© 1999 by Kent Haruf

© Чистопольская К., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

Один человек, Том Гатри из Холта, стоял в своей кухне у окна, курил и смотрел во двор, над которым всходило солнце. Когда солнце достигло макушки ветряного насоса, он какое-то время наблюдал, как красные лучи отражались от стальных лопастей и стабилизатора над деревянной платформой. Потом он докурил и поднялся наверх, прошел мимо закрытой двери в затемненную гостевую комнату, где лежала в постели она – спала или нет, и прошел по коридору к мансарде над кухней, где спали два мальчика.

Мансарда c полом из сосновых досок давно использовалась под спальню; незанавешенные окна по трем сторонам создавали ощущение открытого пространства. Мальчики еще спали – вместе в одной кровати у северного окна, тесно прижавшись друг к дружке, хотя стояла еще ранняя, теплая осень. Они спали в одной постели вот уже месяц, старший мальчик выпростал руку над головой брата, будто пытался защитить его от чего-то и спасти их обоих. Им было девять и десять лет, одинаковые темно-каштановые волосы и гладкие лица, щеки еще чистые и свежие, как у девочек.

Снаружи вдруг поднялся ветер, налетел с запада, и стабилизатор повернулся, лопасти насоса закрутились в розовом вихре, но затем ветер стих и лопасти замедлились, а потом остановились.

– Ребята, пора вставать, – сказал Гатри.

Он смотрел на их лица, стоя в банном халате в изножье кровати. Высокий мужчина в очках с редеющей черной шевелюрой. Старший мальчик убрал руку, пока оба поуютнее закутывались в одеяло. Кто-то из них мягко вздохнул.

– Айк.

– Что?

– Вставай уже.

– Встаем.

– Ты тоже, Бобби.

Он выглянул в окно. Солнце поднялось выше, свет струился по лестнице ветряного насоса, окрашивая ступени в розовато-золотой.

Когда он вновь повернулся к кровати, то увидел по лицам мальчиков, что те проснулись. Он опять вышел в коридор, прошел мимо закрытой двери в ванную, побрился, сполоснул лицо, вернулся в спальню в передней части дома – высокие окна в ней смотрели на Рейлроуд-стрит, – вынул рубашку и брюки из шкафа, разложил их на постели, снял халат и оделся. Снова выйдя в коридор, он услышал, как они разговаривают в своей комнате голосами тонкими и звонкими, уже обсуждают что-то: сначала один, потом другой, по очереди, обычная ранняя болтовня маленьких мальчиков в отсутствие взрослых. Он спустился вниз.

Десять минут спустя, когда они вошли на кухню, он стоял у газовой плиты, помешивал яичницу на черной чугунной сковородке. Он обернулся к ним. Они уселись за деревянный стол у окна.

– Не слышали утренний поезд?

– Слышали, – ответил Айк.

– Тогда надо было встать.

– Ну, – сказал Бобби. – Мы устали.

– Потому что не ложились допоздна.

– Мы легли.

– Но не уснули. Я слышал, как вы там болтали и дурачились.

Они смотрели на отца одинаковыми синими глазами. Хотя между ними была разница в год, они вполне могли сойти за близнецов. Они надели синие джинсы и фланелевые рубашки, их темные волосы были взъерошены и одинаково падали на гладкие лбы. Мальчики ждали завтрак и, похоже, еще не совсем проснулись.

Гатри поставил на стол две толстые фаянсовые тарелки с яичницей, от которой шел пар, и намасленными тостами, и мальчики смазали тосты джемом и тут же принялись есть – жевали, как заводные, склонившись над тарелками. Он принес к столу два стакана с молоком.

Стоял и смотрел, как они едят.

– Сегодня мне нужно в школу пораньше, – сказал он. – Я уже ухожу.

– Ты не позавтракаешь с нами? – спросил Айк.

Тут же перестал жевать и поднял глаза.

– Сегодня не могу.

Гатри пересек кухню, поставил сковородку в раковину и сполоснул водой.

– Зачем тебе в школу так рано?

– Нужно поговорить с Ллойдом Краудером насчет ученика.

– Какого?

– С курса по истории Америки.

– Что он натворил? – спросил Бобби. – Списал у кого-то?

– Пока нет. Не сомневаюсь, что так и будет, судя по тому, куда все идет.

Айк поковырялся в яичнице и отложил что-то на край тарелки. Снова взглянул на отца:

– Но, папа, – сказал он.

– Что?

– Разве мама и сегодня не спустится?

– Не знаю, – ответил Гатри. – Откуда мне знать, что она будет делать. Но вы не волнуйтесь. Постарайтесь не огорчаться. Все будет хорошо. Вы тут ни при чем.

Он посмотрел на них внимательно. Оба перестали есть и глазели в окно на конюшню и загон, в котором стояли две лошади.

– Вам уже пора, – сказал он. – А то после газет опоздаете в школу.

Он еще раз поднялся наверх. В спальне достал из комода свитер, надел, вышел в коридор, остановился у закрытой двери. Стоял, прислушиваясь, но с той стороны не доносилось ни звука. Когда он вошел в комнату, в ней царил полумрак, и казалось, здесь нельзя находиться и говорить, будто в пустой церкви после отпевания женщины, которая умерла до срока, – такое впечатление создавалось из-за неподвижного воздуха и неестественной тишины. Оба окна были плотно зашторены. Он стоял и смотрел на нее. На Эллу. Она лежала в постели с закрытыми глазами. Гатри едва мог различить ее лицо в сумерках, бледное как мел, светлые волосы, спутанные и немытые, падали на щеки, закрывали тонкую шею. По ее виду он не мог разобрать, спала она или нет, но был уверен, что нет. Он был убежден, что она только и ждет, чтобы он сказал, зачем пришел, а потом убрался прочь.

– Хочешь что-нибудь? – спросил он.

Она не удосужилась открыть глаза. Он ждал. Оглядывал комнату. Она не поменяла воду в вазе с хризантемами на комоде, и от воды разило затхлостью. Он удивлялся, как она этого не чует. О чем она только думает.

– Тогда увидимся вечером, – сказал он.

Подождал. Все еще никакого движения.

– Ладно, – сказал он.

Вышел в коридор, закрыл дверь и спустился по лестнице.

Как только он ушел, она повернулась в постели и взглянула на дверь. Напряженными, широко распахнутыми глазами с расширенными зрачками. Мгновение спустя она опять повернулась в постели и принялась разглядывать два тонких лучика света, пробивавшихся из щели между занавесками. Мельчайшие пылинки плавали в едва освещенном воздухе, как крошечные морские существа, но вскоре она снова закрыла глаза. Закинула руку на лицо и лежала, не двигаясь, будто уснула.

Внизу, проходя по дому, Гатри слышал, как мальчики оживленно болтают на кухне звонкими, высокими голосами. На минутку он остановился послушать. Что-то про школу. Какой-то мальчик говорит так, а этот так, и еще один, третий мальчик, говорит, что все совсем иначе, ведь он-то знает, и все это на игровой площадке за школой. Он вышел на крыльцо, подошел по дорожке к пикапу. Выцветший красный «додж» с глубокой вмятиной на левом заднем крыле. Небо было ясным, день – светлым, только начинался, а воздух был свеж и прохладен, и Гатри ненадолго ощутил прилив надежды и оптимизма. Вынул из кармана сигарету, зажег ее, постоял немного, разглядывая серебристый тополь. Затем сел в пикап, завел его, выехал на Рейлроуд-стрит и проехал вперед пять или шесть кварталов к Мэйн. Пикап взметал позади шлейф дорожной пыли, и та сияла на солнце, как частицы золота.

Еще не проснувшись, она ощутила, как тошнота подкатывает к груди и горлу. Как спала, в белых трусиках и просторной футболке, она вскочила с кровати и метнулась в ванную, где скорчилась на кафельном полу, одной рукой убирая струящиеся волосы от лица и рта, а другой держась за край унитаза, пока ее рвало. Тело содрогалось в спазмах. Потом ниточка слюны свисала с губы, тянулась, длилась, оборвалась. Она ощутила слабость и пустоту. Горло горело, грудь болела. Смуглое лицо было теперь неестественно бледным, отдавало желтизной, а щеки впали. Темные глаза казались больше и еще темнее, а на лбу выступила тонкая пленка липкого пота. Она стояла на коленях, ждала, когда закончится приступ тошноты.

В дверях возникла женщина. Она тут же щелкнула выключателем, залив ванную резким желтым светом.

– Это еще что? Виктория, что с тобой?

– Ничего, мама.

– Что-то не так. Думаешь, мне тебя не слышно?

– Иди спать, мама.

– Не ври мне. Ты ведь пила.

– Нет.

– Не ври мне.

– Я не вру.

– Что тогда?

Девушка встала с пола. Они взглянули друг на друга. Худощавая женщина лет под пятьдесят, с изможденным лицом, осунувшимся, усталым, несмотря на сон, в синем атласном халате, который она стягивала на обвислой груди. Давно крашенные волосы были неестественного бордового цвета, белые корни виднелись на висках и у лба.

Девушка повернулась к раковине, смочила водой махровую салфетку и прижала ее к лицу. Вода капала на тонкую майку.

Женщина посмотрела на нее, вынула сигареты из кармана халата, достала зажигалку, зажгла сигарету и закурила в дверях. Почесала голую щиколотку пальцами другой ноги.

– Мама, обязательно здесь сейчас курить?

– Я ведь здесь. Это мой дом.

– Прошу, мама.

Ее снова замутило. Она почувствовала, как поднимается тошнота. Вновь склонилась над унитазом, и ее рвало, плечи и грудь содрогались от спазмов. Волосы она инстинктивно убирала с лица.

Женщина стояла над ней, курила, изучала ее. Наконец девушка закончила. Встала и вернулась к раковине.

– Знаешь, что я думаю, мисс? – сказала женщина.

Девушка опять прижала влажную салфетку к лицу.

– Думаю, ты позволила себя обрюхатить. Думаю, в тебе сидит ребенок, это из-за него тебя тошнит.

Девушка держала салфетку у лица и смотрела на мать в зеркало.

– Ведь так?

– Мама.

– Так ведь, да?

– Мама, не надо.

– Ах ты глупенькая шлюшка.

– Я не шлюха. Не называй меня так.

– А как мне тебя называть? Тому, что ты сделала, есть название. Я тебя предупреждала. А теперь взгляни на себя. Взгляни, что случилось. Я же говорила.

– Ты много чего мне говорила, мама.

– Лучше не умничай со мной.

Глаза девушки наполнились слезами.

– Помоги мне, мама. Мне нужна твоя помощь.

– Слишком поздно, – сказала женщина. – Ты себя в это втянула, сама и выпутывайся. Твой отец тоже хотел, чтобы я ему помогала. Каждое утро, когда приходил домой пьяный и жалкий. Но тебе я не буду помогать.

– Мама, прошу.

– И можешь убираться из этого дома. Как и он. Ты такая умная, все-то ты знаешь. Я не потерплю здесь такого.

– Ты ведь не всерьез.

– Посмотрим. Испытай меня, мисс.

В спальне она оделась в школу: короткая юбка и белая футболка, сверху джинсовая куртка – та же одежда, что и вчера, перекинула через плечо красную лаковую сумочку на длинном ремне. Ушла из дома, не поев.

Она шла в школу будто во сне, с узкой улочки свернула на Мэйн-стрит, пересекла железнодорожный переезд и выбралась на широкий, пустующий поутру тротуар, брела мимо витрин магазинов, оглядываясь на свое отражение: присматривалась к походке, осанке – и не замечала в себе пока никаких перемен. Ничто ее не выдавало. Она видела себя в юбке и куртке, с красной сумочкой, качавшейся на бедре.

Они запрыгнули на велосипеды, выехали с домашней дорожки на гравийное покрытие Рейлроуд-стрит и направились на восток, к городу. Воздух все еще был прохладен, пах конским навозом, деревьями, сухой сорной травой, землей и чем-то еще, что они не могли назвать. Перед ними пара сорок раскачивалась, крича, на ветке виргинского тополя, потом одна из птиц упорхнула к деревьям возле дома миссис Фрэнк, а другая четырежды прострекотала, резко и коротко, и тоже улетела.

Они катили по гравийной дороге, миновали старый заброшенный газовый завод с высокими заколоченными окнами, свернули на тротуар Мэйн-стрит, подпрыгивая, пересекли железнодорожные пути и выехали на мощенную булыжником платформу у станции. Это было одноэтажное здание из красного кирпича с зеленой черепичной крышей. Внутри находился зал ожидания, душный и пыльный, три или четыре деревянные скамьи с высокой спинкой, похожие на церковные, выстроились в ряд лицом к поезду, а касса с единственным окном скрывалась за черной решеткой. У стены снаружи на брусчатке стоял старый зеленый молочный фургон на железных колесах. Фургон больше не использовался. Но Ральфу Блэку, начальнику станции, нравилось, как тот смотрится на платформе, так что он не стал его убирать. Забот у Блэка было немного. Пассажирские поезда останавливались в Холте лишь на пять минут, прибывали и уходили, этого времени хватало, чтобы два-три пассажира могли сесть или сойти, а сотрудник в багажном вагоне выбрасывал на платформу «Денверские новости». Газеты уже лежали там, стопка перевязана бечевкой. Нижние порвались при падении о грубые булыжники.

