Люди делятся на две категории. Одни на рождественских корпоративах ни на шаг не отходят от фуршетного стола, поглощая мини-тарталетки с заветренным лососем, поторапливая про себя долгие минуты. А другие вливают в себя шампанское — бокал за бокалом. Они тоже считают минуты, но, сказать по правде, с каждым бокальчиком все чаще сбиваются со счета.

Судя по тому, что с момента пробуждения у меня в башке будто тарахтит отбойный молоток, — я, Полина, принадлежу ко второй категории.

Нет, скажите на милость: да кто же это способен три с лишним часа провести взаперти с коллегами, например, в компании с Жослин — секретаршей с ее дурацкой манерой брызгать слюной во время разговора — или с Жоржем — он отвечает за закупки и каждый год рассказывает одни и те же откровенно сексистские и совсем не смешные анекдоты?

Ладно, допустим, я несколько сгущаю краски и Жослин брызжет слюной, только если она уж совсем на нервах. Но корпоратив в редакции — что за мучение! Чокаешься с людьми, с которыми в обычной жизни только здороваешься. Приходится выносить бесконечные речи директора, который упоенно распинается о годовых результатах компании, а потом — о, апофеоз кошмара! — все приступают к распаковыванию подарков. Это традиция последних лет: каждый покупает никчемную безделушку ценой не больше двадцати евро, а потом устраивается жеребьевка и все что-нибудь да выигрывают.

И вот я год за годом приходила в восторг — сперва от набора для обрезания сигар, потом от кухонного фартука с пошлым рисунком спереди. В этом году мне даже пришлось принять на грудь пару дополнительных бокалов шампанского, чтобы расплыться в блаженной улыбке от того, что преподнес мне тайный Санта: игрушечный омар, поющий «Jungle Bells» и помахивающий в такт хвостом.

Все уже привыкли, что личность дарителя держится в секрете до последнего. Но как удержаться от подозрений, взглянув на Жоржа, — после того как распаковали моего омара, он то и дело подмигивал мне с вопросом, мол, не тянет ли меня к тем, кто размахивает своими органами? Удушающий запах пересоленных фуршетных кишей из его рта желания отвечать не добавил.

Короче, вчера вечером у нас в издательстве был рождественский корпоратив, и — невероятно! — я вернулась с него живая и здоровая. Пусть даже, признаюсь вам, и не очень горжусь тем, как для меня закончилась эта вечеринка.

Не то чтобы я была недотрогой, во всяком случае, таковой себя не считаю, — и все-таки не в моих привычках трахаться на парковке у дома, где я живу. А хуже всего то, что произошло это со знакомым: он мой коллега по работе.

Ну что говорить — выпила лишнего, час был поздний, поэтому, когда Эрве, помощник директора отдела кадров, предложил меня довезти, я охотно согласилась. Такие, как Эрве, тихони в вельветовых штанах и замшевых мокасинах, почему-то всегда вызывают доверие. Вечно они попадаются на пути с папками под мышкой, выписывают тебе какие-то формуляры… Словом, безобидные создания.

Но кто мог предполагать, что в этом невзрачном парне в свитере с заплатками на локтях дремлет жеребец, горячий как костер, причем настолько страстный, что вы даже не успеете выйти из паркинга и найти более удобное местечко. И главное, более скрытое от человеческих глаз.

Алкоголь несколько притупил мои воспоминания, и я уже не знаю, что за чем следовало, но очевидность проста — в определенный момент мой язык оказался у него во рту (или наоборот?). Причем, как ни странно, это не шокировало ни его, ни меня. Поцелуй следовал за поцелуем, а кончилось, кажется, тем, что мы с Эрве — да-да, тем самым помощником директора отдела кадров, который и сам набрался не хуже моего, — занялись любовью прямо у стены паркинга, в паре метров от двери, ведущей к лестнице.

Вот уж не знаю, что меня отрезвило — оргазм Эрве или его отсутствие у меня. Когда страсть немного поутихла, особенно у него, я собралась с духом и не стала приглашать его зайти ко мне, избавив нас от смущения после первого и, что было ясно без слов, последнего раза.

А поскольку он молча полез обратно в свою машину, я и решила, что ему положение тоже показалось весьма щекотливым и он не надеялся, что это может стать началом любовной истории, одной из тех, какие рассказывают внукам. Ну вроде: «Мы с вашей бабушкой встретились в паркинге, и это была любовь с первого взгляда…»

К счастью, этот корпоратив на работе для меня был еще и последним деньком перед заслуженным двухнедельным отпуском. Ну, это хотя бы позволит нам в понедельник избежать посткоитусной неловкости, если окажемся рядом у кофемашины.

А пока еще я вернусь на работу, утечет много воды, пройдут новогодние праздники, и я смело пожелаю Эрве удачи протестировать крепость еще какой-нибудь стены какого-нибудь паркинга с еще какой-нибудь девушкой.

Ожидая, пока во рту перестанет появляться привкус вчерашнего шампанского, и не в силах наконец решиться вылезти из постели, я мысленно составляю планы на ближайшие дни. У меня серьезные намерения отдохнуть на полную катушку: спать до полудня, болтаться по квартире в пижаме-единороге и каждый раз, когда захочется поесть, заказывать доставку. Не то чтобы я не умела готовить, но ведь отпуск на то и отпуск, чтобы есть суши, китайскую лапшу или пиццу. Да, только это, только готовое и прямо из коробки.

В этом году мои родители решили на Рождество отправиться в круиз. Учитывая, что я их единственная дочь, семейное торжество не предполагается.

Как ни странно, мне это очень нравится, я вообще не фанатка новогодних праздников. Украшения, елки, подарки — конечно, все это симпатично, но я больше предпочитаю валяться тюленем на пляже в летнюю жару. Каждому свое.

Кажется, вечером лучше сделать над собой усилие и навестить Эстеллу, Жозефину и Тибо в нашем любимом баре.

С Эстеллой и Жозефиной я познакомилась еще в студенческие годы. Они изучали психологию, а я — филологию. Несколько лет назад Жозефина открыла собственный кабинет для занятий с детьми. Эстелла же выбрала полностью противоположный путь, попытав свои силы в доме престарелых. Тибо и я работаем в штате крупного издательства, он в отделе подростковой литературы, а я в отделе досуга и саморазвития. Кстати, Тибо еще и бывший Жозефины. Это я познакомила их. Переспав друг с другом пару-тройку раз, они осознали свою несовместимость и судьбе влюбленной пары предпочли развитие дружеских отношений.

Всегда интересно выслушать мужскую точку зрения, но и абсолютно бесполезно — вряд ли хоть что-то может предотвратить катастрофы, регулярно происходящие в личной жизни каждой из нас.

Но вернемся же к главному — я в отпуске! И что может быть лучше, чем начать первый день в объятиях Морфея? Подтягиваю одеяло под самый подбородок и начинаю засыпать, как вдруг слышу «бип-бип» — это пришел какой-то мейл.

Тут же стараюсь забыть о нем — но увы: я, как и большинство моих ровесников, совершенно неспособна сопротивляться зову мейла. А вдруг это важное послание, из тех, что могут круто изменить жизнь? Нельзя прочесть его с опозданием даже на пару минут. Хотя, конечно, в большинстве случаев, если не сказать — всегда, это мейлы с суперактуальными предложениями: скорей-скорей-скорей оформляйте страховку в ветклинике, хотя у вас даже животных дома нет.

На сей раз это оказалось письмо от охранника нашего дома:

Мейл, круто меняющий жизнь? Извините, мимо.

То собрание я помню очень смутно, это была невыносимо скучная лекция об уважении к частной жизни и персональным данным и о других обязательствах, на которые в эпоху «Фейсбука»[1], «Гугла» и «Амазона» всем плевать.

Зато теперь я могу без страха спускаться в паркинг и не переживать за свой велосипед.

Ничего лишнего, только технологии.

Кладу телефон и с наслаждением переворачиваюсь на правый бок, одной рукой обхватив подушку, другой натягивая одеяло.

Я уже почти засыпаю, как вдруг в моем мозгу начинает позвякивать что-то похожее на маленький колокольчик. Знаете, тот самый колокольчик, который предупреждает, что в вашей жизни кое-что произошло, но вы пока не понимаете, что именно.

Недовольная, я снова хватаюсь за телефон, перечитываю мейл.

Полночь.

Вчерашний вечер.

Как раз когда я…

Я вскакиваю с постели, в глазах темнеет. Как же я влипла!

— Ты объяснишь наконец, что мы вообще делаем в этом плохо освещенном паркинге? — спрашивает меня Эстелла.

— Это теперь новомодное место для тусовок? — подхватывает Тибо. — Или ты опять прочитала в журнале статью вроде «Десяток вещей, которыми можно удивить друзей»?

— Вы ничего не понимаете! Мне нужно кое-что проверить. Кое-что важное. Эстелла, подкати-ка этот мусорный бак прямо под камеру и влезь на него. А ты, Тибо, иди сюда и хватай меня!

Тибо даже не пошевелился. Я тащу его за рукав и прижимаю к стенке так, что он едва может вздохнуть. Потом обвиваю руками его шею и вцепляюсь в него, совсем вдавив в стену и обхватив его бедра своими.

— Вау. Уж не знаю, каких именно журналов ты начиталась, но явно не «Вязание и вышивание крестиком». Тебе чего от меня надо-то?

— Эстелла, — я почти срываюсь на крик, — скорее влезай на бак и скажи мне, видно меня или нет.

— У-у-у, конечно тебя видно. Ты что, прозрачная, что ли?

— Да с высоты мусорного бака! Там, где висит камера! Скажи, можно ли оттуда разглядеть мое лицо? И поторопись, пожалуйста, я в такой позе долго не простою!

Вот честно: насмотришься, как люди в фильмах трахаются, и кажется, что это легко. А на самом деле такая боль в бедрах — хуже, чем после тренировки по пилатесу.

— Эстелла, послушай Полину. Просто смирись и залезай скорее на проклятущий бак! — поддерживает меня Тибо: ему явно тяжело, и вообще-то это даже немного обидно.

Время идет, моя растяжка, кажется, уже достигла предела. Эстелла наконец забирается на мусорный бак, бормоча, что, если она грохнется, шуму будет на всю округу. Наконец ее голова появляется рядом с висящей камерой.

— Ну что там? Видно меня?

— Как и снизу. Подтверждаю, тебя прекрасно видно.

— Черт, черт, черт! Да что б меня! — причитаю я, слезая с Тибо.

— Да объясни, в чем дело…

— Ну какая же тупость! Какая тупость! Почему я не вспомнила про это видеонаблюдение, ну почему? И что я там делала, на этом собрании, вместо того чтобы слушать действительно важные вещи? Точно. Я пролистывала абсолютно неинтересные[2] сторис в «Инстаграме», кажется, там был адвент-календарь…

— Полина, ты меня пугаешь, — перебивает Эстелла. — Что вообще происходит?

— Происходит то, что моя жизнь кончена, вот что происходит! Все жильцы теперь получат доступ к записям с камер. Даже Жослин. А если это хоум-видео увидит Жослин — значит, новость станет известна всему издательству. Мне нужен паспорт и билет на самолет, не важно куда, лишь бы отсюда подальше, да поскорее.

— Да о каком хоум-видео ты говоришь? Хе-хе, извини, конечно, но предательское слово у тебя само вырвалось. Стой, мне кажется или вчера на корпоративе ты нарезалась шампанским? — Это Тибо меня так подкалывает.

— Ага, вот это я точно могу тебе подтвердить! Вот знаешь, надо было пить только сок гуавы, и тогда бы мне не пришлось извиваться в воздухе на Эрве в этом проклятом паркинге, прямо перед этой чертовой камерой видеонаблюдения! — продолжаю всхлипывать я, показывая пальцем на предмет, которому суждено будет уничтожить мою репутацию.

— Да что ты такое натворила? — восклицает Эстелла.

— И главное, с кем? — накручивает Тибо. — Эрве? Это тот Эрве из отдела кадров? Здесь, в паркинге? Ну-у, вот этого я от тебя никак не ожидал.

Я вроде как подмечаю в его взгляде искорку возбуждения. Ну ясное ж дело — секс в паркинге тоже в рейтинге мужских эротических фантазий, недалеко от медсестры в халате на голое тело.

— Ой, да ладно вам. Можно подумать, с вами такого никогда не случалось!

— Трахаться с кадровиком на весу в паркинге? Нет, мне, кажется, не приходилось. Разок было с бухгалтером, но и то в постели, в самой обычной позе. Помню, что он даже носков не снял. Вот кошмар-то. Его звали Жермен, если память мне не изменяет[3].

— С типом из бухгалтерии еще куда ни шло. Но вот с Эрве? — снова недоумевает Тибо. — Он же самый неприметный чувак во всем издательстве, разве нет? Ну, это я говорю на правах альфа-самца. И как это вы, девчонки, можете западать на таких парней — обаяние несовершенства, что ли, в них находите?

— Ладно, признаюсь, паркинг и Эрве — не самая лучшая затея в моей жизни. Я слишком накидалась, а тут слово за слово, ну и… Короче — я сделала глупость, и все это попало на камеру, а теперь будет доступно всем жильцам, в том числе Жослин. Она за неделю успеет рассказать об этом всему свету!

— Опасно… Скажи, а нам можно посмотреть?

Нет, я, конечно, все понимаю, но так Эстелла насмехается надо мной в первый раз!

— Вообще-то это совсем не смешно! Эй, Тибо, правда же не смешно? Ну скажи ей, это не шутка, это же самая настоящая катастрофа, ты же знаешь Жослин!

— Слушай, ну стоит только это себе вообразить…

Тибо не успевает закончить фразу — его душит безумный хохот, Эстелла безуспешно пытается подавить такой же.

— Да нечего ржать! Смилуйтесь надо мной, речь ведь о моей жизни! Под угрозой моя честь! Нам нужен план, нельзя сидеть сложа руки!

— Кому это «нам»? — по слогам произносит Тибо, вытирая слезы.

— В смысле? А зачем еще нужны друзья, если они не помогут мне выйти из этой ситуации с видеонаблюдением? В общем, сейчас я позвоню Жозефине и попрошу немедленно прийти к нам. Уверена, от нее будет больше пользы, чем от вас двоих, вместе взятых.

Видимо, мой укол не достиг цели — Эстелла и Тибо просто рухнули со смеху.

В кадре нас было двое. Поэтому вчера, пока мы с Эстеллой, Тибо и Жозефиной выдумывали план, достойный самых крутых голливудских фильмов, я пришла к заключению, что мне совершенно не обязательно выкарабкиваться из этой истории в одиночку. В конце концов, честь моего сексуального партнера тоже поставлена на карту, и вот почему я решила втянуть еще и его.

В час дня я незаметно заняла наблюдательный пост неподалеку от входа в издательство и стала дожидаться Эрве. Проще было ему позвонить, да вот только я не потрудилась даже номер его мобильного спросить (да и зачем вообще мне было это делать…). А звонить на рабочий телефон рискованно — можно вызвать слухи и всякие ненужные вопросы, любопытных носов вокруг хватает. Кто-нибудь точно видел, что в тот вечер празднования Рождества мы выходили вместе, и этого более чем хватит для обсуждений на несколько недель вперед.

Моя вера в надежность убежища медленно тает — сейчас, когда я то прижимаюсь к стене, то чуть отхожу (что-то мне это напоминает, кажется, подозрительно похоже на те две минуты в паркинге), — мне уже пришлось помахать по меньшей мере троим коллегам.

Наконец выходит и Эрве, и я пытаюсь знаками привлечь его внимание. Но он тупо уставился в свой телефон.

— Псст! Эрве, псст! Эрве, — безуспешно шепчу я. — Ну же, Эрве! — почти перехожу на крик, окончательно разрушив остатки конспирации.

— Полина? — удивленно спрашивает он, отрываясь от смартфона. Его лицо бледнеет, в вопросе явно сквозит неловкость. — А ты что здесь делаешь? Ты разве не в отпуске? О! Нет, ты, наверное, беременна? — в ужасе шепчет он, растерянно озираясь кругом — а вдруг кто-нибудь услышит.

— Слушай, — говорю я ему в тон, — ты либо прогуливал уроки биологии в школе, либо уж слишком большие надежды возлагаешь на собственные репродуктивные способности. Мы перепихнулись только позавчера, и, стало быть, по всем законам биологии сейчас я не могу знать, беременна я или нет. К тому же я на таблетках, а ты был в презервативе, о чем, видать, совсем позабыл, так что технически это невозможно.

— Ах да. И правда, ты права, — отвечает он с явным облегчением. — Что за чушь я несу. На меня накатила одна из этих, знаешь, панических атак, вот я и вообразил, что обязан на тебе жениться — представляешь, вот был бы кошмар. Ладно. Проехали. Вообще на меня это не похоже… ну ты понимаешь, о чем я.

— О-о-о, да точно, вот в этом «ну ты понимаешь» и вся закавыка. Оказывается, паркинг моего дома оснащен видеонаблюдением, а раз мы с тобой были совсем рядом со входом, то, значит, лицами точно прямо к одной из камер.

— Не понял, — едва бормочет он.

— Куда уж проще-то — нас с тобой засняли, пока мы там трахались!

— Откуда ты знаешь?

— Вчера утром я получила мейл от охранника нашего дома, где он сообщил, что система видеонаблюдения запущена. Отсчитай семь дней — скоро все жильцы получат доступ к записям с этих камер!

— Ох, вот дерьмо-то… Как мне тебя жаль, — отвечает Эрве, на его лице на секунду появляется улыбочка, которую он изо всех сил пытается подавить. А еще я, кажется, замечаю… гордость собой? Нет, поглядите только, он еще и смеется!

— В смысле «мне тебя жаль»? Хочешь сказать, тебе плевать, что к этому видео получит доступ по меньшей мере полсотни человек?

— И что с того? Неужто все так серьезно?

Стоп, мне показалось или в его взгляде я читаю воодушевление? Да быть этого не может: Эрве не просто не расстроен — нет, он даже доволен! Ведь благодаря мне подобные ему существа мужского пола теперь начнут считать его крутым парнем, настоящим бабником!

Разве не прекрасный момент для того, чтобы обломать его? Да, думаю, это именно он.

— Жослин живет в том же доме. Жослин! Ты вообще понимаешь, что она за человек? Если что, я запись не смотрела. Но учитывая, в каком состоянии мы были, и сопоставив все со скудными обрывками воспоминаний, не уверена, что после этого у тебя будет репутация крутого любовника. Скорее скажут: подергался кое-как три разочка. И — хоп! — отвалился.

Похоть в его взгляде сменяется паникой.

— И что будем делать?

Без сомнений, такая реакция нравится мне больше.

— Мы взломаем закуток охранника, найдем эти файлы и сотрем.

Не будь он, по своему обыкновению, завернут как капуста, я подумала бы, что у него подкосились ноги и сейчас он грохнется в обморок.

Ровно в пять часов вечера Жозефина и Эрве звонят в дверь. Такая пунктуальность меня поражает.

Сама я вечно всюду опаздываю, даже если и наручные, и настенные часы на целых пять минут спешат. Проблема — и я хорошо ее понимаю — в том, что когда я смотрю на часы, то говорю себе, что времени еще полно. И вдруг — хоп! — минуты стремительно утекают, и мне приходится опрометью надевать ботинки, одновременно откусывая от бутерброда, который я держу в одной руке, и причесываясь другой. Уж не помню, сколько раз я кусала расческу и вытаскивала из волос вишневое варенье.

Приходится признать — я из тех, кто приходит последним или опаздывает к началу фильма. Кое-кто скажет, что в этом и есть мое обаяние. А вот мать без устали повторяет мне еще с моих пятнадцати лет, что я опоздаю даже на собственные похороны. Что, скажем честно, меня не очень-то волнует: уж если придется умирать, так подождут сколько надо.

Открываю дверь и окидываю взглядом коридор — убедиться, что никто не видел, как они вошли. С самого утра, как только встала с постели, я чувствую себя тайным агентом, наделенным миссией похитить сокровища Короны.

— Это ты чего? — интересуется Жозефина.

— Проверяю, нет ли за вами «хвоста». Иначе испоганим всю операцию.

Подруга разражается хохотом, в очередной раз демонстрируя мне, до чего серьезно она относится к миссии «Спасти честь Полины». Можно подумать, я не догадалась.

— А я и есть Эрве, — представляется Эрве, протягивая Жозефине руку.

— Тот самый Эрве?

— Да, именно! — Я вся вспыхиваю.

— Какая прелесть, — она просто воркует.

Эй, стоп, он ей нравится, что ли? Похоже, да. А все этот секс у стенки. На миг я жалею, что не пригласила еще и Эстеллу, но у Эстеллы отношения с обманом такие же, как у Дональда Трампа с культурой: радикальная оппозиция.

Эрве уже весь расплылся в улыбке.

— Ладно-ладно. Садитесь, я вкратце изложу вам план. Жозефина…

— Здесь! — восклицает моя подруга, поднимая руку.

— Жо, все это всерьез! От того, что случится в ближайшие минуты, зависит моя жизнь. Ну, жизнь, может, и нет, но сама знаешь… Итак, ты выманиваешь Давида из его закуточка и уводишь как можно дальше, чтобы мы с Эрве могли проникнуть к нему и стереть эти записи.

— Выманить его. Увести. Есть, шеф! Подумать только, мои родители считали, что их деньги за мои занятия на курсах Флоран[5] были потрачены впустую! Вот жаль, что их здесь нет, а то полюбовались бы на мою первую главную роль.

— Ты ходила на курсы Флоран? — Я удивлена. — Ты никогда мне не говорила.

— Ого! Да. Да вы еще столько обо мне не знаете! Скоро тебе откроется все величие моего таланта, и надеюсь, ты сможешь оценить его по достоинству.

— Да, поняла. И все-таки смотри не переигрывай. Он не должен ничего заподозрить, — говорю я ей, испытывая небольшое облегчение. — Не заставляй меня пожалеть, что я не привлекла к операции Эстеллу.

Еще через пятнадцать минут, когда каждый уже получил задание, мы крадемся гуськом по стеночке в тот коридор, в конце которого закуток.

— У тебя все о’кей, Жозефина? — шепчу я. — Главное, не забудь — уведи его как можно дальше отсюда. Я не знаю, сколько нам потребуется времени, чтобы вскрыть замок.

Да, с утра я посмотрела кучу роликов на Ютьюбе, но я не уверена, что смогу сразу нащупать нужную пружину в замке своей заколкой для волос.

Жозефина сложила руки на груди, закрыла глаза и теперь пытается успокоиться с помощью дыхательных упражнений.

— С ума сошла, что ли? Замечу, что есть маленькая неувязочка — любой может заехать сюда в любой момент, и весь план полетит к чертям!

— Давай ты не будешь портить мне настрой? Я должна вжиться в роль. Хорошая актриса всегда готовится перед тем, как выйти на сцену.

Бог ты мой, да я пробудила в ней Сару Бернар или кого-то вроде нее…

А вот Эрве все норовит спрятаться за моей спиной, бледный как полотно, не говоря ни слова. И это называется команда! Но вот наконец Жозефина бросается в коридор и готовится произнести реплику номер один, а значит, alea jacta est — то есть жребий брошен.

Оказавшись у двери Давида, она вдруг отшатывается от нее с воплем, от которого едва не вылетают все стекла.

— Ай-й-й-й-й-й! Сюда, ко мне, помогите! — орет она, падая и трепыхаясь.

Я слышу, как дверь открывается, немного выглядываю из укрытия. Ну конечно, это Давид, охранник.

— Мне больно, как же больно! — надрывается Жозефина, словно Лара Фабиан перед микрофоном. — Отвезите меня в больницу! Я ног не чувствую! Наверняка я уже парализована!

А ведь знала же я, что привлечь Жозефину — плохая идея. Предел ее нервной системы — разок сыграть в «Уно»!

— Дышите глубоко, — приказывает ей Давид, — и объясните мне, что с вами произошло.

— Знаете, иду я, значит, по вашему коридору, навестив сперва мою двоюродную прабабушку, и вдруг чувствую — моя нога ни с того ни с сего сама пошла назад! Вот так вот, — объясняет Жозефина, сопровождая рассказ не поддающимися описанию жестами.

— Ваша нога сама пошла назад? Вы в этом уверены?

— Ну разумеется, уверена. Я же была здесь и могу это подтвердить.

— Гм.

— Как это «гм»? Хотите сказать, вы лучше меня знаете? — негодует она, оскорбленная тем, что правдивость ее падения можно подвергнуть сомнению. Как, впрочем, и ее актерские способности.

