию, чтобы снова выловить птиц с рек Шами и Сайон, поэтому он добавил в свой список еще и Кудью. Для нас так и осталось неразрешенной загадкой, где проводит ночи самец с Кудьи. Благодаря его перекличке с самкой мы знали, что он поблизости, но при этом не представляли, где он охотится. Ясно было одно: делает он это не на Кудье.

Регистраторов данных у нас больше не оставалось, а без них ловить филинов было незачем, сезон завершился. Команда разъезжалась, все члены команды двинулись на юг. Я добрался с ними до Тернея и задержался там, чтобы довести начатое до конца и осмотреть территории рыбных филинов, а потом отправился во Владивосток, оттуда в аэропорт и дальше – в Миннесоту. На родине я прослушал еще несколько курсов лекций в университете, и среди них «Планирование и управление в лесном секторе», благодаря чему узнал о разных типах вырубки деревьев и о способах снизить воздействие лесозаготовки на дикую природу. Я работал хранителем в Университетском музее имени Дж. Ф. Белла, где каталогизировал пресноводных двустворчатых моллюсков и приводил в порядок обширную коллекцию рыб. Моей зарплаты хватало на повседневные расходы и плату за обучение. Вообще-то, работа в музее требовала моего постоянного присутствия в течение весеннего семестра, но я всегда находился в это время в России. Куратор музейной коллекции рыб, Эндрю Симонс, относился ко мне с пониманием и разрешал отрабатывать пропущенные месяцы летом после возвращения из поездок. Обычно, когда я проводил июль и август в университетском подвале, одной из моих задач было заменять использовавшийся для сохранения образцов формалин на этанол. Некоторые экспонаты вековой давности, вроде озерного гольца-кристивомера[6], были довольно крупными. И хотя я считал себя орнитологом, я заметил, что даже здесь, в Миннесоте, моей валютой была рыба. Только вместо того, чтобы, надев пуховик и неопреновый рыбацкий комбинезон, ловить юркую симу для кормления рыбных филинов, здесь я в защитных очках и респираторе выуживал столетних рыбин из емкостей с формалином.

Осенью со мной связался Сурмач. Как мы и договаривались, Сергей съездил на Шами, Кудью и Сайон и успешно справился с повторным отловом всех наших филинов. Он загрузил данные, перезарядил устройства и отпустил птиц, чтобы они продолжали собирать информацию. Несмотря на то что ему удалось быстро отыскать самку с Кудьи, обильный паводок на реке Амгу на несколько недель отрезал ему путь назад. Сергею уже случалось попадать в такие ситуации, и он привык к неудобствам. Он расставил палатку и стал следить за уровнем воды, воспользовавшись непредвиденной передышкой для того, чтобы лишний раз оценить обилие жертв рыбных филинов. Пока Сергей сидел в осаде, его друг Вова время от времени переправлялся на лодке через вздувшуюся реку и привозил ему сигареты и продукты. Когда вода отступила и письмо с данными пришло ко мне на электронную почту, я сразу понял, что наши усилия были не напрасны. Из полученной от филина информации мы узнали о важном охотничьем участке, который находился в нескольких километрах от гнезда, на берегу реки Амгу. Выяснилось, почему весной нам так и не удалось выловить самца: он охотился совсем не там, где мы расставляли ловушки. Без этих данных GPS мы никогда бы не подумали, что филин может добывать себе пищу так далеко от гнезда, – новые знания расширили мои представления об особенностях среды обитания рыбных филинов. Раньше я думал, что места гнездовья и охоты неразрывно связаны, но если для других совиных это и справедливо, то для сохранения вида одного только поиска и защиты гнездовых территорий недостаточно.

Благодаря данным, полученным от других филинов, мы тоже многое поняли. Координаты их перемещений, которые прибор регистрировал с точностью до десяти метров, показывали, насколько тесно связана жизнь птиц с их реками, будто какая-то невидимая нить удерживала их от дальних полетов. Самка с реки Шами, например, предпочитала кружить в узкой речной долине, вместо того чтобы в считаные минуты преодолеть низкий горный хребет и очутиться у реки Амгу. А самец с реки Сайон, долина которой местами не превышает в ширину километра, держался настолько близко к воде, что по одним только координатам навигатора можно было довольно точно изобразить все изгибы русла. Сопоставив эту информацию с данными об охотничьем участке самки с Кудьи, я получил более точное представление о потребностях рыбных филинов. Стратегия сохранения этих птиц начинала обретать форму.

На нашу работу с филинами стало обращать внимание все больше людей. Весной 2008 года в тернейской газете вышла статья о нашем проекте{131}, а в канун Рождества я закрылся в спальне моего шурина в пригороде Милуоки, чтобы побеседовать по телефону о рыбных филинах с корреспондентом The New York Times{132}. Я заткнул одно ухо пальцем, чтобы мне не мешали оживленные детские возгласы, и рассказывал ей о наблюдениях за птицами, полевых условиях и дуэтах рыбных филинов. Я учился в магистратуре, и мне льстило такое внимание, но, что важнее, подобные публикации служили хорошей рекламой проекта и помогали мне выигрывать гранты, на которые я подавал заявки. К зиме я собрал денег на покупку пяти новых регистраторов данных. Каждое из этих устройств стоило на несколько сотен долларов дороже предыдущей версии и благодаря более емкой батарее могло собирать данные в течение целого года – в четыре раза дольше тех регистраторов, которыми мы пользовались в 2008 году. А значит, с ними сбор информации становился более эффективным и нам не нужно было лишний раз тревожить рыбных филинов.

В предыдущие годы я все время старался усовершенствовать методику отлова птиц. Два сезона подряд мы с русскими коллегами забирались куда-нибудь в укромный уголок под берегом реки и сидели там, скрючившись, и вздрагивали при звуке треснувшего льда или хрустнувшей ветки, и терпели холод в ожидании филинов, которые иногда прилетали к нашим ловушкам, а иногда нет. Поэтому в перерыве между сезонами 2008 и 2009 годов мы продумали, как сделать процесс отлова птиц более комфортным для нас. Я купил прочную зимнюю палатку, в которой можно было устроить засаду, а Толя, усатый фотограф, сшил для нее теплоизоляционный чехол из толстого войлока. Мы экспериментировали с беспроводной инфракрасной камерой вроде тех, что используют для охраны магазинов, благодаря чему теперь мы могли не зависеть от капризов погоды, пока ждем, когда к нам в ловушку угодит рыбный филин.

Я расплывался в довольной улыбке, воображая, как пройдет следующий полевой сезон: как мы сидим в относительном тепле защищенного от непогоды укрытия, кутаясь в пуховые спальные мешки и сжимая в руках чашки с горячим чаем, следим за ловушками в реальном времени на мерцающем экране черно-белого монитора. Как только филин подлетит к приманке, мы сразу его увидим и будем готовы действовать. И больше не нужно гадать об источнике странных звуков, которые раздаются в темноте, и думать, сколько времени выдержат мои конечности без отморожения на таком холоде. Я даже не представлял себе, какими неудобными окажутся эти удобства.

Я вернулся в Приморье в середине января 2009 года, через несколько недель после того, как суровая вьюга всего за пару дней намела здесь двухметровые сугробы. Потом ее сменил проливной дождь, который обрушился на землю артиллерийским обстрелом. Его атака была настолько мощной, что капли насквозь прошивали снег, а когда ливень утих, ударил крепкий мороз. Поселок оказался совершенно не готов к такому штурму. Улицы оставались непролазными, на работу никто не ходил, а пожилых жителей поселка вызволяли из снежного плена более крепкие и молодые соседи. Через несколько дней из расположенного в 60 километрах к югу от Тернея поселка Пластун без всякого предупреждения приехал целый эшелон тракторов лесозаготовительного предприятия, они расчистили улицы и вернулись на юг, не дожидаясь благодарностей. Десять дней спустя, когда я добрался до Тернея, поселок напоминал театр военных действий: дороги превратились в сеть траншей, связанных между собой отвесными стенами из снега.

Непогода доставила неприятности не только населению Тернея: что более важно, она стала настоящей катастрофой для местной популяции копытных. Поскольку олени и кабаны не могли свободно передвигаться, они слабели и умирали голодной смертью. Хуже того, не лучшим образом проявили себя некоторые жители Тернейского района. Ситуация вынуждала оленей выходить из леса на расчищенные трассы, единственно возможные пути передвижения, где они становились легкой добычей. Даже люди, обычно далекие от охоты, начали патрулировать эти магистрали, словно одурманенные легкостью кровопролития. Они настигали изнуренных животных и убивали их кто выстрелом из ружья, кто ножом, а кто и вовсе лопатой. От этой кровавой бойни не было ни славы, ни денег. Инспектор по охране Сихотэ-Алинского заповедника Роман Кожичев обратился к жителям района через местную газету и призвал их одуматься и прекратить это безумие, пока леса окончательно не опустели.

Я прибыл в Терней за неделю до остальной команды, чтобы составить план отлова птиц на предстоящий год. Я начал с разведки территорий и первым делом отправился на Фату, где хотел навестить Анатолия – я не знал даже, по-прежнему ли он там, – и договориться о том, чтобы пожить у него, пока будем ловить филинов. Я проехал 16 километров на попутке, потом встал на лыжи и углубился в чащу. После долгого перерыва было приятно вновь очутиться в лесу. Мне нравилось в одиночестве скользить среди деревьев, вдыхать холодный воздух и узнавать знакомые места. Дятлы и поползни замирали, завидев меня, а я читал по снежной глади, кто из животных пробегал здесь недавно. Я провел в зимнем лесу так много времени, что научился определять свежесть следов: оставленные ночью или в предрассветный час отпечатки лап отличались особой четкостью, но, едва над горным хребтом показывалось солнце, оно заливало долину светом, снег начинал подтаивать, и все нюансы исчезали. Физически и духовно я теперь был настолько далек от уличных огней, асфальта и размеренной жизни Миннесоты, насколько это вообще возможно. Своим домом я считал Америку, но и здесь был мой дом.

Я пересек долину с ее раскидистыми тополями, вязами и соснами и, пройдя километр, вышел на берег реки чуть севернее сторожки Анатолия. Заметив, что ниже по течению, на вершине каменного уступа, стоит какой-то человек, я поднес к глазам бинокль и увидел Анатолия, который тоже смотрел на меня в бинокль. Он улыбался и махал мне рукой. Я доехал до него по льду реки, и мы вместе вошли в сторожку, дверь которой украшали измочаленные перья рыбного филина и змеиные выползки. Он сказал, что ждал меня.

Анатолий напоил меня чаем, и я стал расспрашивать его про филинов с Фаты. Он регулярно видел и слышал птиц, но при всей своей настойчивости я так и не смог у него выяснить, были это крики одинокой совы или дуэт. Я попросил разрешения пожить у него, пока мы ловим птиц, и предложил привезти нужные продукты. Он с радостью согласился принять нас у себя и заказал самую малость: немного яиц, свежего хлеба и муки. Договорившись с Анатолием, я выслушал его доверительный рассказ о египтянах, которые строили пирамиды при помощи левитации. А после – рассуждения об Атлантиде, энергии и особых колебаниях. Когда настало время возвращаться к трассе, откуда меня должны были подкинуть до Тернея, я встал на лыжи, и Анатолий вручил мне кусок оленьего мяса и горбушу. Полтора километра до шоссе я проехал по старой лесовозной дороге, которая петляла по лесу, пересекаясь с проторенными тропами косуль, лисиц, благородных и пятнистых оленей. В одном месте мне на глаза попалась колея, оставленная в глубоком снегу одиноким кабаном. На обочине трассы стоял Женя Гижко, тот самый, который встречал меня в порту по прибытии с Самарги. Он спросил, не к Анатолию ли я ездил.

– Ты с ним знаком? – спросил я с интересом.

– Нет, но я слышал о нем. Раньше он жил в Тернее. Вел дела с какими-то подозрительными людьми из Владивостока. Но что-то не заладилось, и с тех пор он уже лет десять как прячется от них в лесу.

Так я узнал, что привело Анатолия на Туньшу.

Следующие несколько вечеров я провел в ожидании встречи с рыбными филинами. Я слышал их дуэт в окрестностях Серебрянки, а на Туньше нашел следы на речном берегу и перья рядом с гнездом. Это означало, что хотя бы один из филинов жив. Беглый осмотр территории показал, что у нас есть хорошая возможность еще раз выловить рыбных филинов с Серебрянки и Фаты и закрепить на них регистраторы данных. Что касается птиц с Туньши, здесь я уже не чувствовал подобной уверенности: поскольку это был самый труднодоступный уголок Тернейского района, он всегда оказывался у меня в конце списка приоритетов.

Я вернулся в Терней дожидаться Андрея Каткова, который подключился к полевой работе с рыбными филинами прошлой весной, после моего отъезда из России, и помог Сергею выловить некоторых птиц с маячками. Андрей сконструировал новую ловушку, основой которой стал наш садок, и теперь ему не терпелось испытать ее. Успех был неизбежен.

В свои пятьдесят с небольшим бородатый и полноватый Андрей Катков своим брюшком напоминал гедониста времен Древнего Рима. Он прибыл в Терней с опозданием в двенадцать часов, потому что по дороге съехал в кювет на перевале Китовое ребро и провел ночь в холодной, опасно накренившейся машине. В конце концов ему удалось поймать грузовик с лебедкой. Зная, что Катков не только служил когда-то в полиции, но и слыл бывалым парашютистом – и то и другое требовало дисциплинированности и уравновешенности, – его дорожные неприятности я списал на случайность.

Однако вскоре я понял: Катков считал, что любая поездка по гололеду должна неизбежно закончиться в кювете. Он на удивление часто попадал в такие переделки и каждый раз сохранял невозмутимое спокойствие, пренебрегая безопасностью, которую необходимо соблюдать в экспедиции. Нашей работе препятствовало множество природных явлений вроде метелей и паводков, так что создавать себе еще и искусственные проблемы не стоило. У Каткова к тому же был непростой характер: с ним приходилось тяжело в стесненных полевых условиях из-за его почти патологической страсти к болтовне.

Наверное, главное бедствие заключалось в том, что Катков оказался чемпионом по храпу. У нас в команде храпели все, но он был настоящим виртуозом. В отличие от ритмического рисунка вдохов и выдохов среднестатистического храпуна, с которым спящие рядом люди еще могли свыкнуться, Катков держал всех, кто его слышал, в состоянии крайнего нервного напряжения с помощью удивительного диапазона щелчков, свистов, криков и стонов. В нашей походной жизни сон и без того был малодоступной роскошью, а по соседству с этим человеком о спокойном отдыхе приходилось только мечтать. В совокупности все эти черты делали Каткова труднопереносимым попутчиком. Мне предстояло терпеть его компанию семь недель.

В то первое утро Катков с жадностью проглотил свой завтрак на кухне Сихотэ-Алинского исследовательского центра, после чего сладко потянулся и прижался спиной к теплой стене, за которой располагалась котельная, как кот, решивший воспользоваться случаем и погреться. Мы посмотрели, какое видеооборудование он привез с собой. Комплект состоял из четырех беспроводных инфракрасных видеокамер, приемника и маленького монитора. Устройства работали от 12-вольтовых автомобильных аккумуляторов, запас которых Катков тоже прихватил, как, впрочем, и маленький генератор для подзарядки аккумуляторов, 20 литров бензина к нему и переносную видеокамеру для съемки отлова птиц. На этот раз у нас набралось гораздо больше снаряжения, чем в прошлые годы, и почти все оно было чрезмерно тяжелым: один только генератор в придачу с аккумуляторами весили около 150 килограммов.

Я не обратил особого внимания на их вес, по крайней мере поначалу, ведь мы собирались пожить в сторожке у Анатолия и ловить живущих поблизости филинов, а в прошлом нам удавалось добраться туда на машине. Однако, после того как я прозондировал ситуацию, стало понятно, что метровые сугробы и нечищеные дороги вполне могут лишить нас такого преимущества. Мы оставили наш домик на колесах в Тернее и, поймав попутку, добрались до того места, где сторожку Анатолия отделяло от шоссе не более 800 метров. Казалось, совсем недалеко, к тому же теперь я уверенно передвигался на охотничьих лыжах. Нам с Катковым предстояло много раз съездить туда-обратно, чтобы перетащить в сторожку все наше снаряжение, поэтому мы разгрузили автомобиль и спрятали вещи в лесу, недалеко от шоссе. После этого встали на лыжи, взяли все, что могли унести, и отправились в путь. Я вдыхал холодный воздух. Поначалу лыжи тонули в снегу под весом тяжелой ноши, но после нескольких поездок мы скользили уже по накатанной лыжне.

В течение следующих трех часов овладевшее мной поначалу радостное чувство улетучилось, поскольку нам пришлось восемь раз пересечь долину от края до края, чтобы перенести все в сторожку. Поняв наконец, что каждый из нас двигается в собственном темпе, мы с Катковым разделились, изредка пересекаясь и пользуясь моментом, чтобы перевести дух, вытереть пот со лба, бросить крепкое словцо и посетовать, как же нам не пришло в голову захватить с собой сани. Увесистые автомобильные аккумуляторы и канистры с бензином оказались не приспособлены к такой транспортировке. Их тонкие ручки врезались в пальцы, ладони сводило от боли, на коже оставались ссадины. Мы закончили уже затемно и рухнули без сил в теплом гостеприимном домишке Анатолия. По случаю нашего приезда он напек блинчиков.

Утром мы не спеша позавтракали остатками блинов и выпили растворимого кофе, после чего Анатолий проводил нас до своей проруби. Среди полуразрушенных бетонных конструкций дамбы гидроэлектростанции во льду реки виднелась круглая лунка размером с баскетбольный мяч. Анатолий не давал отверстию закрыться, расчищая его при помощи топорика. Катков вызвался порыбачить, наживил на крючок замороженные икринки и закинул удочку, я же вернулся в сторожку и стал думать над тем, как разместить камеры. Ближе к вечеру Катков наловил с десяток рыбешек, и мы аккуратно перенесли их в два садка, стоявших в 700 метрах выше по течению, там, где в прошлые годы охотился самец с Фаты. Назавтра бóльшая часть дня у нас ушла на то, чтобы доставить туда же камеры и аккумуляторы, установить и проверить их работу. После этого мы принялись искать место поблизости и на равном удалении от обеих ловушек, чтобы разместить там наблюдательный пункт с монитором и приемником, который должен был ловить сигналы беспроводных камер. Аппаратура работала исправно. От камер шел устойчивый сигнал. Мы обосновались на ночь в засаде, чтобы окончательно проверить оборудование, ничуть не сомневаясь в том, что все получится. Мы сидели, завернувшись в спальные мешки, натянув теплые шерстяные шапки и налив себе сладкого чая из термоса, настроение было благодушное. Я не понаслышке знал специфику экспедиционной работы и понимал, что это всего лишь романтическая фаза полевого сезона и наших отношений; новизна долгих ночных дежурств в палатке при минусовых температурах еще не успела перерасти в усталость, и пока мы могли не замечать недостатки друг друга, которые неизбежно дадут о себе знать в тесноте и холоде.

Вопреки всем ожиданиям оборудование не выдержало проверки. С нашей стороны было наивно полагать, что любительские технологии станут работать в лесу при температуре –30 ℃. Впервые команда тестировала аппаратуру в теплые осенние месяцы, и четкое изображение появлялось на экране днем и ночью. Зимой же качество изображения оставалось хорошим только днем, а в трескучие морозы, сковывавшие лес по ночам, оборудование переставало работать. Экран постепенно чернел по мере того, как падали ночные температуры. Пользоваться системой было невозможно. Еще хуже было то, что катушка зажигания генератора оказалась неисправна. Поэтому, даже если бы система видеонаблюдения работала как задумано, мы все равно не смогли бы перезарядить аккумуляторы. В довершение ко всему неделю спустя, когда мы закончили работу в окрестностях Фаты, нам пришлось перетаскивать на себе весь этот бесполезный хлам обратно к шоссе.

Гораздо больше нам повезло с обычной видеокамерой, которую мы взяли с собой по счастливой случайности. Сказать по правде, она выручала нас до самого конца полевого сезона: при помощи 20-метрового кабеля мы подключили ее к одному из аккумуляторов, для которых у нас не нашлось иного применения. Благодаря этому у нас была прямая трансляция событий, происходивших рядом с одной из ловушек.