Мальчики прислонили велосипеды к молочному фургону, Айк складным ножом перерезал бечевку. Затем они сели на коленки, разделили стопку пополам и принялись скатывать газеты в трубочки и перетягивать резинками.

Они почти закончили, когда Ральф Блэк вышел из кассы и встал над мальчишками, отбрасывая на них длинную тень, заслоняя им свет, смотрел, как они трудятся. Костлявый старик с брюшком пожевывал сигару.

– Что-то вы, малыши, припозднились сегодня? – заметил он. – Газеты уже час тут лежат.

– Мы не малыши, – возразил Бобби.

Ральф рассмеялся.

– Может, и нет, – сказал он. – Но вы все равно опоздали.

Они ничего не ответили.

– Так ведь? – настаивал Ральф. – Я сказал, вы ведь все равно опоздали.

– А вам-то что? – спросил Айк.

– Что ты сказал?

– Я сказал…

Он не договорил и вместо этого продолжил скатывать газеты, сидя на коленках на булыжниках рядом с братом.

– Так-то, – поднажал Ральф Блэк. – Не стоит такое повторять. А не то кто-то может вас отшлепать. Хотите, чтобы я вас отшлепал? Я готов, видит бог.

Он уставился вниз, на их макушки. Они не желали ему отвечать и даже замечать его, так что он перевел взгляд на железную дорогу и сплюнул коричневый табак через их головы на рельсы.

– И прекратите прислонять свои велики к фургону. Я вас уже предупреждал, – произнес он. – В другой раз отцу вашему позвоню.

Мальчики закончили скатывать газеты, встали, чтобы убрать их в холщовые сумки на велосипедах. Ральф Блэк посмотрел на них с чувством удовлетворения, снова плюнул на путь и вернулся в кассу. Когда дверь закрылась, Бобби сказал:

– Он никогда нам такого не говорил.

– Он просто старый козел, – ответил Айк. – Он никогда нам такого не говорил. Поехали.

Они разделились и двинулись каждый по своему маршруту. Между ними лежал весь город. Бобби выбрал старую, более обжитую часть Холта, юг, где широкие ровные улицы были усажены вязами, акациями, каркасом[1] и вечнозелеными деревьями, где уютные двухэтажные дома окружали газоны, а к гаражам вели подъездные гравийные дорожки, в то время как Айк взял три квартала Мэйн-стрит по обе стороны улицы, магазины и темные квартиры над магазинами, а также северную часть города по ту сторону железной дороги, где было много пустырей, а дома были меньше, выкрашены в голубой, желтый или бледно-зеленый, на задних дворах часто водились куры в проволочных загонах, тут и там обнаруживались собаки на цепи, и заброшенные автомобили ржавели в зарослях костреца[2] и краснокоренника[3] под раскидистыми шелковицами.

Доставка «Денверских новостей» заняла около часа. Затем они встретились на углу Мэйн и Рейлроуд-стрит и погнали домой по колее гравийной дороги. Промчались мимо кустов сирени во дворике миссис Фрэнк, ароматные метелки уже давно отцвели и засохли, а листья в виде сердечек запылились от проезжавших автомобилей; миновали узкое пастбище, домик в ветвях серебристого тополя на углу, повернули к своей дорожке у дома и бросили велосипеды на лужайке.

Наверху в ванной они причесались мокрой расческой, уложив волосы волнами и слегка приподняв их ладошками над лбами. Вода стекала по щекам, затекала за уши. Мальчики вытерлись полотенцами и вышли в коридор, в сомнении встали у двери, а затем Айк повернул ручку, и они вошли в затемненную комнату.

Она лежала в гостевой постели на спине, рука все еще была запрокинута на лицо – поза выражала великое страдание. Худощавая женщина, будто захваченная невыносимыми раздумьями, бездвижная, казалось, даже не дышала. Они остановились в дверном проеме. Свет тонкими лучами пробивался по краям занавесок, и через всю комнату до детей доносился запах мертвых цветов из вазы на высоком комоде.

– Да? – спросила она.

Не пошевелилась, не двинулась. Произнесла это почти шепотом.

– Мама?

– Да.

– С тобой все хорошо?

– Можете подойти поближе, – сказала она.

Они подошли к постели. Она убрала руку с лица и взглянула на них – на одного мальчика, потом на другого. В тусклом свете их мокрые волосы казались очень темными, а синие глаза – почти черными. Они стояли у кровати и смотрели на нее.

– Тебе не лучше? – спросил Айк.

– Ты не хочешь встать? – спросил Бобби.

Ее глаза казались стеклянными, будто ее лихорадило.

– Вы уже готовы к школе? – спросила она.

– Да.

– Который час?

Они посмотрели на часы на комоде.

– Четверть восьмого, – сказал Айк.

– Вам пора. Не стоит опаздывать. – Она едва улыбнулась и протянула к ним руку. – Поцелуете меня перед уходом?

Они наклонились и поцеловали ее в щеку, один за другим, быстрыми застенчивыми поцелуями маленьких мальчиков. Ее щека была прохладной и пахла мамой. Женщина взяла их руки и прижала на мгновенье к своим прохладным щекам, разглядывая их лица и темные влажные волосы. Мальчики едва могли вынести этот взгляд. Они стояли в неловком ожидании, склонившись над постелью. Наконец она отпустила их руки, и они выпрямились.

– Вам уже пора, – проговорила она.

– Пока, мама, – сказал Айк.

– Надеюсь, ты поправишься, – сказал Бобби.

Они вышли из комнаты и закрыли дверь. Снова очутившись на улице под ярким солнцем, пересекли лужайку перед домом, затем Рейлроуд-стрит и пошли по тропинке через заросшую сорняками канаву, железнодорожные пути и старый парк к школе. Придя на игровую площадку, они разделились и присоединились каждый к своей группке друзей, принялись болтать с другими мальчиками из своих классов, пока не прозвенел первый звонок и их не позвали на урок.

Джуди, секретарша, разговаривала по телефону, стоя у стола перед кабинетом директора и делая пометки на розовом листочке. Короткий подол ее платья туго облегал бедра, она была в чулках и туфлях на шпильках. Гатри наблюдал за ней, остановившись возле ее стола. Вскоре она взглянула на него и закатила глаза, молчаливо комментируя то, что приходилось слушать.

– Понимаю, – сказала она в трубку. – Нет. Это я тоже ему сообщу. Я понимаю, о чем вы.

Она резко поставила трубку на подзарядку.

– Кто это был? – спросил Гатри.

– Мать.

Джуди сделала еще одну пометку в листочке.

– Что она хотела?

– Звонила насчет вчерашней школьной постановки.

– А что там было?

– Ты ее не видел?

– Нет.

– Стоит взглянуть. Хорошая.

– И что с ней не так? – спросил Гатри.

– О, там есть сцена, где Линди Рэйбёрн выходит в черной комбинации и поет соло. Звонившая дама полагает, что семнадцатилетняя девушка не должна делать такого на публике. Не в государственной старшей школе.

– Может, мне стоит взглянуть, – сказал Гатри.

– О, она была вся прикрыта. Не увидел бы ничего интересного.

– И что мать хотела от тебя?

– Не от меня. Она хотела поговорить с мистером Краудером. Но он занят.

– Где он? Я пришел пораньше, чтобы встретиться с ним.

– О, он тут. Но в том конце коридора.

Она кивнула в сторону туалетов.

– Я подожду в его кабинете, – сказал Гатри.

– Верное решение, – ответила Джуди.

Он вошел в кабинет и сел лицом к директорскому столу. Фотографии жены и троих детей Ллойда Краудера стояли на столе в медных рамках, а на задней стене висел портрет самого директора: сидя под дугласовыми пихтами, он держал в руках рогатую голову чернохвостого оленя. Соседняя стена была заставлена серыми картотечными шкафами. Поверх них висел календарь от школьного округа. Гатри разглядывал фотографию с оленем. Глаза животного были полуприкрыты, будто оно дремало.

Десять минут спустя Ллойд Краудер вошел в кабинет и тяжело плюхнулся на вращающееся кресло за столом. Это был крупный румяный мужчина с прядями светлых волос, аккуратно уложенными на розовой лысине. Он положил руки перед собой и взглянул через стол.

– Итак, Том, – начал он. – В чем дело?

– Ты говорил, что хочешь меня видеть.

– Верно. Говорил.

Он заглянул в список имен на бумажке, лежащей на столе. Лысина на свету сверкала, как водная гладь.

– Как мальчики? – спросил он.

– Нормально.

– А Элла?

– Тоже.

Директор поднял листочек.

– Вот он. Рассел Бекман. Судя по тому, что я вижу, ты завалишь его в первой четверти.

– Верно.

– Почему?

Гатри посмотрел на директора.

– Потому, – сказал он. – Он не работает, как требуется.

– Я не об этом. Я спросил, почему ты его валишь.

Гатри взглянул на него.

– Ведь, черт… – выругался Ллойд Краудер. – Все знают, что мистер Бекман – никуда не годный ученик. И если в него не ударит молния, таким и останется. Но ему нужен курс по истории Америки для выпуска. Это требование штата.

– Да.

– К тому же он взрослее. Он ходит на занятия с младшими. Он должен был закончить курс в прошлом году. Интересно, почему он так не сделал?

– Понятия не имею.

– Да, что ж, – сказал директор.

Они посмотрели друг на друга.

– Может, ему стоит сдать тест на соответствие среднему образованию?[4] – сказал Гатри.

– Ну же, Том. У нас тут проблема. А такие идеи меня только утомляют. – Директор перенес вес вперед, облокотившись на стол. – Послушай. Не думаю, что я прошу слишком многого. Просто будь с ним помягче. Подумай, что это значит. Мы ведь не хотим оставить его еще на год. Это ведь никому не на пользу. Ты хочешь, чтобы он вернулся на следующий год?

– Я ему и в этом году не рад.

– Никто не рад ему в этом году. Никто из учителей. Но он тут. Понимаешь, к чему я?

О, черт, снижай ему оценки, если хочешь. Припугни его. Но не нужно его валить.

Гатри взглянул на фотографии в рамках на столе.

– Это Райт тебе подсказал?

– Райт? – спросил директор. – С чего бы? Ради баскетбола?

Гатри кивнул.

– Черт, не такой уж он хороший игрок. Есть и другие, кто может забросить мяч в корзину. Тренер Райт никогда не обсуждал его со мной. Я говорю с тобой, потому что тебе придется учитывать последствия для всей школы. Подумай об этом.

Гатри встал.

– И, Том.

Гатри замер.

– Мне не требуются подсказки. Я пока еще думаю сам. Постарайся запомнить это.

– Тогда лучше скажи ему, чтобы он работал как полагается, – сказал Гатри.

Он вышел из кабинета. Его класс был в дальнем конце здания, и Гатри пошел по широкому коридору; вдоль стен выстроились шкафчики для учеников с приклеенными к металлическим дверцам листочками разноцветной бумаги, на которых были подписаны имена и слоганы, а над шкафчиками висели длинные бумажные плакаты с бравурными лозунгами спортивных команд. Ранним утром кафельные полы еще блестели.

Гатри вошел в класс и уселся за свой стол, вынул учебник в синей обложке, прочел конспект, который подготовил на сегодня. Затем достал оттиск экзаменационного листка из ящика стола, вышел с ним в коридор.

Когда он зашел в учительскую, Мэгги Джонс пользовалась копировальным аппаратом. Она обернулась и взглянула на Гатри. Он сел за стол в центре комнаты и закурил. Она стояла у машины и наблюдала за ним.

– Я думала, ты бросил, – произнесла она.

– Бросил.

– А почему снова начал? Нормально же справлялся.

Он пожал плечами.

– Все меняется.

– Что случилось? – спросила она. – Ты плохо выглядишь. Ужасно выглядишь.

– Благодарю. Ты закончила?

– Я серьезно, – сказала она. – Выглядишь так, будто даже не спал.

Он подвинул пепельницу поближе, стряхнул в нее пепел и взглянул на Мэгги. Она вновь занялась копированием. Он следил, как она работает: рука и локоть ловко поворачивались, пока она крутила ручку, бедра качались в такт, юбка слегка приподнималась и колыхалась. Высокая здоровая темноволосая женщина в черной юбке и белой блузке с массивными серебряными украшениями. Но вскоре она прекратила крутить мимеограф, вставила другой оттиск.

– А что ты так рано? – спросила она.

– Краудер хотел со мной побеседовать.

– О чем?

– О Расселе Бекмане.

– Маленький мерзавец. Что он теперь натворил?

– Ничего. Но ему стоит постараться, если он хочет закончить курс по истории Америки.

– Удачи, – сказала она. Снова принялась крутить ручку и смотреть на выходящие копии. – Это все, что тебя беспокоит?