«Эх, Жозефина, Жозефина. План же! Придерживайся плана, — пытаюсь я передать ей мысленно. — Сейчас ты от него отошла…»

— Дело в том, что если уж ваша нога смогла сама шагнуть назад, как вы говорите, то, значит, она всегда так и ходила. Однако ноги не слишком любят ходить назад. А ну-ка, дайте я взгляну…

— Хотите сказать, вы умеете оказывать первую помощь?

— В казарме у себя в деревне я много лет служил пожарным-добровольцем. Так что давайте-давайте. Показывайте.

И вот я наблюдаю, как Давид хватает ногу Жозефины и принимается ее ощупывать.

— Сдается мне, перелома нет, — заключает он, — а ну-ка, попробуйте выпрямить ее, поглядим.

«Придумай же что-нибудь, Жозефина, ну хоть что-нибудь», — умоляю я ее мысленно.

— У меня голова кружится, — вдруг заявляет она. — Меня сейчас вырвет. Да, думаю, вот прямо сейчас. Должно быть, падая, я получила сотрясение.

— Сотрясение?

— Да. Теперь я точно вспомнила — моя голова стукнулась о пол. Меня нужно отвезти в больницу и обследовать. Уж кто-кто, а пожарный это понимает. Правда же?

— В случае подтвержденной черепно-мозговой травмы…

— По-вашему, я мифоманка, а? Если я сильно ударилась, у меня может случиться кровоизлияние в мозг, мы попросту теряем драгоценное время!

Она это серьезно? Или это я слишком серьезна? Нет, я точно нет. А вот Жозефина явно настроена на победу. Причем до такой степени, что, быстро забыв о своей травмированной ноге, кажется, вспоминает о плане Б и падает Давиду в объятия.

— Мне невыносимо больно, скорей же, отвезите меня в больницу, — умоляет она с тем же правдоподобием, с каким Эмманюэль Макрон расхваливает вкус кордон блю.

— Могу ли я сперва сообщить вашей двоюродной прабабушке?

— А кто это?

— Ваша двоюродная прабабушка. Вы же сказали мне, что шли от нее, когда вас угораздило навернуться.

— Ах да. Правда. Вот видите, у меня уже ретроградная амнезия от перенесенного шока! — выдает она не без гордости за свое нешуточное медицинское словцо, несомненно придуманное. Однако оно явно произвело впечатление. — Если я говорю вам, что это срочно, значит, нам нужно отправляться прямо сейчас. А моя двоюродная прабабушка наверняка уже спать легла. Так что…

— Это в половину шестого вечера-то?

— Она очень, очень старая.

Только бы он проглотил эту наживку. Я никогда больше не стану трахаться в паркинге, клянусь головой Эрве, который так и стоит позади меня, застыв как статуя. Надо бы проверить, дышит ли он вообще.

— Хорошо, — вздыхает Давид, — дайте мне минуту, я заберу ключи и отвезу вас.

Стоит ему исчезнуть в глубине своего закутка, как Жозефина поворачивается к нам, торжествующе подняв оба больших пальца вверх и явно гордясь своими талантами. Чувствую, она нас еще удивит. Ей удалось даже подгадать время и изобразить на лице гримасу боли — типа нога все же сломана, а может, еще и сотрясение, — когда наконец появляется Давид.

— Поехали, — говорит он.

Я несколько минут выжидаю, потом, убедившись, что они вышли из дома, подбегаю к двери и вынимаю из прически шпильку.

— Теперь твой ход, малышка Полина, — так я тихонько подбадриваю себя.

Оборачиваюсь посмотреть, идет ли следом Эрве, и вижу, что он все на том же месте и вот-вот рухнет в обморок.

— Эрве! — зову я резким тоном.

Нет, ну что за жалкий слизняк! Впервые в жизни решила заняться сексом на улице, и надо ж было, чтобы именно он подвернулся мне. Кажется, в прошлой жизни я совершила какой-то страшный грех, если сейчас за это приходится так расплачиваться. Наверное, рубила головы цыплятам или топила новорожденных котяток.

Вдруг Эрве оживает и подходит ко мне.

Я вставляю шпильку в замок и пытаюсь что-то провернуть внутри, как учит инструкция на Ютьюбе. Не выходит — я не чувствую ни поворота заколки, ни щелчка самого механизма. Ну что я за…

Слышу, как позади меня Эрве что-то шепчет. На миг оставляю свои попытки взлома, как я теперь уже знаю, обреченные на провал с самого начала, и пытаюсь разобрать, что он там бормочет.

— Ты сможешь. Эрве, давай же, ты сможешь. Сможешь, Эрве, сам знаешь, что ты сможешь!

Кажется, я уже где-то это слышала. Но когда? Несколько секунд роюсь в памяти, и вдруг меня осеняет — да вот здесь же, в паркинге.

— Не говори мне… Ну да, точно! Это что же, ты так себя подбадриваешь? — немного обиженно спрашиваю я.

Если б я не стояла скрючившись и уставившись в замок, то, наверное, расхохоталась бы во все горло. Пусть это послужит тебе уроком, малышка Полина. Больше никаких рождественских корпоративов на работе!

Снова возвращаюсь к цели. Не думаю, что все так уж сложно. В «Кох-Ланта»[6] они добывают огонь, имея только две палочки и сухую соломинку. А мне всего-то надо открыть дурацкую дверь шпилькой для волос!

— Вижу, вам нужна помощь?

— Если только не разыщете где-нибудь ключ, в другом случае не знаю тогда, чем вы можете помочь…

О черт.

Ну что за дерьмо.

Я медленно поднимаю взгляд. Надежда, что это сказал Эрве, еще теплится… Но тает на глазах. Увы, это Давид, скрестив на груди руки, стоит позади нас и спокойно наблюдает. В нескольких метрах от него я замечаю Жозефину — она вовсю улепетывает, перепрыгивая через три ступеньки и не издав при этом ни звука. Курсы Флоран, каково, а?

Я никогда еще не видела Давида так близко, поэтому невольно разглядываю его.

Выше среднего роста и, насколько я могу судить по обтягивающей торс майке, хорошо сложен. Шатен, короткая стрижка, голубоглазый, свежевыбрит, гладкая кожа…

Вот странно: кажется, его все это не столько раздражает, сколько забавляет.

Я натягиваю свою самую милую улыбочку, выражающую чистосердечное раскаяние.

— А на дворе хорошая погодка для декабря-то, да?

Такая фразочка была бы уместна разве что у парикмахера.

— Вам чем-то помочь?

Только у парикмахера, разумеется…

— Говорю, вам чем-то помочь? — повторяет он, не дождавшись моего ответа.

Я медленно выпрямляюсь, пытаясь придумать, что бы ему такого ответить. Увы, ростом я не под два метра и, стало быть, не могу позволить себе выпрямляться целых два часа. А поэтому не успеваю сообразить ничего умного и уверенно говорю:

— Нам можно войти?

Я уже успела сказать «нам», подразумевая себя и Эрве, и только потом заметила, что он удрал, даже не попрощавшись. Заслужил он, паршивец, чтобы его видео выложили в Интернет, вот что я вам скажу!

Давид, слегка улыбнувшись, кивает, потом отпирает дверь ключом и знаком приглашает меня зайти внутрь.

В отличие от моей квартирки, здесь безукоризненно чисто, все разложено по полочкам. Привет от моего полного неумения вести хозяйство! И как это у людей получается — чтобы каждая вещь стояла на своем месте? Специально отведенный угол для низкого журнального столика, график дежурств на кухне.

Иду за ним в маленькую комнатушку справа от входа. Там, где у меня стоят целые стеллажи, набитые ботинками, сумками, зонтами и всякой всячиной, он оборудовал маленький письменный столик с этажерками, на которых аккуратно лежат картонные папки — такие покупают плоскими листами, а потом их надо еще сложить вдвое, придать им форму.

— Присаживайтесь, — он указывает на табуретку рядом со столиком, сам при этом откидываясь в кожаном кресле — оно возвышается перед офисным рабочим столом. — Итак, расскажите, что вы с вашим другом делали перед моей дверью? Надеюсь, ничего противозаконного?

— Разумеется, ничего, и это не мой друг. Он помощник директора по кадрам в организации, где я работаю. Будь он мне другом, не сидела бы я сейчас тут… Ладно. Скажем так, у меня проблема. И я хотела ее решить…

— Взломав мою дверь?

— Да. То есть нет, не то чтобы взломав. Во всяком случае, никто не собирался ничего красть! Просто кое-что стереть…

— Кое-что стереть?

— Ну да.

Я не в том положении, чтобы продолжать разыгрывать спектакль, поэтому говорю правду и надеюсь на его любезность. У него вид доброго парня, правда же?

— Это все из-за того мейла, который вы тут на днях разослали. Информация о скором запуске системы видеонаблюдения. И вот выходит, что возвращаюсь я с работы, точнее с рождественского корпоратива, и… Вы ж знаете такие тусовки, да? Тоска смертная, раздают какие-то гнусные подарки, напиваются так, что забывают собственное имя, а потом трахаются в паркинге с помощником по кадрам…

— И вот это все про вас?

Мне что, теперь вечно придется отвечать на этот вопрос? Очевидно, да.

— Ну вы же сами знаете, как это бывает, желание накатывает такое, что больше ни о чем не можешь думать. Признайтесь, у вас ведь тоже бывало подобное с какой-нибудь девушкой?

— Что касается меня, то я не фанат паркингов. Не мрачновато ли местечко для секса, а? Ну ладно. Каждый волен делать, что ему вздумается. Но это все равно не объясняет, что вы тут делали перед моей дверью.

— Понимаете, в паркинге есть камера. Она установлена как раз там, где… ну, я не буду рассказывать вам подробности. А поскольку в письме вы сообщили нам, что через неделю…

— …все жильцы получат доступ к видео. И впрямь досадно.

— Вот именно.

Все вышло как нельзя лучше — чувствую, сейчас он сам предложит стереть запись. В конце концов, не из-за чего было и беспокоиться. Я смогу от души отдохнуть в отпуске и забыть обо всей этой истории. Знай я, что все так легко обойдется…

Но если присмотреться, на лице Давида не заметно смятения. Даже наоборот — его, кажется, все это от души забавляет. Он подходит к своему компьютеру, загружает его, открывает файлы, вводит туда кучу паролей, а потом кликает на видеозаписи — и я сразу впиваюсь взглядом в монитор.

Что ж, камера действительно была установлена превосходно и не упустила ничего из этого короткого кусочка, где я спиной к стене. Серьезно, и это все?

— Чего? Вся запись только две минуты девятнадцать секунд! — возмущенно вскрикиваю я. — Да это надувательство! Почему я рискую своей честью из-за каких-то двух минут секса! Что ж, можно было и догадаться, что нельзя доверять этому Эрве.

Снова думаю про Жозефину, которая не отказалась бы посмотреть это видео с попкорном. Хотя о чем я, даже самый проворный, самый шустрый зритель — и тот не успел бы купить стаканчик попкорна перед таким сеансом.

Давид смотрит на меня, даже не скрывая, как ему смешно.

— А вам, я вижу, весело, да?

— О да, еще как. Да ладно, будь на вашем месте другая девушка — признайтесь, вы бы хихикали так же, или нет?

— Да, но на записи-то я. Надеюсь, вы это сотрете?

— Хотел бы, да боюсь, что это невозможно. Этими записями я не распоряжаюсь — только раскладываю по папкам, а потом они автоматически отправляются на общую платформу. Но, скорее всего, никто никогда их не посмотрит.

Сразу видно, что он не знает Жослин.

— Я готова на все, все что угодно, лишь бы вы стерли эту запись. Конечно, кроме чего-нибудь, что причинит мне боль или нанесет урон моей чести, вдруг мне придется переспать с вами или еще с кем-нибудь, это даже не обсуждается, — уточняю я, не в силах удержаться. — Но я могла бы, ну не знаю, месяц приходить к вам и поливать цветы или петь вам колыбельную, чтобы вы поскорей заснули. Это легко устроить — я ведь в отпуске, нет никаких планов на Рождество, так что у меня вагон свободного времени. Ну есть ведь хоть что-нибудь, что я могла бы сделать для вас.

— Мне правда очень жаль, но я ничем не могу вам…

Звонок телефона не дает ему закончить фразу. Отвечая, он делает мне знак подождать. Я уже с надеждой воображаю, как он отходит подальше, а я бросаюсь на компьютер и разрубаю его одним ударом лопаты. Но увы, у меня нет лопаты.

Да и он никуда не отходит.

— Да, мама?

Разговор длится всего пару-тройку минут, разбавленный парочкой «ну да, я не забываю, ну конечно, потороплюсь» и еще «ни за что на свете я не испорчу эту неделю, сама знаешь, мне вас всех так не хватает», причем, должна сказать, все это звучало весьма неубедительно.

Едва он кладет трубку, как я не даю ему продолжить разговор и буквально выхватываю право на слово.

— Обязательно же должно быть что-то, что я могу для вас сделать? Всем нужно, чтобы им оказывали какие-нибудь услуги. Разве нет?

— Понимаю, как вы расстроены из-за этой видеозаписи, если б я мог, то…

Вдруг он умолкает и, кажется, размышляет.

— Две минуты назад вы сказали, что у вас нет планов на Рождество, не так ли?

— Да…

Я, кажется, слышу, как в его мозгах завертелись шестеренки. Неужто у него фетиш на Рождество и сейчас он предложит мне переспать с ним, переодевшись в Санта-Клауса?

— Что, если я приглашу вас провести несколько дней со мной и моей семьей в горах?

Жду, что он расколется и рассмеется, «вот как я вас подколол, проще пареной репы», но нет. По-видимому, он совершенно серьезен.

— То есть как — провести несколько дней с вами и вашей семьей?

— Я каждый год уезжаю на Рождество в семейное шале в Санта-Две-Ёлки[7]. Это такая затерянная в горах деревушка. Рождество, должен сказать, — очень важный праздник для моей семьи, и уж особенно для моей матери. Вот я и думаю, не приехать ли туда с кем-нибудь. Может, это хоть как-то облегчит страдания. А раз уж вы говорите, что не строили никаких планов…

На несколько секунд я даже теряю дар речи.

— Вы хотите, чтобы я… я ехала в отпуск с вами, хотя я знаю вас всего пять минут? Да еще и к вашей семье, да еще и на Рождество? В деревню, которую вы, полагаю, только что придумали?

— Санта-Две-Ёлки существует на самом деле. Вам будет достаточно просто ее погуглить. Вы сами сказали, что готовы на все ради этого видео. Не я начал эту игру. Между прочим, я рискую получить серьезные неприятности и даже потерять работу, если только дотронусь до записей с камер.

— И все-таки не совсем обычно предлагать мне что-то подобное. Погодите-ка. Этот телефонный разговор, вот сейчас, — это была ваша мать? О, конечно, теперь я понимаю! Она заявила вам, что не доверит семейный бизнес, если вы не женитесь до тридцать первого декабря! Так вот зачем я вам понадобилась.

Громко расхохотавшись, я продолжаю:

— Или нет. Еще лучше! Вы не смогли в срок собрать все документы на визу. И если начиная с этого дня вы не женитесь за три недели, вас депортируют, как Сандру Буллок в «Предложении»?

Я едва могу договорить — смех меня просто душит.

— Ничего подобного. Просто семья немного навязчивая. Вы же сами сказали: все хотят, чтобы им оказывали услуги. Тогда говорю сразу: это единственное, что вы можете для меня сделать, но я совершенно не собираюсь вас заставлять.

— И впрямь больше никаких мыслей? Вам же наверняка в детстве нравились колыбельные. Что изменилось?

— Я засыпаю через двадцать секунд после того, как моя голова коснется подушки. Вы не успеете даже пропеть «Спи, дитя…», как я уже буду в объятиях Морфея.

— Ладно…

Несколько секунд молчу, обдумывая такое неожиданное предложение.

— А если я поеду, вы сотрете запись?

— Во всяком случае постараюсь. Это я вам обещаю. Но я не смогу ничего предпринять до тех пор, пока она не окажется на общей платформе.

Я снова смотрю на поставленный на паузу кадр с Эрве и уже ощущаю запах попкорна, который Жослин запасает к великому дню.

— И вы забудете об этой неудачной попытке взлома?

— Она по-прежнему будет забавлять меня в хмурые дни. Но эта история останется между нами.

— Где, вы сказали, живет ваша семья?

— В Санта-Две-Ёлки.

Если я расскажу все Эстелле, Жо и Тибо…

В голове уже звучат нотки мотивчика:

Ну и отстой…

Вернувшись домой, я вбила в гугле «Санта-Две-Ёлки» — именно так, просто чтобы проверить. Не то чтобы меня что-то настораживало или я действительно заинтересовалась предложением, однако, черт подери… он говорил правду — такая деревушка есть!

Я с хмурым видом пролистала картинки, которые выдал мне Интернет в ответ на запрос. Елки, много снега, деревянные домики-шале, обильно увешанные гирляндами, фотографии людей в рождественских пуловерах… Если семья Давида и вправду живет в подобном местечке, то я понимаю, почему он не горит желанием туда ехать. Глупо думать, что у всех этот праздник вызывает трепет и восхищение.

Я не то чтобы не люблю Рождество, тут не стоит преувеличивать, но вот всерьез говорить о магии Рождества — это уж без меня.

Нет ничего волшебного в том, что родители покупают своим детям подарки, если только это не мультивиза или не счет в банке. Уж я-то всегда знала, что Санта-Клаус — просто выдумка: мои родители были уверены, что ребенку с детства необходимо говорить только правду. Я вовсе не жалуюсь, это избавило меня от ерунды вроде писем Санта-Клаусу или стаканов молока с печеньем под елкой.

Свои подарки я распаковывала строго после ужина. Спать ложилась ровно в десять вечера и — хоп! — сразу же отрубалась. Меня куда больше волновало приближение моего дня рождения и список подружек, которых я приглашу, чтобы его как следует отпраздновать.

Закрываю ноутбук, и тут кто-то негромко стучит в дверь.

— Ну и как? — с порога спрашивает Жозефина, врываясь как ураган. — Чем все кончилось? Мне очень жаль, но правда, я сделала все, что могла. Но это такой упрямец, твой Давид, к тому же совершенно равнодушен к искусству! А Эрве здесь?

— Нет, удрал, только пятки сверкали. И если хочешь знать, там на записи я зафиксирована в процессе… Короче, я предпочитаю вычеркнуть эти кадры из памяти вообще. Тем более Давид согласился их стереть, как только они появятся на общедоступной платформе.

— Вот как? И ничего не попросил взамен?

— Это было бы слишком. Мне пришлось его уламывать и сказать, что я готова для него сделать что угодно. И в итоге мне теперь придется провести рождественскую неделю с ним и его семьей в шале, затерянном в далеких горах. В деревне, жители которой возвели Рождество практически в культ. Представляешь, какой ад кромешный?

— И это все, чего он потребовал? И больше ничего? Никаких предлогов, чтобы затащить тебя в постель? Слушай, да он просто душка, при других обстоятельствах это могло быть даже приятно.

— Нет, больше ничего. Впрочем, я бы предпочла этого избежать. Ты, я вижу, не понимаешь: неделя в горах с незнакомыми людьми, к тому же повернутыми на теме Рождества.

— Брр, ты права, даже по спине холодок пробежал. Шале, кругом сугробы, горячий шоколад с печеньками — хуже, чем фильм ужасов по роману Стивена Кинга!

— Поговори мне тут еще. Мне предстоит ехать с мужиком, о котором я знаю только то, что его зовут Давид и что у него страсть к наведению порядка, в какую-то глушь, к людям, которые с ног до головы замотаны в новогодние гирлянды!

— Да ладно тебе, в это время года в горах должно быть очень красиво.

— Да кто бы сомневался! Конечно там прекрасно, даже если я предпочитаю солнце на Сейшелах. Проблема не в месте, а в незнакомых людях. Кто знает, зачем Давид ездит туда каждый год, вдруг он привозит к этим кукукнутым на Рождестве девушку только для того, чтобы принести ее в жертву Санта-Клаусу? И больше ее никто никогда не увидит… Боже мой, а вдруг они хотят запечь меня вместо рождественской индейки?!

— Тогда им понадобится очень крепкий вертел и побольше каштанов и поленьев.

С Жозефиной невозможно быть серьезной. Я невольно смеюсь.

— О’кей. Да, я слегка преувеличиваю. Но признайся, что Санта-Две-Ёлки — это немножечко гнетуще…

— Что ты, я тоже в ужасе!

— Ты хоть иногда замечаешь, что у всего на свете есть и темная сторона, а?

— Дай подумать… Нет, никогда! А как он тебе вообще, этот Давид?

— Ничего, скорее даже милый, но это ничего не меняет.

— Нет же, это меняет все. Отпуск в горах с приятным парнем в обмен на хоум-видео с мрачного паркинга? Даже не знаю, кто в этой истории останется в выигрыше…

Напрасно я прокручивала в голове эту ситуацию и так и сяк — не вижу, как мне из нее выбраться, избежав проживания в семейной хижине. Я все еще надеюсь, что этот кусок записи сам собой рассосется и я все-таки смогу продолжить ничего не делать весь отпуск. Но вероятность этого ничтожно мала, примерно такая же, как и то, что Набилла[9] защитит диссертацию по квантовой механике.

Конечно, я могу пустить все на самотек и смириться с тем, что все жильцы получат доступ к видео. Это ведь всего один кусок из десятков, выложенных на платформу, и к тому же через месяц запись сотрется… Да, я могла бы забить. Но у меня не получится. Не способна на это.

Подобные грязные истории могут преследовать вас десятки лет. Достаточно лишь посмотреть те передачи, где гостям припоминают не только поступки, но даже их неудачные прически тридцатилетней давности. Представим, что я в один прекрасный день становлюсь знаменитой. Не то чтоб у меня был хоть единый шанс прославиться, но вообразим, что я почему-то сижу на съемочной площадке в телестудии — и вдруг вижу на экране себя пьяную в дупель вместе с Эрве, который меня хорошенько… И вот меня уже прошибает холодный пот.

Нет уж, спасибо, нельзя оставлять все как есть. Путь к моему спасению лежит через Санта-Две-Ёлки.

Я отправила Давиду эсэмэску с приглашением зайти позавтракать и обсудить наши условия сотрудничества на предстоящие деньки.

Почему Эрве не взял меня прямо в своей машине? Не пойман — не вор, две минуты девятнадцать секунд на заднем сиденье его «пежо» — и все! Никто бы ничего не узнал.

Все утро я простояла у плиты. Шеф-поваром меня не назовешь, но я кое-чему научилась. Мои бабушка с дедушкой владели ресторанчиком, и в детстве мне часто приходилось вертеться на кухне. Оба они наслаждались готовкой, танцуя точно в балете, это мне всегда ужасно нравилось. Думаю, им очень хотелось, чтобы мой папаша, их единственный отпрыск, принял у них эстафету и продолжил семейный бизнес, но этого не случилось. Сейчас ресторанчик вот уже несколько лет как закрылся, и я всегда с щемящим чувством в груди прохожу мимо заменившей его бакалейной лавки.

Сегодня в меню — ризотто с трюфелями, салат из козьего сыра с орешками, а на десерт — мое коронное лакомство. Стоит только на него взглянуть, и прибавка веса на целый килограмм вам обеспечена: брауни с двойной порцией шоколада. Секрет заключается в том, чтобы всыпать в тесто мелко раскрошенное печенье.

Прямо перед приходом Давида я вытираю стол, затем обвожу свою гостиную удовлетворенным взглядом. Все в полном порядке.

На самом деле я просто свалила на кровать весь хлам из гостиной. Я называю это «Полина наводит порядок» — быстро и эффективно.

Так что, когда он звонит в дверь, все готово, и я открываю.

— Здрасьте! — бросает он, пожалуй, слишком воодушевленно для того, чтобы это прозвучало искренне. Если я хочу поприветствовать кого-то, то говорю более спокойным голосом.

— И вам здрасьте…

Чувство неловкости примерно такое же, как в кабинете маммографии, когда грудь сжимают двумя плексигласовыми пластинками. Я впускаю его в гостиную и жестом указываю на один из стоящих там стульев.

— Итак, если я и пригласила вас зайти, то лишь для того, чтобы обсудить условия нашего будущего путешествия.

Не спрашивая разрешения, накладываю ему порцию ризотто, и тут он проявляет некоторые признаки беспокойства.

— Надеюсь, после неудачной попытки взломать дверь вы не собираетесь меня отравить?