Чтобы немного отвлечься от неприятностей, я стал строить догадки о прошлом Анатолия. Как-то раз за ужином Катков внимательно выслушал его рассказ о заграничных поездках, а потом пересказал мне то, что я недопонял. Очевидно, в начале 1970-х годов Анатолий, будучи моряком на советском торговом судне, работал информатором КГБ. Советским гражданам нередко предлагали писать доносы на своих соотечественников, особенно на тех, кто путешествовал за границу. По некоторым оценкам{133}, к моменту распада Советского Союза, в 1991 году, к информаторам можно было причислить около пяти миллионов граждан страны. Я так и не понял, заключалась ли функция Анатолия просто в стукачестве, или он играл какую-то определенную роль в шпионаже. На следующий день я спросил его об этом, но он отмахнулся от меня с улыбкой, сказав, что это давно в прошлом. Такой же ответ я получил на свой вопрос, как он потерял мизинец на левой руке, – я задал его, когда он рассеянно потирал коротенький обрубок.

Во время нашего четвертого по счету ночного дежурства на реке Фате самец рыбного филина, который второй вечер подряд принимался кричать в сумерках, обнаружил один из садков и выловил оттуда половину рыбы. Мы тут же поставили ловушку, гениальное изобретение на основе садка, придуманное Катковым вместе с Сергеем. Простая в использовании конструкция представляла собой западню из синтетической рыболовной лески, которая крепилась к краю садка и приводилась в действие при помощи растяжки, когда филин бросался за рыбой. На следующий вечер, ровно в двадцать минут восьмого, самец с Фаты попался нам в руки в третий раз за три года. Мы закрепили на нем первый из пяти привезенных мной регистраторов данных GPS, который должен был в течение года каждые 11 часов фиксировать местонахождение птицы. Я не сомневался, что новая модель не подведет: год назад мы опробовали технологию на приборах поменьше и получили превосходный результат. Более емкая батарея позволяла нам не беспокоить птицу до следующей зимы, что избавляло всех участников эксперимента от лишнего стресса. Главное, чтобы филин еще дожил до следующей зимы, когда мы его выловим вновь.

Работа на Фате была выполнена, и очень вовремя. Я так и не смог привыкнуть к храпу Каткова. Стоило мне в течение ночи приспособиться к одному ритму, как он переворачивался на другой бок и переходил на совершенно другие раздражающие вибрации, так что я с нетерпением ждал возможности спокойно выспаться в Тернее. После освобождения филина с Фаты настроения в доме Анатолия витали разные. Суета с поимкой птицы привела нас с Катковым в радостное возбуждение, Анатолий же, наоборот, заметно погрустнел. Он понял, что гости скоро уедут и опять оставят его одного в компании щекочущих пятки гномов и безмолвной горы. Я заметил, что, предчувствуя наш отъезд, Анатолий стал еще больше чудачить. Его громкие, беспокойные, пространные рассуждения на различные темы сводились к одному: древние люди обладали тайными знаниями, которые со временем были утрачены, но их секреты можно раскрыть, если правильно толковать значение таких предметов, как игральные карты, русские иконы и треугольники. Я понял, что моя реакция на разглагольствования Анатолия зависела от того, как у нас шла работа. Во время прошлых полевых сезонов со всеми их сложностями я свирепел, когда он видел причину наших неудач в отрицательной ауре или просил нас помочь ему прорыть ход в пещеру, где обитали люди в белых одеждах. Но после недавнего успеха с отловом филина я выслушивал его вполне благосклонно. Он искренне верил во все, что говорил, ему нечасто выпадала возможность поделиться с кем-нибудь своими мыслями. Мне было жаль оставлять его одного в лесу. На следующий день мы позвонили по спутниковому телефону и договорились, что на шоссе нас встретит машина, а потом на пару с Катковым нацепили лыжи и много часов подряд сновали туда-обратно по долине реки Туньши, перетаскивая сломанный генератор, неиспользованные аккумуляторы и другие вещи к дороге. Мы планировали остановиться в Тернее, пока ловим птиц на Серебрянке.

Из всех наших «совиных» мест лучше всего мне работалось в долине реки Серебрянки. От Тернея туда рукой подать, и за эти годы я успел поплавать по реке на байдарке, обойти все ее окрестности до самого побережья, не раз наткнуться на следы тигров и медведей{134} на склонах холмов, окаймлявших долину. Поэтому я испытал разочарование, когда после молниеносного успеха на Фате мы вдруг не смогли поймать на Серебрянке даже рыбы для садков. Целых три дня я удрученно бродил по льду реки в ярко-красной куртке и резиновых болотных сапогах, закинув ледобур на плечо и с удочкой в руке. После того как я набурил множество лунок, потратил впустую уйму времени, но так и не поймал ни одной рыбешки, стало понятно, что дело тут не только в явном отсутствии у меня навыков подледной ловли. Я стал спрашивать у жителей Тернея{135}, почему не клюет, и они в один голос отвечали, что Серебрянка в это время года пустеет подобно городу-призраку из-за миграции рыбы на короткие расстояния. Мы с Катковым решили, что надежнее всего вернуться к Анатолию на Туньшу и наловить рыбы у него в проруби. Нам нужно было пробежать те самые 800 метров от дороги по накатанной лыжне с пустыми руками, сразу кинуться назад с ведрами, полными речной воды и живой рыбы, а потом немедленно вернуться на машине на Серебрянку и выпустить приманку в наши садки.

Каждая поездка приносила нам не меньше 40 рыбешек, а Анатолий радовался неожиданной возможности пообщаться, пока мы часами сидели над лункой, поигрывая мормышкой. Но дорога между двумя участками занимала много времени, и Катков заполнял наши поездки громкой музыкой. Он испытывал какую-то особую любовь к сборникам русских песен на темы волков, которые мы слушали всю первую неделю. Наконец я не выдержал и стал копаться в бардачке, подыскивая что-нибудь на замену, но вариантов было немного. Оказалось, что хриплые, протяжные завывания вкупе со словами вроде: «Ты можешь думать, что я пес, но я на самом деле волк», можно выносить, когда в качестве альтернативы выступают танцевальные ремиксы на любовные баллады группы The Carpenters.

Если не считать напряженных поездок на машине, то можно сказать, что бóльшую часть дня я проводил в медитациях и физических тренировках. Бег на лыжах по речным долинам и таскание ведер с водой и рыбой не прошли для меня даром. Я пребывал в лучшей за последнее время физической форме и не терял бодрости духа. Прошлые полевые сезоны выдались тяжелыми, зато я изучил обстановку в местах отлова птиц, познакомился с самими филинами и освоился с нашей методикой установки ловушек. Теперь я был спокоен за сам процесс и понимал: все, что мне нужно, – это терпение и рыба, остальное придет само собой. Я знал, что мы стараемся не зря: рыбные филины как вид нуждались в праве голоса, и мы со своими попытками выведать их секреты обеспечивали им это право.

Целых два дня рыбный филин ничем не выдавал своего присутствия, и вот, наконец, он оставил следы буквально в метре от нашего садка, когда прилетал поохотиться. Тем не менее ему не удалось выловить из него рыбу, так как суровые ночные морозы сковали садок льдом, перекрыв доступ к нашей видимой и ускользающей приманке. Мы предполагали, что следующей ночью филин снова прилетит сюда на разведку, и поэтому установили камеру, плотно обмотали ее хлопчатобумажным ватином, между слоями которого положили самонагревающиеся одноразовые грелки для рук, надеясь, что это убережет прибор от промерзания. Затем мы при помощи 20-метрового провода соединили камеру с монитором, находившимся в нашей укромной засаде. Примитивный пульт дистанционного управления позволял нам приблизить картинку, при этом повернуть камеру было невозможно, но для наших целей этого вполне хватало. Мы могли проследить за его приближением, затем увеличить изображение, рассмотреть меточные кольца и определить, кого нам предстоит поймать.

Необходимость ждать в палатке раздражала нас обоих: Катков то и дело пытался заговорить со мной шепотом, я же снова и снова умолял его помолчать. К счастью, вскоре мы оба умолкли в трепетном предчувствии. После совсем недолгого ожидания в уголке монитора появился темный силуэт, приземлившийся в снег высоко на берегу реки. Его появление выглядело несуразно, будто терзаемого страхом сцены актера толкала в круг света чья-то невидимая рука. Рыбный филин замер на мгновение, чтобы оценить обстановку и успокоиться, а потом начал протискиваться сквозь снежные волны к плоской кромке льда и садку с рыбой. Я приблизил изображение и по меточному кольцу понял, что перед нами самец с Серебрянки. Постояв еще немного в нерешительности, филин выгнул шею, принял позу готовящегося к броску тигра и пристально посмотрел на рыбу. Потом вдруг сделал скачок лапами вперед, расправил крылья над головой и, словно ныряющая скопа, прыгнул в реку прямо у берега, где вода едва скрывала его лапы. Комичное зрелище: все равно что наблюдать за подготовкой ныряльщика к прыжку с вышки, а потом увидеть, как он шагнул в лягушатник. Я интуитивно ждал чего-то более мощного от самого крупного филина в мире. Мне уже доводилось видеть, как охотится рыбный филин – в прошлом году на Сайоне самец поймал рыбу и скормил ее самке, – но тогда мои наблюдения были несколько абстрактными, поскольку птиц скрывала тень. А теперь я словно переключился с черно-белого монитора на экран с высоким разрешением. Филин был отчетливо виден в свете нашей инфракрасной камеры.

Он приземлился в садок. Еще несколько раз медленно взмахнув распростертыми крыльями, сложил их и прижал к спине. Я понял, в чем эффективность предложенного Катковым метода: ловушка срабатывала только тогда, когда птица решительно нацеливалась на убийство и оказывалась обеими лапами в силках. Рыбный филин стоял в неглубоком садке еще какое-то время, погрузив лапы под воду, и смотрел по сторонам, словно желая убедиться, что за ним не следят. Когда он поднял одну из лап, когти сжимали извивающегося лосося. Он наклонился, приблизив рыбу, и убил ее, несколько раз ловко клюнув в голову. Потом медленно проглотил ее целиком, подергиваясь и запрокидывая голову к небу. Филин внимательно вглядывался в воду, которая омывала его лапы, прежде чем наброситься на очередную рыбешку. На этот раз он вышел со своей добычей на берег, съел ее, расположившись к нам спиной, а потом развернулся и направился обратно к реке.

Зачарованные, мы наблюдали за самцом с Серебрянки, который задержался у нашего садка с приманкой почти на шесть часов. Мы удобно устроились в палатке, а Катков прихватил с собой большой термос с горячим чаем. Из-за шума реки филин все равно не услышал бы, как мы шевелимся или перешептываемся по поводу увиденного. И тут вдруг я понял, что в эту же самую минуту подобные сцены разыгрываются по всей Северо-Восточной Азии. От Приморья до расположенного в 2000 километров к северу от него Магадана и даже в Японии немногочисленные сородичи нашего филина стоят вот так же, ссутулившись, где-нибудь у замерзшей речки. Эти груды перьев с когтями стойко переносят мороз и, неподвижно стоя у воды, сосредоточенно ждут, когда блеснет в воде рыба или ее присутствие выдаст рябь на воде. У меня было такое чувство, будто они делятся со мной своей тайной. К двум часам утра рыба иссякла. Уже после того, как филин полностью очистил садок, он продолжал еще больше часа оставаться на берегу, пристально вглядываясь в прямоугольник из стальной сетки и дерева, словно гадал, когда же этот волшебный рыбный ларец снова побалует его вкусненьким. Мы решили, что поставим ловушку к следующей ночи.

Чтобы как следует подготовиться к нашей операции, нам пришлось еще раз съездить на Туньшу и наловить рыбы, поменять аккумулятор, от которого работала камера, на новый, вернуться на Серебрянку до прихода темноты, установить ловушку, а после ждать в засаде возвращения филина. Кажется, ничего особенного, но на деле настоящее испытание.

Из Тернея мы поехали прямиком в долину реки Туньши, добежали на лыжах до сторожки Анатолия, наловили рыбы и перевезли ее на Серебрянку. Ближе к вечеру все было готово – мы укладывались в расписание. Но по пути в Терней наш домик на колесах, как назло, заглох. В шести километрах от поселка у нас закончился бензин. Я знал, что Сергей уже едет в Терней на ГАЗ-66, чтобы забрать нас с Катковым и отправиться на Амгу, где нас ждали неотложные дела. Оставалась всего одна ночь: если мы упустим этот шанс, то вряд ли получим его вновь.

Катков остался рядом с автомобилем в надежде, что кто-нибудь остановится и одолжит ему воронку, шланг и немного бензина, а я стал ловить попутку до Тернея. Ни одна из проехавших мимо машин не остановилась, что меня немного удивило. Я привык путешествовать по этим краям автостопом; в теплые месяцы специально одевался так, чтобы не отличаться от тернейских рыбаков, водители лесовозов с удовольствием брали их себе в попутчики, чтобы узнать, где какая рыба клюет. Большинство из них не скрывали разочарования, услышав, что я гоняюсь за обладателями перьев, а не плавников.

Все время, пока я пешком добирался до Тернея, а потом поднимался в гору к Сихотэ-Алинскому исследовательскому центру, я нес в руках чрезвычайно тяжелый автомобильный аккумулятор, от которого работала видеокамера. Я шел несколько часов и, лишь добравшись туда, сообразил, что мог оставить старый аккумулятор в автомобиле и взять свежий из хранившихся в Тернее запасов; я зря тащил его с собой целых шесть километров. Но я плохо соображал в тот момент и понадеялся, что поймаю попутку.

Времени было в обрез, оставался всего час до сумерек. Я схватил новый аккумулятор и побросал кое-какие приспособления для ловли птиц в вещмешок. Дальше мне предстояло взять канистру и отправиться с ней на автозаправку, которая находилась в шести километрах от исследовательского центра, на другом конце поселка, и только потом ехать назад, к неподвижному домику на колесах. Я попробовал дозвониться до знакомых, но никто из них не брал трубку. Наконец мне ответил парень по имени Гена. Некоторое время он участвовал в проекте по сохранению амурских тигров и однажды помогал мне следить за рыбными филинами, а теперь работал в Тернейском леспромхозе. С изумлением выслушав мою пламенную речь, он согласился помочь. Он сгонял на заправку за топливом, а потом вернулся за мной и отвез к «домику».

Мы добрались до Каткова уже под покровом ночи. Пока он разворачивался на внедорожнике, я пожал Гене руку и сказал, что должен ему пива в благодарность за помощь и денег за топливо. Тот с улыбкой отмахнулся, говоря, что только рад этому приключению. Мы с Катковым вернулись на реку, и, когда расставляли ловушку, где-то у гнездового дерева начали перекличку филины. Времени у нас было впритык. Как только птицы смолкнут – а это могло произойти в любое мгновенье, – самец почти наверняка полетит к садку проверить, не появилась ли в нем рыба. Зная, что в такой суматохе наверняка допущу какой-нибудь промах, я по два-три раза проверял узлы и размещение ловушек и о том же просил Каткова. На вид все было хорошо. Утопая в снегу, мы побежали прятаться в расположенную неподалеку засаду.

Задыхаясь от нахлынувшего адреналина, мы забились в палатку, а вдалеке тем временем продолжали кричать филины. Они ухали с интервалом в шесть секунд, и, когда минута тишины переросла сначала в две, а потом в пять, мы поняли, что пошел обратный отсчет. Самец отправился на вечернюю охоту. Мы прислушивались, не выдаст ли гул рассекаемого воздуха приближения филина. На сей раз мне не пришлось призывать Каткова вести себя тише: он, как и я, всерьез выложился ради этого момента.

Когда на мониторе возникло зернистое изображение филина, я напрягся. Поскольку шелеста крыльев слышно не было, я предположил, что он парит над рекой. Сердце гулко стучало в ушах. Птица опустилась на берег и, секунду помедлив, устремилась к садку. Мы услышали, как метрах в двадцати от нас просвистела резинка, служившая спусковым механизмом для западни, но филин на экране отпрянул на берег и присел, оглядываясь по сторонам, – он напугался, но в ловушку, похоже, не угодил. Если бы это произошло, то он, скорее всего, сразу обратил бы внимание на опутавшую лапы леску и стал бы ее клевать. А между тем наш филин не спускал с садка глаз. Мы сидели затаив дыхание. Вдруг Катков указал на монитор: на фоне белого снега было отчетливо видно, как к лапе филина тянется нить, – мы его поймали! Расстегнув с шумом палатку, вздымая брызги снега, мы ринулись к реке и увидели, как резиновая пружина притягивает назад к земле хлопающего крыльями самца. Самец с Серебрянки был наш, и теперь у нас было два регистратора данных, собирающих информацию.

Назавтра к вечеру в Терней приехали Сергей, Коля и Шурик. Хотя ГАЗ-66 недавно основательно отремонтировали, в том числе поставили новый двигатель и полностью перестроили жилой отсек, в течение следующих суток одна за другой случились три крупные поломки. Это отсрочило наш отъезд. Поскольку я мало что смыслил в машинах и их ремонте, я не мог в полной мере представить себе масштаб проблем, зато мог оценить серьезность ситуации по тому, каких усилий стоило их разрешить. Немного повозившись, мы разобрались с первой проблемой, со второй удалось справиться при помощи куска проволоки, а для решения третьей требовалась новая деталь, которую нам никак не удавалось найти даже в радиусе 150 километров от Тернея. К тому же был праздничный выходной – Международный женский день{136}, – поэтому большинство магазинов не работало.

Международный женский день традиционно отмечается 8 марта и с 1917 года считается одним из главных государственных праздников в России. Хотя он имеет статус международного и отмечается по всему миру, с особым размахом его празднуют в России, бывших советских республиках и коммунистических странах вроде Кубы. Мужчинам в этот день, который здесь все называют просто «Восьмое марта», полагается заваливать любимых женщин цветами, конфетами и напыщенными восхвалениями. Порой выражения признательности звучат настолько преувеличенно, что их не так-то просто перевести на язык другой культуры. Примером тому недавний случай в Университете Висконсина. Российские студенты приехали туда в Международный женский день и поздравили своих американских ровесниц, пожелав им нарожать побольше детей и поблагодарив за терпеливое отношение к сильному полу. Девушки обиделись не на шутку и, не зная, как реагировать, чуть было не заявили о сексуальных домогательствах со стороны русских.

Теперь, когда в центре всеобщего внимания оказался прекрасный пол, нам пришлось срочно искать в Тернее какой-нибудь старый ГАЗ-66, чтобы достать из него нужную запчасть и поскорее выбраться из поселка. Пока Сергей, Коля и Шурик занимались ремонтом грузовика и поиском запчастей, мы с Катковым отправились на Туньшу проверить, не выводит ли в этом году местная пара потомство. Когда мы оставили внедорожник в канаве, куда свернул с дороги Катков, назвав это стоянкой, и поехали на лыжах через всю долину к гнездовому дереву, начался сильный снегопад. Дул пронизывающий ветер, падал мокрый, тяжелый снег, а вдобавок ко всему мои растрескавшиеся лыжи не выдержали такой нагрузки и одна из них сломалась примерно на полпути через пойму реки. Мы шли дальше, и Катков терпеливо ждал, пока я догоню его, пробираясь через сугробы с лыжами на плече. Птиц в гнезде не оказалось: либо они вообще не высиживали птенцов в этом году, либо облюбовали другое дупло. На обратном пути к шоссе погода стала еще хуже. Возвращаясь в Терней в белом мареве метели, мы слушали причитания The Carpenters об утраченной любви, и я спросил у Каткова, нет ли у него случайно песен про волков.

Сергей позвонил в Дальнегорск своему другу, который нашел нужную для ГАЗ-66 деталь и отправил ее первым же рейсовым автобусом к нам на север. Водители частенько берутся немного подработать, доставляя посылки между городами, – это намного быстрее и надежнее, чем «Почта России». Когда мы с опозданием в несколько дней выехали наконец из Тернея, шла вторая неделя марта: весна могла начаться в любой момент. По дороге к Амгу ГАЗ-66 дал сбой всего один раз, когда на обледеневшем перевале близ Кемы ни с того ни с сего вдруг начал гудеть клаксон и не смолкал до тех пор, пока Коля с бешеными проклятиями не остановился у обочины и не выдернул какой-то проводок.