– Меня ничего не беспокоит.

– Да как же. Я же вижу, что ты нервничаешь.

Она взглянула ему в лицо, он ответил взглядом, лишенным всякого выражения, продолжая курить.

– Дома плохо? – спросила она.

Он не ответил, но пожал плечами и сделал еще затяжку.

Тут дверь открылась, и вошел мускулистый мужичок в белой рубашке с короткими рукавами. Ирвин Кёртис преподавал предпринимательство.

– Доброго утречка всем, – объявил он.

Подошел к Мэгги Джонс и обнял ее за талию. Его макушка была у нее на уровне глаз. Он встал на цыпочки и прошептал ей что-то на ухо. Затем сжал ее крепче, притянув к себе. Она убрала его руку.

– Не будь пошляком, – сказала она. – Да еще в такую рань.

– Я просто пошутил.

– А я просто предупредила.

– О, брось, – отмахнулся он.

Уселся за стол напротив Гатри и зажег сигарету серебряной зажигалкой, захлопнул ее и принялся гонять ее по столу.

– Есть хорошие новости? – спросил он.

– Никаких нет, – ответил Гатри.

– Да что с вами со всеми? – возмутился Ирвин Кёртис. – Боже. Середина недели. Я прихожу в хорошем настроении, а вы его портите. Теперь оно ниже плинтуса, а еще и восьми утра нет.

– Можешь застрелиться, – сказал Гатри.

– Хо, – откликнулся Кёртис. Рассмеялся. – Уже лучше. Это забавно.

Они сидели и курили. Мэгги Джонс остановила машину, собрала свои бумаги.

– Твоя очередь, – бросила она Гатри и ушла.

– Пока-пока, – сказал Ирвин Кёртис.

Гатри встал, положил оттиск в барабан, закрыл его и крутанул ручку пару раз, чтобы посмотреть, какими выйдут копии.

– Клянусь, – воскликнул Кёртис, – однажды я подстерегу ее в темном уголке.

– Тебе стоит оставить ее в покое, – отозвался Гатри.

– Нет. Я серьезно, только подумай.

Гатри закрутил ручку, влажные экзаменационные листы упали в лоток. В воздухе остро запахло спиртом.

– Я говорил тебе, что Гэри Роулсон про нее рассказывал?

– Говорил, – ответил Гатри.

– Ты в это веришь?

– Нет. И Роулсон тоже не верит, когда трезвеет. При свете дня.

В полдень она покинула шумную толкотню школы и направилась к шоссе, прошла вдоль него квартал в сторону заправки. В сумочке у нее лежали три доллара и мелочь, и ей хотелось думать, что удастся купить еды и еще останется сдача. По крайней мере, надо попытаться.

У магазина стояли двое старшеклассников, опершись о бензоколонку, они заправляли старый голубой «Форд-Мустанг». Смотрели, как она в короткой юбке пересекает асфальтированную площадку. Разок она взглянула на них.

– Привет! – окликнул ее один из мальчишек. – Вики! Как поживаешь?

Она отвернулась, и он сказал что-то, что она не расслышала, но от чего другой мальчишка рассмеялся. Она пошла дальше.

В магазине стайка старшеклассников выстроилась у прилавка, все болтали и ждали, чтобы расплатиться за сэндвичи с мясом из холодильника, пакеты с чипсами и пластиковые стаканчики с газировкой. Она прошлась вдоль рядов, разглядывая банки и яркие упаковки на полках. Теперь ей ничего не нравилось. Она взяла банку с венскими сосисками, прочитала этикетку и вернула на полку, думая о том, какие эти сосиски скользкие, как с них стекает и капает бульон, когда их вынимаешь из банки. Девушка перешла к ящику с попкорном. Он хотя бы соленый. Она наполнила попкорном пакет, а затем выбрала банку газировки из холодильника. Принесла это к прилавку и поставила рядом с кассой.

Покупки пробивала Элис, сурового вида костлявая женщина с черной родинкой на щеке.

– Доллар двенадцать, – объявила она.

Голос звучал резко. Она смотрела, как девушка тянется за сумочкой и открывает ее.

– Что-то ты сегодня какая-то бледная. Все хорошо, милочка?

– Просто устала, – ответила девушка и положила деньги на прилавок.

– Вы дети. Вам нужно спать по ночам. – Она собрала деньги и рассортировала их по отсекам кассы. – В собственных постелях, я имею в виду.

– Я так и делаю, – отозвалась девушка.

– Как же, – сказала Элис. – Мне ли не знать!

Девушка направилась к выходу, прошла двойные стеклянные двери и остановилась у стеллажа с журналами, зачитавшись статьей о том, как три девушки ее возраста попали в беду в Калифорнии, пока клевала по зернышку попкорн и потягивала газировку. За время большой перемены заходили еще ребята, покупали напитки, выходили, переговариваясь, а пара второкурсников затеяла возню между рядов с моторным маслом и свининой с фасолью, пока Элис не крикнула:

– Мальчишки, вы вот-вот тут все посбиваете!

Старшеклассник вошел заплатить за бензин. Высокий блондин с темными очками, поднятыми надо лбом. Виктория знала его с курса биологии в первый год учебы. На обратном пути он остановился, наклонился к ней, придерживая дверь бедром.

– Рубидо, – сказал он.

Она взглянула на него.

– Хочешь, подвезу?

– Нет.

– Только до школы.

– Нет, спасибо.

– Почему нет?

– Не хочу.

– Ну и к черту. У тебя был шанс.

Он вышел, дверь за ним медленно закрылась. Виктория смотрела поверх стеллажа с журналами в окно, как он сел в красную машину, завел ее и вырулил на шоссе, мотор взрыкивал при переключении передач. До окончания перемены Виктория вернулась в школу.

После уроков в тот день она покинула здание с остальными учениками, сойдя с крыльца в шумной сутолоке предвкушающих свободу. Она вновь осталась одна, побрела обратно тем же путем, что и утром. Повернув на север по Мэйн-стрит мимо домов-коробок, прошла под высокими опорами старой водонапорной башни, миновала несколько редких лавчонок и вышла к трем кварталам в центре города, где магазины стояли плотно, с украшенными фасадами, – первым на пути был банк с тонированными окнами, над почтой висел флаг.

Подойдя к кафе «Холт» на углу Второй улицы и Мэйн, Виктория вошла в длинный просторный зал. Двое стариков в бейсболках сидели за столиком, общались, потягивали черный кофе из толстых кружек, молодая женщина в платье с набивным рисунком пила чай за столиком с диваном у стены. Девушка прошла на кухню, сняла джинсовку, повесила ее вместе с сумочкой на крючок в кладовке, надела длинный фартук поверх майки и короткой юбки. Повар, толстый коротышка с глазами-щелочками на красном лице, наблюдал за ней, стоя у гриля. Его фартук был весь в пятнах спереди и по бокам, где он хватался за него, чтобы вытереть руки.

– Очень скоро мне понадобятся те кастрюли, – сообщил он ей. – Мой их поскорей.

Она тут же принялась расчищать две огромные серые мойки, вынимая сложенные стопками грязные кастрюли и сковородки и расставляя их рядом на сливной полке.

– И еще корзина для фритюра. Я ее тоже к тебе закинул. Ее нужно помыть.

– Будет через минуту, – сказала она.

Виктория включила воду, зачерпнула мыльный порошок из коробки с отрезанным верхом. Взбилась густая пена, от нее пошел пар.

– Что-то Джанин не видно, – заметила девушка.

– О, она где-то здесь. Наверно, на телефоне. В кабинете.

Девушка встала в резиновых перчатках над раковиной и принялась за работу. Начала оттирать кастрюли, оставшиеся с ланча. Она приходила сюда каждый будний день после школы, мыла кастрюли, в которых готовил утренний повар, блюда, тарелки, чашки и приборы с ланча. Морщинистый старик, мывший посуду с завтрака, уходил в девять. В раковинах и возле них ее всегда ждали горы посуды. Она работала весь день до семи, когда подавали ужин, и, только все перемыв, брала тарелку с едой из кафе, садилась у края стойки, болтала с Джанин или с кем-то из официанток, а после шла домой.

И вот Джанин в коричневом сарафане и белой блузке вошла на кухню, внимательно огляделась, подошла к девушке и обняла ее за талию.

– Сладкая моя. Как моя девочка сегодня?

– Нормально.

Невысокая плотная женщина отстранилась, чтобы взглянуть на нее.

– Ну а голосок у тебя грустный. Что не так?

– Ничего.

Она придвинулась.

– Те дни?

– Нет.

– Ты ведь не больна?

Девушка покачала головой.

– Все равно не переутруждайся. Садись и отдыхай, когда нужно. Родни может подождать. – Она взглянула на повара. – Он тебя дергает? Черт возьми, Родни. Ты дергаешь нашу девочку?

– О чем ты вообще? – возмутился повар.

– Нет, – сказала девушка. – Дело не в нем. Ни в чем.

– Ему стоит поостеречься. Поберегись! – окликнула его Джанин.

Она снова повернулась к девушке.

– Я могу его уволить. – Она ущипнула девушку за бедро. – И он это знает, – закончила она.

– О? – откликнулся он. – И где ж ты найдешь нового повара в этом вшивом городишке?

– Там же, где и последнего, – ответила Джанин и рассмеялась, довольная.

Снова ущипнула девушку.

– Ты только взгляни на него, – сказала она. – Помнит, что я ему тогда сказала!

Когда они подошли к подъездной дорожке своего дома, пикапа там не было. Они его и не ждали, но порой отец приезжал домой рано. Они поднялись на крыльцо, вошли в дом. В столовой остановились перед столом и запрокинули лица к потолку, прислушиваясь.

– Она еще в постели, – сказал Бобби.

– Может, спускалась и снова легла, – предположил Айк.

– А может, и нет.

– Она тебя услышит, – сказал Айк.

– Она меня не услышит. Она ничего не услышит отсюда. Она спит.

– Ты этого не знаешь. Может, не спит.

– Тогда почему она не спускается? – спросил Бобби.

– Может, она уже спускалась. Может, она вернулась наверх. Ей же нужно иногда есть.

Вместе они смотрели на потолок, будто могли разглядеть сквозь него темную гостевую комнату с задернутыми днем и ночью шторами, не впускавшими свет и весь остальной мир, будто могли увидеть ее, как и прежде, неподвижно лежавшую в постели, одинокую и погруженную в печальные мысли.

– Ей нужно поесть с нами, – сказал Бобби. – Если она голодна, она может поесть с нами, если спустится.

Они вошли в кухню, налили молока в стаканы, достали покупное глазированное печенье из шкафа и принялись есть, молча стоя бок о бок у стола, жевали тихо, сосредоточенно, а закончив с печеньем, допили молоко, поставили стаканы в раковину и снова вышли во двор.

Прошли по дорожке к загону, открыли деревянные ворота и вошли внутрь. Возле конюшни две лошади, Элко и Эстер, рыжий конь и темно-гнедая кобыла, дремали стоя, греясь под теплым солнцем. Услыхав, что мальчики вошли в загон, они вскинули головы и настороженно взглянули на ребят.

– Сюда, – окликнул их Айк. – В конюшню.

Лошади бочком попятились от них. Мальчики разбежались, чтобы их направить.

– Ну же, – сказал Айк. – Нет, так не пойдет.

Он побежал вперед.

Лошади перешли на быструю рысь, тряся головами, промчались мимо мальчиков, вдоль забора и прочь от конюшни, пересекли загон и встали у задних ворот, развернувшись и поглядывая на ребят с большим интересом. Мальчики остановились у конюшни.

– Я схожу за ними, – сказал Айк.

– Хочешь, чтобы я теперь за ними сходил?

– Нет. Я схожу.

Бобби ждал возле распахнутых дверей в конюшню. Айк развернул к нему лошадей, и те снова припустили рысью, высоко задрав головы, они следили за мальчиком, стоявшим перед ними в пыльном загоне, широко расставив ноги. Затем он принялся размахивать руками и кричать.

– Эй! Эй!

Он казался очень маленьким на открытой площадке загона. Но в последний миг обе лошади резко повернули и перемахнули через высокий порог в конюшню, одна за другой, и тут же разошлись по стойлам. Мальчики прошли за ними.

Внутри было темно и прохладно, пахло сеном и навозом. Лошади топтались в стойлах, пыхтели в пустые угловые кормушки. Мальчики насыпали туда овса, почистили и оседлали лошадей, пока те ели. Затем надели на них уздечки, взобрались в седла и поехали вдоль железной дороги на запад от города.

Вечером, когда девушка вышла из кафе, еще не было холодно. Но было свежо, и в душе рождалось осеннее предчувствие одиночества. Что-то невыразимое витало в воздухе.

Она направилась прочь от центра города, пересекла железнодорожный переезд и двинулась к дому в сгущавшихся сумерках. Большие фонари уже зажглись на перекрестках, их голубой свет проливался лужицами на мощеные тротуары, на крыльцах домов над закрытыми дверями тоже загорелись лампы. Девушка свернула на узкую улочку, прошла мимо низких домишек и приблизилась к своему. Он казался неестественно темным и тихим.