— Даже представить себе не могу, с чего вы это взяли, — парирую я. — Я никогда не нарушаю ни закон, ни правила хорошего тона. Тот момент — это просто случайность…

Явно успокоенный, он начинает есть.

— Ого, как вкусно! — восклицает он с набитым ртом. — Вы сами приготовили?

— Да. Сама. А что?

— Да не знаю, просто сказал, что…

— Что если девушка трахается в паркинге, то она не способна поджарить даже яичницу, да?

Я так и брякнула, ничуть не заботясь о том, чтобы семь раз подумать. Язык без костей, мне и бабушка сто раз об этом говорила. Не верите? Тогда подойдите к зеркалу, высуньте его и посмотрите сами. Короче — что сказано, то сказано!

Он смотрит на меня. И начинает громко хохотать.

— Думаю, так мы можем плохо кончить. Без всякого двойного смысла, конечно. Просто я действительно не ожидал, что вы так вкусно готовите ризотто с трюфелями, вот и все. Никакой связи с паркингом.

— Мои бабушка с дедушкой были поварами, и, представляете, мне нравилось за ними наблюдать, когда они работали. Так я и научилась готовить пару блюд.

— Дайте моей маме рецепт, когда мы приедем в шале. Наверняка вы найдете общий язык, она тоже обожает готовить, — сообщает он мне с добродушной улыбкой.

Я с заметной прохладцей перебиваю:

— Вчера вы мне сказали, что хотите в компании навестить вашу семью, чтобы не было тяжко. Не пойму, почему бы вам не взять с собой какую-нибудь симпатичную подружку?

— Да потому что «симпатичной подружки», как вы это называете, у меня просто нет. А если бы и была — привезти ее туда значило бы положить конец нашим отношениям.

— Почему же? Уверена, любая дама вашего сердца была бы счастлива провести Рождество в горах. Разве нет?

— Это спорное утверждение. Через несколько дней она неизбежно начала бы строить планы и надеяться на то, что теперь мы будем жить вместе, поженимся и нарожаем детей. Заарканить прекрасного принца, так сказать.

Я едва не давлюсь еще не проглоченным ризотто.

— Никогда не слышала ничего более сексистского! Боюсь вас огорчить, но далеко не все девушки мечтают о прекрасном принце. Далеко не все девушки, просыпаясь утром, думают только о том, как бы заиметь кольцо на пальце. Многие просто не хотят ничего такого, ценят свою независимость, для них замужество не является целью всей жизни, и это девушки, которые…

— Трахаются в подземных паркингах с помощниками директора по кадрам?

— Вот-вот, да! И этим-то девушкам… Э, нет! Это было подло. Такое произошло только один раз и больше не повторится. И если вы не способны перестать воспринимать меня только так, то…

— Но эти кадры так и крутятся передо мной, — подмигивает он. — Стоит закрыть глаза, и тут же…

— Как-то многовато шуточек для одного мужчины. По мне не видно, но в душе-то я прямо по полу катаюсь от хохота.

— О’кей, больше не буду. Обещаю с этой минуты не произносить даже слова «паркинг»…

— Спасибо. Это уже достаточно неприятно, если из-за него мне придется ехать с вами… Ладно, хватит. Проехали паркинг.

— Проехали паркинг. Так вы сказали, что девушки не мечтают о прекрасном принце? И вы это точно знаете, да? Потому что вот я не уверен.

— Лично я ни о чем таком не мечтала, — говорю я, вставая, чтобы сменить тарелки и положить ему салат. — Никогда в жизни. Конечно, я хочу кого-нибудь найти, но если речь о том, чтобы разделить с ним всю свою жизнь, то ответ — нет. В конце концов, почему именно такой способ любить друг друга принято считать единственным? Почему нужно обязательно жить вместе, чтобы считаться парой? Я вот далеко не всегда приятный в быту человек. Возвращаясь после долгого дня, я снимаю туфли и чулки, не успев дойти до дивана, и вот они валяются на полу. И у меня нет никакого желания выслушивать недовольство или делить с кем-то мое законное спальное место на диване. Я не верю во все эти истории, когда пару не бесит бытовуха и они живут в мире и согласии и бла-бла-бла. Не хочу я этого. Желаю сохранить свою свободу, а если кого-нибудь когда-нибудь и полюблю — хочу иметь возможность выбирать, когда с ним встречаться.

— А если этим воспользуется какой-нибудь Эрве…

— Мы ведь договорились…

— Я не произносил запрещенного слова, — перебивает он с улыбкой.

— Вам наверняка уже говорили, что вы душнила?

— Кажется, пару-тройку раз говорили, но должен признать, что за таким вкусным завтраком еще никогда. Искренне говорю, еда превосходна. Шутки кончились — поговорим всерьез: пусть вас не удивляет, но я понимаю вашу точку зрения, я и сам такой же. У меня тоже нет ни малейшего желания делить с кем-то свое пространство, особенно если придется терпеть перепады настроения каждый месяц…

— Невероятно, но…

— Шучу! Но вы сами виноваты. Заводитесь с пол-оборота — поэтому задирать вас так весело. В любом случае все то, что вы мне сейчас сказали, меня успокаивает. Теперь я знаю — приезд с вами в Санта-Две-Ёлки не повлечет за собой никаких последствий. Вы явно не героиня фильма «Они жили долго и счастливо и нарожали кучу детей».

— Если учесть, что сказки полны сексизма и слабых женщин, в печали ожидающих освобождения доблестными рыцарями, то риска никакого. Так что, если обсуждать неприятные подробности, то я предпочитаю роли скромных любовников с восхищенными взорами и поцелуйчиками в губы за завтраком.

— О нет, только не это. Лучшего способа испортить весь маскарад не придумать. Я не из тех, кто любит демонстрировать свои чувства на публике. Поэтому никаких обнимашек, держаний за ручки, воркований и приторных прозвищ.

— А когда останемся вдвоем? Скажу сразу, я не стану с вами спать.

— У меня, может, пошловатый юмор и нездоровая любовь сарказму, но я не какой-нибудь извращенец. И к вашему сведению: ведь это вы умоляли дать вам возможность оказать мне услугу. Так что давайте помнить, что я вас ни к чему не принуждал.

— Вы правы. Прошу прощения. Итак, без демонстрации чувств на публике и без интимной связи наедине. Тогда не совсем понимаю, в чем ваша выгода от моего присутствия.

— На эти праздничные дни моя мать всегда планирует кучу всевозможных дел, так что, если я привезу ей прямо в лапы послушную жертву, это немного отвлечет ее от меня. Время от времени я, хоть и не фанат, позволяю себе небольшой санный спуск. И наконец — вишенка на торте, — это поможет избежать за столом вечных вопросов о моей личной жизни. А можете мне поверить, с каждым разом они все настойчивее, да еще и с глубоким анализом причин, почему я все еще одинок.

У меня тоже уже есть парочка ответов на эти «почему», но приберегу-ка я их на потом. Так будет лучше.

— Да, мне это знакомо. Я сама — единственный ребенок в семье, и моя мать отмачивает шуточки каждый раз, когда вспоминает, что я до сих пор не сделала ее бабушкой. Почему предназначение девушки непременно в рождении ребенка? Как это меня бесит. Так или иначе, вы обещаете мне в обмен на несколько дней в вашем обществе стереть запись? И что по дороге не будет никаких изменений в условиях?

— Я уже сказал: сделаю все, что смогу, чтобы никто не увидел этих записей. Не понимаю, как условия могут измениться по дороге? Ведь я человек чести.

— О’кей. Тогда, думаю, мне все ясно. Кусочек брауни с двойным шоколадом? — предлагаю ему, чтобы закончить этот завтрак сладкой углеводной бомбой.

— С удовольствием.

Пока я иду на кухню отрезать два куска пирога, все становится на свои места. Речь лишь о нескольких днях, мне предстоит только быть там и согласно кивать на все вопросы. Секса не предусмотрено.

И вот на этом пункте, что весьма странно, я чувствую, что мой разум перестает быть в гармонии с телом. В чем дело, почему именно этот мужской типаж легкого циника производит на меня впечатление?

В конце концов, мне достаточно просто поучаствовать в приготовлениях к Рождеству. Я должна это пережить.

— А что за куча дел, которые ваша мать планирует к Рождеству? — снова садясь за стол, интересуюсь я.

— Ничего необычного, — отвечает он, отправляя в рот кусок брауни и удовлетворенно вздыхая. — Украшение рождественской елки, конкурс на лучшее печенье, настольные игры, лепка снеговика, санные бега, ну и дальше в том же роде.

Кажется, что-то в этом меня встревожило.

Санные бега.

Это как — по плоской равнине? И кто-то меня повезет?

Или я покачусь сама, под углом в шестьдесят градусов — вниз по склону, с ветерком?

— Так ты решаешься туда поехать in fine?[10] — спрашивает Жозефина, делая очередной глоток «Апероль-шприца».

Я пригласила друзей к себе на вечеринку — хоть один приятный день моего отпуска перед завтрашним отъездом.

— Сама ты in fine! Должна тебе напомнить: если б ты не корчила из себя великую артистку, ничего этого бы не случилось! Освежи-ка в памяти — сколько времени у меня было, чтобы отпереть этот чертов замок? Еще меньше, чем потребовалось Эрве для… Ладно, короче, мы уже договорились больше не обсуждать эту тему.

— Да, больше не будем. Но все-таки даже блистательная актриса не сможет вытянуть такой дрянной сценарий.

— Да мой сценарий был прекрасен! — возмущаюсь я. — Травма в любом случае должна была сработать! Откуда мне-то было знать, что он умеет оказывать первую помощь.

— Он рассказал хоть немного, как там будет, в горах? — спрашивает Эстелла, щедро намазывая на крекер слой зеленой тапенады.

— Только в общих чертах. Видимо, его мать разворачивает там бурную кухонную и развлекательную деятельность. И мне предстоит в ней поучаствовать. Рождественские забавы, — резюмирую я, запихивая в рот явно больше песочного печенья с пармезаном, чем он способен вместить. — Говорил что-то еще про сани, но тут уж увольте, пусть на меня не рассчитывает. Не сяду я своим задом на пластмассовую штуковину, которая потом понесется по снежным трассам, ни о чем таком и речи не может быть.

— А ты вообще какую роль будешь отыгрывать? — спрашивает уже Тибо. — Горячая властная подружка или все-таки тепловато-мутноватая?

— Да просто холодная, знаешь ли. Он сказал, что никаких проявлений чувств на публике, а наедине тем более.

— Но почему? — восклицает Жозефина. — Говорю тебе, ты должна будешь переспать с этим типом.

— Ух ты, и с чего бы это?

— С того, что, во-первых, никто не отказывается от возможности потрахаться. А во-вторых, по тому, как он ощупывал мою лодыжку, я поняла, что в постели он не промах.

— Если не считать, что мой поезд уже ушел, — это я про Эрве. Ничего подобного у меня в планах нет. Хватит с меня секса.

— А вдруг это мужчина твоей жизни? — подхватывает Эстелла. — Как в фильмах бывает. Сначала вы притворяетесь, но потом в игру вдруг вступает магия чувств.

— Я ей всыплю, пожалуй, этой магии чувств. У него нет никакого желания искать пару для серьезных отношений. Вот почему он, собственно, и предложил с ним поехать. Кстати, меня такой расклад тоже очень даже устраивает. Он, конечно, секси и все такое, но признаюсь честно: козел, способный говорить «к вашему сведению», — это не лечится.

— Вот это точно! — ухмыляется Тибо. — А еще хуже, если у него воняют носки или он питается исключительно телячьей печенью.

— Да ладно, я преувеличиваю. Но он и вправду… отвратителен!

— И отвратителен, и сексуально обольстителен, — упорствует Жозефина. — Больше скажу — пахнет он приятно. И… у него длинные ноги! Сами знаете, как говорится: длинноногий, не психуй, у тебя ведь длинный…

— О нет, только не это! — перебиваю я, давясь смехом. — Позволь тебе напомнить, что завтра мне предстоит полдня провести в машине рядом с ним. Так что, если мой взгляд упадет на его ноги, я предпочла бы не представлять, какой между ними член. А кроме того, вообще-то на размер наплевать. Главное — чтобы парень знал, как им пользоваться.

— Нет, не плевать! — возражает Жозефина. — Размер имеет значение! Даже если он не знает, как им пользоваться, что, кстати, в основном и бывает, но зато у него хотя бы длинный, то еще не все потеряно. Ты со мной согласен, Тибо?

— А почему ты меня спрашиваешь?

— Потому что из нас четверых ты единственный обладаешь экземпляром, что и делает тебя экспертом в этих материях.

— Ты ни разу не жаловалась, если память мне не изменяет, — усмехается он. — Отсюда и вопрос: это у меня длинный или я просто знаю, как им пользоваться?

— И то и другое? — подхватываю я. — А спор все жарче, а? Ты не находишь, Эстелла?

— Точно-точно!

Мы все оборачиваемся к Жозефине: это бывает нечасто, но теперь она вдруг привлекает всеобщее внимание.

— Не стану я отвечать на это. Сами прекрасно знаете — у нас с Тибо пакт о неразглашении…

— Ах вот как… Ну это только потому, что ты ни в какую не хочешь признать меня суперлюбовником. Согласись же.

Жозефина не желает ничего признавать и только потягивает тихонечко свой коктейль, чтобы нам стало еще яснее: больше из нее ни слова не выдавишь.

Очень жаль.

— Все вы не правы, оба, — вздыхаю я. — Но ты-то, Тибо, можно узнать твое мнение по поводу размера? Какая разница, какой размер, если мужик не может доставить женщине удовольствие? Вот ты, как парень, скажи нам: ты согласен, что суть не в размере?

— Одно могу сказать точно: вы, девчонки, даже представить не можете, какому прессингу подвергаете нас, парней. А ведь все это ради вас! Как будто дело только в нашем умении, вы хотите переложить всю ответственность на хрупкие плечи наших членов! А вам не кажется, что в этом процессе участвуют двое, и вам тоже не мешало бы подучиться, как с ним обращаться!

— Но если попадается тот, кто в постели совсем беспомощен, тогда пусть уж лучше у него будет длинный. ЧТО И ТРЕБОВАЛОСЬ ДОКАЗАТЬ! Сколько еще повторять, — снова восклицает Жозефина.

— Вау, остерегайся слишком громко рассуждать об этом — рискуешь сделать так, что ни у кого больше не встанет, — возражает ей Тибо. — И к сожалению для вас, дорогие дамы, длинный, но вялый — это тоже неэффективно.

Я покатываюсь со смеху.

— И слишком проворный тоже не годится! Ладно-ладно-ладно, все это очень интересно, но я так до сих пор и не решила, что паковать в чемодан! Напоминаю, что завтра мне уезжать. Итак, что мне, по-вашему, взять с собой?

— Я хоть и выше всех этих разговоров о шмотках, но на всякий случай выскажусь: шерстяные пуловеры и теплые кофты? — подсказывает Тибо.

— И не забудь надеть компрессионные чулки, если уж на то пошло, — прерывает его Жозефина. — Нет, ей следует выбрать одежду, которая выгодно подчеркнет ее достоинства. Вот, например, помнишь, то платье, которое ты купила.

— Бирюзовое на тонких бретельках?

— Да!

— Жозефина, я отправляюсь в горы, Тибо прав. Там будет минус офигеть-как-много-тысяч градусов, я не могу расхаживать в летнем платье на бретельках. Ты уж как скажешь, так хоть стой, хоть падай. Не пройдет и нескольких минут, как я заледенею. И к твоему сведению, еду я вовсе не за тем, чтобы его соблазнить.

— Вот видишь, ты уже и сама говоришь «к твоему сведению», — немедленно вскрикивает Эстелла. — Вы созданы друг для друга, вы оба! Держу пари, что утром двадцать пятого декабря он будет от тебя без ума.

— И этого добиться будет легче в обтягивающих платьях, а не в толстых шерстяных пуловерах! О чем я и толкую уже битый час.

— Все с вами понятно, — говорю я, допивая свой стаканчик. — Ничего там не будет, уверяю вас. Ничего в квадрате.

— Ни даже маленького невинного поцелуйчика под звездным небом после двух чашечек горячего шоколада со взбитыми сливками?

— Ни даже поцелуйчика. А ты пересмотрела фильмов о Рождестве! А еще слишком зависима от «Игры престолов», тебе срочно нужно лечиться!

— Напрягись же хоть немножко и подумай о своих несчастных друзьях, которым предстоит провести Рождество в семейном кругу! — восклицает Жозефина. — Мне придется сидеть за столом зажатой между дядюшкой Анри, рыгающим после каждого блюда — это он так проталкивает его дальше, в желудок, — и тетушкой Гислен — а она любит как раз под разделку жареного каплуна расписывать в красках, как ей удаляли желчный пузырь. Не лишай меня надежд на ремейк «Грязных танцев» в том краю, где живет Санта-Клаус!

— Да, Жозефина права. Обещай нам, что не будешь противиться судьбе.

— Если это доставит вам удовольствие, — и я со вздохом поднимаюсь, чтобы снова сделать всем по коктейлю.

Им-то всегда можно пообещать.

Пообещать им все что угодно — ну, с меня станется.

Даже если сама я знаю, что ничего не случится.

Ничего-ничего.

Ничего в квадрате.

Вечеринка затянулась допоздна, и чемодан я окончательно застегнула только утром. Несмотря на это, когда Давид позвонил в дверь, я была уже полностью собрана.

— Итак, вы готовы провести пять самых фантастических дней в вашей жизни? — спрашивает он, как только я открываю дверь.

— Будь я поразвязней, ответила бы, что возбуждена как моль у двери мехового салона.

Он смотрит на меня и вдруг от души улыбается.

— Сами придумали?

— Нет. Слышала, какой-то парень так пошутил однажды по радио, и с тех пор мне хотелось ввинтить это в разговор.

— Шутка что надо. Я ее запишу. Где ваш багаж?

— Вот он. Чемодан.

Он оборачивается и, кажется, очень удивлен:

— И только? Нет! Не может быть.

— Да, только он, а что вас так удивляет?

— Не знаю, говорят, женщины вообще не приспособлены для путешествий налегке. Вот моя сестра, например…

— И опять эти ваши сексистские клише! Сколько еще вам повторять? Не все девушки чахнут по прекрасному принцу и не все путешествуют с четырьмя чемоданами и двадцатью четырьмя парами обуви. И чего же, интересно, вы еще ожидаете? Падений в обморок? Боязни пауков? Топографического кретинизма? Хотите увидеть все сразу?

— О, это бы с удовольствием, но впереди у нас немало километров пути. А поскольку штурман из вас так себе, то мне бы не хотелось потратить пару лишних часов на дорогу.

— У меня на телефоне скачан навигатор Waze. А сейчас, вот в этот самый момент, меня преследует желание выцарапать вам глаза ложечкой для карвинга, знаете, которой из дыни шарики выковыривают.

Его это явно не испугало, потому что он от души расхохотался.

— Подкалывать вас — сущее удовольствие, — сказал он, потянувшись к моему чемодану.

— Я и сама справлюсь. Вы мне не нужны.

— Прекрасно, прекрасно. Если даже простая любезность для вас сексизм, тогда я не настаиваю.

Хватаюсь за свой чемодан и понимаю, что весит он, мягко говоря, целую тонну. Но лучше уж съесть живых слизней, чем попросить о помощи.

Предчувствую, что впереди пять самых долгих дней в моей жизни. Еще хуже, чем каникулы у кузины моей матушки, в которые я в основном сидела на диване надутая из-за того, что мне не давали куклу, краем глаза следя за тем, как они целыми днями играют в скрабл. Время тянулось бесконечно.

Наконец в паркинге, спустившись с чемоданом в руке четыре этажа без лифта и наверняка уже заполучив воспаление сухожилия в тройном размере, я вижу перед собой камеру видеонаблюдения. Зная, с кем приходится иметь дело, я опережаю его и говорю:

— Если вы еще когда-нибудь позволите себе хоть один пошлый намек, предупреждаю вас, я поднимаюсь обратно вместе с чемоданом, и плевать на мою честь.

— Ничего я говорить не стану. Вот только мне жалко ваше плечо. Я припарковался вон там, — и он указывает на черный сверкающий кабриолет.

— Это что, ваша машина?

— Ну да, а что?

— Я думала, что…

— Что охранник дома, тип вроде меня, не может позволить себе такой прекрасный автомобиль? — перебивает он. — А вы ожидали увидеть старую и вконец раздолбанную двести пятую модель? Вижу, в вас тоже предостаточно стереотипов, — он разводит руками, подмигивая мне.

— Нет, нисколько, но признайтесь, что… Хотя нет, ничего.

— Это подарок моего отца. Он подарил мне ее на… Давненько это было, чего теперь вспоминать. Так вы садитесь? — спрашивает он, с широкой улыбкой распахивая передо мной дверцу.

Как это возможно, что один и тот же тип одновременно и так отвратителен, и так обольстителен?

Давид звонит в дверь, и то, с какой готовностью она распахивается, подтверждает, что с самого нашего прибытия за нами самым внимательным образом велась слежка из окна. Спасибо снегу, которого вокруг в изобилии, — им я успела отчистить свои ботинки, так что удастся избежать объяснений.

— Давид, мой дорогой! Я так счастлива, что ты приехал. Но что же вы, проходите, проходите, на дворе лютый мороз, такой под силу выдержать только эльфам.

Мы только-только переступили порог, как вдруг громадный белый пес с длинной и пушистой шерстью с лаем бросается к нам, неистово виляя хвостом. Давид приседает, чтобы приласкать его, а тот облизывает ему щеку длиннющим розовым языком, едва не опрокидывая назад.

— Бумазей! Оставь Давида в покое, он, знаешь ли, и так промок с улицы.

Передо мной — женщина среднего роста, белокурые волосы заплетены в длинную густую косу, на ней пуловер цвета морской волны со снеговиком, вместо носа у него самая настоящая морковка.

Мне приходится закусить губу, чтобы не расхохотаться и не сорвать выпирающую морковку, чтобы сказать ей «здрасьте».

— Добрый вечер, мама. А ты явно в форме, — отвечает ей Давид, сжимая в объятиях и целуя в щечку.

Интересно, как это ему удалось с морковкой-то…

— Сам знаешь, в это время года я всегда молодею на двадцать лет! Я бы из всех месяцев в году оставила только декабрь![11]

Мать Давида оборачивается ко мне с приветливой улыбкой.

— Добрый вечер, Полина, добро пожаловать в Санта-Две-Ёлки.

Когда я протягиваю ей руку, она подходит и крепко обнимает меня.

Ой-ой-ой, кажется, морковка уперлась мне в живот… Только бы не расхохотаться…

— Главное — никаких формальностей, никаких «мадам», называйте меня просто Элен. Нечасто мой сынок решается представить нам свою подружку…

— Спасибо за прием, Элен, — бормочу я, еще не успев прийти в себя — таким нежным было это приветствие.

Когда она отходит, дав нам время разобраться с чемоданами, я осматриваю внутреннее убранство шале. Здесь так красиво, что у меня на миг перехватывает дыхание.

Первый этаж занимает по меньшей мере двести квадратных метров. Широченные балки тянутся под самым потолком, на котором висит громадная люстра со множеством ветвей и стеклянных шаров-ламп, под ногами лакированный паркет, на нем повсюду большие светло-серые ковры с густым ворсом.

Слева гостиная с диваном, на котором лежат пестрые подушки и аккуратно сложенные пледы, — он может вместить по меньшей мере человек пятнадцать. Рядом белый низкий лакированный столик со множеством подносов, а на них стаканы, кружки и даже несколько графинчиков разных форм и размеров; круглый подвесной камин из черного алюминия, в котором потрескивает огонь — от него по всей комнате разливается очень приятное тепло, а еще рядом полная книг библиотека и кресла с подставками для ног.

Если пройти вглубь, поднявшись на две ступеньки, — там будет столовая. Длинный стол из массивной древесины, окруженный стульями со светлой обивкой сидений. Различаю на стенах десятки умело развешанных фотографий.

Справа кухня. В ней, светлой и тоже обитой древесиной, пожалуй, уместилась бы вся моя квартирка. Кухонный гарнитур, десятки шкафов, духовой шкаф, от которого у моей бабушки потекли бы слюнки, этажерки, на которых красуются бокалы и зеленые комнатные растения.

Прямо передо мной, за лестницей — ведущей, надо полагать, к спальням, — бескрайний проем окна, почти во всю стену, открывающий вид на горы — только бы завтра мне не грохнуться в обморок от такого зрелища при дневном свете.