На этом этапе нашей задачей было выловить в окрестностях Амгу, на реках Шами, Кудья и Сайон, трех рыбных филинов с регистраторами GPS – тех самых, которых Сергей с Катковым поймали прошлой весной, пока я еще находился в Миннесоте. Нам предстояло скачать накопленную приборами на их спинах информацию и установить три новых, чтобы в последний раз начать сбор данных об их перемещениях за год. Проезжая мимо городской свалки на подступах к Амгу, мы увидели на полусъеденном трупе собаки, обнажившемся из-под снега прибрежными ветрами, двух орланов-белохвостов. Потревоженные орланы поднялись в воздух, тяжело хлопая крыльями и свесив когти, а потом разогнались, заложили вираж и вернулись, чтобы защитить свое сокровище от устремившихся к нему ворон. Всякий раз, оказываясь в Амгу, я поражался суровости этого приграничного поселка. По дороге мы видели, как бородатые мужчины в телогрейках колют дрова, сжимая в зубах сигареты без фильтров, а женщины в валенках и пуховых платках выходят к обочине дороги посмотреть на нас. Почти в каждом дворе посреди хлама, который в силу культурных традиций люди опасаются выбрасывать, лаяли охотничьи собаки, а со стен покосившихся сараев свисали рыболовные сети.

Мы разбили лагерь рядом с горячим источником на берегу реки Шами к западу от Амгу, в том самом месте, где в прошлом году поймали обитавшую на этом участке самку. Нам нужно было повторно поймать эту птицу, чтобы скопировать данные с накопителя, и выловить самца. Расставив садки со свежей приманкой, мы разбрелись по пойме реки в поисках гнездового дерева. Примерно через час Шурик отыскал его.

Самки рыбных филинов, сидящие на гнезде, всегда кажутся мне более спокойными, чем следовало бы. Эти птицы бóльшую часть жизни всеми силами избегают людей, поэтому я бы ожидал, что при встрече с жуткими чудовищами вроде нас, которые хватают их, крутят и вертят, самая нормальная реакция – паника. А между тем, попав к нам в руки, рыбные филины проявляли внешнее безразличие к происходящему. За год до этого на участке рядом с Кудьей Шурик забрался на кедр и обнаружил, что прямо напротив него в гнезде на соседнем дереве сидит птица, которую мы снабдили маячком за месяц до этого. Она поглядела на него с минуту, а потом, решив, что у нее есть дела поважнее, отвернулась. Теперь мы стояли под старым исполинским тополем Максимовича и с изумлением смотрели на расселину, в которой притаилась птица – наша цель. Ее присутствие выдавали только лохматые перьевые ушки: они выглядывали из дупла и трепетали на ветру. Мы нашли гнездо, но самка, которую мы так хотели поймать, высиживала птенцов. Ловить ее было нельзя.

Вернувшись в ГАЗ-66, мы вспомнили свои прежние поездки на Шами. Эта территория долго оставалась для нас загадкой; в 2006 году мы с Сергеем потратили немало времени, выслеживая пару филинов, обитавшую в долинах рек Шами и Амгу, но так и не нашли их гнездового дерева. За несколько лет до этого – я тогда еще даже не начал изучать рыбных филинов – Сергей приезжал сюда вместе с Шуриком и японским орнитологом Такеши Такенакой, но и им птицы не раскрыли своих секретов. Сергей рассказал нам, как во время той экспедиции Шурик залез на старый сломанный тополь Максимовича. Они были совершенно уверены, что нашли гнездовое дерево. Когда Шурик добрался до темного дупла, расположенного в десяти метрах от земли, он пришел в замешательство и с криком, что нашел какие-то «волосы», бросил Сергею клок для осмотра. Подхватив пучок, Сергей начал понимать, что, по-видимому, это шерсть гималайского медведя, а Шурик тем временем засовывает голову в гнездо медведя, пребывающего в зимней спячке, со словами, что оттуда веет теплом. Сергей рыкнул на Шурика, чтобы тот слезал поскорее, надеясь, что медведь не проснулся.

Гималайский медведь примерно одинакового размера с американским барибалом, но имеет менее обтекаемую форму. У него косматый черный мех, широкая белая полоса в верхней части груди и стоящие торчком большие округлые уши, придающие ему сходство с Микки Маусом. Несмотря на довольно умильный вид, они опасны. Они агрессивнее бурых медведей – своих более крупных собратьев, также обитающих в Приморье, – и чаще нападают на людей. Хотя они не находятся под угрозой исчезновения, их ценят на черном рынке Азии{137}, так как их лапы и желчный пузырь якобы помогают от всевозможных заболеваний, начиная от проблем с печенью до геморроя. Когда браконьеры натыкаются на такое дерево, как тополь Шурика, и думают, что внутри может спать медведь, они прорубают маленькое отверстие у основания ствола, засовывают внутрь горящую ветошь, а потом ждут с ружьями на изготовку, когда встревоженный медведь выползет из дупла, спасаясь от дыма.

Обнаружив в гнезде на Шами самку, я тем же вечером втиснулся в костюм Зефирного человека и тихонько подобрался к гнездовому дереву. Я затаился метрах в двадцати от него с микрофоном в руках, чтобы записать дуэт, который, я был уверен, непременно раздастся с приходом сумерек; мне еще ни разу не выпадало случая записать крики филинов со столь близкого расстояния. Было пятнадцать минут седьмого. Промучившись полчаса в неподвижности и теряя уже терпение, я вдруг увидел, как сверху спускается самец. Он сел на широкую вертикальную ветвь соседнего дерева прямо напротив дупла. Самка в гнезде издала похожий на чиханье звук. По опыту я знал, что филины кричат так, когда видят поблизости хищника, например ворону или лису, и понял, что она предупреждает самца обо мне. Она не видела меня из гнезда, зато слышала, как я пришел сюда 30 минут назад, и не забыла об этом. Начался дуэт, самец выгнул спину, белая заплатка на горле набухла, и глубокие ноты прорезали морозный вечерний воздух. Самка тотчас ответила ему из дупла приглушенным криком. Уханье, как и положено, продолжалось около получаса с периодичностью раз в минуту, пока самка не оборвала перекличку, промолчав целых два раза подряд, после чего выпорхнула из гнезда и перелетела на расположенное неподалеку дерево. Самец последовал за ней; было темно, и я видел только их контуры на фоне неба. Они сели друг напротив друга на толстом горизонтальном суку, еще раз прокричали дуэтом, а потом самец взгромоздился на самку, хлопая крыльями, и почти сразу слез с нее. Спаривание совершилось. Прежде чем вернуться в гнездо, самка несколько раз щелкнула клювом: эта агрессивная реакция была направлена, судя по всему, на меня, затаившегося вуайериста. Как только она прилетела обратно в гнездо, дуэт возобновился и растянулся еще на четверть часа. Теперь я не видел ни самки, ни самца: ее скрывали от меня стенки дупла, его – темнота.

В дополнение к самцу с Шами, которого мы поймали во время первого же ночного дежурства, мы использовали информацию, полученную от самки с Кудьи, чтобы выловить всех трех птиц с Кудьи – самца, самку и их годовалого отпрыска, и все это в течение часа. Собранные в межсезонье данные говорили о том, что охотничий участок филинов находится в двух километрах от того места, на котором мы сосредоточили усилия в прошлом году, поэтому, пока мы с Сергеем находились на Шами, мы провели рекогносцировку. Оказывается, к этому месту мы могли довольно близко подъехать на машине. Ледяные островки неподалеку от лесной сторожки Волкова, всего в 50 метрах от моста через Амгу, и правда были усеяны следами рыбных филинов и каплями рыбьей крови. После Шами мы переместились туда и разбили лагерь в самом конце протоптанной рыбаками тропы, у реки, откуда открывался вид на окаймлявшие противоположный берег крутые склоны, поросшие березой и дубом. Мы расставили несколько садков и стали ждать сумерек.

Нас удивило, что птицы обнаружили приманку так быстро, почти сразу после того, как стемнело, но самым неожиданным стало то, что мы могли беспрепятственно наблюдать за охотничьими повадками филинов прямо из лагеря. И не какой-то одной птицы, а целого семейства: двух обитателей участка и их годовалого птенца, который отличался от взрослых птиц разве что темной маской вокруг глаз. Второго птенца нигде не было видно, хотя я помнил, что год назад Шурик нашел в гнезде два яйца. Что же случилось со вторым? Мне захотелось съездить на Сайон, где прошлой весной я нашел в гнезде едва вылупившегося птенца и яйцо, и посмотреть, найду ли я там двух молодых птиц.

Примечательно, что выбранный этим семейством участок для охоты находился рядом с нами, недалеко от моста. Там под шум океана, грохот лесовозов и доносившийся издалека вой деревенских собак семейство с Кудьи приступило к вечерней охоте. Первой прилетела самка: она скользнула над самой водой, а затем взмыла вверх, чтобы взгромоздиться на нависшую над водой ветку березы. За ней следом мимо нас пронесся самец, который выбрал дерево ниже по течению, у самого моста. Птенец появился последним и сел рядом с матерью, посвистывая от нетерпения. Некоторое время совы в неподвижности изучали обстановку. Сумерки сгущались, и их очертания начали постепенно сливаться с окружающими деревьями и снегом. Взрослые птицы почти одновременно спикировали на ледяной берег Амгу, подошли к кромке воды и принялись высматривать рыбу. Годовалый птенец, почти такой же большой, как родители, приземлился рядом с матерью. После того как она проигнорировала попрошайку, он отправился ниже по течению реки, к отцу, который угостил его рыбой из только что обнаруженного садка. Еще целый час после захода солнца семейство активно охотилось. Насытившись, птицы расселись по берегам, каждая над своей полыньей, и стали лениво высматривать рыбу.

Если не считать уникальной возможности понаблюдать за охотой и семейными взаимоотношениями птиц, больше всего меня удивило то безразличие, с которым филины отнеслись к нашему присутствию. Разумеется, они нас видели: вряд ли ГАЗ-66 или потрескивание костра остались незамеченными. Коля и вовсе встал на середине моста через Щербатовку и наблюдал оттуда, как самец дважды нырял в воду с ветки дерева. Быть может, эти филины больше других привыкли к присутствию человека, потому что жили недалеко от поселка? На следующий день мы расставили ловушки и в течение часа поймали всех троих. На взрослых филинов мы надели регистраторы данных, а птенца измерили, окольцевали и взяли у него кровь на анализ. Рано или поздно молодой филин покинет малую родину, и нам не хотелось расходовать прибор на птицу, которую мы вряд ли отыщем снова.

У нас оставался последний регистратор, и мы отправились на север, к Сайону, где с радостью обнаружили, что там, как и на Кудье, семейная пара, похоже, охотилась на разных полыньях, что могло облегчить их поимку. Еще одним волнующим открытием стало то, что вместе с ними охотился их годовалый птенец. Вероятно, тот самый, которого я сфотографировал в гнезде год назад. Второго нигде не было видно. Мы установили первый садок в сотне метров от лагеря, в полынье, которая не замерзала благодаря притоку теплой воды из радонового источника, а второй – метров на семьсот ниже по течению, рядом с гнездовым деревом. Мы надеялись, что первым попадется самец и мы снимем с него старый регистратор данных. Если перезарядить его после загрузки данных, то у нас в распоряжении будет устройство для самки.

Мы разбили лагерь прямо у горячего источника. В промежутке между нашими экспедициями сторожку, которая прошлой зимой стояла в руинах, успели отремонтировать, возвели новые стены из лиственницы и поставили крышу. Какой-то неравнодушный человек постоянно занимался ее восстановлением, но большинство туристов видели в ней только доступный источник дров. Когда мы приехали туда в конце марта, сторожка не годилась для жилья: из нее успели похитить дверь, оконные рамы и часть стены. Вода на реке Сайон{138} была прохладнее, чем в горячих источниках на Шами, и мы с удовольствием погружались в нее, чтобы немного остыть после дневных трудов. В прозрачной воде нас постоянно сопровождали пиявки, которые плавали над усеянным мелкой галькой дном. Это немного тревожило нас, но пиявки старались держаться в своем углу квадратной купальни, а мы – в своем.

Наша команда почти две недели жила в кузове ГАЗ-66: мы с Сергеем спали в переднем отсеке, а Катков, Шурик и Коля, как медведи в берлоге, сзади. Катков со своим всепроникающим храпом размещался между двумя товарищами. До сих пор им как-то удавалось избегать конфликтов, но однажды, пока мы завтракали остатками вчерашнего ужина, осоловевший Шурик заявил, что его терпение лопнуло. Мало того, что ему приходилось сносить зычные рулады, которые раздавались прямо у него над ухом, так Катков еще беспокойно ворочался и размахивал руками во сне. Даже если бы какофонию храпа удалось игнорировать, избежать беспорядочных ударов Шурик никак не мог. Да и Коля, способный крепко спать, наверное, на груде камней во время грозы, согласился с этим.

Катков отверг эти обвинения:

– Может, стоит сходить к врачу, раз вам не спится. Ваши психологические проблемы ко мне отношения не имеют.

Шурик разразился бранью, хлопнул ладонью по столу и обратился к Сергею за поддержкой. Было решено, что отныне один из нас должен дежурить по ночам в засаде у дальней ловушки, чтобы присматривать за ней, а заодно освободить спальное место в машине. Мы проголосовали. На все обозримое будущее эта участь выпала Каткову.

Мы быстро выловили обитавшего на Сайоне самца, благодаря чему у нас появился еще один регистратор данных для самки, но в конце марта грянула метель, неистовая круговерть снега и ветра, которая раскачивала ГАЗ-66 и укутывала сугробами нашу поленницу и внедорожник. Мы не могли ловить птиц в таких условиях, поэтому укрылись в грузовике. Катков, уязвленный недавним социальным остракизмом, оставался у себя в палатке и приходил к нам, только чтобы поесть. Свирепствовала не только метель: меня штормило от серьезного пищевого расстройства. Остальные чувствовали себя хорошо, так что приготовленная Колей пища, скорее всего, была ни при чем. Я постарался вспомнить какие-либо рискованные действия за последнее время и быстро составил длинный список. Во-первых, мы пили воду из радонового источника и готовили на ней пищу, потому что в метель никто из нас не хотел идти лишние 100 метров к реке, а потом возвращаться назад с полными ведрами. Непонятно, как мое чувствительное западное нутро реагировало на такой избыток радиации. Во-вторых, я съел кусок колбасы, который упал и прокатился по отвратительно грязному полу грузовика. В-третьих, я при помощи перочинного ножа вспорол брюшко мертвой лягушки, а потом, в-четвертых и в-пятых, не помыл ни нож, ни руки, прежде чем, в-шестых и в-седьмых, отрезать и съесть ломоть хлеба. И это все за одно утро – неудивительно, что у меня болел живот.

Мой дискомфорт вызывал безудержное веселье у остальных членов команды, которые, застряв в снежном плену, устроились в грузовике поудобнее и стали играть в карты, пить чай и хрустеть печеньем. Они дружно хихикали, пока я торопливо натягивал синтепоновые штаны, выпрыгивал за дверь и несся через замерзшее болото к кустам, чтобы справить нужду. А пока я сидел там на корточках и страдал, на меня валился снег.

К полудню следующего дня оба шторма прекратились. Я отправился ниже по течению, в нашу засаду, к изгнаннику Каткову. Пришло время ловить самку, и теперь нам имело смысл разделиться и по двое нести ночные дежурства у каждой из ловушек. Ни Шурик, ни Сергей не выдержали бы целых 12 часов в компании Каткова, поэтому я взял это на себя. Несмотря на то что Катков бывал порой невыносим – его эксцентричное поведение во сне и страсть к бесконечной болтовне выводили из себя, – мне он нравился, и я ценил его искренний интерес к работе. В палатке царил беспорядок и стоял резкий, неприятный душок. С тех пор как Каткова выселили из ГАЗ-66, он совсем перестал следить за собой. Он поставил палатку прямо на снегу, не удосужившись разгрести снег до земли, и со временем от периодического использования газовой горелки брезентовый пол стал неровным. Все внутри нее: монитор, автомобильный аккумулятор, от которого он работал, спальный мешок Каткова и его термос – располагалось вокруг образовавшегося посередине широкого углубления, карстовой воронки, которая грозила затянуть в себя целую палатку. По периметру палатки пол был сантиметров на сорок выше, чем в центре. На дне углубления стояла вода.

– Как ты здесь спишь? – спросил я в изумлении.

– Жмусь поближе к краю, – пожал плечами Катков.

Сиделось в палатке на удивление удобно: на краю впадины можно было устроиться, как на скамейке, опустив ноги в сапогах прямо в лужу. Мы установили на садок ловушку и стали ждать. Дежурить решили по очереди: пока один следит за происходящим на экране монитора, второй отдыхает. Обрадовавшись возможности выговориться, Катков признался, что экспедиция стала для него испытанием. Он принял изгнание в палатку без жалоб, но весь извелся и дошел до паранойи. Например, он обвинял Шурика в том, что тот прячет или выбрасывает принадлежащие ему вещи. А накануне вечером он подумал, что Сергей кидает в его палатку снежки, чтобы помучить его, и только потом сообразил, что это ветер сбивает с веток снег, который комьями падает на крышу палатки. Однажды ночью он заметил мерцание индикатора инфракрасной камеры, про которую совсем забыл, и подумал, что Сергей шпионит за ним, желая проверить, не спит ли он. Катков продолжал в том же духе: вместо того чтобы поспать, придвигался ко мне поближе и выдавал поток сознания, который с течением времени перерастал в неугомонную реку шума. Он заедал свой монолог колбасой и сыром, после чего извергал ароматные облачка в замкнутое пространство палатки. Когда моя очередь дежурить закончилась, я примостился на краю ямы, уступив место Каткову, но быстро понял, что расслабиться в таком положении вряд ли удастся. Наутро, выбравшись из палатки, мы вместе с Катковым передвинули ее и расчистили место, чтобы поставить на ровное основание.

На следующую ночь Катков вспоминал, как впервые увидел рыбного филина.

– Когда Сурмач описал мне этих птиц, – говорил он громким шепотом, чуть ли не в голос, – я представлял себе величественных созданий, которые обитают в заповедных краях: сидят на запорошенных снегом кедрах, спускаются к горным речушкам с кристально чистой водой и ловят там огромных лососей. – Он замолчал и рассмеялся. – Рассказать тебе о моей первой встрече с рыбным филином? Прошлой весной я вез Сергея в Амгу, чтобы повторно выловить самку с Кудьи. Было около полуночи, и дождь лил как из ведра. За последним поворотом дороги на подъезде к Амгинскому перевалу фары выхватили из темноты рыбного филина. Он сидел на обочине на старой автомобильной покрышке, промокший насквозь под проливным дождем, и заглатывал лягушку! Признаюсь, я ждал чего-то большего. Выглядел он отнюдь не по-королевски!

Спустя несколько часов я лежал в спальном мешке, когда Катков кинулся ко мне с воплем, что мы кого-то поймали. Я выскочил наружу и понесся к ловушке на берегу реки, где трепыхался молодой филин. Я схватил его и понес в палатку, возле которой Катков устанавливал раскладной стол. Филин заметно подрос с тех пор, как я видел его в последний раз, – это был тот самый едва вылупившийся птенец, которого мы обнаружили в гнезде прошлой весной, слепого, пушистого, совершенно беспомощного. Теперь он вполне мог постоять за себя. Я научился отличать взрослых филинов от молодых особей по оперенью и как раз показывал Каткову темную маску на голове птицы, когда она улучила момент и со всей силы вонзила острый клюв мне в палец, оставив на нем глубокую кровоточащую рану. Я промыл ее и, поскольку пластыря под рукой не оказалось, обмотал палец марлей, которую закрепил при помощи изоленты. Мы измерили молодого филина, окольцевали и отпустили.

После того как мы поймали двух из трех живших на Сайоне филинов, велика была вероятность, что, если мы оставим ловушки в надежде выловить самку, один из них вновь попадется к нам в руки. Чтобы избежать этого, нам пришлось немного переделать обе западни: теперь они приводились в действие вручную, и птицы могли спокойно ловить рыбу из садка, оставаясь на свободе, до тех пор, пока мы не дернем за леску. Шурик с Сергеем остались дежурить в лагере, а я вернулся в вотчину Каткова к дальней ловушке.