Она дернула дверь, но та была заперта.

– Мама? – позвала она. Постучала разок. – Мама?

Она встала на цыпочки и заглянула внутрь в узкое окошко в двери. В задней части дома горел тусклый свет. Единственная лампочка без плафона в закутке между двумя спальнями.

– Мама. Впусти же меня. Ты меня слышишь?

Она схватилась за ручку двери, тянула ее на себя, поворачивала, стучала в окно, отчего маленькое толстое стекло в нем дребезжало, но дверь не открывалась. Потом и тусклый свет в закутке погас.

– Мама. Не надо. Прошу.

Она прижалась к двери.

– Что ты делаешь? Прости меня, мама. Пожалуйста. Ты меня не слышишь?

Она подергала дверь. Приникла к ней головой. Дерево было холодным, твердым, и девушка ощутила усталость, разом накатившую на нее. К ней подкрадывалась паника.

– Мама. Не делай этого.

Она оглянулась. Дома и голые деревья. Прислонившись спиной к холодным доскам фасада, она сползла вниз, на пол крыльца. Казалось, она растворялась, уплывала прочь, блуждала в горестном оцепенении, не в силах поверить в происходившее. Всхлипнула. Окинула взглядом безмолвные деревья и темную улицу, дома напротив, где люди осмысленно двигались в ярко освещенных окнах, снова посмотрела на кроны деревьев, качнувшиеся от легкого ветра. Она сидела, пялясь в пустоту, не двигаясь.

Позже она вышла из этого состояния.

– Ладно, мама, – сказала она. – Тебе не стоит беспокоиться. Я ушла.

По улице медленно проехал автомобиль. Люди в машине глазели на нее, мужчина и женщина повернули в ее сторону головы.

Она сошла с крыльца, потуже запахнула легкую джинсовку на девичьей груди, на тонкой талии и побрела прочь от дома назад в город.

Теперь уже было совсем темно и зябко. Улицы почти пустовали. С заднего двора какого-то дома с громким лаем к ней выбежал пес, и она протянула к нему руку. Пес попятился и снова загавкал, его челюсть открывалась и закрывалась, как у заводного.

– Вот, – сказала она.

Он с опаской приблизился и обнюхал ее ладонь, но, едва она шевельнулась, снова принялся лаять. В доме позади него зажегся свет. В дверях появился мужчина и закричал:

– Черт возьми, а ну иди сюда!

И пес развернулся и потрусил к дому, остановился, погавкал еще и забежал внутрь.

Она шла дальше. Снова пересекла железнодорожные пути. Впереди на Второй улице светофор сменил цвет с красного на зеленый, потом на желтый, несмотря на поздний час, мерцал над черной, почти пустой мостовой. Она миновала темные магазины, заглянула в окна кафе: там было тихо, столики стояли ровными рядами, а знак «Пепси» на задней стене освещал аккуратные стопки чистых стаканов, выставленных на прилавке. Она направилась вверх по Мэйн-стрит к шоссе, пересекла его, прошла мимо безлюдной заправки с ярко освещенными бензоколонками – лишь оператор сидел за прилавком и читал журнал; свернула за угол и вышла к каркасному дому в трех кварталах от школы, где, как она знала, живет Мэгги Джонс.

Она постучала в дверь и застыла в ожидании. В голове не было ни одной мысли. Спустя какое-то время на крыльце над ее головой включилась желтая лампа.

Мэгги Джонс открыла дверь в банном халате, ее черные волосы уже растрепались от сна. Лицо выглядело проще, чем днем, – не таким эффектным без макияжа и слегка припухшим. Пояс не был завязан, и, пока она отпирала дверь, халат распахнулся, и из-под него показалась нежно-желтая ночнушка.

– Виктория? Это ты?

– Миссис Джонс. Можно с вами поговорить? – спросила девушка.

– Ну, милая, да. Что стряслось?

Девушка вошла в дом. Когда они проходили через гостиную, Мэгги взяла с дивана плед и накинула его на плечи гостье. Затем они час сидели за столом в кухне в тишине ночи, разговаривали и пили горячий чай, пока все соседи спали, мерно дышали и видели сны в своих постелях.

Девушка сидела за столом, грея руки о кружку. Постепенно она начала рассказывать о своем парне. О том, как они проводили ночи на заднем сиденье его машины, припаркованной в пяти милях к северу от города, на проселочной дороге, обрывавшейся у заброшенной фермы с ветхим сараем и поломанным ветряным насосом, где редкие низкие деревца чернели на фоне темного неба, а ветер дул в открытые окна автомобиля, принося с собой запах полыни и летнего разнотравья. Как они любили тогда. Она кратко рассказала об этом. О том, как он пах в ее объятьях кремом после бритья, о касаниях его рук и поспешности, с которой они это делали, о тихих недолгих разговорах после. А потом они всегда ехали домой.

– Да, – сказала Мэгги. – Но кто он?

– Парень.

– Разумеется, милая. Но как его зовут?

– Я не хочу говорить, – сказала девушка. – Он не захочет ребенка. Он не признает его. Он не из таких.

– Что ты имеешь в виду?

– В нем нет отеческой любви.

– Но он должен взять на себя хотя бы часть ответственности, – возразила Мэгги.

– Он из другого города, – сказала девушка. – Не думаю, что вы его знаете, миссис Джонс. Он старше. Он не из школы.

– Как ты с ним познакомилась?

Девушка окинула взглядом безупречную кухню. Тарелки сохли на сушилке у раковины, белые эмалированные банки стояли ровным рядком под сверкающе чистыми навесными шкафчиками. Она укутала плечи в плед.

– Мы встретились летом на танцах, – проговорила она. – Я сидела у двери, он подошел и позвал меня танцевать. Он был красивым. Когда он позвал меня, я ответила: «Я тебя даже не знаю». А он возразил: «А что тут знать?» – «Ну, кто ты?» – спросила я. «А это важно? – спросил он. – Это не важно. Я просто прошу тебя выйти в зал и потанцевать со мной». Порой он так выражался. И я сказала ему: «Ладно. Посмотрим, умеешь ли ты танцевать, кто бы ты ни был, раз уж не хочешь представиться». Я встала, и он взял меня за руку и повел на танцпол. Он был еще выше, чем мне показалось сначала. Тогда все и началось. Вот так.

– Потому что он хорошо танцевал, – сказала Мэгги.

– Да. Но вы не понимаете, – продолжила девушка. – Он был милым. Он был добр ко мне. Он говорил мне приятное.

– Правда?

– Да. Он говорил приятное.

– Например?

– Например, однажды он сказал, что у меня красивые глаза. Он сказал, мои глаза – как черные бриллианты, сверкающие на фоне звездного неба.

– Так и есть, милая.

– Но никто и никогда мне такого не говорил.

– Нет, – согласилась Мэгги. – Они никогда не говорят.

Она выглянула в дверной проем, ведущий в другую комнату. Подняла свою кружку с чаем, отпила из нее и поставила на стол.

– Продолжай, – попросила она. – Хочешь рассказать до конца?

– Потом я начала встречаться с ним в парке, – сказала девушка. – Оттуда он меня забирал. Возле зерновых элеваторов. Я садилась к нему в машину, и мы ехали в кафе «У Шаттук» на шоссе, съедали по гамбургеру или что-то в этом духе, а потом катались часок по окрестностям с открытыми окнами, болтали, он говорил забавные вещи, радио было настроено на Денвер, ночной воздух наполнял машину. А после, спустя какое-то время, мы всегда приезжали к той заброшенной ферме и останавливались. Он говорил, что она только наша.

– Но он никогда не приезжал забрать тебя к твоему дому?

– Нет.

– Ты не хотела этого?

Девушка покачала головой.

– Не при маме же. Я попросила его так не делать.

– Понимаю, – откликнулась Мэгги. – Продолжай.

– Больше и рассказывать нечего, – закончила девушка. – Когда начались занятия в школе, в конце августа, мы еще пару раз катались вместе. Но что-то изменилось. Не знаю что. Он ничего не говорил. Он не предупредил меня. Просто перестал меня забирать. Однажды он просто больше ко мне не приехал.

– Ты не знаешь почему?

– Нет.

– Ты знаешь, где он сейчас?

– Не уверена, – сказала девушка. – Он что-то говорил про Денвер. Он знал кого-то в Денвере.

Мэгги Джонс пристально изучала ее. Девушка выглядела уставшей и грустной; закутавшаяся в плед, она была похожа на жертву крушения поезда или наводнения, на печальный обломок катастрофы, которая обрушилась на нее, сбила с ног и понеслась дальше. Мэгги встала, взяла их кружки, выплеснула остатки чая в раковину. Остановилась у стола, глядя на девушку.

– Но, милая, – воскликнула она горячо, – ради Бога! Неужели ты ничего не знала?

– О чем?

– Вы вообще как-то предохранялись?

– Да, – ответила девушка. – Он предохранялся. Но пару раз защита рвалась. По крайней мере, он так говорил. Он мне так сказал. После, когда я возвращалась домой, я пользовалась горячей соленой водой. Но не помогло.

– В смысле, горячей соленой водой?

– Я впрыскивала ее внутрь.

– Но ведь это больно?

– Да.

– Ясно. И теперь ты хочешь его оставить.

Девушка взглянула на нее быстро, испуганно.

– Ведь ты не обязана, – сказала Мэгги. – Я схожу с тобой к доктору, помогу тебе поговорить с ним. Если ты этого хочешь.

Девушка отвернулась от стола в сторону окна. Стекло отражало все предметы в кухне. А вдалеке виднелись темные дома соседей.

– Я хочу его оставить, – все еще глядя в окно, произнесла она мягким и ровным голосом.

– Ты уверена?

– Да, – сказала она.

Повернулась к Мэгги. Ее глаза казались очень большими и темными, она не моргала.

– Но если ты передумаешь…

– Знаю.

– Ладно, – проговорила Мэгги. – Думаю, нам лучше уложить тебя спать.

Девушка поднялась из-за стола.

– Спасибо вам, миссис Джонс, – поблагодарила она. – Спасибо, что вы так добры ко мне. Я не знала, что мне еще делать.

Мэгги Джонс обняла ее.

– О милая, – вздохнула она. – Я так тебе сочувствую. Тебе будет так нелегко. Ты еще этого не знаешь.

Так они и стояли на кухне в обнимку.

А потом Мэгги сказала:

– Здесь еще живет мой отец. Не знаю, как он это воспримет. Он старенький. Но я буду рада, если ты останешься здесь. А дальше посмотрим.

Они вышли из кухни. Мэгги нашла девушке длинную фланелевую ночнушку и постелила ей в гостиной на диване. Девушка легла.

– Доброй ночи, миссис Джонс.

– Доброй ночи, милая.

Девушка закуталась в одеяла. Мэгги вернулась в свою спальню, а потом девушка уснула.

Ночью она проснулась оттого, что кто-то кашлял в соседней комнате. Она вгляделась в незнакомую темноту. Странная комната, странные вещи. Где-то тикают часы. Села. Но больше никаких звуков не было. Она снова легла. Уже почти уснув, услышала, как он встал с постели и прошел в ванную. Она слышала звук льющейся мочи. Смыв. После он вышел и встал в дверном проеме, уставившись на нее. Старик с седой шевелюрой в мешковатой полосатой пижаме. Он прокашлялся. Почесал худой зад, смяв пижамные штаны. Стоял и смотрел на нее. Затем он прошлепал по коридору в свою постель. После этого она постепенно снова погрузилась в сон.

По субботам они собирали плату. Вставали рано, развозили газеты, возвращались домой, заглядывали на конюшню, кормили лошадей, потом – мяукавших, ластившихся к ногам кошек и пса, а после шли в дом, умывались над кухонной раковиной, завтракали с отцом и снова ехали в город. Они собирали оплату вместе. Так было лучше. С собой у них был журнал с отрывными талонами по месяцам и неделям и тряпичный мешочек на кулиске для денег.

Они начинали с Мэйн-стрит: собирали в лавках, пока туда не валил народ за субботними покупками, пока горожане и фермеры из округа не приехали в центр за необходимым на предстоящую неделю, да и просто погулять.

Мальчики начинали со склада пиломатериалов «У Нэкси» рядом с железной дорогой, брали деньги у самого Дона Нэкси, тот был добр к ним, а его лысина сверкала, как мраморный шар, под светом ламп с жестяными абажурами, висевшими над прилавком. Затем они заходили в соседнюю лавку, в парикмахерскую Шмидта, оставив велосипеды у кирпичной стены под красно-белым полосатым столбом[5].

Когда они вошли в парикмахерскую, Харви Шмидт стриг мужчину, тонкая полосатая ткань была обернута вокруг шеи клиента. Черные пряди запутались в сборках накидки, словно нити вышивки. У стены сидел еще один мужчина и мальчик, они листали журналы и ждали. Оба подняли головы, когда ребята вошли. Те закрыли дверь и остановились у входа.