— Да у вас просто бесподобно! — восклицаю я, покоренная.

— Большое спасибо. С годами мне все больше верится, что нам удалось наполнить это место теплом и уютом, — отвечает Элен, явно довольная тем, как у меня заблестели глаза.

Неудивительно, что Давид не пожелал привозить сюда свою подружку: побывав в таком шале, большинство девушек тут же начали бы строить несбыточные планы, в которых непременно фигурировали бы подвенечное белое платье и обручальное колечко.

— Вы наверняка устали после долгой дороги, — продолжает Элен, — не хотите ли немножечко отдохнуть в вашей комнате? Открытие сезона намечено только на половину восьмого. У вас почти два часа, чтобы распаковать чемоданы и… кое для чего еще, кто знает, чего вам захочется, — заканчивает она и подмигивает мне.

Что-то я не поняла. На что это она намекает?

— Мама… — смущенно произносит Давид.

Так и есть. Она намекает именно на то, о чем я подумала.

Я опять вспоминаю своих родителей: они никогда не позволяли мне провести ночь в одной постели с парнем у них в доме. Видимо, Санта-Две-Ёлки находится в параллельном мире, очень свободном от предрассудков.

Давид берет свой чемодан и идет к лестнице.

— Ты идешь, Полина? Я покажу тебе расположение комнат на этаже.

Усвоил, видно, урок нынешнего утра, раз больше даже не предлагает донести мой багаж — боится, что отошью. А если сейчас ему сказать, что я не против, — сочтет расчетливой занудой, пользующейся моментом? «Ну уж нет…» — ворчу я про себя, хватая свой чемодан и ковыляя следом за ним.

Второй этаж — это мезонин — так же впечатляет, как и первый. Площадка, такая широкая, что на ней без труда уместилась бы постель размера кинг-сайз, а вокруг несколько дверей — догадываюсь, что это входы в спальни. Я успеваю насчитать семь, когда Давид останавливается у одной из них и открывает ее.

— Входи, — приглашает он.

Комната столь же прекрасна, как можно было ожидать, уже осмотрев шале. Очень просторная, вид, конечно, на горы, обшивка стен, само собой, деревянная, громадная кровать с балдахином, тяжелые бежевые шторы, пушистый ковер, ароматические свечи и стоящие там и тут сухие цветы…

— Годится, приятель! — восклицаю я, отчего Давид тут же смеется. — Прости, но — вау! У тебя дьявольски прекрасно.

— Это местечко принадлежит моей матери, это семейное достояние. Но все равно спасибо. Шале действительно симпатичное.

— Симпатичное? Тебе стоит получше разобраться в значении этого слова, вот что. Вот у моих родителей домик симпатичный, потому что вокруг него прелестный садик; и у родителей Жозефины домик очень симпатичный, там у них красивая веранда. А такое шале назвать «симпатичным» никак нельзя — решительно, оно просто грандиозное! Для такого уровня слово «симпатично» все равно что оскорбление. Я тут едва осмеливаюсь дышать, до того оно прекрасное и роскошное.

Уж не знаю почему, но после этих слов Давид тут же смутился. Однако в его взгляде я читаю — он тоже, как и его мать, очень рад тому, что мне так понравилось его семейное гнездо.

— Если захочешь принять душ — ванная комната за твоей спиной, — добавляет он, показывая на раздвижную дверь почти рядом с постелью.

— В этой спальне есть своя ванная? — Я в восхищении, как ребенок у входа в Диснейленд.

— Тут в каждой спальне есть своя ванная комната. Просто так практичней.

— Практично… Симпатично… Кажется, тебе и правда нужно поработать над своим словарным запасом.

Расхаживая по комнате, я внимательнее рассматриваю все подробности ее декора. Вряд ли мне еще раз удастся побывать в таком месте, поэтому я стараюсь запомнить интерьер в мельчайших деталях.

Потом сажусь на кровать — а матрас такой мягкий, что у меня поневоле вырывается одобрительное и долгое «ох-х-х».

В это время Давид распаковывает свой чемодан и раскладывает вещи в шкаф. Наблюдаю за ним краем глаза — у него сжаты челюсти. Что такого могло уже произойти, что он вдруг так напрягся? Хотя постойте-ка….

— А что за открытие сезона, о котором только что упомянула твоя мать?

— Ах, это… Просто небольшая традиция, символ начала семейного торжества.

— Ого! А это, кажется, серьезно.

— Для нее — да. Рождество для матери бесконечно важно. Ее родители умерли, когда ей было всего четырнадцать, и, вырастив мою сестру, моего брата и меня, сама она всю душу и энергию вложила в этот семейный праздник.

— Разок я уже попалась. На второй не рассчитывай!

— Чего?

— Родители твоей мамы. Не помнишь, что ты недавно наплел про своего отца?

— На сей раз это правда. Родители матери действительно умерли. И сейчас я все больше понимаю, что та шутка была неудачной.

— Да уж, совершенно ни к чему это было. Но все-таки насчет открытия сезона. Что это будет?

— Этого не расскажешь — увидишь сама, — отвечает Давид и подмигивает. — Между прочим, мать предусмотрела для этого события особую форму одежды и для тебя.

— То есть как — «особую форму»?

— Позволю тебе посмотреть самой, — он мотнул головой в сторону подарочной упаковки, на которую я еще и внимания не обратила, — она лежит на двух прикроватных столиках.

— Она что, знает мой размер?

— Э-э… Для приколов такого рода знать размер совершенно не обязательно, — отвечает он, весело улыбаясь.

Странно, но челюсти у него уже не так сжаты. И это не просто для того, чтоб меня успокоить. Вскакиваю с кровати и хватаю подарочный пакет, да так стремительно, что он едва не хлопает прямо мне по лицу. Бумага тематическая: снеговички и увешанные гирляндами елки. Нажимаю пальцем где-то в верхней части, там что-то мягкое и дряблое, но не такое, как у игрушек для собачек, на которые нажмешь, а оттуда — «пуфф! пуфф!» — и они снова круглые.

Открываю пакет, из которого перво-наперво высовывается та самая морковка. Я сразу ее узнаю. Рядом с ней снеговичок. А рядом со снеговичком — пуловер цвета морской волны.

Оборачиваюсь, держа в руках этот пуловер. Давид буквально давится хохотом, тряся морковкой на своем пуловере — он, должно быть, успел напялить его с молниеносной быстротой, пока я распаковывала свой сюрприз.

— Теперь ты знаешь официальный дресс-код для открытия рождественского сезона в семье Бастэн. Надеюсь, ты счастлива? — И он разражается громким хохотом, уже совершенно не в силах его сдерживать.

Через два часа, выпив весь горячий шоколад и исполнив нечто вроде местного концерта рождественской музыки, мы впервые сели за стол для церемонии открытия празднеств. После инцидента с Бумазеем, который уже не проявлял ни малейшего интереса к семейному торжеству, нам было даровано право снять наши пуловеры.

На календаре только двадцать первое декабря, но в тарелках уже самое настоящее Рождество. Сегодня вечером мать Давида приготовила фрикасе из каплуна и цесарки с картофельным пюре и жареными каштанами.

Если так пойдет и дальше, боюсь, к моему отъезду меня придется отсюда вывозить — сама передвигаться я уже не смогу.

Этим я хочу сказать, что у Элен кулинарный талант — я прямо-таки наслаждаюсь едой. Впрочем, все равно сижу, уставившись в тарелку, и страшусь грозного вопроса — и вот он наконец звучит:

— Итак, Полина, расскажите немного о себе. Я хочу знать всё.

Вот он, этот самый вопрос.

Я не то чтобы не люблю говорить о себе. Но не тогда, когда меня спрашивают таким тоном. Да еще в обществе людей совершенно незнакомых, чьи головы тут же поворачиваются к тебе, едва произнесут последний слог.

В таких вот случаях я всегда боюсь ляпнуть неимоверную глупость, сбиться или выдать что-нибудь не то.

— Мама, ты ведь пообещала, не забывай, — вмешивается Давид.

— Чего пообещала? Я не ставлю ее в неловкое положение, а только прошу рассказать немного о том, кто она есть. Все-таки имею право знать, кто вместе с нами проведет Рождество и как этой девушке удалось завоевать твое сердце.

Все в порядке, я уже ничуть не стесняюсь. Спасибо, Давид.

— Что вы хотите знать, Элен?

— Да как вам сказать. Например, для начала, где вы работаете?

— Я работаю в издательстве.

— Вы знакомы с Гийомом Мюссо? — Это спрашивает Валери. — Я его фанатка. Прочитала все его романы, — она лучится воодушевлением.

— Нет, я не знакома с Гийомом, у него другой издатель. Честно говоря, я издаю не романы, а только путеводители и книги по саморазвитию.

— А, это штуки типа «Твоя третья жизнь начнется сразу после второй»? — ухмыляется Донован. — Мэдди, это должно тебе понравиться, ты ведь от таких нелепиц без ума.

— Во-первых, это никакие не нелепицы, а во-вторых, это называлось «Твоя вторая жизнь начнется в тот день, когда ты поймешь, что жизнь у тебя одна». А мозги отшибло как раз тебе.

Я не в силах сдержать улыбку, увидев, как Донован, сперва изобразив гримаску обиженного малыша в ответ на колкую реплику сестры, потом от души улыбается и хохочет. Я уже успела сказать, что еще не встречала парня красивее? Ах да. Помню. А вот Давиду явно не до смеха. Ни малейшего намека на хоть какое-нибудь хи-хи, даже пополам с отрыжкой…

— Да, я издаю именно книги такого рода, а еще тексты, помогающие навести порядок в делах, или даже особые системы, которые помогают организовать себя. В последнее время я работаю над книгой под названием «Необязательно быть суперменом, чтобы реализовывать свои мечты».

— Должно быть, это очень интересно, — кивает мне Элен. — А как вы познакомились с моим сыном? — тут же спрашивает она, показывая, что на самом деле ее интерес вовсе не исчерпывается моими книгами.

Этого следовало ожидать. На память тут же приходят сцена нашей первой встречи у закуточка и просмотр видеозаписи моих утех с Эрве, но я не уверена, что она готова услышать именно такую версию знакомства. И я выбираю роль простушки — это хотя и совсем не так оригинально, но по крайней мере более тактично.

— Я живу в доме, где ваш сын работает охранником. Иногда нам приходилось общаться…

— И в конце концов любовь постучалась в ваши сердца! Как это романтично, — радуется Элен.

— Да, представьте… Именно так.

Что, в конце концов, значат одна-две нерассказанные детали, если я с Давидом и вправду переживаю безумно романтическую историю. Ну, разве что за вычетом четырех или пяти подробностей!

— А как же ваши родители? — продолжает Элен. — Их не огорчило, что вас не будет с ними на Рождество?

— А знаете, в моей семье не празднуют Рож…

Еще не закончив фразу, я уже чувствую, что сморозила что-то не то. Температура внезапно падает почти до нуля, мне кажется, что изо ртов гостей вылетают облачка пара. Происходи это в фильме, тут была бы замедленная съемка и звучал трагический музыкальный аккорд.

— Я хотела сказать, — тут же поправляюсь я, — что в этом году мои родители отправились в круиз. Они счастливы и спокойны, зная, что я проведу Рождество в семейной обстановке.

Температура снова ползет вверх, замедленной съемке конец, как же мало для этого потребовалось, — думаю я, пока Элен понимающе кивает.

— В таком случае можете рассчитывать на нас — вы забудете о родителях и проведете с нами незабываемое Рождество.

Да уж, в этом я ни секунды не сомневаюсь. Совершенно не обязательно ему быть незабываемым. Будь оно поспокойнее, даже если от него в памяти ничего не останется, и то мне было бы лучше.

Думала, что спать буду плохо — ведь я привыкла ворочаться с боку на бок, — но вышло наоборот: я дрыхла как убитая.

Да и подумаешь — не так уж трудно спать в одной постели с парнем, сложенным как те типы, что позируют для календарей.

Открываю глаза и с ужасом вижу, что лежу лицом к Давиду, а правая нога полузакинута на него. И ко всему прочему на этой моей ноге лежит его рука.

Напрашивается вывод: не умею владеть собой даже во сне.

Тут просыпается и Давид, и сразу же его взгляд останавливается на моей ноге и его руке. Лицо озаряется лукавой улыбкой.

— Это программой не предусмотрено, — говорит он, — и все-таки…

— Первый раз и в постели — никогда, — сразу возражаю я, стараясь скрыть волнение от того, что его рука лежит на моем бедре. — Ты меня знаешь. Я предпочитаю менее банальные места.

— Какой же я дурак! Зачем мягкая пушистость матраса, когда так близко шершавость бетона! К счастью, в этой комнате есть и стены, — и он подмигивает.

Потом убирает руку с моей ноги, встает и подходит к окну — нажать автоматическое раскрытие ставен. Когда комната понемногу наполняется светом, он потягивается.

Не подумайте, что я его внимательно рассматриваю, нет — только окидываю беглым взглядом, как наблюдали бы за кошечкой, вытягивающей лапки, — как равнодушная девица, не более.

Плечи у него широкие, и спина мускулистая. Некоторым нравятся мужские попы, а вот я предпочитаю спины. Мужчина с хорошо сложенной спиной — это многообещающе.

Не желая начинать день, нарвавшись еще на какой-нибудь непрошеный совет, я тоже встаю и иду в ванную комнату — принять хороший душ.

Холодный душ.

В половине десятого мы спускаемся вниз, где все уже собрались. Не могу противиться желанию на несколько минут задержаться у широких стеклянных панелей — полюбоваться фантастическим видом. Солнце сверкает на заснеженных вершинах гор, а небо такое голубое, каким бывает в погожий летний денек.

С кухни долетают такие божественные ароматы, что я наконец отрываюсь от созерцания природных красот. Как и вчера, стол накрывают Элен и ее подруга Валери, попутно болтающие о всяких пустяках.

Я сажусь рядом с Давидом за огромный деревянный стол в центре комнаты. На нем уже всего полным-полно: булочки, круассаны, тосты с шоколадом, блины, но стоит и блюдо с салатом, творог, гранола, нарезанные сыры и колбасы.

— Сосиски с яичницей-болтуньей будут через пару минут, — объявляет Элен. — Представляю, как вы проголодались, — говорит она, обернувшись в мою сторону и, кажется, подмигивая. — Активные упражнения вызывают аппетит!

И опять подмигивает.

Ну да, на всякий случай — вдруг я прозевала первое подмигивание.

Давид, намазывая внушительный кусок конфитюра из ревеня на не менее толстую булку, делает вид, что ничего не понимает.

А вот Маделина покатывается со смеху.

— Мама, оставь ты их обоих в покое. Видишь, Полина покраснела как помидор!

От этого, разумеется, мои щеки становятся просто пурпурными.

— Что я такого сказала! — возмущается Элен, ставя перед каждым из нас по тарелке: на яичнице-болтунье лежат по три весьма аппетитные маленькие сосиски.

В ответ в животе очень громко урчит.

И конечно, это именно мой желудок подает голос.

— Неужто это разворчался Гринч? — спрашивает Донован, который только что вошел.

— Нет, это желудок Полины, — откликается Маделина, засовывая в рот какой-то чудовищно огромный блин. — Она так сильно проголодалась после ночи, проведенной с нашим братом, — говоря это, она продолжает пожирать все, что перед ней стоит.

— Не замечал, что ты такой половой гигант, братишка, — подкалывает Давида Донован.

— А тебе-то какое дело? — откликается тот без тени улыбки.

Видимо, о моем присутствии все забыли. Ладно, возьму-ка я лучше немного творога? Да, именно творога, он свежий и вкусный. Есть и, главное, ни с кем не встречаться взглядами.

— Вам обязательно начинать пикироваться уже за завтраком, а? Не так часто мы все собираемся вместе! А раз Давид к тому же приехал не один — мог бы и порадоваться за братика. Иди же, садись есть.

Слава богу, Доновану нечего возразить, и он тоже садится за стол.

— Мама, как вкусно, — продолжает Маделина как ни в чем не бывало. — Вот я рожу, и у меня больше не будет нормальных ночей, а когда превращусь в жалкое подобие человека, обещай приезжать и жарить мне омлеты!

— Надеюсь, ваша жизнь застрахована? Потому что предупреждаю: если вашей дочери не дать вволю поспать, она превращается в злобную фурию.

— Погоди-погоди, еще же будет клиника и роды! И не исключено, что я попытаюсь тебя убить, если мне станет слишком больно. Потому что, сам понимаешь, этот ребенок появится только по твоей вине.

Я улыбаюсь, совершенно счастливая оттого, что тема моих сексуальных подвигов с Давидом больше никого не интересует.

Уже почти час продолжается завтрак, подогреваемый сплетнями, рассказанными Элен, и шутливыми подколами Маделины и Людовика. Давид с Донованом почти все время едят молча.

— Ну, доели еще не все, но уже пора готовиться к бегам, — объявляет Элен и встает. — Нам нужно подтвердить титул чемпионов.

Все конкуренты уже пересекли финишную черту, когда наконец-то появляюсь и я, таща за собой санки.

— А мы уж начали беспокоиться, — с теплотой в голосе говорит Элен.

— О, не стоило. Я всего лишь любовалась пейзажами. Виды такие шикарные, что глупо во время спуска на полной скорости не улучить минутку и не восхититься.

— Так ты грохнулась? — тревожится Давид.

— Вовсе нет! Я застыла в снежной стене, а это совершенно другое дело, — полусерьезно-полушутя отвечаю я.

Нет смысла отрицать очевидную нелепость моего положения. К тому же я всегда первая готова посмеяться над собою.

Маделина от души хохочет, а следом за ней и все остальные.

— А я-то боялась, что ты привезешь с собой какую-нибудь унылую брюзгу, так что задолжала тебе извинение. — Маделина смотрит на Давида, искренне улыбаясь. — Я очень рада, что ты встретил Полину. Она мне очень нравится.

— Спасибо, сестренка. Она и мне самому тоже очень нравится.

А, это он обо мне, серьезно? И почему мне вдруг кажется, что внутри у меня запорхали бабочки?

— А ведь она могла ушибиться, — вмешивается Донован, — а ты не дал мне научить ее даже основным маневрам…

Прежде чем Давид успевает открыть рот, Маделина уже одергивает их:

— Нечего начинать все заново. Вы оба просто невыносимы. Полина, пойдем-ка, приглашаю тебя отпраздновать твой почти премьерный спуск на санках за чашкой горячего шоколада.

Тут же хватает меня за руку и, уводя от всех, тащит к чайному домику, как я догадываюсь по вывеске внизу.

— Но как же все остальные?

— За них не беспокойся. Они уже взрослые, сами найдут чем заняться. А вот ты сейчас расскажешь мне, как здесь оказалась и с чего строишь из себя подружку моего брата.

Прожевав свои вафли и сопроводив их внутрь себя еще одной чашечкой горячего шоколада, Маделина предлагает мне пешком прогуляться по Санта-Две-Ёлки, чтобы помочь пищеварению. Солнце по-прежнему сияет вовсю, и мягкий послеполуденный свет, несмотря на холодное время года, и впрямь располагает к прогулкам.

Пройдя несколько минут, следуя указателям в виде стоящих по обе стороны дороги гномов и тросточек, воткнутых прямо в землю, мы выходим на деревенскую площадь, в центре которой царственно возвышается исполинская рождественская ель — громадней ее мне видеть еще не приходилось. Она увешана сверкающими гирляндами и украшениями: красные атласные банты, искрящиеся колокольчики, сосновые шишки, конфетки в красно-белую полоску… У подножия ели стоят сани, ломящиеся от подарков. Поразительное зрелище даже для меня, отнюдь не фанатки Рождества.

— Вау! Вот уж рождественская елка так елка! — кричу я.

— Правда красиво? Мы каждый год целых две недели ее наряжаем. Участвует вся деревня. Каждую зиму ученики начальных классов придумывают новые украшения. А некоторым игрушкам уже несколько десятков лет, их хранят как реликвии. Видишь, слева от тебя висит колокол? Да-да, вон тот, где роспись — красные цветы на позолоте. Так вот, его делала в том числе и я, еще когда училась во втором классе. Мы мастерили его несколько месяцев.

Пока я восторгаюсь этим колоколом, до меня вдруг доходит:

— Стоп. Погоди. А у вас-то в шале почему нет елки?

— Это пока нет. Обычно мы отправляемся за ней в лес двадцать третьего декабря, а наряжаем всей семьей двадцать четвертого. Мама строго придерживается именно таких дат. А потом оставляем елку на весь январь — это такой способ немного продлить волшебство.

Мне в связке «сани-ель» еще приходит на ум огромная, до конца не смонтированная деревянная беседка под открытым небом, с зеленой крышей. Пол в ней еще кладут.

— А зачем беседка — в ней будут исполнять рождественский хорал?

— Нет, это для бала эльфов.

— Бал на свежем воздухе в такой мороз? Да все закоченеют!

— По краям ограды будут стоять жаровни. Сама увидишь — станет тепло, как от огня в камине. Суперски приятно, а еще до чего романтично, скажу я тебе! Результат — ежегодный всплеск рождаемости в сентябре.

— Неужели и я смогу все это увидеть?

— Конечно, это тоже традиция Санта-Две-Ёлки. После ужина все собираются вместе, чтобы станцевать несколько вальсов. И даже не думай отвертеться. Провести с нами Рождество — значит станцевать на балу эльфов!

Вот уж поистине — чего еще не хватало для полноты картины, так это бала!

Площадь густо окружена магазинами, чьи витрины, как полагается, богато украшены гирляндами и еловыми ветвями, белыми от снега.

В булочной продают пышечки — само собой, в виде эльфов. Между лавками продавца деревянных игрушек и изготовителя санок расположена лавочка с сувенирами: на витрине виднеются шары с рассыпающимся снегом внутри, на вывеске изображение Санта-Клауса…

С каждым новым фасадом я все больше теряюсь во времени. Вот откуда-то долетает глухой отзвук рождественских песнопений — их транслируют установленные по периметру всей площади громкоговорители.

— Где-то здесь твой магазинчик? — спрашиваю я у Маделины. — Давид говорил мне, что ты продаешь подвенечные платья.

— Не только продаю — я их сама шью и сама украшаю. Да, мой магазин чуть дальше по улице. Хочешь, зайдем туда на пять минут?

— С удовольствием!

Я отнюдь не фанатка всего, что касается брака. Но стоит мне увидеть платья для невесты — и слюнки текут. Как-то раз я даже едва не купила одно такое — просто чтобы с удовольствием носить его дома, пока никто не видит.

Спускаемся вниз по улочке от центральной площади, и я опять вижу множество лавочек: ювелирные, шляпки и шапки, обувь, — они, конечно, могли бы пробудить во мне неукротимое желание заняться шопингом, не будь это все изготовлено к Рождеству. Хотя… Нет, черные сапожки с узорами в виде голов Санта-Клауса мне бы все-таки не подошли.

И поэтому в лавочке Маделины я опасаюсь худшего. Но стоит нам оказаться у фасада, украшенного вывеской с деревянной резьбой: «Самый лучший день в моей жизни», — и я полностью успокаиваюсь. Доминирующие цвета здесь — белый и бежевый.

— Мы у цели! — объявляет Маделина. — Это мой второй дом, и, честно говоря, больше всего времени я провожу здесь.

Места не так уж и много, зато все обставлено с большим вкусом. Паркет светлого дерева, несколько бархатных кресел цвета фуксии, вьющиеся растения. Вдоль каждой стены — ряды вешалок со множеством платьев. В глубине магазинчика — большое зеркало в изысканной оправе, а перед ним низкая деревянная тумбочка — чтобы, встав на нее, невеста смогла оценить отделку подола.

Спешу выразить свое восхищение талантом Маделины. Она работает с благородными тканями — кружевом, атласом, встречаются и некоторые виды бархата. Платья выглядят просто, но легко догадаться, сколько труда вложено в раскройку и подбор сочетающихся материалов и цветов. Все вместе создает ощущение неподражаемой элегантности.

— Как великолепны твои платья, — говорю я искренне. — Хочется даже выйти замуж, только чтобы надеть одно из них. Если честно, я ожидала увидеть оборочки и стразики, нашитые на корсет.

— Да, иногда случается шить и такие платья, но чаще всего невесты выбирают классический стиль.

— И давно ты тут обустроилась?