Ночи тянулись бесконечно, глубокую зимнюю тишину изредка нарушали похожие на взрывы петард хлопки – это в трещинах стволов расширялся лед, когда с заходом солнца резко падала температура воздуха. Самка рыбного филина была неуловима, как призрак. Каждую ночь мы слышали ее перекличку с самцом, но на экране монитора птица появилась лишь однажды: она попалась в ловушку, но сумела выпутаться раньше, чем мы добрались до нее, – единственный филин, которому это удалось. С тех пор она пропала. Должно быть, она летала охотиться к другому, неизвестному нам участку. И судя по филинам с Кудьи, он мог находиться довольно далеко.

Мы жили в лесу около месяца и изо дня в день выполняли одну и ту же работу, не получая при этом почти никаких результатов. После утомительных ночных дежурств в засаде мы с Катковым грузили тяжелые аккумуляторы в рюкзаки и тащили их в ГАЗ-66 для подзарядки. Днем мы ремонтировали ловушки или бродили по лесу в поисках рыбных филинов, а к ночи относили аккумуляторы обратно в палатку, проверяли исправность ловушек и до утра сидели в засаде, согнувшись в три погибели.

Монотонность полевого сезона и одолевшую нас усталость скрашивал окольцованный нами молодой филин, который регулярно наведывался к садку. Я с увлечением следил за его охотничьими повадками и каждую ночь с нетерпением ждал его возвращения. Мало кому из жителей России доводилось видеть, как взрослый рыбный филин сидит в гнезде или охотится, а понаблюдать за молодняком и вовсе удавалось единицам: мы стали первыми свидетелями того, как молодая особь учится самостоятельно добывать себе пищу. Обычно птица прилетала после захода солнца. Мы смотрели, как она бродит по мелководью, освещенная невидимыми инфракрасными лучами нашей камеры, как медленно шагает с важным видом. Филин часто останавливался, присматриваясь к воде, а потом ловко бросался в атаку. Что интересно, он лишь периодически вытаскивал рыбу из садка, словно знал, что это эфемерная возможность и надо учиться добывать пищу самостоятельно. Временами он разгребал когтями мелкие камешки у самой кромки воды и принимался сосредоточенно рассматривать образовавшуюся ямку. Поначалу его поведение озадачило меня, но когда я обнаружил, что на дне мелкой речки полно спящих лягушек, то понял: молодой рыбный филин ворошил гальку в надежде извлечь одну из них.

Ночные бдения с Катковым изматывали нас обоих. Мы по 12 часов подряд неподвижно сидели бок о бок в палатке без видимого прогресса. Как-то ночью мы сидели в свете тусклого монитора, натянув на головы шапки и накинув поверх зимних курток спальные мешки, и вдруг Катков принялся рассказывать мне про свой уринальный фетишизм. Он коллекционировал фотографии эротических и необычных писсуаров, среди которых были фаянсовые гениталии, разинутые рты и бюсты Гитлера. Потом он заговорил о том, как любит пускать струю на всяческие примечательные объекты или непосредственно с них. Мне вспомнилось, как однажды мы сделали привал, чтобы полюбоваться янтарными лучами заходящего солнца на горном склоне, и Катков признался, что не прочь помочиться оттуда. Теперь, когда я получше узнал своего коллегу, мне стал понятен смысл его случайных на первый взгляд слов. Путешественник Владимир Арсеньев писал{139}, что в начале XX века китайские охотники в Приморье восходили к вершинам, чтобы стать ближе к богам; Катков же, наоборот, взбирался на них, чтобы опорожнить мочевой пузырь. В конце концов мне надоело его слушать.

– Знаешь, Катков, – начал я, – наверно, птица не прилетает из-за нашей бесконечной болтовни. Думаю, нам стоит немного помолчать.

Катков был не согласен.

– Ерунда, рыбные филины все равно нас не слышат. Мы же разговариваем шепотом, да и река вон как шумит.

– Все равно, – возразил я. – Нам надо делать все так, как лучше для птиц.

Катков уступил, он и правда хотел действовать в интересах птиц, но явно был недоволен. То и дело он снова принимался делиться своими соображениями, пока я не напоминал ему о нашем уговоре.

Когда я пришел к засаде на следующий вечер, то с удивлением обнаружил, что Катков возвел между рекой и палаткой толстую стену из снега. Ему явно нечем было себя занять, поэтому я не придал этому значения, заполз в укрытие и приготовился ждать. Как только мы устроились и Катков принялся морочить мне голову всякой чепухой, я начал с нетерпением ждать появления молодого филина, чтобы использовать его как повод призвать соседа к тишине. Как только птица возникла на экране, я ткнул в нее пальцем и зашикал.

– Не паникуй, – сказал Катков. – Я позаботился о звукоизоляции.

Внезапно снежная стена приобрела зловещий смысл.

– Но они же все равно нас слышат, – вяло запротестовал я.

– А вот и нет! – просиял Катков. – Смотри!

Он что есть силы хлопнул в ладоши. Рыбный филин на экране – а по сути, всего метрах в тридцати от нас – даже не вздрогнул. В полутьме палатки Катков принял мою гримасу за улыбку и поднял сжатый кулак в знак победы. Я проиграл.

Хотя наблюдения за молодым филином доставляли мне немало удовольствия, отсутствие результатов нас всех расстраивало. Чтобы немного развеяться, мы устроили себе выходной и отправились на север к реке Максимовке, которая привлекала рыбаков обилием кунджи, тайменя и ленка, а наc – высокой плотностью населения рыбных филинов. Именно там несколько лет назад мы с Сергеем чуть было не застряли по вине лесорубов, а потом одновременно услышали дуэты сразу двух пар. Мы с Сергеем, Шуриком и Катковым забрались в машину, а Коля остался присматривать за лагерем – он единственный среди нас спокойно относился к безделью.

Всю зиму дорога на Максимовку оставалась заблокированной из-за ранних снегопадов, которые погребли под сугробами бóльшую часть Тернейского района, тем самым защищая обитателей бассейна реки от браконьеров. Да, снег заметно усложнял жизнь местных копытных, и на глаза то и дело попадались замерзшие останки истощенных оленей, но человек до недавних пор не представлял для них никакой угрозы. Все изменилось, когда один из местных чиновников решил съездить на рыбалку и нанял трактор, чтобы расчистить 40 километров дороги от Амгу до моста через Максимовку. Он порыбачил у моста всего несколько часов и отправился домой. После этого сюда хлынул поток браконьеров, и теперь мы молча ехали вдоль белоснежных берегов, забрызганных кровью оленей и кабанов.

В 2006 году, когда я впервые приезжал на Максимовку, от деревни Улунга оставалось только здание сельской школы, которое одноглазый охотник Зинковский приспособил себе под сторожку. В 2008 году и ему, и другим охотникам из Максимовки – людям, которым принадлежало законное право на охоту в этих угодьях, – надоело, что браконьеры из Амгу регулярно наведываются сюда и стреляют оленей и кабанов на их территории. Бассейн реки Максимовки огромен – около 1500 квадратных километров, – и кучке охотников не под силу охранять его самостоятельно. Поэтому они придумали способ защиты на пустынных дорогах: пригоршни гвоздей и колючая проволока прятались в грязи дорог и отлично прокалывали шины. Максимовские охотники знали, как объехать препятствия, а непрошеные гости – нет. Никак не позавидуешь человеку, застрявшему в узкой долине реки Максимовки, где воют ветры, медведи встречаются чаще людей, а спасатели находятся по ту сторону горного хребта. Путешественники из Амгу – в том числе браконьеры, но также и ни в чем не повинные грибники и рыболовы – приходили в ярость при виде разодранных шин посреди лесной глухомани. Однако они не сдались, и ответом стали бесчинства, а эскалация конфликта приняла форму поджогов.

Местные охотники дорожат своими сторожками, и очень часто их строительство отнимает немало времени. Оконные рамы, металлические топки, дверные петли и другие стройматериалы приходится нести на себе издалека к небольшим вырубкам посреди леса. На севере Приморского края сжечь дом врага – значит нанести ему непоправимый урон, после которого он не может оправиться годами. Так, один за другим, охотничьи домики вдоль Максимовки, в том числе и тот, что в Улунге, обливали бензином и сжигали дотла. После этого от деревни староверов ничего не осталось, а Зинковский построил на месте школы избушку поскромнее.

Мы оставили «Хайлюкс» неподалеку от вырубки, на которой когда-то стояла Улунга. Катков остался на реке бурить лунки во льду и ловить рыбу, а мы добрались до устья Лосевки и там разделились, чтобы по отдельности искать гнездовое дерево жившей здесь пары. Шурик и Сергей на лыжах двинулись на север, в долину, а я прошел еще несколько километров по дороге, потом через лес выбрался к замерзшей Максимовке и по льду реки вернулся к машине.

По дороге мне на глаза попалось несколько оленей, и я обрадовался, что хотя бы здесь все еще водится жизнь: в окрестностях Тернея и Амгу их следы попадались нечасто. Когда я приблизился к реке, на опушке встревоженно прокаркали три черные вороны. Две из них поднялись в воздух, покружили надо мной и вернулись на прежнее место. Я проводил их взглядом и уловил внизу меж сосен какое-то движение – дикий кабан. Неужели вороны намеренно предупредили меня, надеясь полакомиться потрохами, которые охотники обычно оставляют в лесу? Я постоял, глядя на кабана, который медленно скрылся из виду, так и не узнав, что его предали.

Лед на реке был прочным и ровным, как асфальт, поэтому я снял лыжи и закинул их на плечо. Через сотню-другую шагов я заметил, как на берегу что-то промелькнуло: сначала показался круп животного, а потом и весь самец косули с молодыми бархатистыми рожками. Исхудалый олень ступал осторожно, глубоко утопая в снегу острыми копытцами. Наконец он заметил меня, затаившееся на льду реки чудище в белом маскировочном костюме. Он рванул было к лесу, но, угодив в сугроб, передумал, повернул к реке и стал быстро набирать скорость на твердом льду. Я смотрел в бинокль, как уносится вдаль олень, и тут вдруг, к моему изумлению, он на миг остановился пощипать какую-то ветку. Уже на расстоянии от меня он вдруг зачем-то ринулся к полынье – может, побежал к деревьям на другой ее стороне. Но путь отступления вел прямо к открытому участку воды. Олень видел это, иначе и быть не могло, но останавливаться не стал. Он сломя голову бросился вперед, чтобы перепрыгнуть промоину, а вместо этого упал в воду. Он вспугнул бурую оляпку, и та пулей прострекотала мимо меня. Я опустил бинокль и замер, ошарашенно глядя на происходящее, потом снова посмотрел в окуляр. Олень не сдавался. Я видел, как он бьет копытами по воде – судя по всему, глубина не позволяла ему встать – и как он плывет к ледяному берегу. Но когда олень добрался до него, он обнаружил, что уровень воды примерно на метр ниже ледяного покрова. Самостоятельно выбраться на берег олень не мог. Он стал кружить по полынье, выискивая, где бы выбраться на лед, но так ничего и не нашел. Наконец он перестал сопротивляться, его подхватило и понесло к дальнему краю речной прорехи. Течение было сильным. Олень тонул.

Мое сердце сжалось, когда я понял, что самостоятельно выбраться олень не сможет. Я двинулся к нему на лыжах, сначала нерешительно, а потом все быстрее и быстрее, громко выкрикивая что-то в надежде напугать животное и тем самым придать ему сил, но, даже когда я стоял на берегу всего в нескольких метрах от него, он продолжал беспомощно барахтаться и бить копытами по отвесному ледяному краю полыньи. Я понял, что этот олень, который пережил суровую зиму и спасся от рыскающих по лесу браконьеров, теперь, на пороге весны, утонет в Максимовке – а ведь это я спугнул его. Я кинул одну из лыж на лед и лег на живот, используя вторую лыжу как шест, вдоль которого мог вытянуться над водой, поравняться с его туловищем и подтащить к себе. Когда олень оказался рядом, я нагнулся, схватил его обеими руками за рога и вытянул вялого, мокрого и выбившегося из сил зверя на крепкий лед.

У оленей нередко встречается так называемая миопатия захвата{140} – захват хищником может вызвать в их организме необратимые изменения, – и, даже если животному удается вырваться на свободу, оно все равно умирает. Едва не утонувший олень и без того натерпелся, и мне не хотелось, чтобы в конечном итоге он погиб от стресса. Я поспешил прочь сразу, как только вытащил его на лед. Взял лыжи и двинулся вниз по реке, не оглядываясь. Через несколько сотен метров я повернулся и посмотрел в бинокль. Олень все еще стоял на месте и тяжело дышал. Так прошло несколько минут, потом он качнул своей тяжелой головой и посмотрел в мою сторону, словно стараясь понять, почему я до сих пор его не съел.

Я продолжил свое движение вниз по реке, чувствуя, как в крови по-прежнему бушует адреналин. Я не питал особых надежд по поводу дальнейшей судьбы оленя: будь он здоров, наверняка бы справился с полученным в ледяной воде стрессом и выдержал бы непонятное столкновение с хищником. Но к весне от него остались кожа да кости. Скорее всего, ему не одолеть таких испытаний: он умрет там, где я его оставил, и тогда лисы, вороны и дикие кабаны смогут поживиться его останками, пока с началом половодья их не унесет течением в Японское море. И тем не менее Шурик, который час спустя вышел на лед и проследовал тем же путем к месту нашей встречи, рассказал, что видел в лесу странную картину – вымокшего насквозь оленя. То, что у животного хватило сил удрать от моего товарища, было хорошим знаком; оставалось всего несколько недель до того, как снег со льдом растают и лес вновь оденется зеленью. Может быть, оленю и удастся выжить.

Весна была уже на подходе, но только мы вернулись на Сайон, как повалил густой, мокрый снег. После двух дней снегопадов вокруг образовались сугробы глубиной по колено, которые наверняка решили судьбу спасенного мной оленя. Потом буря миновала, а вместе с ней отступили и трескучие зимние морозы, и всё вокруг, включая лед на реке, начало быстро таять. В мутной вешней воде от наших ловушек не было никакого проку, и полевой сезон моментально закончился, будто кто-то взял и щелкнул выключателем. Весна в очередной раз наступила немного раньше, чем хотелось бы, и времени, чтобы поймать всех нужных нам филинов, не хватило. Мы были грязными с головы до ног, одежда износилась, испачкалась и порвалась. Заготовка дров, починка проволочных садков, блуждание по непролазным зарослям и прочие прелести лесной жизни оставляли на руках все новые и новые следы. Трещинки на заскорузлых пальцах были такими глубокими, что въевшаяся в них грязь не отмывалась, сколько бы мы их ни терли. Мы свернули лагерь и караваном поехали на юг, в Терней, медленно продвигаясь по весенней распутице все 320 километров.

После окончания полевого сезона у меня появилась возможность полностью сосредоточиться на собранных нами данных, и я быстро начал замечать закономерности в поведении филинов на местности. Центром территории каждого филина служило гнездовое дерево, и передвижения птиц относительно него зависели от времени года. Зимой филины держались ближе к центру участка, что вполне объяснимо: ведь в период размножения самки неотлучно насиживают кладку, а самцы стерегут их и носят им пищу. С приходом весны филины начинали чаще летать к расположенным ниже по течению участкам соседствующих рыбных филинов или к естественным границам своих территорий, вроде побережья Японского моря. Летом они меняли направление и в большинстве своем устремлялись вверх по главному руслу реки, наведывались к мелким притокам. Осенние полеты филинов выглядели совсем неожиданно{141}: некоторые из них покидали гнездовое дерево до самой зимы и отправлялись вверх по рекам, к окраинам своих территорий. Я показал Сергею карту сезонных перемещений птиц, и он тут же ткнул пальцем в те места, где они проводили осень.

– Сюда ходит на нерест мальма, – сказал он. – Птицы летят вслед за рыбой.

Если филины в самом деле отслеживали миграции и нерест рыбы, то и мне имело смысл понаблюдать за ее передвижениями в летний и осенний периоды, чтобы лучше понять причины такого поведения. Я принялся изучать жизненный цикл лососевых. Мое внимание привлекли пять видов рыбы. Сима и горбуша нерестились летом, а мальма, голец и кета метали икру осенью. Причем кета обычно делала это в рукавах и притоках главного русла{142}, а мальма и голец по осени заплывали в верховья рек. Сезонные миграции этой рыбы полностью совпадали с тем, как от лета до осени перемещались по своему участку рыбные филины. Мы убедились в том, что не занятые выведением птенцов рыбные филины неотлучно следовали за богатой белком добычей. Летом птицы поворачивали к низовьям реки, навстречу мигрирующим косякам рыбы, а осенью – вверх по течению и ловили там форель, которая во время нереста становилась для них легкой добычей.

Я слетал на несколько месяцев домой, в Миннесоту, а в августе 2009 года опять вернулся в Россию. Незадолго до этого Северная Корея пригрозила{143}, что станет стрелять по южнокорейским самолетам, и эту угрозу восприняли серьезно, тем более что однажды лайнер Korean Air уже был сбит{144} иностранными военными. Вместо привычного маршрута, когда самолет следовал вдоль восточного побережья Северной Кореи и заходил во Владивосток с юго-запада, мы сделали крюк над Японским морем и зашли на посадку с востока. В результате мы летели на час дольше.

На предстоящее лето я поставил перед собой две задачи. Первая – обследовать растительность по соседству с гнездовыми деревьями и выяснить, есть ли в этих местах что-то, помимо массивных деревьев, что привлекает рыбных филинов. Мне предстояло сравнить участки, на которых гнездятся филины, с другими районами леса. Я отработал свою методологию сбора образцов растений во время экспедиции к устью Самарги в апреле 2006 года, а потом усовершенствовал процесс в Миннесоте. Для таких полевых исследований требовалось хорошо знать местные виды растений и уметь пользоваться некоторыми приборами: определять высоту деревьев при помощи гипсометра и сомкнутость лиственного полога при помощи денситометра.

Моя вторая задача отличалась от первой тем, что была связана с питанием филинов, а не с гнездованием. Мне нужно было сравнить места охоты филинов с другими участками реки на их территории. Для того чтобы провести такое исследование, надо было втиснуться в черный водолазный костюм и, вооружившись маской и дыхательной трубкой, ползать по дну речушки, пересчитывая разные виды рыб. Сбор информации о растительности и рыбе мог бы выявить важные особенности распределения этих ресурсов в среде обитания филинов и дать лучшее представление о том, какие участки нужно защищать, чтобы помочь спасти этих птиц.

В аэропорту меня встречал одетый по-летнему Сурмач, ветер трепал его пышную шевелюру. Первым делом он обратил внимание на мое чисто выбритое лицо. Зимой я всегда ношу бороду, поэтому ни он, ни российские коллеги, с которыми я работал в последние годы, не видели меня без нее. Мы разговаривали, пока ехали во Владивосток, преодолевая сумасшедшие заторы, к которым местные жители давно привыкли. Мимоходом Сурмач заскочил проведать Каткова{145}, который в это время жил в фиолетовом домике на колесах и вел наблюдения за гнездом китайского волчка, небольшой птицы семейства цаплевых. Раньше эти птицы никогда не гнездились на территории России. Болото, которое Катков считал своим домом последние несколько недель, примыкало к ведущей в город магистрали и было окружено подковой железнодорожных путей; насколько я понял, это был разъезд, куда отгоняли второстепенные поезда, чтобы дать дорогу главным.

– Я уже привык! – прокричал Катков, когда неподалеку остановился очередной локомотив.

Из открытого окна высунулся машинист и с любопытством посмотрел на нас, попыхивая сигаретой. Я понял, что здесь, на болотистой равнине, Каткова постоянно окружал ритмичный перестук колес. Его работа по замене аккумуляторов в камере и просмотру отснятого материала подходила к концу. После нескольких дней консультаций с Сурмачом мы покинули Владивосток и отправились собирать данные на север, в Тернейский район.

Из Каткова вышел отличный помощник, если не считать того, что летом его «домик» улетал в кювет ничуть не реже, чем зимой, и что зачем-то он хранил в нем запасы газет и гречки. Он ответственно выполнял работу, серьезно относился к обязанностям и не жаловался. Человек действительно старался, поэтому мне стало стыдно за то, как мы обращались с ним прошлой зимой. Я видел, что он относится к делу с искренним интересом, по-настоящему заботится о судьбе филинов и ценит мою компанию. В Тернее мы жили при Сихотэ-Алинском исследовательском центре и каждый день ездили исследовать растительность и водоемы то на один, то на другой гнездовой участок – всего их было пять, и на трех из них мы уже ловили филинов в предыдущие годы.