– Чего вам надо? – спросил Харви Шмидт.

Он говорил что-то в этом духе каждую субботу.

– Мы собираем деньги за газету, – ответил Айк.

– Собираете за газету, – повторил парикмахер. – Не думаю, что я вам вообще заплачу. В ней ничего нет, только плохие новости. Что скажете?

Они не ответили. Мальчик, сидевший у стены, наблюдал за ними, притворяясь, будто читает журнал. Он был старше их, но тоже из начальной школы.

– Заплати им, Харви, – сказал мужчина в кресле. – Можешь отвлечься на минутку.

– Я размышляю, – проговорил Харви, – платить ли им вовсе.

Он расчесал прядь над ухом у клиента, оттянул ее и ровно срезал ножницами, а затем пригладил расческой. Взглянул на мальчиков.

– Кто вас теперь стрижет?

– Что?

– Я спросил, кто вас стрижет?

– Мама.

– Я думал, ваша мать съехала. Слыхал, она переехала в тот домик на Чикаго-стрит.

Они не ответили. Они не удивились, что он знал. Но и не хотели обсуждать это с ним в парикмахерской на Мэйн-стрит субботним утром.

– Разве это не так? – спросил он.

Они взглянули на него, потом быстро – на мальчика у стены. Тот все еще наблюдал. Они промолчали и уставились в пол, на срезанные пряди под кожаным креслом.

– Оставь их в покое, Харви.

– Я их не дергал. Я задал им вопрос.

– Оставь их в покое.

– Нет, – снова обратился Харви к мальчикам. – Подумайте об этом. Я покупаю ваши газеты, а вы за это получаете от меня стрижку. Вот так. – Он ткнул в их сторону ножницами. – Я покупаю у вас, а вы – у меня. Это и есть торговля.

– С вас два доллара и пятьдесят центов, – сказал Айк.

Парикмахер пристально взглянул на него, а потом вернулся к стрижке. Они стояли у дверей и смотрели на него. Когда он закончил стричь, то сделал мужчине воротник из бумажной салфетки, густо намылил ему шею, взял бритву и побрил затылок, соскабливая ровно от линии роста волос, с каждым движением стирая пену и волосы тыльной стороной ладони, закончил с этим, снял салфетку, вытер лезвие и отбросил грязную бумажку в сторону, вытер руку, а потом протер шею и голову мужчины полотенцем. Он взбрызнул себе на ладонь ароматное розовое масло, растер его на ладонях и вмассировал клиенту в кожу головы, затем тонкой расческой сделал боковой пробор, пальцами поднял волосы волной надо лбом. Мужчина нахмурился, глядя на себя в зеркало, вытянул из-под накидки руку и сгладил нарочитую волну.

– Я пытаюсь сделать вас привлекательным, – сказал Харви.

– Куда уж больше, – откликнулся мужчина. – Мне хватит.

Он встал с кресла, парикмахер расстегнул накидку и резко вытряхнул ее на плиточный пол, так что она хлопнула. Мужчина заплатил и оставил чаевые на мраморном прилавке под зеркалом.

– Заплати мальчикам, Харви, – сказал он. – Они ждут.

– Видимо, придется. Если не заплачу, они весь день так простоят.

Из кассы он достал три однодолларовые купюры и протянул им.

– Ну? – сказал он.

Айк подошел, взял деньги, отсчитал сдачу, отдал Харви Шмидту купон из журнала.

– Полагаю, все верно, – сказал парикмахер.

– Да.

– Тогда что надо сказать?

– Что?

– Что говорят, когда мужчина платит по счету?

– Спасибо, – сказал Айк.

Они вышли. С тротуара мальчики заглянули в парикмахерскую сквозь широкую витрину. Под золотой надписью в окне мужчина со свежей стрижкой надевал пиджак, а мальчик, который сидел в очереди, теперь забирался в кресло.

– Сукин сын, – проговорил Бобби. – Говнюк.

Но это не помогло. Айк промолчал.

Они запрыгнули на велосипеды и проехали полквартала до «Дакуоллз», вошли через женскую часть магазина, где были вывешены женские трусы и лифчики, на этот раз даже не прокомментировав товар, прошли мимо расчесок, заколок-невидимок, зеркал, пластиковой посуды, мимо подушек, штор, шлангов для душа – и постучали в дверь управляющего. Он впустил их и заплатил быстро, безразлично, без возражений, и они вышли на улицу и поехали по Второй, взяли плату в универмаге Шульте, затем остановились возле кондитерской Брэдбери, перед большой витриной со свадебными тортами.

Айк сказал:

– Хочешь сначала сюда или наверх?

– Наверх, – ответил Бобби. – Хочу закончить с ней.

Они оставили велосипеды и открыли заднюю дверь в здание, вошли в узкое темное фойе. Там на картонной доске с оборотной стороны двери висели черные почтовые ящики, на полу стояла пара мужских туфель. Мальчики поднялись по ступенькам и наверху прошли по длинному темному коридору, который вел к пожарной лестнице над переулком. За какой-то дверью лаяла собака. Они остановились у последней двери, на коврике еще лежала утренняя газета «Денверские новости». Айк поднял ее и постучал, и они встали, склонив головы, глядя в пол, прислушиваясь. Постучал снова. Теперь они услышали, что она подходит к двери.

– Кто это?

Ее голос звучал так, будто она не говорила ни с кем несколько дней. Она кашляла.

– Мы хотим взять плату за газету.

– Кто?

– Разносчики газет.

Она открыла дверь и посмотрела на них.

– Заходите, мальчики.

– Два с половиной доллара, миссис Стирнз.

– Заходите.

Она прошаркала в квартиру, и они вошли следом. В комнате было слишком жарко. Жара была удушающей, а комната завалена всевозможными вещами. Картонными коробками. Бумагами. Грудами одежды. Стопками пожелтевших газет. Цветочными горшками. Стоял вентилятор на «ноге». И еще один, квадратный. Вешалка для головных уборов. Лежала коллекция каталогов «Сирз». Гладильная доска разложена у стены, на ней свалены пакеты из продуктового. Посреди комнаты в деревянном шкафу на полке стоял телевизор, а его венчал еще один, переносной. Напротив шкафа располагалось кресло, с потертых подлокотников свисали полотенца для рук, а в стороне, у окна, примостился выцветший диван.

– Ничего не трогайте, – сказала она. – Сядьте там.

Оба сели на диван и смотрели, как она ковыляет по комнате с двумя железными палками. На полу был проход между коробками и стопками бумаг, она прошла к креслу, с болью опустилась в него и поставила серебристые палки между коленями.

На старухе было тонкое домашнее платье в цветочек и с длинным фартуком. Еще у нее был горб и слуховой аппарат, желтые волосы собраны сзади в пучок, а голые руки конопатые и в пигментных пятнах, кожа выше локтей свисала складками. На тыльной стороне ладони виднелся неровный фиолетовый синяк, похожий на родимое пятно. Усевшись, она взяла уже зажженную сигарету, затянулась и выдохнула серый дым к потолку. Смотрела на мальчиков сквозь очки. Ее губы были ярко-красными.

– Ну, – сказала она. – Я жду.

Они взглянули на нее.

– Говорите же, – сказала она.

– Два доллара пятьдесят центов, миссис Стирнз, – сказал Айк. – За газету.

– Это не разговор. Это всего лишь дело. Что с вами такое? Как там погода?

Они повернулись и посмотрели сквозь тонкую занавеску, закрывавшую окно, – та сильно пахла пылью. Из окна открывался вид на переулок.

– Солнечно, – сказал Бобби.

– Ветра сегодня нет, – добавил Айк.

– Зато листопад.

– Это не погода, – возразил Айк.

Бобби повернулся и взглянул на брата.

– Все равно как-то относится к погоде.

– Не относится.

– Не спорьте, – оборвала их миссис Стирнз.

Она вытянула морщинистую руку вдоль широкого подлокотника и стряхнула пепел с сигареты.

– Что вы проходите в школе? Вы ведь ходите в школу?

– Да.

– Ну.

Они промолчали.

– Ты, – сказала она. – Старший. Как тебя зовут?

– Айк.

– В каком ты классе?

– В пятом.

– Как зовут твою учительницу?

– Мисс Кин.

– Толстая и высокая? С массивной челюстью?

– Наверно, – сказал Айк.

– Хорошо она учит?

– Она разрешает нам делать самостоятельную работу в своем темпе. Учит нас у доски, учит писать. Еще она копирует наши сочинения и показывает в других классах.

– Так она хорошая учительница? – уточнила миссис Стирнз.

– Но как-то она сказала заткнуться одной девочке.

– Правда? Почему?

– Та не хотела сидеть кое с кем за одной партой.

– С кем она не хотела сидеть?

– С Ричардом Петерсоном. Ей не нравилось, как он пахнет.

– Ну да, – признала миссис Стирнз. – У его родителей молочная ферма. Так ведь?

– Он пахнет коровником.

– Вы бы тоже так пахли, если бы жили на ферме и работали там, – сказала миссис Стирнз.

– У нас лошади есть, – сообщил Айк.

Айва Стирнз разглядывала его какое-то время. Казалось, она обдумывает его замечание. Затем затянулась, вынула сигарету изо рта. Повернулась к Бобби.

– Ну а ты? – спросила она. – Как зовут твою учительницу?

– Мисс Карпентер, – ответил Бобби.

– Как?

– Мисс Карпентер.

– Я ее не знаю.

– У нее длинные волосы и…

– И что? – спросила миссис Стирнз.

– Она всегда носит свитеры.

– Неужели?

– Почти всегда, – подтвердил он.

– И что ты знаешь про свитеры?

– Ничего особенного, – сказал Бобби. – Наверно, они мне нравятся.

– Ха, – воскликнула она. – Ты слишком мал, чтобы думать про женщин в свитерах.

Похоже, она засмеялась. Это был странный звук, неловкий и неуверенный, будто она не знала, как это делается. Затем она вдруг закашлялась. Это она умела. Голова откинулась и лицо потемнело, пока впалая грудь тряслась под фартуком и домашним платьем. Мальчики следили за ней краем глаз, завороженные и напуганные. Она поднесла руку ко рту, закрыла глаза и прокашлялась. Тонкие дорожки слез побежали из глаз по щекам. Наконец она успокоилась, а затем сняла очки, достала мятый «Клинекс» из кармана фартука, промокнула глаза и высморкалась. Надела очки снова и взглянула на братьев, наблюдавших за ней с дивана.

– Никогда не курите, мальчики, – проговорила она.

Ее голос превратился в хриплый шепот.

– Но вы же курите, – возразил Бобби.

– Что?

– Вы курите.

– А почему, по-твоему, я это говорю? Хотите закончить, как я? Старухой, предоставленной самой себе, в квартире, которая ей даже не принадлежит? Жить на верхнем этаже над грязным переулком?

– Нет.

– Тогда не курите, – повторила она.

Мальчики посмотрели на нее, потом окинули взглядом комнату.

– Но разве у вас нет родственников, миссис Стирнз? – спросил Айк. – Кого-то, с кем можно было бы жить?

– Нет, – ответила она. – Уже нет.

– Что с ними случилось?

– Говори громче. Я тебя не слышу.

– Что случилось с вашей семьей? – спросил Айк.

– Они все разъехались, – сказала она. – Или умерли.

Они уставились на нее, ожидая, что еще она скажет. Они не могли придумать, что ей следует делать, как ей исправить свою жизнь. Но она больше не говорила об этом. Вместо этого она, похоже, смотрела мимо них в сторону зашторенного окна, выходившего на переулок. За стеклами очков ее глаза были бледно-голубыми, как тончайшая бумага, и белки тоже казались голубоватыми, с тонкими красными прожилками. В комнате стало очень тихо. Яркая помада размазалась по ее подбородку, когда она прикрывала рот, пытаясь сдержать кашель. Они смотрели на нее и ждали. Но она не говорила.

Наконец Бобби сказал:

– Наша мама ушла из дома.

Взгляд старухи постепенно вернулся к ним.

– Что ты сказал?

– Она съехала несколько недель назад, – сказал Бобби. Он говорил мягко. – Она с нами больше не живет.

– Правда?

– Правда.

– Где же она живет?

– Заткнись, Бобби, – сказал Айк. – Это никого не касается.

– Ничего, – откликнулась миссис Стирнз. – Я никому не скажу. Кому мне вообще говорить?

Она долго изучала Бобби, затем его брата. Они сидели на диване и ждали, когда она снова заговорит.

– Мне очень жаль, – наконец произнесла она. – Мне очень жаль слышать такое о вашей маме. А я тут о себе разглагольствую. Вам, должно быть, одиноко.

Они не знали, что сказать на это.

– Что ж, – довершила она. – Приходите навестить меня, если захотите. Придете?

Они посмотрели на нее с сомнением, все еще сидя на диване, в комнате было тихо и воздух пах пылью и сигаретным дымом.

– Придете? – повторила она.

Наконец они кивнули.