— Да уж лет десять, наверное. Как только отучилась на дизайнера, сразу решила вернуться в Санта-Две-Ёлки и шить здесь подвенечные платья. Была уверена, что дела пойдут в гору. Что может быть лучше для свадьбы, чем горы и море снега? В магазинчике всегда толпится народ, а в зимние месяцы и вовсе нет отбоя от заказов — в холода предпочитают носить длинные платья, а еще перчатки, красивые пальто…

Пока я слушаю Маделину и любуюсь ее работами, мой взгляд привлекает вешалка, чуть прикрытая портьерой. Думаю, что надо взглянуть и на это. На плечиках висит что-то красно-зеленое и искрящееся…

— А там что? — киваю я в сторону вешалки. — Это для женщин, не столь приверженных традициям?

— Что? — оборачивается Маделина. — Ах, это? Там платья для бала эльфов. Я сшила несколько таких по заказу. Хочешь взглянуть?

Не давая мне времени на ответ, она быстро проскальзывает за портьеру и пододвигает поближе огроменную вешалку высотой в несколько метров.

— Ну скажи же, скажи, что это потрясно! — восклицает она, расплываясь в улыбке и снимая крюком длинное платье из зеленого бархата, обшитое красным и белым атласом.

— Потрясно — не то слово. А главное, в твоем стиле…

Я уже почти готова сказать, что предпочитаю белый и бежевый, которые господствуют в остальной части магазинчика, как вдруг Маделина уверенными движениями снимает крюком другое платье. И от него у меня перехватывает дыхание. Красный бархат, длина ниже колена. Покрой «как у фигуристки», то есть юбка расширяется к низу, как носили в пятидесятые. Весь подол расшит густым мехом цвета слоновой кости, такой же на манжетах. Бюстье украшено несколькими пуговицами из белого перламутра. Великолепно.

— Оно тебе нравится?

— Да, должна признаться, что…

— Примерь-ка!

— Нет-нет, не стоит.

— Давай, говорю тебе. Это твой размер.

— А ты откуда знаешь?

— А потому что у нас с тобой размеры одинаковые — это я поняла по лыжному комбинезону, который одолжила тебе для тех дурацких бегов. А платье это — мое, я каждый год надевала его на бал эльфов. Уверена, на тебе оно будет смотреться восхитительно. И поэтому ты просто обязана его надеть!

— Не могу же я отбирать у тебя платье.

— Ты что, не заметила? — Она смеется и показывает на свой выпирающий живот: — Мне в этом году подойдет разве что комбинезончик эльфа в бело-зеленую полоску. Горизонтальную, само собой.

Она сует платье мне прямо в руки и вталкивает в примерочную. Пальцами провожу по ткани — она немыслимой мягкости.

Сопротивление, по-видимому, бесполезно, поэтому я раздеваюсь и влезаю в платье. Оно легкое, но все-таки достаточно плотное, чтобы подол держался безупречно ровно. И это действительно именно мой размер.

— Ну как ты там? — кричит Маделина с той стороны занавески.

— У-у-уф-ф-ф… Неплохо, — отвечаю я, нарочно не слишком уверенным голосом.

— То есть как это «неплохо»?! — негодует Маделина, без предупреждения отдергивая занавеску. — Ничего себе! — продолжает она еще через несколько секунд. — Если я в нем выгляжу так же, тогда я настоящая красотка!

Не в силах удержаться, выхожу и подбегаю к зеркалу в центральном зале. Полный восторг. Интересно, можно ли влюбиться в платье?

— Если вы и вправду с Давидом еще не переспали, можешь мне поверить: стоит ему увидеть тебя в этом платье, как он тут же захочет сорвать с тебя и его, и трусики!

Я покатываюсь со смеху.

— Особенно если наденешь вот эти, — она копается в каком-то ящике и протягивает мне трусики из тончайшего кружева, спереди вышивка «Твой леденец».

Когда мы возвращаемся в шале, на часах уже почти шесть вечера. Я весь день провела в обществе сестры Давида, сама не заметив, как пролетело время.

После посещения магазинчика Маделина пожелала непременно показать мне все места, которые ей нравятся в Санта-Две-Ёлки. Правда, хоть она и всячески это отрицала, мне кажется, что ей просто осточертело быть вместилищем Гринча, и она пытается приблизить момент его появления на свет с помощью долгих прогулок.

Нас привлек сильный аромат попкорна. Почти всюду, куда бы я ни посмотрела, стояли салатницы, доверху наполненные этим лакомством. Это ж сколько же нам предстоит фильмов пересмотреть, чтобы все это проглотить?

— Ага! Вот и вы, девочки, — засуетилась Элен, заметив нас. — Давайте скорее нанизывать гирлянды. Мы уже начали, ибо раз уж решили соблюдать распорядок дня, так надо его держаться.

— А попкорн — чтобы придать нам храбрости? — Мой вопрос, наверное, прозвучал очень глупо — если судить по тому, что кругом все покатились со смеху.

— Нет, ну что ты — попкорн для гирлянд! Они будут висеть над танцполом на балу эльфов. Да беритесь же наконец немедленно за дело! В одиночку такую работу не осилить.

Я ищу поддержки во взгляде Маделины, но та рассеянно жует попкорн.

— Мэдди! — мягко выговаривает ей мать. — Подожди хотя бы, пока мы закончим!

— Это все из-за Гринча! — парирует Маделина. — Если я не буду каждые десять минут его чем-нибудь кормить, он брызнет кислотой из пуповины прямо мне в желудок. Однажды этот малыш станет диктатором — и не говорите мне потом, что я вас об этом не предупреждала!

— Это ты про моего сына так? — спрашивает Людовик, обнимая ее и целуя в шею. — Как я скучал по тебе весь день, женушка моя.

Какие же они трогательные. В смысле любят друг друга трогать.

— Эй-эй, для этого есть отели! — покрикивает на них Донован, вольно развалившийся на диване. — Тут среди нас, оказывается, блюстители целомудрия!

— Неужели! Это кто же? Я что-то таких не вижу, — возражает Маделина, весело хохочет и плюхается на диван, закидывая ноги на колени Доновану. — Бедный мой братец. Желаю тебе когда-нибудь полюбить кого-то, кроме самого себя.

— Удар ниже пояса, Мэдди, — с обидой отвечает Донован.

— А это не я. Это все говорит Гринч, — и она весело уворачивается от подушки, которую в нее запускает брат.

— А где же Давид? — осторожно интересуюсь я, заметив, что среди собравшихся нет только его.

— Думаю, поднялся наверх, к вам в комнату, — отвечает мне Элен. — Что-то мне подсказывает, именно он хочет избежать изготовления гирлянд с попкорном.

— Не стоит беспокоиться, мама, он нам и не нужен, — говорит Донован, — я могу поработать за двоих.

— Пойду к нему, — говорю я.

В конце концов, я ведь считаюсь его девушкой, а девушка в такой ситуации поступила бы именно так. И вот я поднимаюсь по лестнице и, подходя к двери, вижу, что она полуоткрыта.

Давид там, он лежит на кровати, а в руках… тот самый роман, который вчера начала читать я.

— Ха! Вот я тебя и застукала! — кричу я, настежь распахивая дверь, так что он почти подскакивает. — Вот, значит, как — мы забросили полицейские романы с их брызжущим во все стороны тестостероном ради слащавых розовых любовных историй?

— Это исключительно в научных целях, — он качает головой. — Всего-то главку-другую, чтобы утвердиться во мнении.

— Главку-другую? Да ты уже на сто пятьдесят седьмой странице! — констатирую я, вырывая книжку у него из рук. — Давай сознавайся, что тебе нравится и тебя увлекает сюжет!

— Ну вот уж! Я только… Ладно, сдаюсь. Он не так уж и плох, романчик этот твой. Только тут не хватает трупов, расчлененных тел и хмурых полицейских комиссаров, но в целом — ничего так. Особенно смешная тут вышла Джесси. Ну а ты, — спрашивает он, — как провела денек с Мэдди?

— О, это было замечательно. Твоя сестра мне очень нравится. Мы прошлись посмотреть ее магазинчик, и хочу сказать, что у нее настоящий талант. И еще… Она рассказала мне про бал…

— Ах да. Точно, а я почти забыл… Бал эльфов. Нечего и пытаться слиться, моя матушка — президент оргкомитета.

— Мне придется пережить и это. И потом, обещание есть обещание.

— Да, и правда… Обещание.

На миг мне слышится разочарование в его голосе. Но только на миг. Так или иначе, у меня не остается времени об этом думать, потому что вмешивается Элен — она призывает нас к порядку, окликая снизу: раз семья в сборе, то в полном составе привлекается к изготовлению гирлянд из попкорна.

Прошло всего несколько часов — еще совсем темно, когда я вдруг резко вскакиваю в постели, просыпаясь… от тяжести — нет, не на сердце: немалый вес давит на меня.

Приглядевшись, вижу, что Бумазей — пес, чья кличка ничуть не напоминает о тяжеловесности, — развалился на кровати. А поскольку он немалых габаритов, то половина его лежит на мне. Давид, который, по своему обыкновению, спит глубоким сном, должно быть, не закрыл дверь, и вот животинке несказанно повезло найти себе ложе куда мягче, чем та корзинка, что стоит для него в гостиной. Четвероногие, что ни говори, тоже умеют ценить комфорт.

Я осторожно выбираюсь из-под теплого одеяла, чтобы зайти в ванную и выпить глоток воды. Во рту пересохло как в пустыне — готова дать руку на отсечение, это из-за того, что вчера после ужина я съела полкило попкорна.

Оказавшись перед зеркалом, я невольно вспоминаю упреки Давида и гнев, мелькнувший в его взгляде. Что же случилось между ним и Донованом, чтобы так разозлиться?

Вернувшись в спальню спустя всего каких-то пару минут, я поневоле думаю, до чего же правильна поговорка «попа встала — место потеряла». Теперь Бумазей развалился без всякого стеснения, заняв всю мою половину, и во сне от души похрапывает. Если присмотреться, то его пасть, кажется, даже сложилась в подобие улыбки.

Нет, я просто так не сдамся. Черта с два какой-то собаке удастся лишить меня остатка приятной ночи. Не уверена, что смогу уснуть, но все равно проведу оставшиеся до утра часы под теплым одеялом! Пытаюсь приподнять уголок перины и юркнуть под нее, но этот пес весит, видимо, девятьсот кило. Мягкостью тут не возьмешь, и я пускаю в ход тяжелую артиллерию: изо всех сил пинаю пса, надеясь, что он подвинется ближе к Давиду. Итог целой минуты моих усилий — какое-то чавканье: это собачья пасть сложилась в насмешливую ухмылку, а тело ни на сантиметр не сдвинулось на матрасе. Один глаз, который он открывает и сразу же закрывает обратно, лишь свидетельствует о коварстве непрошеного гостя.

— Отольются тебе завтра мои слезы у твоей миски с собачьим кормом, — угрожаю я ему шепотом, чтобы не разбудить Давида.

Уже не в силах заснуть и к тому же лишившись спального места, я собралась спуститься вниз и выпить чая. А если мне повезет, диван будет свободен и на нем можно и полежать.

Спустившись, я замечаю, что на террасе горит свет. Наверное, бессонница заразна, потому что там стоит Донован, облокотившись о перила балюстрады. Забыв о желании выпить апельсиново-коричный напиток богов, я иду к нему.

— Наша победа в «Рисовалке» не дает уснуть? — спрашиваю, заставляя его вздрогнуть.

— Я не такой уж любитель валяться в кровати. Несколько часов сна — и я снова в прекрасной форме. Да к тому же не знаю зрелища прекрасней, чем восход солнца над вершинами заснеженных гор. А вот ты? Что за причины не дали тебе понежиться в постели с моим братом?

— Один слюнявый и шерстистый пришелец. К нам внедрился Бумазей. И если ты не против разделить со мной эту балюстраду и твой восход солнца…

— С большим удовольствием.

На терраске веет холодом, а моя пижама не такая уж теплая, поэтому я иду обратно в гостиную, заворачиваюсь в один из брошенных на диване пледов и возвращаюсь к Доновану, который за все это время не шелохнулся ни разу.

— Это слово «брат» так застревает у тебя в глотке или все-таки дело в личности, которая за ним скрывается?

— Чего?

— Когда ты спросил, по каким причинам я сейчас не в постели с твоим «братом», у тебя как будто кость застряла в горле. Понимаю, это меня не касается, но черт возьми, можно подумать, что вы с ним друг друга ненавидите.

— Ну, скажем так, все сложнее…

— Почему же?

— Ты же единственная дочь в семье, да? Ты не сможешь понять.

— Отлично, чтобы ты знал, мне уже бросали упрек, что я единственная дочь. Ты тут совершенно солидарен с Мэдди, как, кстати, и с Давидом…

— Тебе не пришлось расти в тени брата, который лучше тебя. Ты не знаешь, что при этом чувствуют, — довольно сухо парирует он. — Я еще был совсем малышом, а уже только и слышал: «ах! будь ты так же умен, как твой брат; если бы ты так же хорошо учился, как твой брат; с твоим братом-то нет никаких проблем, он такой одаренный». Если старший брат звезда, а ты посредственный ученик, это нелегко выносить.

— Звезда? Не хотелось бы говорить о Давиде плохо, но он же охранник многоквартирного дома…

— Да, но это временно. Он пишет диссертацию по нейропсихологии.

— Диссертацию?

— Да. Он что, не говорил тебе? — удивленно спрашивает он.

— Нет… Но, знаешь, мы ведь недавно вместе. Может быть, он не хочет выставлять напоказ этот аспект своей жизни.

Донован смотрит на меня в упор, и брови у него так приподнимаются, что я понимаю: он не поверил моему объяснению. Однако он не настаивает и возвращается к созерцанию горных вершин, их контуры начинают вырисовываться на светлеющем небе.

— И вы так ненавидите друг друга только из-за слов окружающих? Ладно, я могу понять, это обижает тебя. Но что тогда не устраивает его?

— Честно говоря, не знаю. Да мне и наплевать. Может, ему трудно выносить, что я красивее его и на меня куда чаще западают девушки. Но я же не виноват, что в соблазнении женщин внешность куда важнее, чем мозги.

— Ну, могу лишь сказать, что сексисты вы в примерно равной степени — что один, что другой. И прости, если огорчаю, но, может, у Давида и есть мозги, но и что касается привлекательности — он тоже вполне себе ничего.

— И все-таки ты здесь со мной, на этой террасе в ожидании восхода солнца, вместо того чтобы лежать в постели с ним. Этим все и сказано. Можешь мне поверить, будь ты моей подружкой, ночами я бы нашел чем тебя занять.

В его взгляде я читаю вызов. У него что, свой план? Он собрался соблазнить меня под носом у Давида? Разве секс с женщиной своего брата не входит в список запрещенных поступков? Как и ночь с девушкой своего лучшего друга? Или как украдкой встать ночью, чтобы умять последний кусок черничного чизкейка?[13]

— Ты правильно сделал, напомнив мне о том, что меня ждет наверху, в постели. Оставляю тебя с твоим восходом, а сама вернусь к Давиду. И надеюсь, что наши стоны не помешают твоему созерцанию природы.

И я снова поднимаюсь в спальню. Даже если из-за Бумазея мне придется завернуться в плед и спать на полу, все равно это лучше, чем ощущать себя куском мяса, выигрышем в глупой лотерее, какой меня воспринимает Донован.

Что за странная вонь… Как будто смесь грязных носков и гнилой крысы. Э, да у меня щека совсем липкая! Давид-то прав, я во сне слюни пускаю, да еще и вонючие какие, тьфу!

Завернувшись в плед на дне ванны, головой на подушке, которую мне все-таки удалось стянуть из-под шерсти вчерашнего непрошеного гостя, я решаюсь приоткрыть один глаз.

В одну секунду все становится ясно: вот откуда и слюни, и скверный запах. Прямо передо мной морда Бумазея — он положил голову на край ванны, высунув язык, а пасть изображает глуповатую улыбку. Когда я открываю второй глаз, он принимается лаять, эхо такое оглушительное, словно мне штопор закручивают прямо в череп.

— Тише! Хозяина своего разбудишь!

Ну разве есть в этой фразе хоть одно непонятное слово? Видимо, ни одно не понятно, ибо он снова лает, уже положив на край ванны и обе лапы. По неудержимому вилянию его хвоста я понимаю, как ему хочется всех послать к чертям собачьим, а в глазах горит огонек, не предвещающий для меня ничего хорошего. Не собирается же он, надеюсь, прямо здесь… о, только не это!

Я не успеваю ни произнести хоть один слог, ни хоть чуть-чуть пошевелиться: меня подмяло под себя снежное чудовище, запрыгнув прямо в ванну-постель. Сияя от радости, он пользуется моим положением — высовывает язык и вовсю облизывает мне лицо, не оставляя иного выхода, кроме как расхохотаться, несмотря на все мое замешательство.

— А ночка-то выдалась бурная, как я погляжу! Да еще и с моей собакой…

Отвлечь Бумазея от моего прекрасного лица под силу, разумеется, только Давиду. Как только входит хозяин, пес мгновенно вылетает из ванны, по пути так сильно надавив на мой мочевой пузырь, что странно, как тот не опорожнился.

Я, сохраняя остатки достоинства, пытаюсь выбраться вслед за псом, но меня ждет мучительный провал. Жесткость ложа торжествует над гибкостью тела, и у меня ощущение, что я превратилась в деревяшку, парализованную артрозом.

— Кажется, я что-то пропустил, нет? — спрашивает меня Давид, уже успев, как обычно, погладить собаку. — Неужто спать рядом со мной так уж невыносимо?

Наша вчерашняя ссора, кажется, навеки осталась в прошлом.

— Вовсе нет! — восклицаю я, и кажется, немного живее, чем требуется. — Но когда я пришла в спальню после того, как выпила снотворное и немного поспорила с Донованом, мое место в кровати было занято Бумазеем. Он не соизволил уступить мне ни сантиметра.

— Немножко поспорила с Донованом?

Откуда это чувство, будто комната мгновенно превратилась в морозильную камеру? Ах нет, я не замерзла, я просто упомянула о Доноване. Вот же идиотка.

— Ему тоже не спалось. Он любовался восходом.

— И что же вы там успели обсудить?

— Да мы поговорили совсем чуть-чуть. Всего-то несколько минут. Просто допивала свой чай.

Нет смысла говорить, что его брат мудак, который только и ждет случая, чтобы переспать со своей невесткой.

— А ты, значит, пишешь диссертацию по нейропсихологии? — говорю я, чтобы разрядить обстановку и повысить температуру, пока мы не заледенели.

— Ах, да… Это он тебе сказал?

— А я-то почему до сих пор об этом не знаю? — продолжаю я топить лед между нами.

— Не знаю. Ты и не спрашивала. Потому что воспринимала меня только как охранника. Вот и все.

Весьма тонкий укол, но задевает больно.

— Не понимаю, как я могла об этом догадаться. Тогда и я доктор физико-математических наук[14], представь себе!

— Правда, что ли?

— Нет, но могла бы стать — в лицее я была очень способной к физике[15]. А что такого, ты ведь не требовал показать дипломы. Ты самодовольно думал, что «она издает книжки по саморазвитию», и все тут.

Он как-то колеблется несколько секунд, но потом все же улыбается.

— Да, правда. Ты права. Один — ноль в твою пользу. А мне работа охранником дает свободное время и финансовую независимость. Вот.

— Спасибо. Ты не мог бы рассказать подробнее про свою диссертацию?

Сажусь на постели, скрестив ноги. Должна сознаться, тут куда удобней, чем в керамической ванной.

— Я уже ее заканчиваю. На стадии редактирования, а защититься надеюсь до сентября.

— А какая у тебя тема?

— Страхи. Как они возникают и почему, как долго длятся, какая зона мозга за них отвечает. Стараюсь исследовать различия в мозговой деятельности у двух личностей в одинаковых условиях, но одной из них управляет страх, а другой нет.

— Так ты следишь за людьми, чьи головы обмотаны электродами? И наблюдаешь, что происходит с теми, кого начинает трясти с самых первых минут фильма ужасов? Даже если они уже закрыли лицо руками и смотрят сквозь растопыренные пальцы?

— Это ты о себе? — шутливо спрашивает он.

— Неловко признаваться, но отчасти да…

— Я еще ни разу не использовал фильм ужасов. Но на самом деле это мысль…

— И ты ищешь способ заставить страхи исчезнуть?

— Скорее дать тем, кого они парализуют, способ их преодолеть. Или наоборот, иметь возможность внушать страхи окружающим, то есть я хочу предотвратить наклонности к рискованному поведению. Страх принято скрывать. Но ведь это просто защитный механизм, предупреждение об опасности.

Внешность важнее умной головы, когда дело касается соблазнения, — что еще ты там нес, дружище? Если Донован хотел изобразить Давида занудной кабинетной крысой, то его план явно провалился. Прямо сейчас, слушая, как страстно он рассуждает об исследованиях в области человеческого мозга, я хотела бы сорвать с него одежду и заняться любовью тут же, в ванной.

Чего, конечно, случиться не должно. Слышишь, Полина? Никогда[16].

Каждый новый день в Санта-Две-Ёлки не похож на другой: вчера спуск на санках, нанизывание гирлянд попкорна, настольные игры, а сегодня мы в лесу в поисках елки, которой предстоит стоять украшенной и благоухать в шале Элен.

Я хоть и не страстная поклонница этого праздника, но всегда любила живые рождественские елки — они так хорошо пахнут, когда их вносят в дом.

Как по дороге объяснила мне Мэдди, мы идем к владельцу питомника деревьев, старому другу семьи. С его плантации Элен каждый год покупает себе елку на Рождество.

— Готовься, придется несколько часов ходить туда-сюда вдоль аллей, — предупредила Мэдди. — В вопросе выбора елки мама гипертребовательна. Ель не должна быть ни слишком высокой, ни слишком низкой, и чтобы ветки во все стороны одинаковой длины, и чтобы еще позитивная аура.

— Позитивная аура?

— Маленький совет: лучше с этим согласиться и не задавать лишних вопросов, иначе рискуешь нарваться на длинную лекцию о духах деревьев и исходящих от них энергетических волнах.

Я приняла информацию к сведению и тут подумала, что путеводитель по исходящим от деревьев волнам — это похоже на знак свыше. Нужно будет закинуть эту идею в редакцию, когда я вернусь из отпуска.

— Ах! Вот, наконец, и она, та, что всех краше! — раздается трубный глас высокого и хорошо сложенного мужчины, когда мы наконец прибываем на место.

Лет ему около шестидесяти, лицо в глубоких морщинах — как у тех, кто большую часть жизни трудился на свежем воздухе. Его неотразимое обаяние подчеркивают голубые глаза, светящиеся озорными искорками.

— Привет, Этьен, — тепло отвечает Элен, даря ему поцелуй в щечку. — В этом году я опять рассчитываю на тебя и твои чудесные деревья в елочном питомнике.

— После всего, что между нами было, ты еще можешь сомневаться, что найдешь здесь самую прекрасную ель во всем нашем краю? Я сейчас рассержусь!

Эти безобидные пререкания не в силах скрыть их взаимные чувства — я сразу о них догадываюсь. Этьен влюблен в Элен — готова руку дать на отсечение[17]. А по тому, как вдруг покраснели щеки у нее самой, как только мы пришли сюда, я заключаю, что и он ей небезразличен.

Тут начинается обследование елей, которые, на мой взгляд, ничем не отличаются друг от друга. Элен под ручку с Этьеном, Мэдди — подкалывая Людо и обоих братьев, а я плетусь, отставая от всех на несколько шагов, как бывало, когда я малышкой во время каникул семенила следом за родителями вдоль морского берега.

Быть может, впервые с тех пор, как я здесь, я чувствую, какая крепкая связь между всеми членами этой семьи. И хотя Давид с Донованом почти не разговаривают между собой, кажется, ритуал выбора рождественской елки даже их заставил на время позабыть об обидах.

— А-а-а-а, вот она, по-моему! — вдруг вскрикивает Элен спустя пару часов блуждания и придирчивого осмотра 1 893 754 643 елок. — Она великолепна! Что скажете, дети мои?

— Великолепна, — отвечают все в один голос.

Поскольку я совсем не уверена, что мой ответ «да ведь она ничем не отличается от остальных» будет воспринят с воодушевлением, то тоже соглашаюсь:

— Превосходная елка, и вправду аура у нее особенная.

Краем глаза замечаю, как Мэдди тихонько хихикнула в шарф. Зато Элен просто сияет.

— Ну вот ее и берем, — говорит она Этьену. — Как думаешь, сможешь доставить ее к нам завтра утром, как обычно?

— Ты сама знаешь — утро двадцать четвертого декабря я всегда освобождаю для тебя. Ни за что на свете не пропущу этой доставки и полюбуюсь на твой восторг, когда елка окажется там, в твоей гостиной, готовая к украшениям.