Я не бывал в Приморье летом с тех пор, как писал дипломную работу по певчим птицам, и теперь у меня голова шла кругом от впечатлений. Прозрачный, безмолвный, скованный холодом лес, который я привык здесь видеть, покрылся непроходимыми зарослями и зазвенел оглушительной симфонией птичьих голосов. Корольковые пеночки оглашали долину пулеметными очередями пронзительных трелей с зазеленевших вершин деревьев. Синие мухоловки пели из темных, сырых уголков леса, и их мелодичное щебетание будило во мне какие-то смутные воспоминания. Ближе к реке я вспугнул колонка, маленького юркого хищника c огненно-рыжим мехом, который тут же скрылся среди выброшенного на берег плавника. Животные редко попадались мне на глаза – большинство из них старалось избегать встречи с человеком, – но лесные обитатели, среди которых были медведи, выдры и енотовидные собаки, оставили множество следов на топких речных берегах.

Обследование участка обычно занимало у нас два дня, и каждый день мы делали по пять отчетов: три о растительности, а два о состоянии реки. Мы начинали с тщательного изучения всех видов растений вокруг гнездового дерева, потом поблизости от него, а дальше выбирали какой-нибудь случайный участок в пределах территории филинов. Что касается рек, мы собирали информацию там, где, как мы знали, птицы охотились, а также в наугад выбранном участке реки на их территории. Нашей задачей было выявить особые характеристики тех мест, где птицы охотились и гнездились.

Исследование растительного покрова происходило следующим образом: Катков с блокнотом в руках становился в центр участка, а я тем временем кружил в радиусе 25 метров, пересчитывая деревья и кустарники, попутно определяя их вид, возраст и другие особенности, а затем выкрикивал ему, что нужно записать. Стояла жара, работа была изнурительной, и колючие ветки элеутерококка оставляли на коже кровоточащие ссадины и царапины.

Что касается наблюдений за рыбой, тут все было веселее, по крайней мере для меня. Кое-как натянув на себя водолазный костюм, купленный мной в напрасной надежде, что похудею, я погружался в воду. На мелких перекатах, излюбленных местах охоты филинов, приходилось, едва погрузившись в воду, ползти по дну против течения, подсчитывая в уме различные виды рыб и их количество. Каждый отчет описывал участок в 100 метров длиной, и каждые 20 метров я выныривал, чтобы доложить о своих наблюдениях стоявшему на берегу Каткову, а тот записывал их в блокнот, шел дальше и вставал там, где мне следовало вынырнуть в следующий раз. В этих местах водилось всего несколько видов рыбы, и отличить их друг от друга не составляло труда. Спустя некоторое время Катков предложил мне поменяться ролями, но костюм оказался ему мал. Поскольку без амуниции в такой холодной воде он работать не мог, мы оставили все как есть. Эти поездки давались нам заметно легче зимних экспедиций: тут не было ни ограничений по времени, ни угрозы метелей, ни хлопот с отловом филинов. Считай себе рыб, да и только.

Как-то раз мне на глаза попались две большие, в полметра длиной, рыбины, которые притаились под корягой на дне глубокой заводи. На тот момент я провел еще не так много исследований и не знал, что это за рыба. Когда я вынырнул, то увидел, что мимо меня идет рыбак: болотные сапоги, брезентовая куртка, сигарета в зубах и удочка в руке. Он делал вид, что не замечает меня.

– Эй, – окликнул я его и спросил по-русски: – Как называется большая серебристая рыба с черными пятнышками?

– Ленок это, – равнодушно бросил он, даже не обернувшись, будто ему чуть ли не каждый день приходилось отвечать на вопрос, как называется та или иная рыба, бог весть откуда взявшимся иностранцам в водолазных костюмах.

Я нырнул обратно.

Однажды к югу от Тернея, где мы никогда не видели рыбных филинов, а только слышали их голоса, нам пришлось работать под проливным дождем. Несчастный Катков стоял на берегу и прилежно записывал на непромокаемой бумаге все, что я диктовал ему из воды. Его насквозь сырой капюшон прилип к голове и стал совершенно бесполезен. А между тем река там была значительно глубже, и я с наслаждением кувыркался в ней, словно тюлень. По возвращении в Терней Катков, весь дрожа, тихо дополз до кровати, завернулся в одеяла и не вставал до утра.

В последний день нашей работы в окрестностях Тернея мы отправились на Серебрянку, где Каткову опять пришлось нелегко. Когда я в очередной раз выглянул из воды, чтобы сообщить, сколько там форели и лосося, то увидел, как он улепетывает куда-то, размахивая над головой руками. Оказывается, он случайно растревожил гнездо шершней, и в ответ мстительные монстры искусали его так, что он опух. Закончив наблюдения, намеченные на тот день, мы пошли туда, где рукава Серебрянки сливались вместе, чтобы переправиться на противоположный берег. Притом что река здесь была достаточно глубокая – местами до четырех-пяти метров, – ее можно было легко пересечь по извилистой песчаной отмели, погрузившись в воду всего лишь по пояс. Катков пошел вброд, а я еще не снял костюма и маски, поэтому отправился вплавь, ныряя время от времени, чтобы видеть дно и страховать товарища из-под воды. Река доходила ему до пояса, он брел, сжимая над головой рюкзак, и, когда был уже на середине реки, я вдруг заметил впереди, по ходу его движения, крутой обрыв. Я вынырнул и выдул воду из трубки.

– Бери левее, Катков, а то свалишься в омут.

Но он уже порядком устал от приключений и пульсирующей боли в местах укусов, поэтому пропустил мои слова мимо ушей и не стал менять направления. Я снова проверил, куда он идет.

– Я не шучу, приятель. Ты сейчас ко дну пойдешь.

– Я прекрасно вижу, куда иду, – огрызнулся он в ответ.

Я пожал плечами и нырнул под воду, чтобы воочию увидеть приближение катастрофы. Он разом сорвался в пропасть и тут же очутился рядом со мной: рот раскрыт в беззвучном крике, в глазах удивление. Вынырнув, он вцепился пальцами в рюкзак и поплыл к берегу.

Мне нечего было сказать о случившемся, да и ему тоже; я переоделся в сухую одежду, которую предусмотрительно оставил на берегу, а Катков стал рыться в рюкзаке, надеясь найти что-нибудь на смену. Он снял с себя все, кроме бордовых плавок в обтяжку, и я увидел, что руки у него горят от укусов шершней, а на ногах сплошь и рядом полоски пластыря, которыми он заклеил появившиеся за последние дни царапки и ссадины. В рюкзаке не нашлось ничего подходящего, поскольку все его содержимое промокло во время неудачной переправы, и Каткову ничего не оставалось, как сесть на корточки у реки и, стараясь сохранять достоинство, отжать грязную, рваную рубашку. Он кое-как напялил ее на себя и в одних плавках, без штанов зашагал к машине. У нас заканчивался бензин, поэтому по дороге в Терней мы заехали на заправку. Там окончательно измученный Катков качал бензин в трусах и рваной голубой рубашке, которая висела на нем, как мокрая тряпка. Через несколько дней мы с ним отправились во Владивосток, где он устроился начальником отдела охраны окружающей среды на нефтеперегонный завод. Он и по сей день занимает эту должность, а все его злоключения в лесах Приморья остались в далеком прошлом.

Мы с Сурмачом приехали в аэропорт Владивостока встретить моего научного руководителя, доктора Роки Гутьерреса, который прилетал в Приморье вместе со своей женой Кейти, чтобы помочь нам с полевыми работами на Амгу. Пока мы ждали их у таможенного контроля, Сурмач высказал сомнения по поводу составленного мной маршрута поездки. Нам предстоял путь в 1000 километров на север от Владивостока, к бассейнам рек Амгу и Максимовка, где мы с Сергеем собирались довести до конца исследования особенностей растительного покрова и водоемов в местах обитания филинов. Сурмач никогда раньше не видел Роки, но опыт общения с иностранцами подсказывал ему, что в большинстве своем они рохли и неженки, не способные терпеть неудобства вроде роя мошкары, отхожего места под кустом и уж тем более сочетания мошкары с отхожим местом под кустом, а ведь именно это ждало их на севере Тернейского района. Я заверил Сурмача, что Роки испытывает извращенное удовольствие от разного рода страданий и предпочитает не обращать внимания на всяческие неудобства. Но окончательно его сомнения улетучились только при встрече, когда загрубевшие ладони Роки и спортивное телосложение Кейти убедили Сурмача в том, что эти люди вполне приспособлены к простой жизни в походных условиях. В свои шестьдесят с небольшим Роки чем-то напоминал полярную сову: коренастый, с большими глазами под шваброй седых бровей. Худощавая, спокойная, аккуратная Кейти была примерно одних лет с мужем.

Сергей как раз приехал во Владивосток за запчастями для внедорожника, и мы отправились на север, в Амгу, вместе с ним. Весенние паводки разрушили с десяток мостов между Амгу и Тернеем, оставили промоины на дорогах и на целый месяц отрезали жителей Амгу от остального мира. Конечно, кое-что из продовольствия доставляли вертолетом и по морю, но по большей части невозмутимые жители поселка неплохо справлялись сами: добывали зверя на охоте и гнали самогон, пока поставки продуктов не восстановились. Дорогу до Амгу построили только в середине 1990-х годов, поэтому местное население все еще помнило, как здесь жили до ее появления.

Наш путь пролегал по залатанной трассе, через новые бревенчатые мосты. Недавний косметический ремонт обнажил острые углы щебня, и мы дважды видели на обочине машины, а в них сидели и курили недовольные пассажиры, пока водитель менял колесо, пока и у нас не пробило шину. Сергей и Роки заклеивали дыру, я стоял рядом, лузгал семечки и смотрел на них, щурясь от яркого солнца. Мы уже садились в машину, когда Роки заметил темную точку в небе; направив на нее свои бинокли, мы разглядели горного хохлатого орла, который плавно парил в теплом воздухе. Этот хищник отличается внушительными размерами и многочисленными полосками на хвосте. О распространении вида на территории Приморского края почти ничего не известно, но их достаточно много в бассейнах рек Кема и Максимовка – в 2006 году мы с Сергеем искали там рыбных филинов и часто натыкались на перья этих орлов или останки их добычи.

До Амгу мы добрались поздно вечером и сразу отправились к Вове Волкову, чей отец однажды чуть не погиб в открытом море. Вова и его жена Алла радушно встретили нас и разместили Роки и Кейти в одной из комнат своего дома. Наутро нас ждало типичное для их семьи угощение, о котором Роки до сих пор восторженно вспоминает как об одном из лучших завтраков в своей жизни. Огромную чашу с лососевой икрой окружали масло, колбаса, помидоры, свежий хлеб и жареная рыба, на сервировочной тарелке дымились приготовленные на пару фаланги камчатского краба, а рядом стояло внушительных размеров блюдо с кубиками вяленого мяса лося. Все это в изобилии водилось в лесах, реках и морях неподалеку от Амгу, но для нас, людей приезжих, это были настоящие деликатесы.

После завтрака Роки со смущенным видом отвел меня в сторонку.

– Это правда, что вашего друга зовут Вульва? – спросил он в полный голос, полагая при этом, что его никто не слышит.

Проблемы со слухом начались у него со времен армейской службы, и он не всегда мог различить лингвистические нюансы и приемлемую громкость.

– Нет, Роки. Его зовут Во-ва.

Он вздохнул с облегчением.

Прежде чем переехать на Средний Запад, в Миннесоту, Роки и Кейти много лет прожили на севере Калифорнии, и теперь, путешествуя по Приморью, они то и дело отмечали сходство этих мест со своей далекой родиной. Что примечательно, у жителей Приморского края также бытовал миф, что Владивосток – это Сан-Франциско Дальнего Востока{146}, учитывая, что оба города стоят на холмистых берегах заливов в северной части Тихого океана; и любознательные русские меня не раз спрашивали, действительно ли они похожи. Обычно я лукавил и говорил, что никогда не был в Сан-Франциско, заменяя правдивость деликатностью. Владивосток, многонациональное детище царской России, за годы советской власти отнюдь не похорошел. Он получил статус закрытой военно-морской базы Тихоокеанского флота, и иностранцам запретили приезжать в город, который когда-то славился своим международным характером. Любая память о царских временах подавлялась{147}, порой нарочито грубо: например, в православное воскресенье 1935 года власти снесли великолепный православный храм. Когда в середине 1990-х годов я впервые приехал во Владивосток, от былой белизны фасадов уже ничего не осталось, они осыпались и требовали ремонта, повсюду на улицах зияли открытые люки, крышки которых растащили на металлолом, а в кустах у вокзала лежал труп. К счастью, с тех пор произошли перемены к лучшему. Здания отреставрировали, а многие из прекрасных памятников царской эпохи отстроили заново. Бульвары, рестораны и музеи заметно украсили город.

Погостив у Волковых, мы отправились к рекам Амгу и Максимовка, чтобы обследовать растительный покров на пяти расположенных там участках рыбных филинов; все это время мы жили в палатках. Роки и Кейти, не жалея сил, занимались сбором данных о растениях, а мы с Сергеем по очереди надевали водолазный костюм и считали рыб. Сергей брал с собой в воду острогу на тот случай, если ему вдруг встретится достаточно крупный экземпляр лосося, и огорчался, что с добычей не везет. Как-то раз, вынырнув из воды, я увидел на берегу, всего в нескольких метрах от себя, косулю, которая уставилась на меня в полном недоумении. Гладкий черный костюм, объемная маска и синяя дыхательная трубка – ни с чем подобным она еще не сталкивалась. Наконец, признав во мне человека, она помчалась в лес.

Мы провели несколько дней на реке Щербатовке. Мост через Амгу опять смыло в море, поэтому мы перебрались на другой берег по мелководью, чтобы заночевать в Вовиной сторожке, знакомой нам по экспедиции 2006 года. Избушка пряталась в высокой траве. Я нашел под свесом крыши серп и выкосил перед домом широкую лужайку: не хотелось бы насобирать на себя уйму клещей, да и нам с Сергеем требовалось место для палаток. Мы решили спать под открытым небом, а Роки и Кейти предложили занять топчаны в сторожке. На ужин у нас была уха – рыбный суп из картофеля, лука, укропа и форели, которую днем поймал Сергей, – в сопровождении умеренной порции водки и хорошей беседы.

На следующий день мы обследовали растительный покров и состояние реки на участке жившей здесь пары и поехали к верховьям Щербатовки по новой лесовозной дороге в надежде, что найдем там другие территории рыбных филинов. Дорога была хорошей и, к удивлению Сергея, шла мимо второй Вовиной сторожки, которую мы остановились осмотреть. Когда мы приезжали сюда в 2006 году, дорога заканчивалась километрах в пяти от домика, и его аскетичное убранство объяснялось именно этим: всю имевшуюся здесь мебель Вова притащил на себе. Обстановка здесь состояла из деревянных нар, прибитых низко над грязным полом, колоды вместо стула и маленькой железной печки – по сравнению с этим нижняя сторожка казалась чуть ли не курортом. Дневной свет пробивался в узкое, как щель, оконце, освещая царивший внутри хаос. Я подумал: стоит просто заглянуть туда – и подхватишь какой-нибудь хантавирус, и, конечно, Роки и Кейти отказались там ночевать. Поэтому мы нашли неподалеку, ближе к Щербатовке, полянку и разбили на ней лагерь.

Поставив палатки, мы пошли осмотреться. Сначала наткнулись на давнишние следы бурого медведя на грунтовой дороге, а потом увидели трехпалого дятла, который старательно стучал клювом по стволу пихты, выискивая там насекомых. Окружающий лес сильно отличался от привычных мне прибрежных чащ с их разнообразной растительностью, а из деревьев здесь в основном встречались пихты и ели. На устланных одеялом мха склонах раскинулись нехоженые хвойные дебри, поросшие бородатым лишайником. Все вокруг было мягким и душистым. В тиши таких лесов обитает пугливая кабарга, причудливое животное, которое питается лишайником. Этот маленький зверек с большими ушами весит немногим больше таксы и кажется постоянно наклонившимся вперед из-за непропорционально длинных задних ног. У самцов кабарги нет рогов, только длинные изогнутые клыки, выступающие из-под верхней губы. Некоторая несуразность внешности делает их похожими на плод чьей-то изощренной фантазии, на северо-восточную версию кроленя{148}, и каждый раз при встрече с ними мне на ум приходит образ кенгуру-вампира.

Когда мы возвращались в лагерь, Роки обнаружил на песчаном берегу реки еле заметные, но вполне узнаваемые следы – за всю поездку ему так и не удалось посмотреть на рыбных филинов вблизи. Я обратил внимание, что вокруг мало подходящих для гнезд деревьев: насколько я мог судить, жившие на Щербатовке филины лишь временами наведывались к окраинам своей территории, чаще всего осенью, когда нерестилась форель. Вечером Сергей и Роки решили скоротать время перед сном, по очереди имитируя крики длиннохвостой неясыти, а заодно испробовать принадлежащий Сергею манок на благородного оленя. Русские охотники мастерят такие приспособления, сворачивая рожок из длинных кусков бересты, для привлечения самцов благородного оленя. Безмолвие долины огласил будоражащий звук, напоминающий мощный, сверхъестественный рев обуреваемого гормонами самца во время осеннего гона.

Сергей проникся к Роки дружескими чувствами и высоко оценил его охотничью этику и глубокое презрение к пустословию. Кроме общего научного интереса и любви к охоте, Сергея с Роки роднили воспоминания об армейской службе.

– Я провел некоторое время в Японии, откуда следил за радиопереговорами русских военных, – ответил Роки на вопрос Сергея о том, служил ли он в армии.

Я переводил его слова.

– Вот это да! – с интересом отозвался Сергей.

Оказалось, он нес службу на Камчатке, недалеко от Японии, и в его задачи входило отслеживать радиопереговоры американцев. Коллеги кивнули друг другу и улыбнулись тому, что в годы холодной войны занимались одним и тем же.

Данные, которые мы собрали на гнездовых и охотничьих участках филинов{149}, многое прояснили. Так, например, на гнездовом участке рыбных филинов обязательно росли вековые деревья, и не имело особого значения, что еще вокруг. Мы с равным успехом обнаруживали гнездовые деревья и в глухой чаще, и рядом с поселками. Похоже, для филинов имело значение только наличие большого дупла, где можно спокойно высиживать птенцов.

Обследование рек принесло более неожиданные результаты. Получалось, что рыбные филины чаще охотятся там, где старые деревья подступают близко к воде. Когда речь шла о гнездах, потребность птиц в лесных исполинах не вызывала недоумения, но почему для них был так важен возраст росших у реки деревьев? Я долго думал над этим вопросом и много читал, пока наконец не нашел возможное объяснение: старый лес нужен не самим филинам, а лососю.

Когда поваленное грозой или ветром молодое деревце падает в широкую реку, его бесследно уносит течением. И наоборот, когда высокое дерево падает в мелкую речушку или узкую протоку, оно становится препятствием. Случается, такой исполин полностью преграждает реку, и стремительный поток начинает искать обходной путь. Иногда вода скапливается за образовавшейся плотинкой и потом каскадом переливается через нее, а иногда берет новое направление и струится по пойменному лесу, следуя по пути наименьшего сопротивления. Упав в реку там, где течет единое, цельное русло, могучее старое дерево может положить начало появлению пестрого водного ковра из глубоких бочагов, заводей и мелких стремительных ручейков. Обилие разных по своей природе водоемов привлекает сюда лосося. В тихих, безопасных затонах подрастают мальки и молодняк симы, которые становятся главной добычей рыбных филинов в зимнее время года. Но настоящее пиршество у этих птиц начинается летом, когда взрослая сима устремляется на нерест и мигрирует из Японского моря в главные русла рек с их стремительным течением и галечным дном. Филины не случайно выбирают участки реки, окруженные старыми деревьями, которые рано или поздно упадут в воду: там хорошо ловится рыба.

Закончив обследовать окрестности Амгу, мы отправились обратно на юг. Мы часами ехали по грунтовой лесной дороге и были уже на полпути к Тернею, когда перед нами откуда ни возьмись появился незнакомец и отчаянно замахал руками. Сергей ударил по тормозам. Проигнорировать столь явный призыв о помощи здесь, вдали от населенных пунктов, было нельзя. Я опустил стекло, и мужчина подбежал к нам, тяжело дыша.