– Очень хорошо, – сказала она. – Передайте мне сумочку, чтобы я могла вам заплатить. Она в другой комнате на столе. Или лучше достаньте из нее деньги и принесите мне. Принесете, ладно? Не буду вас больше мучить. Потом можете идти, если хотите.

Она была уверена в этом. В глубине души.

Но Мэгги Джонс сказала:

– Так бывает. По разным причинам, которые невозможно предсказать, или ожидать, или узнать о них. Это может быть что-то еще. Ты не всегда знаешь, что происходит. Нужно удостовериться.

Но все же она была уверена, ведь раньше пропусков не было. До последних месяцев она была предсказуема как часы и в последнее время чувствовала себя иначе, не только из-за утренней тошноты, когда она жила дома и ощущала, еще до конца не проснувшись, как та поднимается в ней, или когда мать входила и делала только хуже, закуривая, стоя над ней в ванной, наблюдая, – но и в другие моменты, когда у нее возникало какое-то сокровенное чувство, о котором она не знала, как рассказать или как объяснить его. И было еще такое, что она ощущала усталость и готова была вот-вот расплакаться, разрыдаться безо всякой причины. Ее грудь стала слишком чувствительной, девушка замечала порой, когда ложилась спать и смотрела на соски, что те распухли и потемнели.

Но Мэгги Джонс сказала:

– Все равно нужно удостовериться.

Так что она, Мэгги Джонс, как-то вечером купила в магазине домашний тест. Они сидели на кухне. Мэгги Джонс сказала:

– Хотя бы попробуй. Будем знать наверняка.

– Думаете, стоит?

– Да, думаю, стоит.

– Как это сделать? – спросила она.

– Тут говорится, нужно держать впитывающий край под струей мочи. Держи его, пока писаешь. Затем подожди пять минут, и если обе линии в окошке покраснеют, ты беременна. Бери.

– Как, сейчас? – спросила девушка.

– Почему нет?

– Но, миссис Джонс, я не знаю. Это кажется странным. Решать все так, окончательно, когда вы рядом и знаете, что я делаю.

– Милая, – проговорила Мэгги Джонс. – Ты должна очнуться. Тебе пора очнуться.

И девушка взяла плоскую коробочку с тестом и картинкой на упаковке, на которой была изображена молодая золотоволосая женщина с выражением религиозного экстаза на лице на фоне залитого солнцем сада, кажется, с цветущими розами, хотя толком и не разглядишь; она взяла коробочку в ванную, закрыла дверь, распаковала тест и сделала, как было сказано: держала его под собой, раздвинув колени, немного мочи попало на пальцы, но сейчас это ее не заботило, а после она положила тестер на стол и ждала, размышляя: «А что, если я и впрямь беременна? Но, может, и нет: что я почувствую после всех этих недель, когда я считала себя беременной, это ведь может быть даже хуже – потерять то, на что я уже начала надеяться и слегка планировать, думать наперед? Но вдруг да?» Потом она поняла, что пора, прошло больше пяти минут, и она заглянула в окошко, и обе линии были розовыми, так что да. Она встала, взглянула на себя в зеркало. «Я же знала, что так и есть, – сказала она себе, – я это чувствовала, так почему что-то должно измениться, это уже видно по моему лицу, хотя нет, не видно, даже по глазам не скажешь».

Она открыла дверь и принесла тест на кухню, показала его Мэгги Джонс, которая тоже заглянула в окошко.

– Ну, милая, да, – сказала она. – Теперь мы знаем. Все хорошо?

– Думаю, да, – ответила девушка.

– Хорошо. Я запишу тебя к врачу.

– Неужели уже нужно?

– Лучше сделать это сразу. Нельзя быть беспечной. Тебе стоило уже сходить к нему. Ты наблюдаешься у кого-то?

– Нет.

– Когда ты в последний раз ходила к врачу? По любой причине.

– Не знаю, – сказала девушка. – Шесть или семь лет назад. Я тогда болела.

– Кто это был?

– Пожилой врач. Не помню его имя.

– Наверное, доктор Мартин.

– Но, миссис Джонс, – сказала девушка. – Разве нет женщины-врача, к которой я могла бы сходить?

– Не здесь. Не в Холте.

– Может, мне стоит поехать в другой город?

– Милая, – сказала Мэгги Джонс. – Виктория. Послушай меня. Ты сейчас здесь. Здесь и нигде больше.

Полночь. Он вернулся из ванной на мансарду, где его брат мирно посапывал в односпальной кровати у северной стены. Несмотря на окна в трех стенах, в комнате было темно. Луна не светила. Он посмотрел на запад и замер, вглядываясь. В пустом полуразвалившемся доме на западе от них мелькал свет. Он мерцал из-за стены соседнего дома, в котором жил старик. Свет расплывался, будто горел в дымке или в тумане, но он точно был. Ровный, слабый, колеблющийся. И Айк видел, что в комнате того дома кто-то есть.

Он толкнул Бобби.

– Что? – Бобби перевернулся. – Прекрати.

– Посмотри.

– Перестань пихаться.

– В старом доме, – сказал Айк.

– Что там?

Бобби в пижаме уселся в кровати на коленки и выглянул в окно. В тупике Рейлроуд-стрит в маленьком квадрате окна старого дома мерцал и танцевал свет.

– Что там?

– Там кто-то есть.

Потом кто-то, кем бы он ни был, снова прошел мимо окна, его тень мелькнула в тусклом свете.

Айк отвернулся и принялся натягивать на себя одежду.

– Что ты делаешь?

– Пойду туда.

Он надел штаны поверх пижамных и нагнулся, чтобы натянуть носки.

– Подождешь? – спросил Бобби.

Он вылез из постели и тоже быстро одевался.

Они пронесли ботинки по коридору, остановились на верхней площадке, с которой была видна отцовская комната, темневшая в передней части дома, сквозь открытую дверь слышали его – рокот, потом свист и паузу, и снова рокот. Они спустились вниз один за другим, тихо вышли на крыльцо и уселись на ступеньках, чтобы обуться. Снаружи было свежо, почти холодно. Ясное ночное небо полнилось звездами, они светили ярко и чисто. Последние листья на верхушках тополей трепетали на мягком ветру.

Мальчики двинулись от дома по подъездной дорожке на Рейлроуд-стрит, под лиловый уличный фонарь, который тихо поскрипывал на столбе, и, держась обочины грунтовой дороги, вынырнули из пятна света и углубились в темноту. Соседний дом, в котором жил старик, был тихим и блеклым, как серые дома из снов. Они шли по обочине. А потом увидели ее. Припаркованная у дороги в сотнях футов от них, в зарослях амброзии темнела машина.

Они тут же остановились. Айк жестом приказал пригнуться, и они нырнули в канаву у железной дороги, тихо шли в сухих сорняках. Оказавшись возле машины, снова остановились. Они изучали ее – слабый отсвет звезд на округлом капоте и багажнике, на серебристых колпаках на колесах. Ни звука, даже ветер стих. Вышли из канавы к машине, понимая, что теперь они на виду на открытом пространстве дороги, но когда выпрямились в полный рост и заглянули в окна машины, то обнаружили, что в ней никого нет – только пустые банки из-под пива на полу да пиджак на заднем сиденье. Они двинулись дальше. Миновали акации в переднем дворе и остановились, затем подкрались поближе к густым зарослям костреца и сухих подсолнухов, обошли их и подобрались к стене дома. Шли вдоль холодных досок, пока не достигли окна, где огонек освещал боковой двор, мерцал все слабее, световым эхом отражаясь от земли и сухих трав.

Они услышали, как внутри кто-то разговаривает. В окне не было стекла – его разбили много лет назад, когда кидали в него камни. Но проем все еще закрывала старая пожелтевшая занавеска, кружевная, вязанная крючком, и, подняв головы, сквозь это кружево мальчики увидели блондинку, лежавшую на полу на старом матрасе. Две свечи были воткнуты в горлышки бутылок, и в мерцающем свете мальчики разглядели, что блондинка была одной из старшеклассниц, которых они часто видели на Мэйн-стрит, и она была совершенно голой. Армейское одеяло было расстелено на матрасе, и девушка лежала на одеяле, задрав колени, так что мальчики видели влажные волосы, блестевшие у нее между ног, нежные распластанные груди, бедра и тонкие руки, ее кожа была кремово-розоватой, и дети глядели на нее в изумлении, почти в религиозном трепете. Рядом с ней лежал крупный мускулистый рыжий парень, голый, как и она, только на нем была серая футболка с отрезанными рукавами. Он тоже был из старшей школы. Его они тоже раньше видели. И теперь он говорил:

– Это не так. Это только один раз.

– Но с чего вдруг?

– Я же сказал тебе. С того, что он приехал сегодня с нами. С того, что я обещал ему, что можно.

– Но я не хочу.

– Так сделай это для меня.

– Ты меня не любишь, – проговорила девушка.

– Сказал же, люблю.

– Как же. Если б любил, не заставлял бы меня это делать.

– Я тебя не заставляю, – возразил он. – Я прошу об одолжении.

– Но я не хочу.

– Ладно, Шарлин. К черту. Ты не обязана.

Старшеклассник встал с матраса. Мальчики следили за ним снаружи. Он встал при свете свечи в футболке без рукавов, без штанов, мускулистый, высокий. Его член был большим. И волосы вокруг тоже были рыжими, но светлее, оранжевого оттенка; головка была лиловой. Он нагнулся, взял свои джинсы, влез в них, натянул и застегнул пояс.

– Расс, – позвала девушка.

Она смотрела на него с матраса, изучая его лицо.

– Чё?

– Ты злишься?

– Я уже обещал ему, – ответил он. – Теперь не знаю, чё ему сказать.

– Ладно, – сдалась она. – Я сделаю это ради тебя. Но я его не хочу.

Он посмотрел на нее.

– Я знаю, – сказал он. – Я его позову.

– Но тебе стоит ценить это, черт возьми.

– Я ценю.

– Я имею в виду, ценить это и после, – добавила девушка.

Он вышел в открытую дверь, и из темноты двора мальчики наблюдали теперь за ней одной. Она повернулась набок в их сторону, вытряхнула сигареты из красной пачки, зажгла одну, наклонившись к пламени свечи, и в этом неверном свете они видели, как ее груди свисали свободно, конусами, как приподнялись ее худые бедра и девичий зад, а потом она снова легла и закурила, и выпускала дым прямо над собой, а пепел смахивала на пол. Она подняла свободную руку и принялась рассматривать тыльную сторону своей ладони, провела рукой по волосам, откинула их с лица. Затем появился другой парень, он стоял в дверях, глядя на нее. Вошел в комнату. Он тоже был здоровяк из старших классов.

Девушка даже не взглянула на него.

– Это не ради тебя, – предупредила она. – Так что не воображай себе.

– Я знаю, – ответил он.

– Как же.

– Ты позволишь мне сесть?

– Я не собираюсь делать это стоя, – сказала она.

Он присел на армейское одеяло и взглянул на нее. Вскоре он потянулся к ней и коснулся пальцами ее темного соска.

– Ты что делаешь? – возмутилась девушка.

– Он сказал, ты согласна.

– Ни хрена я не согласна. Но я ему обещала. Так что поторапливайся.

– Я сейчас, – сказал парень.

– Снимай одежду, – приказала она. – Бога ради.

Он сбросил ботинки, расстегнул пояс и снял штаны и трусы, и мальчики наблюдали за ним со двора и видели теперь, что у него тоже внизу волосы. Его член был даже больше и весь набухший, торчал вверх, и, не говоря ей ни слова, здоровяк лег на девушку между ее ног, а она задрала колени, снова расставила ноги, прилаживаясь к его весу. Он сразу начал двигаться на ней. Они видели его бледную задницу, как та поднималась и опускалась. Затем движения стали быстрее, резче, и очень скоро он прокричал что-то дикое и непонятное, будто ему больно, выкрикнул какие-то слова ей в шею, дернулся и затрясся, а после остановился, и все это время она лежала тихо, не произнеся ни слова, глядя в потолок, держа руки по бокам, будто находилась в каком-то другом месте и это вовсе была не ее жизнь.

– Слезай, – сказала она.

Мальчик запрокинул голову, заглянул в ее лицо, перекатился с нее на одеяло. Помолчав, сказал:

– Эй.

Она взяла сигарету с крышки, которую положила туда, когда он пришел, попыталась затянуться, но та уже погасла. Наклонилась к свече и снова зажгла окурок.

– Эй, – повторил он. – Шарлин?

– Что?

– Ты классная.

– Что ж, а ты нет.

Он оперся о локоть, лежа на матрасе, чтобы взглянуть на нее.

– Почему это?

Она не смотрела на него. Она снова откинулась на матрас, курила, глядя вверх, в точку, где пламя свечи дрожало на грязном потолке.

– Почему бы тебе не убраться отсюда?

– Что плохого я сделал? – спросил он.

– Просто убирайся отсюда к чертям собачьим! – она уже почти кричала.

Он встал и оделся, не переставая смотреть на нее. Затем вышел из комнаты.

Вошел первый мальчик, полностью одетый. На нем теперь был школьный пиджак.