— И я полна нетерпения. Этого момента я жду целый год. А днем ты свободен? Приглашаю тебя в шале позавтракать с нами, — и она вся расплывается в улыбке.

— С удовольствием. Только переоденусь, и я вас догоню.

— А мы с Полиной немножко отлучимся, — вдруг перебивает Давид.

Как это? Что это? Почему это? А Полине вообще можно вставить хоть словечко? Снова садиться попой на смертоносный пластмассовый снаряд? Уж не собрался ли он использовать меня в качестве подопытного кролика? Посадив на какой-нибудь дельтаплан, например, или уж не знаю, на что еще…

Я стараюсь успокоиться насчет последнего: судя по его лицу, он явно не собирается обматывать мне череп электродами, чтобы зарегистрировать церебральные колебания.

Остальные члены семьи вместе с Этьеном идут к выходу из елочного питомника, и тут Давид знаком приглашает меня последовать за ним.

— Могу я узнать, куда мы теперь?

— Это сюрприз.

— Если это как-то связано с нашим разговором сегодня утром про твои исследования…

Он хохочет.

— Вот уж ничуть, — подбадривает он. — Никакой связи со страхами. Я только хотел… Вчера во время санного спуска я был не очень-то вежлив, вот и подумал, что мне следует исправить твои впечатления.

— Ах, так мы идем кататься на лыжах? Сесть на ложе смерти — это было ужасно. Но стоять на двух смертоносных палках — это еще хуже.

— Верь мне, — отвечает он, подмигнув.

Можно подумать, у меня есть выбор.

Полчаса прошагав по лесу почти в полном молчании, мы выходим на поляну, залитую ярким солнцем, и нас встречает тявканье заходящихся от радостного лая собак.

Так вот кого я слышала за несколько сотен метров! Собаки для нарт, а не волки — я уж было подумала, что Давид решил отдать меня им на растерзание. Да, мой мозг любит рисовать подобные сценарии.

— Прогулка в собачьей упряжке?

— Тебе уже приходилось?

— Никогда! — восклицаю я и встревожившись, и с облегчением — ну хоть не в волчьей.

— Хорошо я все-таки придумал. Дело в том, что ты не можешь уехать из Санта-Две-Ёлки, не покатавшись в нартах, которые повезут собаки моего друга Бенжамена, — и он указывает мне на какого-то парня, внезапно выросшего прямо перед нами.

— Как дела, Давид? Давненько не виделись.

— Неплохо, а у тебя? Как твоя маленькая семейка?

— Да у всех все в порядке. Эмми скоро стукнет три годика.

— Уже три!

— О да, для меня тоже она как будто только вчера родилась. Ты бы к нам в городе зашел как-нибудь. Крис будет счастлива тебя повидать. Привет, я — Бенджи, — это он бросает мне, а потом как ни в чем не бывало снова Давиду: — Прошло столько лет. Тебе уж пора забыть о Лизе и наконец жениться, старина!

— Это не то, о чем ты подумал. То есть как сказать — даже не знаю… немного сложновато…

— Я просто его подруга, — вступаю я, чтобы покончить с замешательством, которое возникло между ним и его другом. — Живу в том же доме, где работает Давид, и… ну, в общем, мы просто друзья.

Поспешность, с которой он поправил своего друга, не очень-то мне по душе — слишком быстро принялся объяснять, что между нами ничего нет. Но он ведь прав… Я всего лишь подружка. А может, даже не подружка, просто знакомая.

К счастью, наше внимание отвлекает лай собак удвоенной громкости — тем так не терпится побегать по снегу.

— Кажется, они не могут больше ждать, — так позвольте вас пригласить!

Давид тут же идет к саням, впрыгивая в них с легкостью. Что ж, моя очередь… Не так проворно, стараясь ничего не задевать той частью тела, которая могла бы снова повлечь общую неловкость, я наконец плюхаюсь прямо ему между ног, после чего набрасываю на себя толстое меховое покрывало.

— Готовы? — спрашивает Бенжамен.

— Можешь ехать, — отвечает Давид.

Я слышу, как Бенжамен цокает языком, издавая нечто вроде клича. Собаки срываются с места со скоростью ракет.

Долгие минуты только и слышно, что звук скользящих по снегу саней, собачий лай и окрики их хозяина.

Ветер хлещет мне в лицо, но, несмотря на это, я широко раскрываю глаза, чтобы лучше запечатлеть в памяти красоту пейзажа и чувства, от которых мурашки бегут по коже, как у курицы — или, сказала бы Элен, как у северного оленя. Наверное, это одно из самых чудесных мгновений в моей жизни. Мимо проносятся заснеженные равнины, их великолепие подчеркнуто солнцем, ослепительно сияющим с неба, на котором нет ни облачка.

Понемножечку, сама не осознавая, я расслабляюсь и теснее прижимаюсь к Давиду. Тот не произносит ни слова.

Поездка длится около часа, и я уже почти засыпаю, когда мы внезапно останавливаемся. Перед моим взором расстилается озеро — его поверхность блестит и переливается разными цветами. Хотя мы и высоко в горах, здесь почти жарко.

— Приехали, — произносит Давид. — Надеюсь, это было поприятней санного спуска?

— Это было…

У меня нет слов, чтобы выразить мое восхищение.

— Понимаю. Со мной в первый раз было то же самое. Это ощущение свободы, тишины и покоя…

Он умолкает и идет поблагодарить друга, которому обещает навестить его, и просит поцеловать от него в щечку дочку и жену, прежде чем мы отправимся в обратный путь.

Бенжамен машет мне рукой, приветливо улыбаясь, потом опять цокает языком, и собаки снова срываются с места.

Взволнованная, я смотрю, как они удаляются и наконец совсем исчезают в снегах.

— Эти собаки — какие же они красивые!

— Да. И созданы для того, чтобы бегать на природе. Надеюсь, ты проголодалась? — спрашивает он. — Потому что в ресторане, куда я тебя веду, подают лучшее в мире фондю.

Громкое урчание — что тут говорить, не очень-то сексуальное, зато весьма естественное — вдруг вырывается из недр моего живота.

— Ну вот тебе и ответ! — отвечаю я с хохотом.

Когда мы возвращаемся в шале, вся семья уже собралась на кухне.

— Ах, вот и вы. Очень кстати, — встречает нас Элен. — Мне нужно знать, какого вы мнения о моих печеньках. Я напекла несколько противней, каждый с каким-нибудь новым вкусом. Осталось решить, какие из них мне представить на конкурс, который вот-вот состоится. Правда, вот уже несколько лет подряд выигрывает Жильбер, но я не отчаиваюсь.

— Мама, ты ведь сама прекрасно знаешь, что Жильбер спит с Мирей, председательницей жюри, — возражает ей Мэдди. — Зря ты все время пробуешь менять рецепты, куда уж тут твоим печенькам против настоящего оргазма. Но ладно, если ты настаиваешь, то мы с Гринчем с большим отрывом отдаем первое место тем, что под номером два. А вы куда запропастились? — не меняя тона обращается она к нам, засовывая в рот еще один образец вышеупомянутого печенья.

— Я увел Полину на прогулку на собачьей упряжке, — отвечает Давид.

— Тебе понравилось? — спрашивает она у меня.

— Это было великолепно. Должна сказать, намного лучше, чем санные бега, и совсем не так унизительно.

— Все это очень интересно, — перебивает нас Элен, — и у Бенжамена действительно превосходные собаки, но это не ответ, какое печенье выставить на ближайший конкурс. Закатывай глаза сколько угодно, Маделина, но я никогда не отступлюсь. Как знать, может, с годами Жильбер уже не в силах ублажать Мирей? Я слышала, что несколько недель назад у него был сердечный приступ… Короче говоря, пробуйте печенье и говорите, какое нравится больше.

Праздничный зал Санта-Две-Ёлки уже полон под завязку, когда наконец появляемся мы. У всех нас в руках по картонной коробке с гирляндами из попкорна. Нагрузили коробкой даже Мэдди, несмотря на ее внушительное пузо.

А вот Элен несет плетеную корзину. В ней — ее драгоценное печенье, и она торопится занять свое место за столом для участвующих в конкурсе, пока печеньки еще не зачерствели. Многие конкуренты уже стоят у своих шедевров. Тут печенья любых форм и всех цветов. Я скептически поглядываю на зеленеющее нечто, представленное его создателем под названием «Растакукис».

Осматриваясь, пытаюсь понять, где же этот пресловутый Жильбер, и наконец замечаю его — он поглощен беседой с дамой, в которой я по характерному кудахтанью угадываю эту самую Мирей. Жильбер — тщедушный долговязый, почти лысый мужик, в очках с тройным увеличением, зато голос у него проникновенный и чувственный. Никогда не стоит недооценивать потенциал красивого голоса в деле обольщения!

Рядом со столом для участников конкурса сидят трое в фиолетовых одеждах с оторочкой вокруг шеи из искусственного белого меха, да еще и в странных шапочках. Каждый держит в руке металлический шланг с круглым отверстием на конце — в него продевают гирлянды с попкорном.

— А это кто такие? — спрашиваю у Мэдди — она держится поближе ко мне.

— Это президиум братства попкорновых гирлянд.

— Ты серьезно? Так оно существует? Я-то думала, Давид шутил, когда говорил о нем.

— Какие уж тут шутки — это как братство ветчины в Байонне или братство пирога на вертеле. С гирляндами из попкорна все строго — их диаметр должен отвечать точным критериям.

— А если вдруг не отвечает?

— Тогда их сразу же съедают, и они уже не могут претендовать на то, что ими украсят бал эльфов. А быть сожранной сразу — это, знаешь ли, для гирлянды попкорна своего рода позор…

Я уже готова от души расхохотаться, но сдерживаюсь — настолько серьезный вид у Мэдди.

— Да-да, разумеется, я понимаю. И как стать членом такого братства? — спрашиваю, тоже изо всех сил пытаясь сохранять серьезность.

— Это преемственность поколений. Членство передается от отца к сыну.

— Привет из будущего! — восклицаю я, уже не в силах терпеть.

— Я отдала бы все на свете, лишь бы родиться мальчиком и войти в это братство.

Растерявшись, я в упор смотрю на Мэдди, и та вдруг весело хохочет.

— Видела б ты сейчас свое лицо! Прости, но искушение было слишком велико. А если серьезно, ты и вправду способна представить меня в той компании старых подагриков в фиолетовых одеждах?

— Признаюсь, я уже за тебя испугалась. А передается и правда от отца к сыну?

— Да, действительно так. Но если деревня хочет сохранить это братство, единственное в своем роде, то правила пора менять. Эта троица, посмотри-ка на нее, — у каждого из них только по одной дочери. Так что оно скоро случится — пришествие женщины в мир попкорновых гирлянд! Все это не сподвигло тебя пойти съесть кусок пирога с пеканом? Вон там есть киоск. Я умираю с голоду.

— И это после всего печенья, которое твоя мать заставила нас съесть?

— С тех пор прошел как минимум час, и тот, кто сейчас у меня в утробе сучит ножками, их уже переварил. Клянусь тебе, этот малыш хуже людоеда, даже думаю, не начать ли мне ставить себе капельницу с глюкозой. А каштаны в сахаре — ты их любишь? Я вот порву любого за каштаны в сахаре, — говорит она, уже утаскивая меня к столу, уставленному рождественскими пирожными и другими лакомствами.

Там мы встречаем Донована — он занят оживленной беседой с женщиной, рядом с которой маленькая девочка.

— Как дела, Крис? — приветствует ее Мэдди. — Привет, Эмми. Как ты выросла, крошка моя!

— А глянь-ка, я в новеньких сапозках, — гордо отвечает малышка, поднимая ножку в красных лакированных сапожках. — А посему у тебя такой зывот? Ты съела много картофки?

— Мне пришлось бы съесть много-много-много, чтобы у меня вырос такой живот. Нет, это у меня внутри малыш.

— А мозно мне на него посмотлеть? — спрашивает Эмми, подбегая к Мэдди и поднимая подол ее широкого платья.

— А он сейчас прячется. Ты не сможешь его увидеть. Но я тебе обещаю: как только он появится, мы с ним придем тебя навестить.

— Плекласно! Мама, мозно я поиглаю с моей подлугой Зоэ?

— Иди, крошка моя. Только не выходи из зала.

Мы провожаем взглядом убегающую Эмми, потом Мэдди нас знакомит.

— Крис, представляю тебе Полину, девушку Давида. Полина, а это Крис. Мы с ней подруги с детства. И еще она — жена Бенджи, которого ты уже видела сегодня утром.

Мне кажется, что я уже слышала имена Крис и Эмми. Остается лишь надеяться, что ее муж не раскрыл ей мой настоящий статус.

— Девушка? — спрашивает Крис, целуя меня в щечку. — Давид скрыл от нас! Очень рада с тобой познакомиться.

С облегчением понимаю, что она явно ни о чем не догадывается.

— О да. Он и нам ничего не рассказал, — вмешивается Донован. — Это был рождественский сюрприз. А, что там говорить, думаю, я и сам на его месте сделал бы так же — из опасения, как бы ее кто-нибудь другой не украл.

Жду, что на этом выпаде он улыбнется — но нет, он как нельзя более серьезен. А вот девушки не замечают в этом ничего, кроме легкой игривой шутки, и прыскают со смеху.

— Донован, ну ты просто душка! Сколько тебе лет — пора бы понять, что это уже не работает, — насмешливо подкалывает Мэдди.

— Известны случаи, когда это сработало, и даже очень классно, — парирует он с широкой улыбкой. — На этой ноте я оставляю вас, дорогие дамы, мне пора идти на утверждение моих гирлянд.

— Ох уж этот Донован, — вздыхает несколько секунд спустя Крис, — никогда не изменится. Что ж, мой черед вас оставить, пойду искать дочь, а не то она съест все печенье, приготовленное для конкурса. Надеюсь, в этом году твоей матери наконец удастся его выиграть. Кажется, между Жильбером и Мирей пробежал холодок… Ты, главное, сообщи мне самую важную новость, когда родится твой ребенок.

Она умолкает, чтоб помахать рукой кому-то в толпе, потом продолжает:

— Очень рада познакомиться с тобой, Полина. Знаю, что на первых порах Давид может показаться немного холодным, но на самом деле это парень что надо.

Парень что надо. Она права. Вот поэтому сегодня утром я и раскрыла всю правду Бенжамену, ибо все это мошенничество начинает действовать мне на нервы. Уже думаю, не вывести ли из заблуждения и ее тоже — теперь, когда Донован исчез из поля зрения, — но она уже ушла искать дочку.

Ох и ночка…[19] Отвратная![20]

Мне редко снятся кошмары. Во всяком случае, обычно я их не запоминаю. Но этой ночью все было иначе: проснувшись, я помнила все очень ясно.

За мной по всему лесу гонялись елки-зомби, одержимые ползучие гирлянды с попкорном норовили ухватить меня за лодыжки, а над головой кружились гигантские летающие печенья с пусковыми кнопками в виде бокалов с мохито. От этого у меня так забилось сердце, что я сбросила со своего голого тела теплое одеяло и начала выполнять несколько дыхательных упражнений, чтобы успокоиться.

Так, стоп — я что, голая? Да, совершенно голая. Но, но, но… почему?

— Доброе… утро, — приветствует меня Давид, выходя из ванной. — Одевайся-ка. А то ты…

Я натягиваю на себя одеяло и принимаю равнодушный вид — как будто ничего особенного не случилось.

— Если это тебя успокоит, я уже имел возможность посмотреть на них этой ночью, — бросает он мне весело. — И даже несколько раз…

— То есть как? Только не говори мне, что мы…

— Мы — что?..

— Да сам знаешь что… мы… Ты делаешь вид, что не понимаешь, да?

— Не пойму, о чем ты.

— Мы что, этой ночью занимались сексом?

— Если тебя интересует только это, то я, с твоего позволения, даже немного обижусь. Но будь спокойна — ничего не было. Ты разбудила меня, кричала почти в голос, звала на помощь и была… Наверное, тебе стало жарко, потому что ты скинула ночную рубашку. Я пытался тебя успокаивать, но это было непросто: ты носилась по комнате, говорила о попкорне и мохито… Полагаю, с тобой случился приступ сомнамбулизма.

— Так надо же было меня разбудить!

— Я нейропсихолог, не забывай об этом. И в подобном состоянии если и надо чего-то избегать, так это пробуждения. Все, что надо сделать, — это помочь человеку снова заснуть.

— И все-таки ты видел меня…

— Совершенно голую? Да, — отвечает он, добродушно улыбаясь.

— И судя по твоему виду, тебя это немало позабавило!

— Признаюсь, да, зрелище отнюдь не отталкивающее. Если, конечно, забыть, как ты меня оцарапала, приняв за чудовище или уж не знаю кого.

Тут он закатывает рукав своего пуловера, и я ясно различаю две красные крупные царапины на его предплечье.

— Я на самом деле очень расстроена. Со мной такое в первый раз.

— Все в порядке. С каждым может случиться; это, наверное, переизбыток впечатлений за вчерашний день. Думаю, Этьен вот-вот привезет елку, и можно будет наряжать ее. Сегодня утром моя мать, должно быть, с семи часов готова к бою. Иди принимай душ, и будем спускаться вниз.

Сам он подходит к двери и, уже выходя, с лукавым взглядом с фирменным семейным подмигиванием бросает:

— Грудь у тебя и правда шикарная.

Обед проходит в формате пикника. Все мы рассаживаемся в гостиной вокруг елки, прямо на полу. Элен с Валери раскатали очень мягкий коврик, на котором расставили блюда с маленькими сэндвичами, холодными куриными ножками, колбасными и сырными нарезками и круглыми, еще горячими булочками.

Такой перекус никого не удивляет, из чего я заключаю, что и это тоже семейная традиция.

Я не устаю восхищаться рождественской елкой, хотя стараюсь не смотреть на лежащие под ней шары: меня так и разбирает искушение признаться, что я здесь в результате мошенничества.

В отличие от обычных завтраков и обедов, этот не затягивается до бесконечности — Элен с подругой нужно будет еще несколько часов трудиться, чтобы праздничный ужин был готов к семи часам вечера. Я пока не знаю ни одного блюда из меню, но не приходится сомневаться, что нам предстоит от души насладиться вкусной едой и наесться до отвала.

Мэдди, зевающая так, что вот-вот свихнет челюсть, неохотно принимает предложение мужа устроить сиесту, то есть пойти немного вздремнуть.

— А идея-то неплоха! Последую твоему примеру, сестренка, — подхватывает Донован.

— И я тоже! — с жаром подтверждает Давид.

— Жалкие людишки! Кто из нас беременный — я или вы? И почему роды выпали на долю женщины? — вздыхает она, пока Людо помогает ей подняться с пола. — Предупреждаю тебя, милый мой, после этого ребенка я сделаю перевязку труб!

Эта сиеста очень кстати: мне удастся незаметно улизнуть и прошвырнуться по местным лавочкам в надежде найти в подарок что-нибудь поинтереснее поющих Санта-Клаусов.

— Все в порядке, Полина? — останавливает меня Элен, когда все уже разошлись по комнатам.

— Да, а что такое?

— Весь обед вы просидели молча. Надеюсь, я не поставила вас в неловкое положение своим рождественским шариком. Знаю, в эти дни ваши родители наверняка тоскуют без вас, и с моей стороны, наверное, было бестактно…

— Нет, что вы, нисколько! Просто я…

Я не смогла закончить фразу: правда, которую я скрывала так долго, едва не вырвалась наружу.

— Пойдемте-ка, — говорит она и ведет меня на террасу.

Сажусь на стул и смотрю, как она вынимает из декоративного бочонка два красных пледа. Протягивает один мне, и я кутаюсь в него.

— Рассказывайте. Чувствую, что я в чем-то перед вами виновата.

— Вы виноваты? Неправда, нисколько. Вы не сделали ничего плохого. С вашей стороны все просто восхитительно. По правде говоря, виновата перед вами как раз я. На самом деле я просто дрянь. И ни в коем случае не заслуживаю шарика, который вы так любезно мне подарили.

— Черт возьми, да что вы такое говорите? С чего вы взяли?

Я собираюсь с духом и наконец отвечаю:

— Мы вас обманули. Я и Давид… мы не пара, я просто живу в том же доме, что и он. Это все моя вина. И мне очень плохо от мысли, что вы считаете меня частью своей семьи.

— А разве нет?

— Э-э… да. Но…

— Я с самого начала знаю, что вы с Давидом не…

— Вы знали это? — я не могу сдержать удивления.

— Разумеется! Давид слишком скрытный, он никогда не рассказывает о своей личной жизни. А уж чтобы он познакомил всю семью со своей подружкой, да еще в такое время, в Рождество, — да в жизни не поверю!

— Но зачем же тогда дарить мне этот рождественский шарик? Зачем говорить, что я принадлежу к вашей семье, раз вы знали про обман?

— Потому что надежда умирает последней. Уж не знаю, зачем вы придумали все это, но вы мне очень понравились. Думаю, не ошибусь, если скажу, что мой сын вам симпатичен, и чувство это взаимно.

Я невольно краснею.

— Ваш сын действительно очень хороший человек. Но между нами ничего нет. Я обязана выполнить свою часть сделки, и на этом все.

— Если я хоть что-нибудь знаю о своем сыне, так это то, что его невозможно заставить сделать что-то, что ему не по душе. Я наблюдаю за ним с тех самых пор, как вы здесь появились, и у него изменился взгляд. Уже давно я его таким не видела. А ведь раньше думала, что он никогда не придет в себя после той истории с Лизой… Вот почему я и подарила вам этот шарик, я надеюсь снова видеть вас здесь в будущем году, но уже в новом, «официальном» статусе. Сами видите, нет смысла винить себя.

— Спасибо, вы правы. Я очень тронута.

Не буду уточнять, что, по моему мнению, следующее Рождество я встречу в своей квартирке, в пижаме и под теплым одеялом, поглощая китайскую лапшу из доставки, — ну не хочется мне огорчать ее.

А пока Элен возвращается на кухню и начинает готовить ужин вместе с Валери, я пользуюсь тем, что остальная семья, видимо, уснула. Хватаю сумочку и отправляюсь в деревню, чтобы решить поставленную перед собой задачу — купить подарки к Рождеству.

Я уже прячу в чемодан последний пакетик, как в комнату входит Давид.

— Ты вернулась? А то я тут заходил недавно — тебя не было.

— Да, прости, я просто ушла… погулять.

— Ты сердишься на меня за прошлую ночь?

— Нет, конечно нет. Ты увидел меня голую, да еще в приступе безумия, и я окончательно растеряла остатки самоуважения. Подумаешь. Не считая этого, все нормально.

— Что ж, тем лучше. Хотел тебе рассказать, что, пока тебя не было, я тут побеседовал с матерью.

У меня внезапно вспотели ладони.

— И вот что: ты оказалась права. Верю, что у нее есть чувства к Этьену.

— Ах, вот видишь!

— Я-то думал, она все еще ждет, когда вернется мой отец. А на самом деле — ничего подобного. Любопытно, что она, как мне показалось, боится нашей реакции.

— Вы же ее дети. Это нормально.

— Всем ее детям уже за тридцать!

— И все-таки вы ее дети. Все просто. И чем кончилось?

— Я сказал, что желаю ей только счастья и буду очень рад, если она решится обрести его в объятиях Этьена. В любом случае она заслуживает человека лучше, чем мой отец. Уверен, что и Маделина со мной согласится.

Он не упоминает о Доноване, и я уже почти готова спросить о нем, но отказываюсь от этой мысли. Не мне мирить двух братьев.

— Тогда все к лучшему, — подхватываю я, — ведь сегодня вечером бал! Обстоятельства как нельзя лучше располагают к признанию в любви…

— Да-да… Я хотел еще кое-что сказать… Мне жаль, что моя мать подарила тебе этот шарик. Как ты уже могла заметить, она очень трепетно относится ко всему, что касается Рождества. Но не беспокойся — пройдет несколько недель, и я скажу, что ты бросила меня и ушла к другому. Например, по-быстрому сняв начальника отдела кадров. Она поймет.

— А с чего это я должна тебя бросить и выглядеть последней дрянью? Почему вообще виноватой должна остаться я? Ты мог бы влюбиться, ну не знаю, в Жослин, ту, что живет на третьем этаже, и оставить меня плачущей на коврике у твоей двери, а сам улететь с ней на Мальдивы.

— Жослин? Да ей полсотни лет!