– Ребята! – прокричал он с нескрываемой паникой в глазах. – Ребята! У вас сигаретки не найдется?

Меня обдало тяжелым запахом перегара. Сергей вытряхнул из пачки несколько сигарет и, перегнувшись через меня, протянул их незнакомцу.

– Вот, держи на здоровье, – сказал он, используя расхожее русское выражение, которое в этих обстоятельствах звучало забавно.

Незнакомец окинул его хмурым взглядом:

– А больше расщедриться нечем?

Сергей сунул ему оставшуюся пачку. Сделав несколько глубоких затяжек, незнакомец немного успокоился и предложил:

– Может, выпьем по маленькой, ребята?

Поспешив прочь, мы с Сергеем скоро выбросили эту встречу из головы, а Роки с Кейти еще долго пытались понять, что же произошло.

Наутро после возвращения в Терней один мой знакомый организовал для нас с Роки и Кейти морскую прогулку на моторной лодке по Японскому морю и повез вдоль побережья на север. Обычно для этого требуется получить особое разрешение, поскольку здесь начинается пограничная зона, но у нас за штурвалом стоял отставной сотрудник ФСБ, или Федеральной службы безопасности, который заранее уладил все формальности. Море встретило нас спокойствием, мы вышли из устья реки Серебрянки и поплыли вдоль берега, вздымая в небо стаи японских бакланов и минуя ржавые громады двух кораблей, которые так и не вернулись в порт. Я любовался красотами этих склонов зимой 2006 года, когда летел на вертолете в Агзу, а теперь, летом, смотрел на струйки водопадов, которые скатывались вниз, петляя в узких расселинах и исчезая в нагромождениях валунов у самой кромки воды. Молодой белоплечий орлан, самый крупный из орланов в мире, покружил в тихом воздухе над скалами, а потом вдруг сложил крылья и исчез. У взрослых орланов черное оперенье c белоснежными подпалинами на плечах, хвосте и лапах; они гнездятся на северных оконечностях Охотского моря. Но их можно встретить и к югу от основного ареала: в Приморье, Японии и на Корейском полуострове.

Примерно в шести километрах от Тернея наша легкая синяя лодка миновала урочище Абрек, часть Сихотэ-Алинского биосферного заповедника, где водится амурский горал – редкое, забавное, похожее на козу животное, обитающее в прибрежных скалах. Мы спугнули целую семью из семи особей – даже наш провожатый, отставной офицер ФСБ, никогда не видел столько горалов сразу. Во время путешествия он курил и показывал нам мысы, которые были хорошо видны с моря в этот необыкновенно ясный день: мыс Надежды, мыс Русский, мыс Маячный. Название последнего он произнес с особой интонацией и после этого как-то слишком уж пристально посмотрел мне в глаза. Я кивнул, делая вид, что понял. Мыс Маячный – знаю, знаю.

– Помните это место? – он изо всех сил старался перекричать гул мотора и продолжал с любопытством сверлить меня взглядом.

– Нет, – сдался я наконец.

Я не понимал, к чему весь этот странный разговор.

– Мыс Маячный. В 2000 году вы приезжали туда в летний лагерь «Урагус» вместе с Галиной Дмитриевной.

Я улыбнулся и закивал с видом, что благодарю его за напоминание, но сам похолодел от его слов; если бы не ветер, он наверняка заметил бы, что руки у меня покрылись гусиной кожей. Примерно десять лет назад я провел на этом мысе две недели в качестве добровольца Корпуса мира. Я, конечно, забыл об этом, но сотрудник ФСБ под видом дружеского разговора дал понять, что обо мне помнят. Скоро нам пришлось пристать к берегу и вычерпать воду, скопившуюся на дне дырявой лодки, и все это время мне не давала покоя мысль: а что еще, интересно, знает обо мне ФСБ.

В 2010 году, примерно за неделю до того, как я в очередной раз приехал в Россию{150}, тигр задрал и частично съел рыбака в самом центре территории рыбных филинов на реке Серебрянке. Дочь несчастного забеспокоилась, когда отец не вернулся домой, и отправилась вслед за ним туда, где он обычно ловил рыбу. Она обнаружила на берегу обезглавленное тело отца, а в кустах – тигра, который обгладывал его череп. После этого тигр напал на лесовоз, и его застрелил оказавшийся неподалеку пожарный. Наутро после моего возвращения в Терней Роман Кожичев, районный инспектор по охране природы, рассказал мне о случившемся за чашкой кофе.

– Зубы того рыбака до сих пор лежат на льду реки, – говорил он спокойно, но по глазам было видно, что он в ужасе. – Место там рыбное, поэтому люди по-прежнему туда ходят.

Анализ тканей мозга убитого тигра выявил, что животное было заражено вирусом чумы плотоядных, крайне заразной болезнью, в результате которой тигры, кроме всего прочего, теряют страх перед человеком. Этот тигр был лишь одним из многих{151}, кто заболел во время вспышки страшного вируса, бушевавшего на юге Дальнего Востока России в 2009–2010 годах: тогда эпидемия нанесла большой урон популяции тигров в примыкающем к Тернейскому району Сихотэ-Алинском биосферном заповеднике. Но на тот момент оставалось неясным, что толкнуло зверя напасть на человека. И поскольку в России тигры редко атакуют людей{152} – а ничем не спровоцированные нападения вообще вещь неслыханная, – смерть несчастного рыбака вызвала волну паранойи и побудила жителей Тернейского района к ответному удару. Тигры мерещились им повсюду, были и те, кто считал, что всех их непременно нужно выследить и пристрелить, а одна моя знакомая даже в уборную на дворе ходила с ножом в кармане – так, на всякий случай.

Приступая к последнему этапу исследования, я чувствовал себя как рыба в воде. За прошедшие годы мы с Сергеем десятки раз успешно справлялись с отловом птиц и поднаторели в этом настолько, что могли поймать рыбного филина без особых усилий. Изобретенный нами метод отлова{153} подходил не только для изучения дальневосточных рыбных филинов: в перерыве между полевыми работами мы написали и опубликовали научное исследование о ловушках с подсадной рыбой, полезном инструменте, который помогает ловить питающихся рыбой хищников гораздо лучше традиционных средств.

За те восемь недель, что наша небольшая команда из трех человек провела в окрестностях Амгу и Тернея, мы выловили всех семерых рыбных филинов с регистраторами данных, за которыми наблюдали. Жизнь рыбных филинов и без того полна трудностей, а птицы, вынужденные против своей воли принимать участие в нашем исследовании, явно испытывали стресс и дискомфорт, попадая к нам в руки. Поэтому мы с облегчением в последний раз перерезали лямки устройств, оставив филинам меточные кольца и плохие воспоминания. На реке Сайон я соскоблил с разъема защитное покрытие и подключил регистратор данных к компьютеру, но экран остался пуст. Прибор не проработал ни дня, и это был удар под дых. В прошлом году мы отдали этому участку столько сил и времени – Катков чуть с ума не сошел, – а результата так и не получили. Меня расстраивало еще и то, что все это время филин таскал на себе устройство совершенно напрасно. Ему пришлось поступиться физическим комфортом и маневренностью из-за наших тщетных надежд, что эти жертвы помогут нам защитить его вид от исчезновения. Мы так и не поняли, почему регистратор данных дал сбой. Прибор сохранил сведения о сотнях попыток выйти на связь со спутником, но ни одна из них не увенчалась успехом.

На Кудье филину удалось в какой-то момент в течение года порвать один из ремешков, и регистратор данных оказался у него спереди. Устройство болталось на его шее, как колье, и, поскольку теперь он мог спокойно дотянуться до него клювом, пломба, защищавшая прибор, слетела и обнажила начинку. Когда мы сняли с птицы регистратор, внутри плескалась вода; он даже не включился. Я отправил устройство назад производителю в надежде, что там чудом смогут восстановить хотя бы часть утраченных данных, но ржавчина сильно разъела провода, и с этим ничего нельзя было поделать. К счастью, остальные пять регистраторов содержали координаты сотен разных мест. Этого хватало для работы: теперь у меня были данные и для диссертации, и для плана по сохранению рыбных филинов.

Память надолго сохранила три эпизода того последнего полевого сезона с рыбными филинами. Прежде всего, я в последний раз встретил самку с Шами – птицу, с которой провел больше всего времени и с которой в течение последних пяти лет виделся каждую зиму. Это ее в 2008 году мы оставили на ночь в коробке, испугавшись, что иначе она окоченеет насмерть. Потом наутро, перед тем как отпустить птицу, я сфотографировался с ней: она сжимала в клюве рыбку и невозмутимо глядела в сторону реки. Теперь же, в 2010 году, я, запрокинув голову, смотрел, как она сидит высоко на исполинском тополе в своем гнезде. Едва различимая в окружении серых и бурых пестринок коры, она одарила меня мимолетным взглядом и снова спряталась в дупле, зная, что мне до нее не добраться.

На следующий год лесозаготовительное предприятие расширило топкую, изрытую колеями дорогу на Шами в ожидании разрешения на вырубку леса в верховьях реки. Улучшенное покрытие означало, что люди смогли ездить быстрее, и в 2012 году житель Амгу нашел на обочине мертвого рыбного филина. Судя по фотографии меточного кольца, это была самка с Шами, и полученные ею травмы свидетельствовали о столкновении с автомобилем. Ей удалось избавиться от моего назойливого внимания, но шествующий семимильными шагами прогресс, от которого мне так хотелось ее защитить, был неумолим.

Второе памятное событие произошло на Серебрянке, как раз там, где зимой тигр растерзал человека. Прорубь, рядом с которой погиб рыбак, хорошо просматривалась из лагеря. Прошедшие с тех пор снегопады скрыли следы нападения, но призрак той трагедии не давал нам покоя. Мы с Сергеем ждали, что последняя встреча с жившим здесь филином – как и собранные им данные – принесет нам радость, но настроение было омрачено. И когда пришла пора уезжать, мы оба вздохнули с облегчением.

Третий случай, который запал мне в душу, произошел на Фате, где нам предстояло выловить последнего из намеченных нами филинов. Начиная с 2007 года, если не раньше, там жил одинокий самец, спутница которого перебралась на соседнюю территорию. Своим меланхоличным криком он ночь за ночью, год за годом умолял ее вернуться, а может, звал ту, что заполнит образовавшуюся пустоту. С каким восторгом и удивлением мы услышали активную перекличку двух птиц. Символично, что полевой сезон, да и вся наша исследовательская работа завершились на филине с Фаты. Ведь это его мы с Сергеем поймали первым после долгих недель проб, ошибок и упущенных возможностей. Когда мы выпустили его на волю, я, не отрываясь, смотрел, как исчезает во мгле над рекой последний пернатый участник нашего проекта. Было такое чувство, будто подходит к концу целая эпоха. Начиная с 2006 года мы в общей сложности провели в тайге 20 месяцев, чаще всего приезжая сюда зимой, чтобы отслеживать и ловить рыбных филинов. Мне стало грустно оттого, что все это заканчивается, и вместе с тем я почувствовал прилив сил: теперь у нас появились сведения, которые помогут сохранить этот вид.

Погрузив вещи в машину, мы покинули Терней и поехали на юг. Когда мы поднялись на перевал Китовое ребро, ярко светило солнце, стоял ясный апрельский денек – не под стать моему настроению. Впервые за последние десять лет у меня не осталось повода вернуться в полюбившиеся края. Весенняя грязь разлеталась под натиском тяжелого внедорожника, как и серые трясогузки, которые тревожно верещали, уступая нам дорогу. Когда мы добрались до гребня перевала, по которому проходила граница между районами, я снял солнечные очки и оглянулся, чтобы в последний раз своими глазами взглянуть на Тернейский район. Если как следует присмотреться, то в какой-то момент можно увидеть в просвете между деревьев последний проблеск береговой линии и скалы, прежде чем они снова исчезнут за плотной стеной леса. Я замер, стараясь вобрать в себя эту красоту, а потом откинулся на спинку кресла и погрузился в раздумья. Впереди меня ждала Миннесота, год, посвященный анализу данных и написанию диссертации, а дальше – неизвестность. Приморье не отличается обилием рабочих мест для иностранных биологов, и вряд ли мне удастся найти новое занятие, которое позволит приезжать сюда так же часто. Я поделился с Сергеем своими переживаниями. Как всегда гладко выбритый по случаю окончания полевого сезона, он пребывал в отличном настроении. Затянувшись сигаретой, он оборвал меня на полуслове и велел прекратить стенания:

– Это твой второй дом, Джон. Ты еще вернешься.

Мне потребовалось около года, чтобы изучить материал и завершить диссертацию, причем львиная доля времени ушла на анализ данных. На самом деле прошли месяцы, прежде чем собранную мной за четыре года информацию удалось привести в соответствующий формат для необходимой компьютерной программы. Чтобы определить, какие ресурсы важны для рыбных филинов, я в первую очередь обозначил индивидуальный участок каждой из птиц. Для этого я перенес на карту координаты передвижений отдельно взятой особи и, проанализировав расположение этих точек, установил ряд направлений, куда она может летать с высокой долей вероятности. Границы индивидуальных территорий проходили вдали от скоплений нанесенных на карту точек, там, где количество возможных посещений стремилось к нулю. Затем я выявил, какие ресурсы на индивидуальных участках имеют особое значение для птиц; для этого я сопоставил места наиболее частого пребывания филинов с размерами самих участков и другими потенциально важными характеристиками – например, удаленность от воды или населенных пунктов. Уже на этом, подготовительном, этапе работы выяснилось{154}, насколько важны для рыбных филинов территории речных долин: только 14, или 0,7 %, из почти 2000 собранных птицами координат выходили за пределы долины.

Аналитическая работа была для меня в новинку, да и с языком программирования забот хватало. Я часто сталкивался с трудностями: стоило мне ценой неимоверных усилий решить одну проблему, как тут же возникала следующая. А потом неожиданно все наладилось. Результаты меня порадовали: индивидуальные территории рыбных филинов змейкой вились вдоль рек и не покидали пределов речных долин. Выборочный анализ ресурсов показал, что рыбные филины чаще всего встречались в пойменных лесах, там, где река дробилась на множество рукавов и проток, а не текла единым руслом; кроме того, птицы держались поближе к тем участкам водоемов, которые не замерзали всю зиму. Средняя площадь индивидуального участка составляла примерно 15 квадратных километров{155}, но ее размер варьировал в зависимости от времени года. Зимой, во время гнездования, птицы летали мало, и площадь участка сжималась до 7 квадратных километров, а осенью, когда филины устремлялись к верховьям рек, она увеличивалась до 25 квадратных километров.

Потом я экстраполировал обобщенные данные{156} с регистраторов от всех меченых филинов, что позволило мне обозначить на карте и другие предполагаемые участки обитания этих пернатых хищников в восточной части Приморья – места, которые в первую очередь нуждались в охране. Теперь я имел дело уже не с отдельными небольшими участками, а с обширной территорией в 20 000 квадратных километров, поэтому компьютерные расчеты стали заметно сложнее, а некоторые отнимали целый день и даже больше. Так совпало, что основную массу этих вычислений я делал летом: в квартире стояла жара, компьютер то и дело перегревался и выключался, и мне приходилось начинать все заново. В конце концов я перенес ноутбук в единственную комнату с кондиционером, подложил под него стопку книг для лучшего притока воздуха и поставил рядом настольный вентилятор, чтобы тот постоянно его обдувал.

Результаты меня потрясли. Всего 1 % территорий этой части Приморского края приходился на речные долины, а значит, даже без учета угроз со стороны человека рыбные филины занимали предельно ограниченную область. Я наложил карту предполагаемых территорий обитания рыбных филинов на карту землепользования, чтобы посмотреть, какие из этих районов уже находятся под защитой, а какие все еще остаются уязвимыми. Выяснилось, что лишь 19 % территорий рыбного филина защищены законом, при этом большая их часть входит в состав Сихотэ-Алинского биосферного заповедника, чья площадь составляет около 4000 квадратных километров; остальные земли не находятся под охраной. Теперь я точно знал, какие особенности ландшафта важны для рыбных филинов, а на картах обозначились конкретные участки лесов и рек, столь необходимые для этих птиц.

Получив ученую степень, я начал работать менеджером по грантам в российском отделении Общества сохранения диких животных. И хотя мои служебные обязанности не были связаны с исследованиями или экспертизой, у меня появилась возможность, как и прежде, ездить в Приморье и принимать участие в экспедициях. Я продолжил изучать рыбных филинов, но главной целью нашей организации здесь, в России, давно уже стало спасение амурских тигров и дальневосточных леопардов. Поэтому потребности больших млекопитающих хищников на годы отодвинули мой интерес к пернатым на задний план. Теперь я оформлял заявки на гранты, формировал отчетность и принимал участие в анализе данных{157} о различных видах животных, от тигров до оленей.

Чтобы уделять время рыбным филинам, приходилось искать необычные пути. Например, две зимы подряд я занимался исследованиями кормовой базы тигров в бассейне реки Максимовки. В качестве полевого ассистента я взял на работу Сергея, и в светлое время суток мы с ним выслеживали оленей и кабанов, а вечером, пока остальная команда отдыхала и готовила ужин в лагере, хватали налобные фонарики и термосы с горячим чаем и возвращались в лес на поиски рыбных филинов. В пойме Максимовки мы нашли новые пары и предпринимали однодневные вылазки на Сайон, чтобы проведать там наших старых филинов.

Позже я расширил фронт работ по охране пернатых и начал путешествовать по всей Азии: от Российской Арктики до Китая, Камбоджи и Мьянмы. К этому я пришел после того, как понял: мы можем сколько угодно стараться сохранить гнездовые ареалы таких птиц, как кулик-лопатень или охотские улиты, которые выводят потомство на Севере, но наши усилия вряд ли оправдаются, если мы не скоординируем свои действия с группами орнитологов по всему континенту. Дело в том, что многие виды{158} пернатых, которые гнездятся летом в России и на Аляске, осенью улетают зимовать в Юго-Восточную Азию, где их ждет немало опасностей, среди которых охота на птиц и разрушение привычной среды обитания. Целостный подход, направленный на борьбу с определенными угрозами, возникающими на различных этапах годового цикла пернатых, дает экологам больше шансов обуздать резкое сокращение популяции этих птиц.

Когда позволяло время, мы с Сурмачом работали над некоторыми природоохранными рекомендациями, опираясь на материалы моей диссертации, что позволило нам сформировать план по их сохранению. Центром нашего внимания стала стабилизация или рост численности местной популяции филинов путем сокращения их смертности и защиты гнездовых и охотничьих участков.

Учитывая потенциальную важность Сихотэ-Алинского биосферного заповедника для рыбных филинов как единственной значимой охраняемой территории в рамках нашего проекта, в 2015 году мы с Сергеем провели масштабное обследование этого района. Мы обнаружили там всего две семьи филинов, а также косвенные признаки присутствия еще двух или трех пар. Вокруг росло много крепких, старых деревьев, в дуплах которых обычно устраивают свои гнезда рыбные филины, вмешательство человека практически исключалось, но зимой почти все реки покрывались толстым слоем льда и птицам было негде охотиться. Тот единственный сезон, когда мы вели наблюдения в заповеднике, запомнился нам примечательным открытием: обе обнаруженные нами на его территории пары вывели сразу по два птенца. Вдвое больше, чем мы привыкли видеть здесь, в России; это характерно скорее для Японии, где рыбных филинов искусственно подкармливают.

Поразительно, что на охраняемой территории, где нельзя ловить рыбу, обе пары высидели по два птенца. Нам и раньше доводилось находить кладки из двух яиц, но позже в гнезде всегда оказывался только один птенец. Вспомнились заметки Юрия Пукинского, которые он сделал на реке Бикин в 1970-е годы: в половине найденных им гнезд было по два птенца, к тому же он ссылался на более ранние свидетельства о двух и даже трех птенцах в выводке. Согласно высказанному им предположению, уменьшение числа птенцов с двух-трех в 1960-е годы до одного-двух в 1970-е стало следствием развития рыбного промысла на реке Бикин. Возможно, мы видим продолжение той же тенденции? Вероятно, и в наши дни рыбные филины Приморского края откладывают по два яйца потому, что так устроен их организм, но в действительности большинство пар способно выкормить всего одного птенца. Правда ли, что чрезмерный вылов лосося и форели в последние десятилетия приводит к снижению репродуктивного потенциала рыбных филинов? Если так, то это должно иметь огромные последствия для управления рыбным хозяйством и сохранения рыбных филинов. Я надеюсь серьезно заняться исследованием этого вопроса в ближайшие годы.