Девушка взглянула на него с матраса.

– Ну и как это было? – спросил он.

– Это не смешно. Можешь хотя бы подойти и поцеловать меня.

Он присел и поцеловал ее в рот, погладил ее грудь и скользнул рукой к волосам между ног.

– Прекрати, – сказала она. – Не надо. Давай уедем отсюда. Мне здесь уже жутко становится.

Из окна мальчики видели, что старшеклассник вышел из комнаты. Затем они смотрели, как девушка надела трусики, потом белый лифчик, ее локти торчали в разные стороны, а руки искали сзади застежку, затем она встряхнула лифчик, надела джинсы, натянула через голову рубашку и наконец нагнулась и задула обе свечи. Тут же комната погрузилась в темноту, и они слышали только ее шаги по голым сосновым доскам. Снаружи они проскользнули к передней двери и спрятались в тени, прижавшись к холодной деревянной стене, смотрели молча, как девушка и два здоровяка вышли в заросший двор, прошли под деревьями, сели в машину и укатили в ночь по Рейлроуд-стрит, и только красные габаритные огни растворялись в пыли над дорогой, пока машина спешила к Мэйн-стрит и центру города.

– Вот сукин сын, – сказал Айк.

– И второй тоже, – сказал Бобби. – Да что с ним?

Они вышли из зарослей амброзии и сухих подсолнухов и направились домой.

Ясным холодным днем поздней осенью скот уже ждал в загоне – взрослые коровы и двухлетние телки. Коровы ревели и мычали, и над загоном и расколами в морозный воздух вздымалась пыль, бурые облачка висели над мерзлой землей, как тучи гнуса. Братья Макфероны стояли в дальнем конце загона и разглядывали скот. Одеты они были в джинсы и ботинки, холщовые рабочие куртки и шапки с фланелевыми наушниками. На кончике носа у Гарольда дрожала прозрачная капля, потом упала, а у Рэймонда глаза покраснели и слезились от холода и пыли, поднятой коровами. Братья были уже почти готовы. Ждали только Тома Гатри, он собирался приехать и помочь с завершением осенних работ. Братья стояли в загоне, глядели мимо скота в небо и рассуждали.

– Видимо, погода передумала, – заметил Рэймонд. – Не похоже, что будет снег.

– Слишком холодно для снега, – подхватил Гарольд. – И слишком сухо.

– Может, и пойдет ночью, – продолжил Рэймонд. – Я видел, так бывало.

– Снега не будет, – возразил Гарольд. – Взгляни на небо в той стороне.

– Туда-то я и смотрю, – подтвердил Рэймонд.

Они снова принялись разглядывать скот. Затем, больше не говоря ни слова, вышли из загона и поехали к конюшне, подогнали пикап к широким раздвижным дверям и загрузили в багажник шприцы для вакцинации, «Ивермек», ампулы с лекарствами и электрошокеры. Кроме того, взяли дымовую печь, прикрепили к ней проводами почерневший от сажи дымоход, вернулись к расколу и разложили инструменты с лекарствами снаружи на поставленную на попа деревянную телефонную катушку, которую использовали как стол. Дымовую печь они установили прямо на земле, рядом с расколом, и Гарольд неуклюже наклонился и поднес к ней спичку. Когда печь разгорелась, он подладил дымоход так, чтобы от нее шло тепло, и дым поднимался черными клубами и пах керосином в зимнем воздухе, смешиваясь с навозной пылью.

Братья оглянулись на звук приближавшейся за домом машины – пикап Гатри сворачивал с проселочной дороги. Он обогнул дом и несколько построек, проехал мимо низкорослых деревьев и припарковался там, где Макфероны стояли в ожидании. Гатри с мальчиками выбрались из машины, все в зимних пальто и шапках.

– А это еще что за работники? – спросил Гарольд.

Он оглядел Айка и Бобби, стоявших возле отца.

– Прихватил с собой, – ответил Гатри. – Сказали, что тоже хотят поехать.

– Надеюсь, они не слишком дорого берут, – объявил Гарольд. – Мы не можем себе позволить платить по городской таксе. Том, ты же знаешь!

Он говорил степенно, притворно сварливым голосом. Мальчики вылупились на него.

– Не знаю, сколько они берут, – сказал Гатри. – Сами их спросите.

Рэймонд вышел вперед:

– Что скажете, мальчики? Сколько нам это будет сегодня стоить?

Они повернулись ко второму старику, тому, что был чуть помоложе, с лицом усталым и серым от мороза, в грязной шапке, надвинутой на слезившиеся от пыли глаза.

– Сколько вы возьмете за участие в нашем предприятии? – спросил он.

Они не знали, что сказать. Пожали плечами и оглянулись на отца.

– Что ж, – заключил Рэймонд. – Видимо, придется обсудить это позже. Посмотрим, как вы справитесь.

Он подмигнул и отвернулся, и они поняли, что все в порядке. Мальчики подошли к расколу, встали возле импровизированного стола и принялись разглядывать шприцы для вакцинации и упаковки с ампулами. Они исследовали все это, осторожно потрогали пилу для удаления рогов, ее острые, покрытые запекшейся кровью края, затем подошли к дымовой печи, вытянули руки в перчатках навстречу керосиновому теплу. Тут в глубине загона заревела корова, и мальчики пригнулись, чтобы выглянуть между досками забора и найти ее, пока стадо толпилось у раскола, ожидая, что будет дальше.

Мужчины принялись за работу. Гатри перелез в загон, и коровы тут же заметили его и попятились к дальнему краю. Он уверенно направился к ним. Коровы собрались в стадо и двинулись вдоль дальней изгороди, но он быстро подбежал, отрезал от стада двух животных, черную телку и старую корову с крапчатой мордой, и погнал их обратно по утоптанной земле. Они пытались повернуть назад, но он размахивал руками и кричал на них, и наконец они недоверчиво потрусили в узкий коридор, который вел в раскол. Снаружи, у начала коридора, Рэймонд просунул в забор шест, чтобы вошедшие животные не смогли выбраться, а затем ткнул телку электрошокером, и тот зашипел на ее заду – телка фыркнула и прыгнула в раскол. Он поймал ее голову в фиксатор, и она брыкалась и пиналась, пока он не зажал ее ребра боковыми стенками станка. Она подняла голову в черном резиновом наморднике и заревела в ужасе.

В это время Гарольд снял холщовую куртку, натянул на себя старый оранжевый свитер с отрезанным рукавом, смазал голую руку лубрикантом. Затем зашел в раскол, завел хвост телки за спину. Засунул ей в зад руку, вынул рыхлый, зеленый, еще теплый навоз и залез глубже, нащупывая теленка. Лицом он обратился к небу, затылком – к корове, глаза сощурены в сосредоточенности. Он чувствовал круглый плотный узел шейки матки, а за ним – вздутый мешок. Обогнул матку рукой. Кости уже начали формироваться.

– Да. Эта стельная! – крикнул он Рэймонду.

Он вынул руку. Она была розовой и скользкой, в пятнышках слизи и кусочках навоза, в красных кровяных нитях. Гарольд вытянул руку, стараясь не прижимать ее к телу, от нее шел пар в холодном воздухе, и, ожидая следующую корову, чтобы не замерзнуть, он встал возле дымовой печи, рядом с мальчиками. Они завороженно оглядели его руку, потом посмотрели на его старое раскрасневшееся лицо, и он кивнул им, а они отвернулись, чтобы понаблюдать за телкой в станке дальше.

Пока брат щупал ее, чтобы понять, есть ли у нее теленок, Рэймонд проверил ей глаза и пасть, а после вколол в плечо две вакцины: «Ивермек» от вшей и глистов и вторую от лептоспироза и выкидыша. Сделав это, он открыл станок, и телка выпрыгнула из раскола, словно ворона, вздымая копытами землю и комья навоза, остановилась посреди загона, качая головой, жалостно мыча в стылое небо, и по ее плечу потянулась длинная серебристая полоска слюны.

Рэймонд загнал следующую корову – старую, с крапчатой мордой – в раскол, поймал ее голову в намордник и зажал в станке, а Гарольд подошел сзади, задрал ей хвост, расчистил зеленую пробку и залез вглубь по плечо, ощупывая. Но щупать было нечего – она была пуста. Он пошевелил пальцами, пытаясь найти то, что искал, но увы.

– Эта яловая! – прокричал он. – Должно быть, не покрылась. Что хочешь с ней делать?

– У нее всегда были хорошие телята, – отозвался Рэймонд.

– Да, но она стареет. Взгляни на нее. Смотри, какой худой у нее зад.

– Может, в другой раз покроется.

– Не хочу ее больше кормить и ждать, что с ней дальше будет, – возразил Гарольд. – Платить за это всю зиму. А ты?

– Ну, пусть тогда идет, – ответил Рэймонд. – Она была хорошей коровой, это стоит признать.

Он распахнул перед ней ворота и открыл станок, и старая корова просеменила в пустой загон, из которого ее увезут, подняла крапчатую морду, понюхала воздух, повернулась вокруг себя и замерла. Она выглядела испуганной, отвергнутой, на грани паники. Черная телка в загоне с другой стороны помычала ей, и старая корова потрусила к забору, где они встали, разделенные перегородкой, дыша друг на друга.

Мальчики возле дымовой печи наблюдали за всем этим. Они перетаптывались с ноги на ногу и хлопали руками по зимним пальто, грелись, следили за отцом и старыми братьями Макферонами. Небо над ними было голубым, как чисто вымытая посуда в кафе, солнце светило ярко. Но холодало все сильнее. На западе что-то назревало. Вдали над горами собирались тучи. Мальчики жались поближе к дымовой печи, пытаясь согреться.

Позже, когда оставалось проверить лишь несколько коров и телок, отец подошел к забору возле печи. Он тщательно высморкался в голубой носовой платок, сложил его и засунул в карман.

– Мальчики, не хотите мне тут помочь? – спросил он.

– Хотим!

– Вы бы мне пригодились.

Они вскарабкались на забор и спрыгнули в загон. Оставшиеся животные отступили, следя за ними, испуганные и дрожащие, головы задраны в тревоге, как у антилоп или оленей. Воздух в загоне был тяжелый, мальчикам захотелось прикрыть носы и рты.

– Итак. Следите за мной, – сказал отец. – Они уже взволнованы. Так что не делайте ничего зазря.

Мальчики оглядывали скот.

– Равняйтесь на меня. Чуть разойдитесь. Но смотрите, чтобы они вас не лягнули. Это больно. Особенно следите за той высокой рыжей коровой.

– За которой? – спросил Айк.

– За старой высокой, – ответил Гатри. – Без белых пятен на передних ногах. Видите ее? С изжеванным хвостом.

– А что с ней не так?

– Она дерганая. Нужно просто остерегаться ее, и все.

Мальчики повторяли за отцом. Они двигались веером по загону. Скот начал перемещаться и сбиваться в кучу, наваливаясь друг на друга, коровы подпрыгивали, сгрудившись у задней ограды. Позади них треснула доска. Затем животные принялись растягиваться вдоль забора вереницей, и в последний момент отец рванул вперед, крича на коров, взмахнул тонким плетеным кнутом и ударил старую корову с заиндевевшими ушами по носу – та притормозила, фыркнула, развернулась. Позади нее стояла беломордая телка, которая развернулась вместе с ней.

Гатри с мальчиками направили их по расколу. Мальчики шли рядом с отцом, а животные семенили впереди, вздымая фонтаны грязи и пыли с утоптанной земли, но у входа в раскол телка испугалась и повернула назад.

– Направьте ее! – прокричал Гатри. – Не дайте ей уйти! Разверните ее!

Бобби замахал руками и закричал:

– Эй! Эй!

Телка сверкнула на него затянутыми белой пеленой глазами, затем развернулась, задрала хвост, взбрыкнула, лягнулась и бросилась вперед по расколу, протиснувшись мимо старой коровы, которая уже шла по узкому коридору. Рэймонд закрыл за ними проход шестом.

– Ладно, – сказал отец. – Как думаете, справитесь?

– В смысле?

– Делайте как сейчас. Приводите двоих за раз. Но будьте осторожны.

– А ты где будешь?

– Мне нужно помочь впереди, – сказал Гатри. – Рэймонд уже устал. Слишком много работы для одного. И у второй коровы есть рог, который нужно срезать.

Он взглянул на мальчиков.

– Вот, возьмите.

Он передал Айку тонкий пастуший кнут, тот взял его, примерился и плавно ударил им через плечо. Щелкнул по комку навоза. Комок подпрыгнул.

– А у меня что будет? – спросил Бобби. – Мне тоже что-то нужно.

Отец оглянулся.

– Ладно, – сказал он. Подозвал Рэймонда: – Дай-ка мне один из шокеров.

Старик принес электрошокер и передал через забор. Гатри взял его и показал мальчикам, как вращать ручку и нажимать кнопку, чтобы давать разряд.

– Видите, как надо? – спросил он.