— Может, даже чуть побольше. Но возраст не определяется количеством прожитых лет, он не лишает женщину привлекательности.

— Конечно. И Жослин вполне привлекательна в ее бархатных юбочках и жакетах на пуговицах. Но я предпочту сценарий, где смылась именно ты. Так будет надежней. Да успокойся, я не скажу маме ничего такого. Разве что упомяну, что ты нимфоманка и, разумеется, разбила мне сердце.

Вопреки моим возражениям, он попросту запирается в ванной — прихорашиваться для праздничного ужина.

Раз уж у меня нет достаточно красивого наряда для объявленного мероприятия, я тоже решаю прямо сейчас надеть платье, которое Мэдди одолжила мне для бала эльфов.

С головы до ног осмотрев себя в зеркале, висящем в углу спальни, я снова восхищена его красотой. Сразу же делаю селфи и посылаю Эстелле, Жозефине и Тибо вместе с пожеланием счастливого Рождества.

Около половины одиннадцатого вечера мы наконец приходим туда, где будет проходить бал эльфов. Было непросто переместиться после ужина, да еще такого вкусного, что нам пришлось преодолеть все мыслимые и немыслимые законы всемирного тяготения, чтобы съесть побольше. Как и объяснила мне Мэдди, все гирлянды из попкорна, успешно прошедшие устроенный братством придирчивый отбор, сейчас украшают танцплощадку, на которой уже расположился оркестр.

Все перила и ограды тоже украшены множеством зажженных ламп, вид просто великолепный. Тут же установлено немало жаровен, и распространяемое ими мягкое тепло заставляет нас почти забыть о том, что мы под открытым небом, на деревенской площади, а вокруг — настоящие горы.

Мне неизвестно, сколько всего жителей в Санта-Две-Ёлки, но готова держать пари, что почти все они сейчас здесь — столько народу на площади и танцполе, причем один элегантнее другого. Мне вдруг кажется, что я попала в сцену из сериала «Доктор Куин, женщина-врач», и я не удивлюсь, если сейчас услышу, как рождественскую песнь поет голос Грейс.

Замечаю Бенжамена — он приветственно машет нам и добродушно улыбается. Рядом с ним его жена и очаровательная дочурка, явно счастливая оттого, что на ней настоящее платье принцессы из голубого бархата, расшитого золотыми звездочками.

— Ну как? — толкает меня Мэдди. — Что скажешь?

— Это… бесподобно. Поистине бесподобно.

— Подожди, вот посмотришь, как все танцуют вальс!

— Вальс?

— Ну конечно вальс, ты же не думала, что оркестр станет играть тяжелый рок, а мы все будем трясти шевелюрами в такт — в наших-то бальных нарядах.

Вот теперь я точно знаю — с минуты на минуту приедет принц и спешится с коня.

Оркестр, словно услышав слова Мэдди, начинает играть. Над нашими головами плывут мелодии Иоганна Штрауса. Остолбенев, я смотрю, как пары одна за другой заполняют танцпол, открывая настоящий великолепный бал. Это так прекрасно, что у меня по всему телу ползут мурашки.

— Замерзла? — беспокоится Давид. Поздоровавшись со своими друзьями, он подошел ко мне.

— Нет, совсем нет. Просто у меня по телу дрожь от вида этих людей. Как же они хорошо танцуют!

Среди танцоров я отыскиваю взглядом Элен с Этьеном. Они вальсируют, не сводя глаз друг с друга, не замечая ничего вокруг. Потом музыка стихает, вальс заканчивается, и Этьен быстро целует партнершу в губы — доля секунды, одно мимолетное касание. Но его достаточно, чтобы у меня вырвался тихий радостный возглас.

— Потанцуем? — приглашает меня Давид, когда музыканты начинают другой вальс.

Не слушая ответа, он берет меня за руку и тащит на танцпол.

— Но… Я совсем не умею! Макарену, танец «Виллидж Пипл» или даже танец маленьких утят — это пожалуйста. Но только не вальс!

— Просто следуй за моими движениями. Я поведу, а ты ни о чем не думай, смотри на меня и позволь вести тебя.

— Ты уверен? — бормочу я, уже представляя, как спотыкаюсь и грохаюсь ногами вверх, прямо на задницу.

— Совершенно уверен.

Он подходит совсем близко, кладет руку мне на спину и другой рукой кладет мою себе на плечо. Его правая рука — в моей. Он смотрит мне прямо в глаза и начинает делать шаги, сперва очень сдержанные, потом все шире и шире, и вот я сама не заметила, как мы уже кружимся в вальсе на танцполе. Я расслабляюсь и наконец совсем забываю о своих ногах — меня волнует только устремленный прямо на меня взгляд Давида.

Я не спотыкаюсь, не падаю, я танцую вальс. И если бы перед моим отъездом в Санта-Две-Ёлки кто-нибудь сказал мне, что я буду это делать, — я первая спросила бы, не слишком ли много рома он плеснул себе в мохито. Такое случается разве что в фильмах. Или я ошибаюсь?[22]

Когда музыка стихает, я уже на последнем издыхании, мое сердце колотится как сумасшедшее. Я и не заметила, что начинают падать снежные хлопья, и они оседают на мерцающих лампочках гирлянд.

— Так ты отдашь мою руку? — прошла целая минута, прежде чем Давид спросил об этом.

— Прости. Вот она, — и я размыкаю наши пальцы.

Я не могу отдышаться, ноги как ватные, и мне кажется, что эти проклятые бабочки порхают уже и внизу живота, а это мне совсем-совсем не по душе.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — продолжаю я, поспешно убегая в направлении киоска. — Мне так хочется пить. Пойду поищу что-нибудь для нас…

Элен и Этьен держатся за руки, они говорят о чем-то с людьми, которых мне не видно, Донован оживленно беседует с Бенжаменом, жена которого чуть поодаль хохочет над чем-то вместе с Мэдди.

Выйти бы на воздух, — думаю я, совсем позабыв, что нахожусь под открытым небом. Мне необходимо привести себя в порядок, снова стать той Полиной, которой уже за тридцать, которая трахается в паркингах без всяких бабочек в животе…

Подхожу к киоску, когда звучит уже новая мелодия, сворачиваю за угол улицы и замедляю шаг, только осознав, что музыка теперь не громче шепота за моей спиной.

И как только сердце восстановило ритм, как только хлопья снега наконец перестали падать, я вдруг чувствую, что веду себя смешно. Да почему же я должна бежать, словно в чем-то виновата? Он холостяк, я — тоже. И не важно, по каким причинам я оказалась здесь. В конце концов, нет ничего страшного в том, чтобы… влюбиться.

О проклятье!

— Полина? Что-то случилось?

Это уж слишком. Я даже не могу вспомнить, когда влюблялась в последний раз. Причем влюблялась всерьез. Зато прекрасно помню, до чего же больно было потом.

— Полина?

— Слушай, Донован, сейчас момент совсем неподходящий, — резко бросаю я, поворачивая назад.

— Ты повздорила с твоим, с позволения сказать, «парнем»? — спрашивает он с огоньком в глазах, не предвещающим для меня ничего хорошего.

— Совершенно не могу понять, на что ты намекаешь, и — нет, я не повздорила с Давидом. Просто мне… нужно было немного пройтись, у меня после танца ногу свело.

— Свело ногу? Тогда тебе нужно присесть и подождать, пока пройдет. Слушай, тут недалеко есть скамеечка, — он покровительственно берет меня под руку и ведет куда-то.

«Свело ногу», как и «побаливает голова» — все это из перечня лживых отговорок, означающих «отстань».

— А у меня сейчас был весьма интересный разговор с Бенжаменом, — продолжает Донован.

— Вот и чудесно, ведь для того и существуют балы, чтобы беседовать с друзьями. Чувствую, что ногу мне уже развело, так что пойду-ка я поищу Давида…

— И он сказал мне, что вы с моим милым братом просто друзья, — невозмутимо продолжает он. — Причем эти сведения он явно получил из надежных источников — ведь ты сама ему вчера об этом сказала.

Донован придвинулся так близко, что я чувствую, как его колено касается моего.

— Что скажешь? Так, значит, вы не любовники?

Несколько секунд я размышляю, стоит ли мне выходить из роли. Но, в конце концов, теперь это не так важно. Ведь и Мэдди, и Элен уже в курсе.

— Ты прав. Нет. Мы только друзья.

Я вспоминаю елочный шар, несколько часов назад подаренный мне Элен, и вдруг решаю, что все — хватит с меня вранья. И тогда, скорее ради себя, чем ради него, я выдаю разом всю историю: как компания sledimzavami.com установила камеры видеонаблюдения, про мое приключение с Эрве в паркинге, попытку взлома с целью выкрасть видео, сделку, предложенную мною Давиду ради того, чтобы он стер запись…

— Меня бы тоже удивило, если б Давиду удалось соблазнить такую прелестную женщину, как ты, — отвечает Донован, поразмыслив несколько секунд. — Ему-то, не способному думать ни о чем другом, кроме своей драгоценной диссертации. Конечно, ведь она придает ему столько солидности, столько превосходства!

В словах Донована я различаю не только зависть. В них звучит еще и настоящая злопамятность, почти ненависть.

— Но хватит о нем — поговорим лучше о нас.

— О нас? — озадаченно переспрашиваю я.

— Ты нравишься мне, Полина. Я хочу тебя с той минуты, как увидел в первый раз. Не раз воображал, как провожу рукой по твоим волосам, целую твою шею, грудь… Я знаю, ты ведь тоже этого хочешь!

От такой самоуверенности я уже готова во все горло расхохотаться, когда Донован, совсем иначе истолковав мой раскрытый для смеха рот, присасывается к моим губам своими и облизывает мне изнутри весь рот — наверное, в поисках гланд.

Изумленная, я просто не в силах пошевелиться, и пока Донован продолжает осуществлять свою диагностику «ухо-горло-носа» с помощью языка, думаю, что надо бы намекнуть ему о полной бесплодности его усилий. Это касается не только наших отношений, но и моих гланд: их вырезали, когда мне было всего пять лет.

— А вы что тут делаете?!

Резко возвращаясь к реальности, я наконец собираюсь с силами и отталкиваю Донована — уже опасаясь, как бы он не долез языком до моего пищевода и не вызвал рвотный рефлекс.

Перед нами стоит Мэдди, на ее лице недоумение и гнев. У меня нет времени ни разубеждать ее, ни хоть что-то объяснить — она уже поворачивается к Доновану.

— Глазам не верю — неужели я только что видела, как ты так страстно целуешь девушку своего собственного брата?

— Именно это ты и видела. И к твоему сведению, они с Давидом вовсе не пара.

Мэдди удивленно смотрит на меня.

— Это ты ему в этом призналась?

— Конечно нет!

— Об этом мне недавно сказал Бенжамен. И он явно не единственный, кто знает правду, не так ли, Мэдди?

— Что ж, ладно. Может, об этом знала и я. Но ты-то, ты, едва успев узнать, что Давид — а он, напомню еще раз, твой брат — и Полина действительно не пара, в следующую же минуту норовишь залезть на нее?

— Не вижу в этом ничего плохого — раз уж, как ты сама сказала, она ему не подружка.

— А мысль, что она может ему нравиться, твой мозг не посещала…

— А разве я виноват в том, что Давиду не дано быть в отношениях? А уж если не дано, так зачем признаваться девушке, что она ему нравится? Если он предпочитает затаиться и тихо чахнуть от любви, то это его проблемы. А я сразу же беру инициативу в свои руки.

В руки… Хм, скорее в губы, если позволите. Хотя опустим подробности…

— Ты знал про Лизу?

— А? С чего это вдруг ты вспомнила про Лизу? Она тут при чем?

— Знал или нет? Ты знал, что Давид любил Лизу?

— А какое это имеет значение? Ну, допустим, знал, Лиза была без ума от меня. От меня, а не от Давида!

— Но ты знал, что он ее любит. Знал и тем не менее встречался с ней. Так же как и сейчас — ты знаешь, что Полина нравится ему, хоть они и не вместе. Только поэтому ты на нее и запал.

Вовлеченная в такую ссору, я чувствую себя особенно неловко. Быть может, сумей я улизнуть незаметно, они не обратят внимания. Но стоит мне только-только сделать шажок в сторону…

— Не уходи, Полина. Я почти закончила разговор с Донованом.

Черт. Что ж, придется остаться.

— Почти закончила со мной? Можно подумать, я буду слушать твои нотации. Ты, между прочим, мне не мать.

— К счастью! Потому что, как твоя сестра, я позволю себе сказать, что ты козел вонючий. Что такого тебе сделал Давид, что ты так злишься на него? Так стараешься навредить ему?

— С чего я на него зол? И ты еще спрашиваешь? С того, что он уже много лет портит мне жизнь. О, конечно-конечно, сейчас ты мне скажешь, что я несу чушь. Тебе-то, в конце концов, все всегда доставалось легко — ты ведь старшая! И где тебе знать, каково это — из года в год слышать, до чего твой старший брат умен, пока тебе только и твердят: «ах, если б ты работал так же хорошо, как твой брат», «ах, будь ты так же требователен к самому себе…».

— И в чем он виноват? Я никогда не слышала, чтобы тебе делали подобные замечания. Но даже если это были глупые учителя, он тут ни при чем! Если я правильно помню, Давид миллион раз предлагал тебе помочь сделать домашнее задание, объяснить задачки, которые ты сам не мог решить. Скажешь, все было не так?

— Куда уж там, Давид — благородный рыцарь, готовый со своим великим умом снизойти до позора семьи, лодыря!

— Да ничего подобного! Не хочу заниматься кухонной психологией, но все твои проблемы от комплекса неполноценности. Ты сам его себе придумал, а не Давид. Так, значит, вот она, цель всей твоей жизни? Делать все, чтобы твой брат оказался несчастен в любви? Проклятье, Донован, подрасти немного и найди себе другую цель!

— Ты, как всегда, на его стороне. Давид и Мэдди — неразлучные старшие. А Донован — последний, малявка, ошибка родителей.

— Ты встал на скользкую дорожку, — сухо прерывает она. — Не хотелось бы, но ведь и я тоже могу припомнить тебе кое-что: Донован маленький, и ему надо во всем уступать, с Донованом нужно делиться, потому что он ваш младший брат, Донована нельзя наказывать, потому что это вы не уследили за ним. Не думай, что больно только одному тебе. И вот наконец настал момент, когда пора прекратить вести себя как прыщавый завистливый подросток. Тебе надо просто перестать сравнивать себя с Давидом, и все сразу пойдет лучше.

Все это время Донован сидел на скамейке, глядя снизу вверх на стоявшую сестру, — но вот он наконец поднялся: лицо озлобленное, кулаки сжаты.

— Ты все сказала? Успокойся, недолго вам еще терпеть меня здесь. Завтра с первым же лучом рассвета я попрошу маму или Валери отвезти меня на вокзал. Так вонючий козел не изгадит вашего Рождества.

С этими словами он быстро убегает, причем его сестра не говорит ни слова и не делает ни малейшей попытки его удержать.

— Мэдди! Он уходит! Задержи же его, — говорю я, тоже вскакивая.

— Ну уж, только не я. Давно пора было хоть кому-то сказать ему все в лицо.

— Но ведь завтра Рождество! Какой несчастной почувствует себя твоя мать, если дети не соберутся вместе.

— Будут еще праздники Рождества. А за Донована ты не переживай, он на самом деле не глуп, и я знаю, что он пошел обо всем поразмыслить. Можно дать тебе совет? Тебе лучше побеспокоиться о Давиде…

— А с чего бы мне беспокоиться о Давиде?

— С того, что он отправился тебя искать. И как раз перед тем, как мне появиться здесь, я видела, что он уходил отсюда бледный как смерть…

Когда я, добежав до шале и перепрыгнув через все ступеньки разом, запыхавшись точно олень в санной упряжке, распахиваю дверь спальни, Давид уже застегивает свой чемодан.

— Ты что это делаешь?

— А что, не видно, что ли? По-моему, все предельно ясно — даже для персоны, читающей одни только любовные романчики, — резко отвечает он. — Но если настаиваешь, объясню: я укладываю вещи в чемодан, а когда закончу, то намерен его застегнуть. После чего запрыгну в машину и выеду на шоссе, чтобы спокойно доехать до дома.

— Ты не можешь так поступить! Завтра Рождество, твоя мать… И так уже Донован…

— Так у вас все на мази, вы с ним заодно? Да пожалуйста, в чем проблема! Я тут вас недавно видел…

— Это не то, что ты думаешь…

— Ах не то? И все-таки когда парочка целуется, это то самое, о чем я думаю. Но не беспокойся, я предоставляю вам полную свободу действий. Зато уж объяснений, которые пощадили бы тебя в глазах моей семьи, от меня не жди. Я очень хочу быть вежливым и тихо устраниться, однако всему есть предел.

С этими словами он закрывает чемодан и уже несется к двери.

— Давид, стой же, — я хватаю его за руку, — ты не можешь вот так взять и уехать!

Он замирает. Горечь, которую я читаю в его взгляде, почти невыносима. И вдруг он смеется — но я знаю, что это смех сквозь слезы.

— Ах вот оно что. Я понял. Ты боишься того видео, так ведь? И ты думаешь, что если я уеду, то не исполню свою часть уговора? Поэтому вам и пришлось скрываться с Донованом? Ты боялась, что наша сделка рухнет…

— Да за кого ты меня принимаешь?

— А за кого же еще — за девушку, которая трахается в паркинге с первым встречным.

Пощечина — невольная, моя рука наносит ее рефлекторно. И тут же я злюсь на себя. Давид смотрит мне прямо в глаза и держится за щеку — он удивлен еще больше моего.

— Прости, мне не надо было. Очень сожалею, — извиняюсь я.

— А знаешь что? — продолжает он, потирая щеку рукой. — Вы с Донованом вольны делать все, что вам заблагорассудится. Никаких последствий не будет — я не получил разрешения стереть эти записи. Хотел опередить события и преподнести плохую новость позже, но это не сработало. Вчера мне прислали ответ. И если я тебе о нем не сказал, то лишь потому, что не хотел, чтобы ты уезжала. Вообрази, каким мудаком я себя сейчас чувствую после того, как видел, что ты целуешься с моим братом.

— Между твоим братом и мной ничего нет, абсолютно ничего. Для него я — всего лишь орудие мести. Прекрасно понимаю, что ты считаешь меня пустышкой, но с твоим братом я не спала. И видео тут ни при чем. И кстати, я знаю насчет записей.

— Что ты знаешь?

— Что тебе прислали отказ от sledimzavami.com. Вчера, когда ты получил от них уведомление, я перепутала телефоны и схватила твой — подумала, что это Жозефина. Успела частично прочесть письмо. Если бы дело было только в видео и если б мне было плевать на тебя, я бы уехала. Но ведь нет! Я все-таки осталась здесь, потому что… Да, верно, потому что я рада быть здесь, рада, что принимала участие во всех этих рождественских безумствах. И еще потому, что ты нравишься мне. Вот.

Теперь, когда между нами не осталось недосказанностей, я понимаю, как все глупо вышло. Мы изначально обрекли себя на провал, рано или поздно тайна все равно должна была раскрыться.

И уже поспокойней, хотя и слегка охрипнув от нахлынувших эмоций, я наконец говорю:

— Может быть, я и девушка, которая трахается в паркинге, но я не сплю с братом парня, в которого влюблена.

Давид не произносит ни слова. Его взгляд прикован к моему. У меня срывается дыхание, бабочки снова порхают внизу живота. Их кто-нибудь наконец накормит?

Вдруг он подходит совсем близко, прижимает меня к себе и крепко целует в губы. Поцелуй неожиданный и властный, поцелуй, от которого у меня подкашиваются ноги, — поцелуй, на который, в отличие от недавнего с Донованом, я отвечаю взаимностью.

Я просыпаюсь с первыми лучами солнца — кажется, мы так спешили, что забыли задернуть шторы. Сейчас еще только шесть часов утра, и я не отказалась бы поспать еще часок-другой после нашего сексуального марафона.

Стоит мне только вспомнить прошедшую ночь, и кровь так и приливает к лицу. Давид оказался умелым и страстным любовником, у него такие возбуждающие прикосновения… и все остальное тоже. Эрве ему и в подметки не годится.

Солнечный свет, сейчас заливающий всю спальню, явно беспокоит только меня — лежащий рядом Давид спит глубоким сном. Осторожно приподнимаю скрывающее его одеяло, чтобы в свете дня убедиться, что вчера чувствовали мои руки. Только в целях научного эксперимента, разумеется, не подумайте лишнего… Этот парень сложен как греческий бог!

— Разглядываешь меня тайком? — спрашивает он, приоткрыв глаза.

— Точно-точно! — откликаюсь я, не опуская одеяла.

— Именем равенства между мужчиной и женщиной требую для себя права сделать то же самое.

Он с полуоткрытыми глазами тоже приподнимает одеяло.

— Ты прекрасна, Полина. И еще ты невероятно сексуальная, — говорит он, прижавшись ко мне всем телом, вот уже его нога между моих ног. — А особенно мне нравится родинка у тебя на груди, — продолжает он и проводит по ней рукой.

Я вздрагиваю от наслаждения, когда его ладонь задевает мой затвердевший сосок.

— А тебе бы все только спать, — шепчет он, целуя меня в шею и прижимаясь ко мне животом.

— Выспимся, когда состаримся, — шепчу я в ответ. — Секс на Рождество — что может быть лучше.

Наши губы находят друг друга, его язык касается моего, и у меня вырывается стон. Точно-точно, ничего нет лучше секса на Рождество.

Около девяти мы наконец решаем спуститься вниз, к семье, держась за руки, что не укрывается от глаз Мэдди: она в одиночестве сидит на кухне.

— Ну проявите ко мне хоть каплю уважения! — восклицает она.

— Что такое? — тревожится Давид. — Что случилось? Что-то с ребенком?

— Ребенок чувствует себя великолепно, этой ночью ему даже взбрело попрыгать на моем мочевом пузыре, как на батуте. А вот вы оба, — от вас за километр несет сексом, и вы бесстыдно передо мной этим хвастаетесь! Передо мной-то, несчастной беременной женщиной, которой вот-вот предстоит рожать и она лишь смутно помнит, что такое оргазм.

Я покатываюсь со смеху.

— А ты тут совсем одна? — интересуется Давид, его явно смутило то, что он только что услышал: сестре, оказывается, не хватает секса.

— Людо, как и каждый год, уехал за свежим хлебом и булочками к Рождеству. Учитывая, что все жители области едут туда с той же самой целью, то смею предположить, что он вернется в лучшем случае через пару часов.

— А мама?

— Полчаса назад уехала вместе с Валери — отвезти Донована на вокзал.

— На вокзал?

— Полина что, не рассказала тебе? Ах! Это я, дурашка, не сообразила — вы оба так увлеклись, что вам было не до болтовни. В общем, когда я увидела, как Донован присосался ко рту… ладно-ладно, не будем вдаваться в подробности, — поспешно продолжает она, — скажу лишь, что я этим воспользовалась и высказала пару-тройку ласковых, которые ему обязательно надо было услышать.

— О чем это?

— О том, что пора ему подрасти и прекратить изображать жертву, обреченную на страдания. Да, все школьные годы он чувствовал, насколько ты умнее и удачливее его, это правда. Справедливости ради, догадаться было несложно. Но с тех пор прошло двадцать лет, вы больше не дети, и сейчас это просто смешно.

— Неужели из-за этого он на меня так злится? — спрашивает Давид. Он явно удивлен.

— По-видимому, да…

— Да ведь я старался столько для него сделать! А надо было, наверное, только повторять: «Какой же ты красавчик, Донован» или что-то вроде того…

— Как бы там ни было, сейчас все хорошо, — скривившись, заключает Мэдди. — Никаких отношений Донован не испортил.

— А с тобой все в порядке? — Это я за нее беспокоюсь.

— Да-да, только с самого утра спина разболелась. Это просто поясница уже не выдерживает тяжести моего живота. Пойду-ка я пару минут поваляюсь на диване.

Мы провожаем ее взглядами, изо всех сил стараясь не хохотать над утиной походкой — это вещь совершенно естественная.

— Тебе надо встретиться с братом, — говорю я Давиду несколько минут спустя.

— Это почему?

— Как почему? Да потому что он твой брат, что бы между вами ни было. Знаю, что не мне лезть с советами в таких делах, но говоря по правде, будь у меня брат или сестра, я сделала бы все, лишь бы у нас были нормальные отношения.

— …

— К тому же сегодня Рождество. Вы разобьете матери сердце, если всех троих детей не будет за общим столом.