Наш анализ территории выявил, что почти половина (43 %) участков, наиболее пригодных для проживания рыбных филинов, отдана в пользование лесозаготовительным предприятиям, а значит, для спасения филинов необходимо было наладить взаимодействие с представителями этой отрасли. И хотя во всем этом можно усмотреть потенциальный повод для противостояния между дикой природой и коммерческими интересами, как в случае конфликта, который разгорелся на Северо-Западе США из-за пятнистой неясыти, здесь есть существенная разница. Необходимые для рыбных филинов деревья – трухлявые тополя и вязы – почти не имеют коммерческой ценности. И наоборот, одна секвойя в Калифорнии{159}, а именно на них обычно гнездится пятнистая неясыть, может стоить 100 000 долларов. На Дальнем Востоке лесозаготовители не получают никакой экономической выгоды от гнездовых деревьев рыбных филинов и рубят их в основном по недоразумению, когда освобождают место под дорогу, или ради удобства, чтобы построить временный мост. Так или иначе можно было практически без потерь скорректировать методы лесопользования и не причинять столько вреда рыбным филинам.

Мы рассказали о наших выводах Шуликину, владельцу лесозаготовительного предприятия, в ведении которого находились пойменные территории рек Амгу и Максимовка, и он пообещал прекратить вырубку старых деревьев ради мостов. От этого он только выигрывал, получая в обмен на небольшие жертвы хорошее отношение общественности. Шуликину было все равно, из чего строить мосты. Ему не раз приходилось сооружать насыпи, чтобы защитить оленей и кабанов от браконьеров; модификация методов возведения мостов стала очередным шагом по спасению дикой природы, который поможет сберечь от уничтожения сотни гнездовых деревьев рыбных филинов.

Все больше внимания мы уделяем защите подходящих для рыбных филинов участков – при этом бесполезных с коммерческой точки зрения уголков реликтового леса – от вырубки и других вмешательств со стороны человека. Приступая к проекту, мы уже знали, что рыбные филины и места их обитания охраняются законом. Проблема была в том, что лесозаготовительные предприятия часто ничего толком не знали о рыбных филинах и местах их обитания, и этот аргумент они приводили в свое оправдание. В процессе работы мы выявили более 60 участков, где вполне могли бы жить рыбные филины, и все они находились на территории, арендованной одним и тем же предприятием, о чем мы не преминули официально сообщить его руководству. Неведение больше не может служить отговоркой в случае вырубки деревьев на гнездовом участке рыбных филинов.

За время нашего исследования я не раз убеждался в том, что все угрозы существованию рыбных филинов в Приморье можно свести к общему знаменателю – дорогам. Поскольку в горах Сихотэ-Алиня шоссе почти всегда проходят по речным долинам, филины то и дело оказываются в опасности. По дорогам сюда в погоне за лососем съезжаются браконьеры: они истощают запасы рыбы, на которую охотятся филины, и расставляют сети, в которых эти птицы могут запутаться и в результате утонуть, к тому же их появление повышает риск дорожных происшествий со смертельным исходом, как это случилось с нашей самкой с Шами. К слову сказать, в 2010 году еще один филин – на этот раз не из наших – был насмерть сбит машиной на трассе, ведущей в Амгу. Поэтому начиная с 2012 года мы начали в сотрудничестве с лесозаготовительными компаниями добиваться ограничения доступа к лесным дорогам после завершения заготовительных работ в том или ином районе. Чтобы перекрыть доступ к дороге, достаточно сделать земляную насыпь, наподобие тех, что преграждали нам с Сергеем путь в 2006 году на Максимовке и в 2008 году на Щербатовке, либо разобрать мосты там, где это необходимо. Только за один 2018 год было закрыто пять лесовозных дорог общей протяженностью около 100 километров, после чего по ним перестали ездить автомобили и 400 с лишним гектаров леса стали труднодоступны для людей. Это не только помогло предотвратить незаконную вырубку деревьев и повысить тем самым доход лесозаготовительных предприятий, но и защитило рыбных филинов, тигров, медведей да и все биоразнообразие Приморского края в целом.

В 2015 году во время грозы{160} на участке близ реки Сайон упало последнее гнездовое дерево, и поскольку мы с Сергеем так и не нашли ему подходящей замены, то решили воспользоваться опытом японских коллег и смастерили искусственное гнездо. Взяв 200-литровую пластиковую бочку из-под соевого масла, мы вырезали в ее стенке отверстие и надежно закрепили ее в восьми метрах от земли на стволе росшего на берегу реки дерева. Не прошло и двух недель, как наше сооружение обнаружила семья филинов и впоследствии вывела в нем свое потомство: по одному птенцу в 2016 и 2018 годах. С тех пор мы устроили около десятка таких гнезд в других уголках леса, наиболее пригодных для жизни рыбных филинов, – реки в этих местах богаты рыбой, но там не хватает гнездовых деревьев.

После того как мы стали лучше понимать, в какой среде обитания нуждаются рыбные филины, мы смогли точнее оценить общий размер их популяции. В 1980-х годах писали, что в мире осталось всего 300–400 пар этих птиц, но теперь, согласно нашему анализу, их намного, возможно даже вдвое, больше (735 пар, или 800–1500 особей), и немалая часть из них (186 пар) обитает в Приморье. Если прибавить к ним представителей островного подвида из Японии{161} и допустить, что еще какое-то количество их сородичей прячется где-то в горах Большого Хингана в Китае, то можно с уверенностью сказать, что мировая популяция дальневосточного рыбного филина насчитывает не менее 2000 особей (500–850 пар).

У рыбных филинов нет громкого имени и широкой известности амурского тигра. А пока все больше людей узнает о них благодаря нашей работе и мы делаем все, чтобы поддержать их численность, интерес к тиграм тоже растет. Судьбой амурских тигров занимаются на самом высоком уровне{162}: Президент Российской Федерации Владимир Путин несколько раз приезжал в Приморье, контролируя природоохранные мероприятия, а в 2010 году, будучи Председателем Правительства РФ, лично принимал гостей на Московском международном форуме по проблемам сохранения тигра, на котором присутствовали такие знаменитости, как Леонардо Ди Каприо и Наоми Кэмпбелл. Природоохранные организации посвящают амурским тиграм кампании по сбору средств и получают миллионы долларов на их защиту. Что же касается рыбных филинов, тут бюджет ограничивается теми грантами, которые ухитряемся раздобыть мы с Сурмачом.

При всей скромности наших масштабов по сравнению с теми мерами, что принимаются для спасения тигров, мы не зря старались привлечь внимание к проблемам рыбных филинов и поделиться своими открытиями: особенно ценным подспорьем стал наш опыт для зарубежных коллег. До сих пор японские ученые{163} опасались крепить передатчики на представителей крайне уязвимого островного подвида, и это понятно: ведь в природе осталось без малого две сотни особей. Но, как показал наш проект, приборы не причинили этим птицам серьезных неудобств и не помешали им размножаться: за время нашего эксперимента в окрестностях Амгу и Тернея не погиб ни один из филинов с датчиком и все пары на этой территории успешно обзавелась потомством. Вдохновленные нашим успехом{164}, японские орнитологи проводят теперь собственные телеметрические исследования перемещений рыбных филинов, которые внесут дальнейший вклад в наши знания об этих птицах. Мы также консультируем биологов и инспекторов по охране окружающей среды на всем ареале рыбных филинов на территории России, от Курильских островов до Амурской области, предлагая рекомендации по увеличению численности этого вида. И наконец, исследователи рыбных филинов{165} на Тайване прочитали нашу статью про использование ловушек с подсадной рыбой и взяли их на вооружение.

Приморье – одна из немногих зон умеренного пояса, где человек до сих пор живет в единении с природой. Здесь сосуществуют рыбаки и лосось, лесорубы и рыбные филины, охотники и тигры. Многие части мира слишком урбанизированы или перенаселены для существования подобных природных систем, но здесь, в Приморье, по-прежнему ощущается взаимосвязь всего живого. Благодаря этому мир становится богаче: деревья из Приморья идут на паркет в Северной Америке, а морепродукты из здешних вод продаются по всей Азии. Рыбные филины стали символом действующей экосистемы, доказательством того, что дикая природа все еще встречается. Несмотря на постоянно растущую сеть лесовозных дорог, которые врезаются вглубь исконной территории рыбных филинов, и возникающие в результате угрозы для сов, мы продолжаем не покладая рук собирать сведения об этих птицах, делимся своими открытиями и защищаем не только самих птиц, но и те места, где они водятся. При надлежащем управлении в этих реках не переведется рыба и тигр продолжит петлять меж кедров в поисках добычи, оставляя на земле свои следы. И, оказавшись в лесу в нужный момент, мы сможем услышать охотников на лососей – рыбных филинов, – которые, как городские глашатаи, объявляют, что все хорошо: Приморье по-прежнему дикое!

Арсеньев В. По Уссурийскому краю. – М.: Мысль, 1987.

Корпус мира – независимое федеральное агентство правительства США, гуманитарная организация, которая направляет добровольцев в бедствующие страны для оказания помощи. – Прим. пер.

Автор приводит в тексте старое название реки, которую в 1972 году переименовали в Таежную. – Прим. пер.

Сайон – старое название реки, которая в 1972 году была переименована в Живописную. – Прим. пер.

Джеймс Мори Хенсон – американский кукольник, актер, создатель телепрограммы «Маппет-шоу». – Прим. пер.

Salvelinus namaycush – вид пресноводных рыб семейства лососевых, эндемик Северной Америки. Объект спортивного рыболовства, в прошлом – важная промысловая рыба. – Прим. науч. ред.

Моим спутником был Якоб Маккарти, который в то время служил добровольцем в Корпусе мира, а теперь работает учителем в одной из школ штата Мэн.

В то время мой отец (Дейл Вернон Слат) занимал пост советника-посланника при Коммерческой службе США, которая является подразделением Министерства торговли США. Он работал в Посольстве США в Москве с 1992 по 1995 год.

Черский А. Орнитологическая коллекция О-ва изучения Амурского края во Владивостоке // Записки Общества изучения Амурского края. Т. XIV. – Пг.: Фототипия и тип. А. Ф. Дресслера, 1915. С. 143–276.

Jonathan Slaught, "Influence of Selective Logging on Avian Density, Abundance, and Diversity in Korean Pine Forest of the Russian Far East", M.S. thesis (University of Minnesota, 2005).

Орнитолог Юрий Пукинский нашел гнездо рыбного филина в Приморском крае на реке Бикин.

Перерва В. И. Рыбный филин // Красная книга СССР: редкие и находящиеся под угрозой исчезновения виды животных и растений; Под ред. А. М. Бородина, А. Г. Банникова и В. Ю. Соколова. – М.: Лесная промышленность, 1984. С. 159–160.

Mark Brazil, Sumio Yamamoto. "The Status and Distribution of Owls in Japan" // Raptors in the Modern World: Proceeding of the III World Conference on Birds of Prey and Owls, eds. B. Meyburg and R. Chancellor (Berlin: WWGBP, 1989), 389–401.

Об амурских тиграх см.: Dale Miquelle, Troy Merrill, Yuri Dunishenko, Evgeniy Smirnov, Howard Quigley, Dmitriy Pikunov, and Maurice Hornocker, "A Habitat Protection Plan for the Amur Tiger: Developing Political and Ecological Criteria for a Viable Land-Use Plan," in Riding the Tiger: Tiger Conservation in Human-Dominated Landscapes, eds. John Seidensticker, Sarah Christie, and Peter Jackson (New York: Cambridge University Press, 1999), 273–89.

Morgan Erickson-Davis, "Timber Company Says It Will Destroy Logging Roads to Protect Tigers," Mongabay, July 29, 2015, news.mongabay.com/2015/07/mrn-gfrn-morgan-timber-company-says-it-will-destroy-logging-roads-to-protect-tigers.

Чепелев В. Р. Традиционные водные средства передвижения у коренных народов Нижнего Амура и Сахалина // Изучение памятников морской археологии. Вып. 5. – СПб., 2004. С. 141–161.

В основном благодаря исследованиям Евгения Спангенберга в 1940-е годы и Юрия Пукинского в 1970-е годы.

См.: Michael Soulé, "Conservation: Tactics for a Constant Crisis," Science 253 (1991): 744–50.

Подробное описание бассейна реки Самарги, а также рассказ о конфликте, связанном с вырубкой лесов, см.: Josh Newell, The Russian Far East: A Reference Guide for Conservation and Development (McKinleyville, Calif.: Daniel and Daniel Publishers, 2004).

Anatoliy Semenchenko, "Samarga River Watershed Rapid Assessment Report," Wild Salmon Center (2003). sakhtaimen.ru/userfiles/Library/Reports/semenchenko._2004._samarga_rapid_assessment.compressed.pdf.

Сушко Е. Селение Агзу из страны Удэхе // Словесница искусств. 2003. № 12. С. 74–75.

Сурмач С. Г. Предварительные результаты изучения рыбного филина в бассейне р. Самарга в 2005 г. // Пернатые хищники и их охрана. 2006. № 5. С. 66–67.

См., например: Спангенберг Е. П. Наблюдения за распространением и биологией птиц в низовьях реки Имана // Московский зоопарк. 1940. № 1. С. 77–136.

См., например: Пукинский Ю. Б. К экологии рыбного филина в бассейне реки Бикин // Бюллетень МОИП. Отд. биол. 1978. № 1. С. 40–47.

См., например: Sergey Surmach, "Present Status of Blakiston's Fish Owl (Ketupa blakistoni Seebohm) in Ussuriland and Some Recommendations for Protection of the Species," Report Pro Natura Found 7 (1998): 109–23.

Frank Gill, Ornithology (New York: W. H. Freeman, 1995), 195.

Jemima Parry-Jones, Understanding Owls: Biology, Management, Breeding, Training (Exeter, U.K.: David and Charles, 2001), 20.

Спангенберг Е. П. Птицы бассейна реки Имана // Сборник трудов Зоологического музея МГУ. 1965. № 9. С. 98–202.

Ennes Sarradj, Christoph Fritzsche, and Thomas Geyer, "Silent Owl Flight: Bird Flyover Noise Measurements," AIAA Journal 49 (2011): 769–779.

См., например: Пукинский Ю. Б. Голосовые реакции рыбного филина // Вестник Ленинградского университета. 1974. № 3. С. 35–39.

Jonathan Slaght, Sergey Surmach, and Aleksandr Kisleiko, "Ecology and Conservation of Blakiston's Fish Owl in Russia," in Biodiversity Conservation Using Umbrella Species: Blakiston's Fish Owl and the Red-Crowned Crane, ed. F. Nakamura (Singapore: Springer, 2018), 47–70.

Lauryn Benedict, "Occurrence and Life History Correlates of Vocal Duetting in North American Passerines," Journal of Avian Biology 39 (2008): 57–65.

В Приморье охотники часто мастерят лыжи своими руками, вытачивая их по обычаям удэгейцев из дуба или вяза. См.: Антропова В. В. Лыжи // Историко-этнографический атлас Сибири; Под ред. М. Г. Левина и Л. П. Потапова. – М.: Издательство Академии наук, 1961.

Karan Odom, Jonathan Slaght, and Ralph Gutiérrez, "Distinctiveness in the Territorial Calls of Great Horned Owls Within and Among Years," Journal of Raptor Research 47 (2013): 21–30.

Takeshi Takenaka, "Distribution, Habitat Environments, and Reasons for Reduction of the Endangered Blakiston's Fish Owl in Hokkaido, Japan," Ph.D. dissertation (Hokkaido University, 1998).

Как отмечалось в одном из исследований, минимальная основная (т. е. самая низкая) частота крика обыкновенного филина (Bubo bubo) составляет 317,2 Гц, что на 88 Гц выше, чем записанные нами крики рыбных филинов. См.: Thierry Lengagne, "Temporal Stability in the Individual Features in the Calls of Eagle Owls (Bubo bubo)," Behaviour 138 (2001): 1407–19.

Jonathan Slaght and Sergey Surmach, "Biology and Conservation of Blakiston's Fish Owls in Russia: A Review of the Primary Literature and an Assessment of the Secondary Literature," Journal of Raptor Research 42 (2008): 29–37.

Takeshi Takenaka, "Ecology and Conservation of Blakiston's Fish Owl in Japan," in Biodiversity Conservation Using Umbrella Species: Blakiston's Fish Owl and the Red-Crowned Crane, ed. F. Nakamura (Singapore: Springer, 2018), 19–48.

Slaght, Surmach, and Kisleiko, "Ecology and Conservation of Blakiston's Fish Owl in Russia," in Biodiversity Conservation Using Umbrella Species, 47–70.

Takenaka, "Distribution, Habitat Environments, and Reasons for Reduction of the Endangered Blakiston's Fish Owl in Hokkaido, Japan."

Пукинский Ю. Б. К экологии рыбного филина в бассейне реки Бикин // Бюллетень МОИП. Отд. биол. 1978. № 1. С. 40–47; и Yuko Hayashi, "Home Range, Habitat Use, and Natal Dispersal of Blakiston's Fish Owl," Journal of Raptor Research 31 (1997): 283–85.

Christoph Rohner, "Non-territorial Floaters in Great Horned Owls (Bubo virginianus)," in Biology and Conservation of Owls of the Northern Hemisphere: 2nd International Symposium, Gen. Tech. Rep. NC-190, eds. James Duncan, David Johnson, and Thomas Nicholls (St. Paul: U. S. Department of Agriculture Forest Service, 1997), 347–62.

M. Seelye, "Frazil Ice in Rivers and Oceans," Annual Review of Fluid Mechanics 13 (1981): 379–97.

Colin McMahon, "'Pyramid Power' Is Russians' Hope for Good Fortune," Chicago Tribune, July 23, 2000, chicagotribune.com/news/ct-xpm-2000–07–23–0007230533-story.html.

Филипповский Э. Последний полет без «черного ящика» // Коммерсант. 2003. № 13. http://kommersant.ru/doc/1102155.

Alan Poole, Ospreys: Their Natural and Unnatural History (Cambridge: Cambridge University Press, 1989).

Недавние исследования по материалам 58 случаев нападений тигров на людей в период более 40 лет (1970–2010) показали, что 71 % из них был спровоцирован. См.: Николаев И. Нападения тигров на человека в Приморском (Уссурийском) крае в XIX–XXI столетиях // Вестник ДВО РАН. 2014. № 3. С. 39–49.

Clayton Miller, Mark Hebblewhite, Yuri Petrunenko, Ivan Serëdkin, Nicholas DeCesare, John Goodrich, and Dale Miquelle, "Estimating Amur Tiger (Panthera tigris altaica) Kill Rates and Potential Consumption Rates Using Global Positioning System Collars," Journal of Mammalogy 94 (2013): 845–55.

John Goodrich, Dale Miquelle, Evgeny Smirnov, Linda Kerley, Howard Quigley, and Maurice Hornocker, "Spatial Structure of Amur (Siberian) Tigers (Panthera tigris altaica) on Sikhote-Alin Biosphere Zapovednik, Russia," Journal of Mammalogy 91 (2010): 737–48.

Пикунов Д. Ареал и численность амурского тигра на Дальнем Востоке России // Успехи наук о жизни. 2014. № 8. С. 145–49.

Животченко В. И. Роль охраняемых территорий в сохранении редких видов млекопитающих на юге Приморья: годовой отчет за 1976 г. Раздел. Научные основы сохранения тигра на охраняемой территории. Киевка, 1975. 16 с. Архив Лазовского заповедника.

Robert O. Evans, "Nadsat: The Argot and Its Implications in Anthony Burgess' 'A Clockwork Orange,'" Journal of Modern Literature 1 (1971): 406–10.

Wah-Yun Low and Hui-Meng Tan, "Asian Traditional Medicine for Erectile Dysfunction," European Urology 4 (2007): 245–50.

См., например: Semenchenko, "Samarga River Watershed Rapid Assessment Report".

Арсеньев В. В горах Сихотэ-Алиня. – М.: Молодая гвардия, 1937.