— Он тебя поцеловал.

— Да неужели? Как-то мне этот момент не запомнился… — пытаюсь я шутить, впрочем, без особого успеха. — Он твой брат, Давид. Тебе нужно объясниться с ним. В конце концов, вы ведь с ним никогда не обсуждали ваши отношения. Пусть не ради него, а ради мамы — сделай это.

Громкий заливистый лай на моей последней фразе звучит как подтверждение.

— Сам видишь! Бумазей, и тот согласен.

— Ну если даже Бумазей — ладно, сдаюсь. Поеду поговорю с ним — и чтобы доставить удовольствие тебе, и потому, что сегодня правда Рождество. А еще он должен перед тобой извиниться. Но знай — если упрется рогом, то тут уж я ничем не помогу.

Давид крепко обнимает меня.

— А я уж почти забыл…

— О чем забыл?

— Счастливого Рождества, Полина, — отвечает он, целуя меня.

Давид уехал, и вот я выхожу к Мэдди — она так и лежит на диване в ночной рубашке.

— Ты уговорила его поехать поговорить с Донованом?

— Да. Так не может дальше продолжаться. Пусть вывалят друг другу все, что накипело за эти годы.

— Ты и правда добрая девушка. Я очень рада за тебя и Давида, — и она снова кривится.

— По твоему лицу этого никак не скажешь, — говорю я в шутку.

— Да боль в спине никак не проходит. Она у меня какими-то приступами — то есть, то нет. Это уже выше моих сил…

— Приступами — то есть, то нет? Ой, Мэдди… А не схватки ли это? — беспокоюсь я уже всерьез.

— Схватки? Да нет, еще слишком рано. Мне рожать только пятого января… Нет, нужно просто переменить позу. Или подвигаться — мне, наверное, мышцы судорогой свело.

Она приподнимается, и тут мы обе, застыв, смотрим на одно и то же. Под Мэдди — лужа воды, жидкость медленно стекает по ее ногам. Тут у нее вырывается такой пронзительный вопль, что задремавший у меня на коленях Бумазей в ужасе закрывает лапами глаза.

— Кажется, у меня только что отошли воды… Или Гринч все-таки разорвал мне мочевой пузырь, прыгая на нем.

И она снова громко кричит.

— У тебя отошли воды, а Гринч, скорее всего, появится на свет сейчас, в самое Рождество. Какая ирония, ты не находишь?

Пытаюсь изобразить веселый смех, но Мэдди отвечает мне гримасой боли. Шутки явно придется отложить на потом.

— Я предупрежу Людо, пусть возвращается из булочной и отвезет тебя в роддом. Говори номер его телефона.

— Дорога из деревни займет как минимум двадцать минут, разумнее поехать ему навстречу, чтобы выиграть время. Отправь ему сообщение с предупреждением, что мы уже выезжаем.

— Навстречу? Но как? Машин больше нет.

Меня как-то не волновал этот вопрос, ведь у меня все равно нет прав. Но что-то не хочется сейчас говорить Маделине об этом. Не уверена, что эта информация сейчас кстати.

— Можем взять сани с мотором. Одни стоят в гараже, остались от моего отца.

Решительной походкой, хотя и на каждом шагу оступаясь из-за отходящих вод и схваток, Мэдди идет прямо ко входу, по дороге хватая теплый пуховик, напяливая его кое-как, и сует ноги в меховые сапоги — они явно ей слишком велики.

— А ты переодеться не хочешь?

— Как будто мне сейчас есть дело до того, как я одета!

Снова схватка — и она сгибается пополам.

— Ты права — плевать, что ты в ночной рубашке и можешь до смерти замерзнуть.

Я раздвигаю ворота гаража, и вот мы, с трудом поддерживая друг друга, входим внутрь, где действительно стоят моторные сани. Хотя я бы сказала, что это больше похоже на какое-то гигантское чудовище.

Мэдди берет с этажерки шлем и в промежутке между схватками устраивается верхом на заднем пассажирском сиденье.

Не сейчас ли самый удобный момент сказать, что у меня не только нет прав, но я еще и ни разу не управляла хоть какой-нибудь штуковиной с мотором? Даже машинкой для стрижки волос…

Вся на нервах, я нахлобучиваю на голову шлем и тоже усаживаюсь верхом на чудовище.

— Трога-а-а-а-а-а-ай! — орет Мэдди, вдруг так вцепившись мне в бок, что, кажется, сейчас сломает мне пару ребер.

Я кладу руки на переключатели. А если я слишком разгонюсь? Перед взором вырисовывается истинно апокалиптическая сцена: Мэдди в ночной рубашке сваливается с сиденья, ноги задираются выше огромного живота, а я так и застыла, изо всех сил выжимая максимум скорости, мотосани несутся в бешеной гонке… Нет, это очень, очень скверная идея.

— Мэдди… Я должна тебе кое в чем признаться…

— Уже не тро-о-о-о-о-о-ога-а-а-а-а-ай!

— Что? Не поняла тебя!

— Слишком поздно. Гринч приезжа-а-а-а-а-ет! — вопит она мне прямо в ухо.

— Как это — приезжает?

— Он приезжа-а-а-а-ет, а я рожаю! — стонет она.

— Но… А ты не могла бы его хоть как-нибудь задержать?

— Нет, не могу-у-у-у-у-у. Ах! черт, как мне больно! Он зубами кусает мне бок! Это невыносимо!

Я помогаю Мэдди слезть с мотосаней и подставляю ей плечо. Возвращение в дом занимает вдвое больше времени, чем путь туда, и — ох, прощайте еще два или даже три моих ребра. С другой стороны, кому вообще нужны эти ребра?

Войдя в дом, Мэдди сразу идет в комнату, прижимая руку между ног, и валится на диван.

— Мне больно, больно, бо-о-о-ольно-о-о-о-о-о!

А мне страшно, страшно, стра-а-а-а-а-ашно! А никому, видать, до этого нет никакого дела!

— Мне надо тужиться!!!

— Нет же! Ты бы лучше попыталась сжать ноги, а? О боже! Я вижу его голову. Сейчас вылезет голова!!!

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ай!!!!

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ах!!! Господи боже! Появилась головка.

— Ради всех святых, скажи, он не зеленый?

— Нет, не зеленый. И никакой шерсти на нем нет.

Вытянув руки, я принимаю малютку — его рождение состоялось.

Мэдди стонет.

Я плачу.

Младенец орет.

Родившийся двадцать пятого декабря Гринч в итоге оказался Гринчеттой.

Еще через полчаса вся семья в сборе вокруг Мэдди и младенца у нее на руках, который после всех этих приключений (больше никогда и ни за что не стану перерезать никаких пуповин!) спокойно спит, сжав кулачки и сложив губки сердечком. Здесь почти все — не хватает только Донована. Надо полагать, Давид так и не сумел уговорить его вернуться. Это злит меня еще больше — его первая племянница только что появилась на свет.

— Ты плачешь, милый? — спрашивает мужа Мэдди.

— Нет-нет, это просто… Что-то в глаз попало — пыль, наверное, или шерсть Бумазея.

Людовик примчался буквально через несколько минут после рождения дочки, вихрем вылетев из машины, ничуть не заботясь о парковке, размахивая пакетиками с круассанами и свежими булочками.

— Умираю с голоду! — вздохнула новоиспеченная мама.

Мы все перевели взгляд на одну собаку горной породы, которая развалилась на спине прямо на полу, лапами поглаживая брюшко, — она досыта наелась венских булочек, не оставив никому ни крошки.

— Пойду-ка быстренько испеку блинчиков, — предлагает Элен, — и привезу тебе в роддом. Когда ты была маленькой, всегда их у меня требовала.

— И шампанского! — добавляет Мэдди. — Мне ведь уже снова можно пить, так что я приму участие в прекрасной послеродовой попойке!

— Пожарных вызывали? — вдруг входит Этьен в форме члена пожарной бригады. — Я стучал, но никто не слышал, — объясняет он свое внезапное вторжение.

Элен подходит к нему и быстро целует в губы — этот мимолетный поцелуй замечают все.

— Утром Давид с Полиной, а теперь вот и ты, мама. Да сегодня, можно сказать, день любви! — восклицает Мэдди.

Видя, что Элен покраснела, Этьен берет ее за руку.

— Я хотела немного подождать… но раз уж сегодня, кажется, и вправду день сюрпризов… Вчера вечером Этьен сделал мне предложение. И я… сказала ему «да»!

В сущности, я совсем не знаю Элен, и все-таки безумно рада за нее. У нее на лице написано, что она любит Этьена — она просто сияет от счастья.

— Еще один повод открыть шампанское и устроить пьянку! — никак не уймется Мэдди. — Поздравляю вас!

— Если уж кого и поздравлять, так именно тебя, — отвечает ей Этьен. — Должно быть, нелегко рожать здесь в одиночестве.

— А я не рожала одна, со мной была Полина. И если честно, я почти ничего не почувствовала. Разве что легкое покалывание в спине. Правда ведь, Полина?

— Точно! Похоже на легкую прогулку, — отвечаю я ей с семейным подмигиванием.

— Это здесь, если не ошибаюсь, кто-то родился?

Все оборачиваются к входной двери — там улыбающийся Донован.

У меня вырывается вздох облегчения.

— Я по дороге встретил этого молодого человека, — объясняет нам лесоруб и пожарный, — и подумал, что неплохо бы привезти его с собой, чтобы праздник был полностью укомплектован.

Донован сразу подходит к сестре, нежно целует ее в щечку, а затем гладит крошечный лобик малышки.

По взгляду, которым его встречает Давид, я с облегчением догадываюсь — он решил остаться, и меня это очень радует. Значит, еще не все потеряно.

— Милый мой Этьен, — это опять Мэдди, — до разрешения всех конфликтов еще далеко, но нам все-таки пора выдвигаться в роддом. И моя дочь и я должны пройти полный техосмотр. А тут еще пьянящий аромат любви вокруг; мне срочно требуется подтверждение, что и я когда-нибудь смогу снова получить наслаждение.

Этьен, явно привычный к таким выходкам Маделины, даже бровью не повел — он просто помогает ей улечься на носилки, особенно заботливо укутав Гринчетту, чтобы та не замерзла. Потом они вместе с Людо уезжают в роддом.

— А если мы все что-нибудь выпьем? — предлагает Элен.

— Не забывайте — сегодня Рождество, и сейчас я приготовлю вам гоголь-моголь, а вы мне расскажете все новости, — воодушевляется Валери.

И пока обе женщины под ручку отправляются на кухню, я вдруг чувствую — мне надо выйти на свежий воздух. Только что я пережила самые сильные чувства за всю мою жизнь. Никогда еще я не испытывала такой странной смеси страха и счастья, как в момент рождения ребенка Мэдди.

— Пойду немного посижу во дворе, — шепчу я Давиду.

— Будь любезна сперва объяснить мне, — отвечает он, обнимая меня, — откуда на столе в гостиной взялись два шлема… Уж не собиралась ли ты взгромоздить Мэдди на мотосани моего отца?

— Давид? Ты поможешь мне снять со шкафа кухонный комбайн? — из кухни окликает его Элен.

— Комбайн спас меня!

— А-а-а… Ловко же ты выпуталась.

Он целует меня и быстро идет к матери в кухню, а во мне просыпается желание снова оказаться с ним под одеялом.

Я использую момент, чтобы выйти на террасу и всеми легкими вдохнуть свежего воздуха. У меня слезы на глазах. И пусть, я хочу поплакать. Слишком много эмоций для моего хрупкого сердечка.

— Полина? Мы можем поговорить?

За моей спиной вырастает Донован.

Я счастлива. Мне легче оттого, что он вернулся с Давидом. Но сейчас я вдруг чувствую себя немного неловко.

— Прости меня за вчерашний вечер. Не надо было лезть к тебе с поцелуем, — признается он, облокачиваясь на балюстраду рядом со мной.

— …

— У нас с Давидом все непросто. И это началось не вчера, — продолжает он. — Мне не стоило впутывать тебя во все это. Я очень сожалею.

Судя по его интонации, говорит он искренне.

— Тебе лучше остаться. Надеюсь, вам с Давидом удастся все преодолеть.

— Посмотрим. Он сказал, что это ты уговорила его приехать на вокзал. После вчерашнего вечера это меня удивило. Давиду повезло, что он тебя встретил.

— Спасибо, ты очень любезен. А мне вот не повезло иметь брата или сестру, но будь они у меня, я сделала бы все, чтобы мы хорошо ладили друг с другом. Я рада, что вы смогли поговорить. Ты сейчас скажешь, конечно, что я не так давно знакома с Давидом и толком не знаю его, и будешь прав. Но мне действительно показалось, что вчера он был очень удивлен, услышав от Мэдди про замечания учителей и твой комплекс неполноценности…

— Да, мне он тоже все это высказал. Каждый из нас вывалил другому все, что накопилось на душе, и я кое-что понял. Он, надеюсь, тоже. Наверное, понадобится немного времени, прежде чем мы станем лучшими друзьями, но мы обещали друг другу вернуться к этому разговору в будущем.

После этих слов Донован уходит в дом, оставляя меня в одиночестве.

Скажи мне кто-нибудь, что две минуты секса у стенки паркинга приведут меня сюда, в это великолепное место, и я не захочу никуда уезжать, — ни за что бы не поверила.

Я чувствую, как руки Давида вдруг обвивают мои плечи.

— О чем ты думаешь?

— Не знаешь, как далеко отсюда ближайший кабинет пластического хирурга?

— Ну-у-у… не знаю, — отвечает он с мимолетной улыбкой. — С чего вдруг?

— С того, что всего через каких-то несколько часов жильцы дома смогут увидеть мои сексуальные подвиги, и я ломаю голову над способом сделать так, чтоб никто не смог меня узнать… Еще немного, и будет слишком поздно.

Давид вдруг от души хохочет.

— Ах, смеешься, нахал! А мне, может быть, придется переехать и сменить работу из-за Жослин. И это уже не шутки!

— Прости, но это сильнее меня, — отвечает он, уже буквально давясь смехом. — Только представлю, как ты в кабинете пластического хирурга объясняешь, зачем тебе это понадобилось…

Не в силах возмутиться, я чувствую, как расслабляются мышцы лица, губы расплываются в улыбке — и вот я тоже смеюсь…

Как знать — а вдруг никто и не увидит этих записей? А может, они даже Жослин на глаза не попадутся — вдруг она обожрется засахаренными каштанами и сляжет на несколько дней с несварением желудка? В любом случае я уже не могу ничего изменить.

И вот пока мы стоим обнявшись и любуемся горным пейзажем, Давид вдруг прерывает умиротворяющую тишину.

— Тебе не надо думать ни о пластическом хирурге, ни о переезде.

— Ты нанял киллера, и он устранит всех жильцов дома?

— Нет. Увы, я не могу ничем тебе помочь. А вот Донован может.

— Донован?

— Представь себе. Компанию sledimzavami.com создал один из его самых близких приятелей.

— А ты откуда знаешь?

— Он сам мне сказал, еще на вокзале. Он никак не мог найти способ извиниться, вот и отправил мейл своему другу с просьбой удалить запись.

— Ты меня разыгрываешь? — спрашиваю я недоверчиво.

— Ни за что на свете.

— Это же гениально!

— Подождем еще, что он ответит, но, скорее всего, у Жослин не будет возможности насладиться первоклассным зрелищем.

Донован, значит, друг парня, создавшего sledimzavami.com. Вот уж чего не ожидала. Представить только — знай я об этом, когда ехала сюда…

Мои мысли прерывают звуки рождественской песенки.

— Думаю, нам пора чокнуться гоголем-моголем, — говорит Давид.

Я смотрю на него и улыбаюсь.

— Что ж, тогда идем.

Поразмыслив, я думаю: если б мне предложили что-нибудь переписать в этих семи днях Рождества, я не стала бы ничего менять.

Растянувшись в постели и слушая отбойный молоток в голове, я уже в который раз пытаюсь разобраться в причинах, которые заставили меня опять связаться с рождественским корпоративом на работе…

С досадой вижу подарок от тайного Санты — я закинула его в угол спальни, как только вернулась: связка рулонов туалетной бумаги с самым элегантным на свете поздравлением: «Пусть в Новом году задница тебя не настигнет!»

Утешаю себя тем, что вчерашний вечер хотя бы закончился иначе. Хотя, если честно, не совсем так… Снова был секс у стены, но в другом месте и с другим мужчиной.

На сей раз никакого компрометирующего видео — я хорошо усвоила урок. К счастью, в тот раз Джеймс, друг Донована, согласился мне помочь. Но все чуть было не сорвалось.

По условиям договора он не имел права стирать записи. А вот закодировать — да, и сделал это как нельзя лучше. Достойно той великой эпохи Canal+, когда после восьми часов вечера передачи шли с помехами для тех, кто не оплатил кабельное. Теплые воспоминания, бывало, еще в подростковом возрасте садишься смотреть фильм в первую субботу каждого месяца и пытаешься хоть что-то разглядеть сквозь закодированное изображение.

Хотела бы я видеть, как Жослин зашла к Давиду спросить, где можно купить полную подписку на трансляцию без помех.

А что до вчерашнего — это была простая шутка в годовщину знаменательного события, да еще и алкоголь помог, но я заглянула в закуток Давида и предложила ему немного спортивного секса у стенки. Надо было отпраздновать его блестящую защиту диссертации и не менее блестящее будущее в области нейропсихологии.

И теперь, развалившись в постели и сладко потягиваясь, я снова благодарю алкоголь за то, что благодаря ему мне повезло встретить мужчину, который, как и я, сторонник принципа «каждый живет на своей территории».

К зеркалу и подходить нечего — я и так знаю, что похожа на портрет, который Пикассо мастерил из папье-маше. С такой физиономией Давиду лучше не показываться. Предпочитаю быть во всеоружии. Возможно, в будущем что-то изменится, но сейчас такое положение вещей устраивает нас обоих.

Что за бензопила там сама по себе вздумала распилить мой прикроватный столик? Ах да. Зазвонил мобильник. Проклятая водка.

— Да, Жозефина, привет. Только не слишком громко кричи. У меня так болит голова, словно черепушка налита свинцом…

— Dura lex, sed lex[23]. Как говаривал Фернандель, пастис все равно что женские груди: одной мало, а три — уже слишком…

— Фернандель? Долго же ты искала, кого привести в пример!

— Моя бабушка смотрит его каждый год, вот и мне тоже приходится… Но давай о чем-нибудь поинтереснее: чем кончилась вчерашняя вечеринка? Ты последовала моему совету и заставила Давида потрудиться?

И тут я вдруг слышу, как она с хихиканьем что-то бормочет, прикрыв рукой трубку. Я расслышала даже имя. Но это… в голове не укладывается.

— Жозефина? У тебя что, там кто-то есть?

— А, ну да…

— Не говори мне, что я верно услышала имя…

Она снова хихикает, и на сей раз я ясно различаю голос человека рядом с ней.

— Ты с Эрве? С моим Эрве? Ну знаешь… быть не может… Тот самый Эрве?

— Очень даже может быть… Вчера я ждала тебя у работы, чтобы забрать домой. А тут он. Мы разговорились и… потом, уже выйдя от тебя, я вернулась, а там слово за слово…

— И ты трахнулась с ним!

— И не раз, если хочешь знать, — шепчет она. — И это было… Уж не знаю, каков он там у стены паркинга, но в постели… Чего уж, он явно знает, как и чем пользоваться.

Видимо, польщенный Эрве на том конце провода решил еще раз подтвердить эти слова, потому что Жозефина поспешно отключилась, успев предупредить, что позвонит мне позже — узнать, какой подарок достался мне после жеребьевки.

И хотя мы действительно заключили пари, гадая, что же мне достанется, — рулоны туалетной бумаги превзошли любые наши ожидания.

Ну что ж, чудо свершилось! Жозефина и Эрве вместе. Кто бы мог подумать!

Как добропорядочная подруга, я уже готова отправить сообщение Эстелле и Тибо, чтобы поделиться столь важной информацией, как вдруг приходит сообщение от Давида: он спрашивает, можно ли зайти ко мне через часок.

Через часок? Да мне понадобится минимум два, чтобы вытащить себя из кровати, и еще пара часов, чтобы вновь обрести человеческий облик…

Всем, кто знает меня лично или общается со мной в социальных сетях, хорошо известно, до чего я люблю Рождество. Эта любовь у меня с самых ранних детских лет. Елки, украшения, подарки, веселье… И фильмы о Рождестве! Какое счастье начинать смотреть их уже сейчас, хотя на дворе только ноябрь. С нетерпением жду этого каждый год.

Можете сами вообразить, до чего же мне хотелось самой написать комическую историю на тему Рождества!

И вот наконец труд мой окончен, а первая, кого я должна за это поблагодарить, — это Эльза Лафон.

А ведь и вправду рискованная штука — опубликовать два романа за год. Несмотря на это Эльза согласилась, и я выражаю ей признательность. Знала бы ты, Эльза, каким наслаждением было работать над этим романом! Да-да, хотя за окном стоял апрель и было тридцать пять градусов выше нуля.

Спасибо моему Дени Бушену — который и вправду персонально мой — за его драгоценный аккомпанемент. Мы с ним ушли очень далеко от первоначального варианта текста, ибо в начале после одной сцены у него было желание переломать Давиду ноги железным ломом. Нет-нет, он хороший парень, просто уж очень эмоциональный. Я избавляю вас от первоначальной версии, вызвавшей столь неожиданную вспышку ярости.

Спасибо Орор Менелле и Онорине Дюпюи д’Анжак, внимательно следившим за историей — главка за главкой, смеявшимся над моими глупостями и терпеливо ожидавшим продолжения.

Спасибо команде издательства — за то, что они поверили мне еще до того, как прочли текст. Это очень ценно. Вы даже не представляете как.

Спасибо Мари Варей, чьи советы всегда хороши, — за то, что она подтвердила, что насчет Давида Дени абсолютно прав, и подсказала альтернативные пути для начала истории, чтобы не заходить слишком уж далеко.

Спасибо Людовику за его ценные возвращения к уже прочитанному и справедливое замечание, что этой комедии чертовски не хватает собаки. Именно благодаря ему появился персонаж, которого зовут Бумазей, — согласитесь, было бы жаль, если б во всей этой истории его не было.

Спасибо Белле Джулии, моей любимой читательнице for ever — она призналась, что повесть именно такого рода ей больше всего хотелось прочесть в канун Рождества.

Спасибо Эммануэль за то, что прочитала текст еще до выхода бумажной книги и хохотала над ним, как никогда в жизни. Твое мнение для меня исключительно важно. Недавно кто-то сказал мне, что сейчас редко говорят любимым людям о своих чувствах. Так вот знай — я тебя очень-очень люблю.

Спасибо всем моим читателям: я говорю «всем», потому что вас становится все больше, и это вызывает трепет в моем сердце. Ваша поддержка, ваши сообщения, ваш энтузиазм в ожидании выхода романа — все это и есть моя сила.

И наконец, как всегда, спасибо мужчине моей жизни за его участие. Помню, что в наше первое домашнее Рождество ты не проявил никакого интереса к украшению елки. Да-да, вы не ошиблись — так оно и было… Спасибо за то, что ты все-таки проникся магией Рождества и теперь помогаешь мне украшать дом еще в ноябре.

Деятельность Meta Platform Inc. запрещена на территории Российской Федерации.

Но ведь захватывающие…

Бедняга Жермен, уж пора бы оставить его в покое…

До кучи (лат.).

Курсы Флоран — актерские курсы в Париже. — Здесь и далее прим. пер.

«Кох-Ланта» — французское реалити-шоу в популярном международном формате Survivor («Выживший»).

Звучит получше, чем Жуи-ле-Мутье?

Набилла Бенаттиа — модель франко-швейцарского происхождения, участница многочисленных реалити-шоу, имеет огромную популярность во Франции и других европейских странах.

В конце концов (лат.).

И только так!

Ах, какой скверный поступок! Ты будешь гореть в аду для любителей разбрасываться спойлерами!

Ах вот как? Ну-ну…

Как братья Богдановы?

Физика? Это такая область знаний, где нужно уметь нарисовать электрическую цепь и заставить гореть лампочку, которая никогда не зажигалась?

Все невозможное возможно, знаю точно…

Опасно — в таком-то месте…

строки из самой популярной рождественской песни «All I want for Christmas is you», которую исполняет американская певица Мэрайя Кэри.

Вы совсем не о том подумали…

Говорила же вам!

И все-таки идея с морковкой была шикарной, разве нет?

И в романах тоже…

Закон суров, но это закон (лат.).