Арсеньев В. Краткий военно-географический и военно-статистический очерк Уссурийского края 1901–1911 гг. – Хабаровск: Типография Штаба Приамурского военного округа, 1912.

Чад Машинг, в 1999–2000 годы служил добровольцем Корпуса мира в Тернее, теперь работает инженером-экологом в Колорадо.

Елсуков С. Птицы Северо-Восточного Приморья: Неворобьиные. – Владивосток: Дальнаука, 2013.

Иногда в так называемые годы нашествия низкая численность полевок гонит бородатых неясытей к югу от их ареала обитания, и тогда их можно встретить в огромных количествах в таких местах, как Северная Миннесота. Например, в начале 2005 г. мой однокашник по Университету Миннесоты (Эндрю Джонс, который теперь работает куратором в отделе орнитологии Кливлендского музея естественной истории) насчитал 226 неясытей за один день.

Увидеть фотографии и узнать о местонахождении судна можно на http://ship-photo-roster.com/ship/vladimir-goluzenko.

См.: Jonathan Slaght, "Management and Conservation Implications of Blakiston's Fish Owl (Ketupa blakistoni) Resource Selection in Primorye, Russia," Ph.D. dissertation (University of Minnesota, 2011).

Jeremy Rockweit, Alan Franklin, George Bakken, and Ralph Gutiérrez, "Potential Influences of Climate and Nest Structure on Spotted Owl Reproductive Success: A Biophysical Approach," PLoS One 7 (2012): e41498.

Утехина И. Г., Потапов Е. Р., Макгради М. Дж. Гнездование рыбного филина в гнезде белоплечего орлана, Магаданская область, Россия //Пернатые хищники и их охрана. 2016. № 32. С. 126–29.

Takenaka, "Ecology and Conservation of Blakiston's Fish Owl in Japan," 19–48.

Josh Newell, The Russian Far East. Daniel & Daniel, Pub, Incorporated, 2004.

Shou Morita, "History of the Herring Fishery and Review of Artificial Propagation Techniques for Herring in Japan," Canadian Journal of Fisheries and Aquatic Sciences 42 (1985): s222–29.

Это были походы с Сергеем Елсуковым из Сихотэ-Алинского биосферного заповедника; он работал там с 1960 по 2005 год (в основном в качестве местного орнитолога).

Теперь, в 2019 году, Джон является главным научным сотрудником в Международной научной неправительственной организации «Пантера», которая занимается изучением и охраной диких кошек.

См.: Gary White and Robert Garrott, Analysis of Wildlife Radio-Tracking Data (Cambridge, Mass.: Academic Press, 1990).

Rock Brynner, Empire and Odyssey: The Brynners in Far East Russia and Beyond (Westminster, Md.: Steerforth Press Publishing, 2006).

См.: John Stephan, The Russian Far East: A History (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1994).

Арсеньев В. По Уссурийскому краю. – М.: Мысль, 1987.

worstpolluted.org/projects_reports/display/74. См. также: Margrit von Braun, Ian von Lindern, Nadezhda Khristoforova, Anatoli Kachur, Pavel Yelpatyevsky, Vera Elpatyevskaya, and Susan M. Spalingera, "Environmental Lead Contamination in the Rudnaya Pristan – Dalnegorsk Mining and Smelter District, Russian Far East," Environmental Research 88 (2002): 164–73.

Арсеньев В. По Уссурийскому краю. – М.: Мысль, 1987.

Stefania Korontzi, Jessica McCarty, Tatiana Loboda, Suresh Kumar, and Chris Justice, "Global Distribution of Agricultural Fires in Croplands from 3 Years of Moderate Imaging Spectroradiometer (MODIS) Data," Global Biogeochemical Cycles 1029 (2006): 1–15.

Conor Phelan, "Predictive Spatial Modeling of Wildfire Occurrence and Poaching Events Related to Siberian Tiger Conservation in Southwest Primorye, Russian Far East," M.S. thesis (University of Montana, 2018), scholarworks.umt.edu/etd/11172.

Астафьев А. А., Пименова Е. А., Громыко М. Н. Изменение естественных и антропогенных факторов лесных пожаров в связи с историей заселения, развития и хозяйственной деятельности в регионе // Пожары и их влияние на природные экосистемы Центрального Сихотэ-Алиня. Владивосток: Дальнаука, 2010. С. 31–50.

Erickson-Davis, "Timber Company Says It Will Destroy Logging Roads to Protect Tigers," news.mongabay.com/2015/07/mrn-gfrn-morgan-timber-company-says-it-will-destroy-logging-roads-to-protect-tigers.

Подробнее о защитном поведении птиц см.: Tex Sordahl, "The Risks of Avian Mobbing and Distraction Behavior: An Anecdotal Review," Wilson Bulletin 102 (1990): 349–52.

Hiroaki Kariwa, K. Lokugamage, N. Lokugamage, H. Miyamoto, K. Yoshii, M. Nakauchi, K. Yoshimatsu, J. Arikawa, L. Ivanov, T. Iwasaki, and I. Takashima, "A Comparative Epidemiological Study of Hantavirus Infection in Japan and Far East Russia," Japanese Journal of Veterinary Research 54 (2007): 145–61.

K. Becker, "One Century of Radon Therapy" International Journal of Low Radiation 1 (2004): 333–57.

Паничев А. М. Бикин. Тайга и люди. – Владивосток: Изд-во ДВГТУ, 2005.

Карякин И. В. Новая находка гнезда хохлатого орла в Приморье, Россия // Пернатые хищники и их охрана. 2007. № 9. С. 63–64.

John Mayer, "Wild Pig Attacks on Humans," Wildlife Damage Management Conferences – Proceedings 151 (2013): 17–35.

Подробную информацию о распространении вида и причинах его исчезновения в Приморье см.: Michio Fukushima, Hiroto Shimazaki, Peter S. Rand, and Masahide Kaeriyama, "Reconstructing Sakhalin Taimen Parahucho perryi Historical Distribution and Identifying Causes for Local Extinctions," Transactions of the American Fisheries Society 140 (2011): 1–13.

См.: http://wildsalmoncenter.org/2010/10/20/koppi-river-preserve.

См.: David Anderson, Will Koomjian, Brian French, Scott Altenhoff, and James Luce, "Review of Rope-Based Access Methods for the Forest Canopy: Safe and Unsafe Practices in Published Information Sources and a Summary of Current Methods," Methods in Ecology and Evolution 6 (2015): 865–72.

Известно, что некоторые хищные птицы нападают на оленей и косуль. См., например: Linda Kerley and Jonathan Slaght, "First Documented Predation of Sika Deer (Cervus nippon) by Golden Eagle (Aquila chrysaetos) in Russian Far East," Journal of Raptor Research 47 (2013): 328–30.

Пролив шириной чуть больше 40 километров, который отделяет остров Хоккайдо (Япония) от острова Сахалин (Россия).

См., например: H. Bub, Bird Trapping and Bird Banding (Ithaca: Cornell University Press, 1991).

Peter Bloom, William Clark, and Jeff Kidd, "Capture Techniques," in Raptor Research and Management Techniques, eds. David Bird and Keith Bildstein (Blaine, Wash.: Hancock House, 2007), 193–219.

Там же.

Спангенберг, в кн. «Птицы бассейна реки Имана».

Нечаев В. А. Птицы Южных Курильских Островов. – Л.: Наука, 1969.

Jonathan Slaght, Sergey Avdeyuk, and Sergey Surmach, "Using Prey Enclosures to Lure Fish-Eating Raptors to Traps," Journal of Raptor Research 43 (2009): 237–40.

Takenaka, "Ecology and Conservation of Blakiston's Fish Owl in Japan," 19–48.

Там же.

Robert Kenward, A Manual for Wildlife Radio Tagging (Cambridge, Mass.: Academic Press, 2000).

Josh Millspaugh and John Marzluff, Radio Tracking and Animal Populations (New York: Academic Press, 2001).

Bryan Manly, Lyman McDonald, Dana Thomas, Trent McDonald, and Wallace Erickson, Resource Selection by Animals: Statistical Design and Analysis for Field Studies (New York: Springer, 2002).

Bub, Bird Trapping and Bird Banding.

Takenaka, "Distribution, Habitat Environments, and Reasons for Reduction of the Endangered Blakiston's Fish Owl in Hokkaido, Japan.

См., например: telonics.com/products/trapsite.

California Department of Fish & Wildlife Trapping License Examination Reference Guide (2015), nrm.dfg.ca.gov/FileHandler.ashx?DocumentID=84665&inline.

Арсеньев В. По Уссурийскому краю.

В корейском варианте Пархэ; см.: Stephan, The Russian Far East.

Bub, Bird Trapping and Bird Banding.

Slaght, Avdeyuk, Surmach, Journal of Raptor Research 43: 237–40.

Xan Augerot, Atlas of Pacific Salmon: The First Map-Based Status Assessment of Salmon in the North Pacific (Berkeley: University of California Press, 2005).

Из разговора с Лорой Арент, который состоялся 24 июня 2019 года.

Попону для филина сшила Марсия Волкерсторфер, более 30 лет состоящая волонтером при Центре пернатых хищников.

Malte Andersson and R. Åke Norberg, "Evolution of Reversed Sexual Size Dimorphism and Role Partitioning Among Predatory Birds, with a Size Scaling of Flight Performance," Biological Journal of the Linnean Society 15 (1981): 105–30.

См.: Sumio Yamamoto, The Blakiston's Fish Owl (Sapporo, Japan: Hokkaido Shinbun Press, 1999); и Нечаев В. А. Птицы Южных Курильских Островов.

Kenward, A Manual for Wildlife Radio Tagging.

См., например: Керли Л., Гудрич Д., Николаев И., Микелл Д., Шлайер Б., Смирнов Е., Куигли Х., Хорнокер М. Репродуктивные показатели самок амурских тигров в дикой природе // Тигры Сихоте-Алинского заповедника: экология и сохранение; Под ред. Д. Микелл, Е. Смирнова. – Владивосток, 2005. С. 61–69.

Slaght, Surmach, and Kisleiko, "Ecology and Conservation of Blakiston's Fish Owl in Russia," 47–70.

Средний размер найденных Сергеем Сурмачом яиц рыбного филина составляет 6,3 сантиметра в длину и 5,2 сантиметра в обхвате.

Jenny Isaacs, "Asian Bear Farming: Breaking the Cycle of Exploitation," Mongabay, January 31, 2013, news.mongabay.com/2013/01/asian-bear-farming-breaking-the-cycle-of-exploitation-warning-graphic-images/#QvvvZWi4roC1RUhw.99.

Чукотка – автономный округ, расположенный на крайнем северо-востоке России.

Пукинский Ю. Б. К экологии рыбного филина в бассейне реки Бикин. С. 40–47.

Takenaka, "Ecology and Conservation of Blakiston's Fish Owl in Japan," 19–48.

Из разговора с Дейлом Микеллом, который состоялся 26 июня 2019 года.

Bub, Bird Trapping and Bird Banding.

Peter Bloom, Judith Henckel, Edmund Henckel, Josef Schmutz, Brian Woodbridge, James Bryan, Richard Anderson, Phillip Detrich, Thomas Maechtle, James Mckinley, Michael Mccrary, Kimberly Titus, and Philip Schempf, "The Dho-Gaza with Great Horned Owl Lure: An analysis of Its Effectiveness in Capturing Raptors," Journal of Raptor Research 26 (1992): 167–78.

Bloom, Clark, and Kidd, in Raptor Research and Management Techniques, 193–219.

Fabrizio Sergio, Giacomo Tavecchia, Alessandro Tanferna, Lidia López Jiménez, Julio Blas, Renaud De Stephanis, Tracy Marchant, Nishant Kumar, and Fernando Hiraldo, "No Effect of Satellite Tagging on Survival, Recruitment, Longevity, Productivity and Social Dominance of a Raptor, and the Provisioning and Condition of Its Offspring," Journal of Applied Ecology 52 (2015): 1665–75.

См.: Stanley M. Tomkiewicz, Mark R. Fuller, John G. Kie, and Kirk K. Bates, "Global Positioning System and Associated Technologies in Animal Behaviour and Ecological Research," Philosophical Transactions of the Royal Society B 365 (2010): 2163–76.

См.: Jay Bhattacharya, Christina Gathmann, and Grant Miller, "The Gorbachev Anti-Alcohol Campaign and Russia's Mortality Crisis," American Economic Journal: Applied Economics 5 (2013): 232–60.

Арсеньев В. По Уссурийскому краю.

Bub, Bird Trapping and Bird Banding.

F. Hamerstrom and J. L. Skinner, "Cloacal Sexing of Raptors," Auk 88 (1971): 173–74.

Слат, Сурмач и Кисленко ("Ecology and Conservation of Blakiston's Fish Owl in Russia," 47–70) установили, что рыбные филины пользуются гнездом в течение 3,5±1,4 (средний показатель ± стандартное отклонение) года.

Diana Solovyeva, Peiqi Liu, Alexey Antonov, Andrey Averin, Vladimir Pronkevich, Valery Shokhrin, Sergey Vartanyan, and Peter Cranswick, "The Population Size and Breeding Range of the Scaly-Sided Merganser Mergus squamatus," Bird Conservation International 24 (2014): 393–405.

Из разговора с Сергеем Сурмачом 10 июня 2008 года.

Борис Шибнев (1918–2007) работал школьным учителем в небольшой деревушке на реке Бикин; будучи натуралистом-любителем, он сделал немало важных для орнитологии открытий и создал местный музей естественной истории. Кроме того, он участвовал в качестве проводника в экспедициях таких ученых, как Юрий Пукинский. Сын Бориса Шибнева, Юрий Шибнев (1951–2017), впоследствии стал известным в России орнитологом и фотографом-натуралистом.

Шибнев Б. К. Наблюдения за рыбным филином в Уссурийском крае // Орнитология. 1963. № 6. С. 486.

Лабецкая Н. Кто ты, рыбный филин? // Вестник Тернея. 2008. № 1. С. 54–55

Felicity Barringer, "When the Call of the Wild Is Nothing but the Phone in Your Pocket," The New York Times, January 1, 2009, A11.

См.: globalsecurity.org/intell/world/russia/kgb-su0515.htm.

См., например: blogs.scientificamerican.com/observations/east-of-siberia-heeding-the-sign.

Некоторые виды речной рыбы осуществляют сезонные миграции на небольшие расстояния. Из разговора с Бреттом Наглом, который состоялся 3 июля 2019 года.

Temma Kaplan, "On the Socialist Origins of International Women's Day," Feminist Studies 11 (1985): 163–71.

Judy Mills and Christopher Servheen, Bears: Their Biology and Management, vol. 9 (1994), part 1: A Selection of Papers from the Ninth International Conference on Bear Research and Management (Missoula, Mont.: International Association for Bear Research and Management, February 23–28, 1992), 161–67.

В районе санатория «Теплый ключ», к югу от Амгу, вода намного теплее (36–37 ℃). См.: ws-amgu.ru.

Арсеньев В. По Уссурийскому краю.

Jeff Beringer, Lonnie Hansen, William Wilding, John Fischer, and Steven Sheriff, "Factors Affecting Capture Myopathy in White-Tailed Deer," Journal of Wildlife Management 60 (1996): 373–80.

Slaght, "Management and Conservation Implications of Blakiston's Fish Owl (Ketupa blakistoni) Resource Selection in Primorye, Russia."

Семенченко А. Ю. Рыбы реки Самарга (Приморский край) // Чтения памяти Владимира Яковлевича Леванидова. Т. 2; Под ред. В. В. Богатова. – Владивосток: Дальнаука, 2003. С. 337–54. См. также: Augerot, Atlas of Pacific Salmon.

См.: "N. Korea Threats Force Сhange in Flight Paths," NBC News, March 6, 2009, nbcnews.com/id/29544823/ns/travel-news/t/n-korea-threats-force-change-flight -paths/#.XaJ_VUZKg2w.

Alexander Dallin, Black Box: KAL 007 and the Superpowers (Berkeley: University of California Press, 1985).

Гамова Т. В., Сурмач С. Г., Бурковский О. А. Первое свидетельство гнездования китайского волчка Ixobrychus sinensis на юге Дальнего Востока // Русский орнитологический журнал. 2011. Т. 20. Экспресс-выпуск № 676. С. 1487–1496.

Courtney Weaver, "Vladivostok: San Francisco (but Better)," Financial Times, July 2, 2012.

Старый Владивосток: альбом; Под общ. ред. Б. И. Ривкина. – Владивосток: Утро России, 1992.

Кролень – комбинация из слов «кролик» и «олень» – внушающее страх мифическое существо американского Запада с телом кролика и рогами оленя. Научное описание см. в: Micaela Jemison, "The World's Scariest Rabbit Lurks Within the Smithsonian's Collection", Smithsonian Insider, October 31, 2014 https://insider.si.edu/2014/10/

См.: Jonathan Slaght, Sergey Surmach, and Ralph Gutiérrez, "Riparian Old-Growth Forests Provide Critical Nesting and Foraging Habitat for Blakiston's Fish Owl Bubo blakistoni in Russia," Oryx 47 (2013): 553–60.

Игорь Николаев. Вестник ДВО РАН. 2014. № 3. С. 39–49.

Martin Gilbert, Dale Miquelle, John Goodrich, Richard Reeve, Sarah Cleaveland, Louise Matthews, and Damien Joly, "Estimating the Potential Impact of Canine Distemper Virus on the Amur Tiger Population (Panthera tigris altaica) in Russia," PLoS ONE 9 (2014): e110811.

Подробный отчет о случаях нападения тигра на человека в Приморском крае см.: John Vaillant, The Tiger (New York: Knopf, 2010).

Slaght, Avdeyuk, and Surmach, Journal of Raptor Research 43 (2009): 237–40.

См.: Jonathan Slaght, Jon Horne, Sergey Surmach, and Ralph Gutiérrez, "Home Range and Resource Selection by Animals Constrained by Linear Habitat Features: An Example of Blakiston's Fish Owl," Journal of Applied Ecology 50 (2013): 1350–57.

Slaght, "Management and Conservation Implications of Blakiston's Fish Owl (Ketupa blakistoni) Resource Selection in Primorye, Russia."

Jonathan Slaght and Sergey Surmach, "Blakiston's Fish Owls and Logging: Applying Resource Selection Information to Endangered Species Conservation in Russia," Bird Conservation International 26 (2016): 214–24.

См., например: Michiel Hötte, Igor Kolodin, Sergey Bereznuk, Jonathan Slaght, Linda Kerley, Svetlana Soutyrina, Galina Salkina, Olga Zaumyslova, Emma Stokes, and Dale Miquelle, "Indicators of Success for Smart Law Enforcement in Protected Areas: A Case Study for Russian Amur Tiger (Panthera tigris altaica) Reserves," Integrative Zoology 11 (2016): 2–15.

См., например: Mike Bamford, Doug Watkins, Wes Bancroft, Genevieve Tischler, and Johannes Wahl, Migratory Shorebirds of the East Asian-Australasian Flyway: Population Estimates and Internationally Important Sites (Canberra: Wetlands International – Oceania, 2008).

Howard Hobbs, "Economic Standing of Sequoia Trees," Daily Republican, November 1, 1995, dailyrepublican.com/ecosequoia.html.

Takenaka, "Ecology and Conservation of Blakiston's Fish Owl in Japan," 19–48.

Jonathan Slaght, Takeshi Takenaka, Sergey Surmach, Yuzo Fujimaki, Irina Utekhina, and Eugene Potapov, "Global Distribution and Population Estimates of Blakiston's Fish Owl," in Biodiversity Conservation Using Umbrella Species: Blakiston's Fish Owl and the Red-Crowned Crane, ed. F. Nakamura (Singapore: Springer, 2018), 9–18.

Anna Malpas, "In the Spotlight: Leonardo DiCaprio," Moscow Times, November 25, 2010, themoscowtimes.com/2010/11/25/in-the-spotlight-leonardo-dicaprio-a3275.

Slaght et al., "Global Distribution and Population Estimates of Blakiston's Fish Owl," 9–18.

Там же. 19–48.

Yuan-Hsun Sun, Tawny Fish Owl: A Mysterious Bird in the Dark (Taipei: Shei-Pa National Park, 2014).

Aon Benfield, "Global Catastrophe Recap" (2016), thoughtleadership.aonbenfield.com/Documents/20161006-ab-analytics-if-september-global-recap.pdf.