Он ткнул шокером свой ботинок и выбил искру. Передал шокер Бобби, тот рассмотрел его, прижал к своему ботинку. Он зашипел, и Бобби отдернул ногу и вскинул голову, удивленно глядя на отца и брата.

– Я тоже хочу такой, – сказал Айк.

– Обменяйтесь, – предложил Гатри. – Можешь поменяться с ним на кнут. Но не слишком-то увлекайтесь. Пользуйтесь только когда требуется. И в любом случае нужно быть совсем близко, чтобы воспользоваться шокером.

– А им больно? – спросил Бобби.

– Им это не нравится, – ответил Гатри. – И точно привлекает их внимание.

Он положил руки им на плечи.

– Так. Готовы?

– Наверно.

– Я буду совсем близко.

Он выбрался из загона и присоединился к Макферонам в расколе. Они подогнали телку, и Гарольд проверил ее. Она была с теленком, и Рэймонд вколол ей две вакцины в плечо и отпустил к остальным. Затем подвели корову, и, когда ее проверили и вакцинировали, Гатри обнял ее обеими руками за голову и резко потянул вбок, так, что ее шея напряглась, а глаза стали дикими и неистовыми, и Рэймонд обхватил пилой ее деформированный рог. Он был твердым и уродливым, рос из того места, с которого уже был прежде неудачно спилен. Рэймонд надавил на рычаг пилы, повернул ее, посильнее сдавил рукоятки и наконец срезал отросток. Рог упал, как спиленный сук, и оставил на голове коровы белый, нежный на вид участок. Тут же кровь брызнула тонкой струйкой, собираясь в лужицу на земле. Гатри продолжал держать корову за голову, животное мычало, в панике закатывая глаза, сопротивлялось ему, пока Рэймонд сыпал на порез кровоостанавливающий порошок, кровь впитала лекарство и продолжила стекать по коровьей морде. Он вытряхнул еще порошка, утрамбовал его пальцем на порезе, и они выпустили корову в загон, и та пошла, тряся головой, и ручеек крови все еще тек у нее возле глаза.

В загоне мальчики изо всех сил старались управлять остатком стада во вздымавшейся пыли: им удалось загнать еще двух коров в раскол, и взрослые принялись работать с ними. Но одна оказалась яловой. Ее отпустили в отдельный загон, к корове с крапчатой мордой, и теперь они обнюхивали друг дружку, стоя головами в том направлении, откуда пришли.

– Эта ни разу не покрылась, – сказал Гарольд.

– Может, вам стоит попросить старого доктора Уайкоффа осеменять их, – предположил Гатри. – Искусственно.

– Конечно. Можно было бы попробовать, – откликнулся Рэймонд. – Только он больно дорог.

– Я как раз вспомнил, – сказал Гарольд. – Мы не рассказывали тебе, как мы с Рэймондом его застукали?

– Если и рассказывали, – ответил Гатри, – я не припомню.

– Что ж, да, – начал Гарольд. – Как-то мы с Рэймондом заглянули к нему зачем-то. Корова заболела или вроде того. В его клинику. Когда мы вошли внутрь через парадную дверь, то услышали какую-то возню и толчки, которые раздавались из-за стойки регистратуры. Мы не поняли, что это. Так что заглянули через стойку и увидели там на полу старину дока, лежащего на девчонке, а та обвила его руками и ногами, будто он пятидесятидолларовая купюра. Она взглянула вверх и увидела, что мы пялимся на них. Не испугалась и даже будто не удивилась. Просто перестала вертеться и ослабила объятия. Потом она постучала ему по голове, все еще глядя на нас из-за его плеча, прекратила возню, и очень скоро док тоже угомонился. «В чем дело?» – спросил он. «У нас посетители», – ответила она. «Правда?» – сказал док. «Вообще-то да», – подтвердила она. И он повернул голову, чтобы взглянуть на нас. «Мальчики, – проговорил он. – Это срочно?» «Может подождать», – ответили мы. «Ну тогда ладно, – сказал он. – Я к вам скоро выйду».

Гатри рассмеялся.

– Похоже на него, – сказал он.

– Правда? – спросил Гарольд.

– Мы недолго его ждали, – заметил Рэймонд. – Видимо, он уже все равно заканчивал.

– И она тоже, наверно, – добавил Гарольд.

– Что она делала, – спросил Гатри, – оплачивала счет?

– Нет, – сказал Гарольд. – Не думаю. Больше было похоже, что они внезапно загорелись одной идеей и не смогли сдержаться.

– Бывает, – согласился Гатри.

– Да, – отозвался Гарольд. – Наверное.

– Наверно, бывает, – признал Рэймонд.

Он посмотрел на плоскую, без единого деревца, землю, простиравшуюся до самого края горизонта, где вдалеке голубели гряды дюн.

Наконец осталось проверить только рыженогую корову, ту, насчет которой их предупреждал отец. Она стала еще злее. Пристально смотрела на мальчиков, словно дикий зверь, никогда прежде не видевший человека. В загоне мальчики держались от нее подальше. Они боялись ее и не хотели, чтобы она их лягнула. Но теперь они направились к ней, и она внимательно следила за ними, переминаясь у забора. Они ее подрезали. Она была высокая, с рыжими ногами, глаза с белой пеленой. Она опустила голову и закружилась, задрала хвост и помчалась на другую сторону загона. Они снова подошли к ней сзади, загнали ее в угол. Она повернулась к ним, глядя зло, вздымая бока, и Айк подобрался поближе, ударил кнутом и щелкнул ее по морде. Это ее удивило. Она скакнула в сторону, затем рванула вперед. Побежала на Бобби, сбила его с ног прежде, чем он успел отпрыгнуть. Он упал на спину и отскочил от земли, словно полено. Она лягнула его и, отбрыкиваясь, поскакала к дальней стороне загона. Бобби распластался в пыли. Вязаная шапочка упала к его ногам, электрошокер валялся рядом. Он лежал на утоптанной земле, глядя в пустое небо, пытаясь дышать. Но вдох не приходил, и он принялся месить ногами пыль, пока Айк в панике склонился над ним и говорил что-то. Глаза Бобби были большими и испуганными. Внезапно дыхание вернулось к нему, он поперхнулся и пронзительно всхлипнул.

Отец увидел, что стряслось, прыгнул в загон, подбежал и согнулся над ним, упав на колени возле его головы.

– Бобби. Как ты? Сынок?

Мальчик огляделся. Он казался испуганно-удивленным. Уставился на их лица.

– Кажется, ничего, – сказал он.

– Ты сломал что-то, как думаешь? – спросил Гатри.

Бобби ощупал себя. Согнул руки-ноги.

– Нет, – ответил он. – Не думаю.

– Можешь сесть?

Мальчик сел и сгорбился. Повертел головой туда-сюда.

– Тебе здорово досталось, – сказал Гатри. – Но, похоже, все в норме. Думаю, так. А по-твоему?

Он помог мальчику встать, стряхнул пыль с его плеч и затылка.

– Вот, – предложил он Бобби носовой платок. – Тебе нужно высморкаться, сынок.

Бобби взял платок, высморкался, вытер нос, посмотрел, не осталась ли на платке кровь, но там была лишь земля и навозная пыль, – и вернул отцу. Брат надел на него вязаную шапочку.

– Вы отлично справились, ребята, – сказал Гатри. – Я вами горжусь.

Они взглянули ему в лицо, затем посмотрели в загон.

– Вы молодцы. Сделали что смогли, – добавил он.

– А как же она? – спросил Айк.

– Дай-ка мне кнут, – сказал Гатри. – Можете помочь, если хотите. Но держитесь от нее подальше.

Они снова подошли к рыженогой корове. Она ждала их в дальнем конце загона, стоя бочком и наблюдая за ними. Она была похожа на дикую уличную кошку, готовую перемахнуть через шестифутовый забор и умчаться на волю. Корова начала перетаптываться, пятиться. Гатри уверенно шел к ней, мальчики не отставали. Когда она поворачивалась, он быстро подбежал к ней сзади и сильно хлестнул кнутом, она резко лягнула в его сторону, едва не задев лицо, и он побежал за ней, снова хлестнул; но, уже почти направившись в раскол, она резко развернулась и побежала к забору, подобрала ноги и прыгнула на него. И повисла на нем. Пробила верхнюю доску и застряла. Теперь, вися на заборе, она взревела, обезумев от ужаса. Она пиналась и лягалась.

– Проклятье! Прекрати! – заорал на нее Гарольд.

Они с Рэймондом подбежали к ней.

– Ну же! Прекрати! Вот ты чертова старая костлявая стерва!

Они собрались вокруг нее, пытаясь ее угомонить, успокоить, но она лягалась и билась в безумной ярости, им не удавалось даже приблизиться. Наконец Гатри перелез через забор и подобрался к ней спереди, толкнул ее назад, попробовав снять с забора, но она так билась и пиналась, раскачиваясь на доске, что умудрилась накрениться и внезапно полетела головой вперед в другой загон, сделав тяжеловесное сальто – старой угловатой головой вниз, затем крестцом, с грохотом упав на землю. И осталась тихо лежать.

– Ты только глянь, – сказал Гарольд. – Ну давай. Оставайся тут. Может, это тебя хоть чуть-чуть образумит.

Они смотрели на нее. Ее бока вздымались, но сама она не двигалась. Только оглядывалась по сторонам. Перебравшись в этот загон, Гатри подошел к ней и задрал ногой ее голову. Это ее испугало. Она задрожала и вдруг вскочила, Гатри отошел, а она стояла шатко, осматриваясь. На боку, там, где она напоролась на поломанную доску, зияла рана. Порванная шкура дрожала, кровь яркими быстрыми каплями стекала с нее, а спина и макушка запылились. Корова была похожа на чудище со средневековых гравюр – грязная, окровавленная, суровая. Она покачала испачканной в земле головой, сделала пару шагов и, прихрамывая, пошла к остальным коровам и телкам. Те настороженно расходились от нее.

Гатри спросил:

– Привести вам ее обратно?

– Нет. Оставь, – ответил Гарольд. – Сейчас ее ни в жизнь сюда не перегнать. Она либо стельная после быка, либо нет. Похоже, она считает, что у нее теленок, раз уж так сильно хочет там оказаться.

Он посмотрел на нее среди остального стада.

– Как бы то ни было, ты ей здорово не понравился, Том.

– Я отгоню ее к вам, – повторил Гатри. – Если хотите.

– Нет. Брось. Будем посматривать за ней.

– А что насчет раны?

– Заживет. Думаю, она питает к нам столь сильное отвращение, что не сдохнет. Она не доставит нам такого удовольствия.

Мальчики помогли отогнать проверенный скот на соседнее пастбище. Дикая рыженогая корова ковыляла в середине стада. Две пустые коровы остались в загоне и звали остальных: мычали, задрав морды, подошли к забору и выглядывали из-за него на товарок. Возле раскола мальчики помогли собрать лекарства и шприцы, сложить их в багажник машины. Затем они забрались в «додж», уселись рядом с отцом, и печка обдувала горячим воздухом их колени, пока отец еще беседовал с Гарольдом. Рэймонд подошел к ним с их стороны.

– Откройте окно, – сказал отец. – Он хочет с вами поговорить.

Старик стоял на холоде, на песчано-гравийной площадке возле пикапа, вынул мягкий кожаный бумажник из внутреннего кармана холщовой куртки и расстегнул его. Порылся внутри и выудил две банкноты. Передал их через открытое окно мальчикам.

– Надеюсь, это послужит компенсацией, – предположил он.

Они застенчиво взяли деньги и поблагодарили его.

– Приезжайте сюда, когда захотите, – продолжил он. – Мы будем вам рады.

– Погоди-ка, – возразил отец. – Это лишнее.

– А ты не вмешивайся, – сказал Рэймонд. – Это касается меня и мальчиков. Тебя это не касается, Том. Мальчики, приезжайте сюда, когда захотите.

Он попятился. Мальчики смотрели на него. На его старое, обветренное лицо, покрасневшие глаза, натянутую на лоб зимнюю шапку. Он казался спокойным и добрым. Они держали деньги в зажатых кулаках, ждали, не смотрели на банкноты, пока отец наконец не попрощался и не завел пикап, и они развернулись прочь от раскола, миновали дом и затряслись по проселочной дороге, а гравий бил по крыльям машины, и они ехали на закат, и небо потихоньку темнело. Только тогда они взглянули на деньги. Развернули их. Он дал каждому по десятидолларовой купюре.

– Это слишком много, – заметил отец.

– Нам их вернуть?

– Нет, – сказал он. Снял шляпу и почесал затылок, снова ее надел. – Думаю, нет. Это бы их обидело. Они хотят, чтобы вы оставили деньги себе. Им понравилось, что вы работали с ними.

– Но папа, – сказал Айк.

– Да?

– Почему они не женились? Не завели семьи, как все остальные?

– Не знаю, – сказал Гатри. – Иногда люди не женятся.

В пикапе теперь было тепло, они ехали по дороге округа. За канавой тянулся забор, заваленный перекати-полем и заросший кустарником. Наверху, на перекладине телефонного столба, сидел ястреб, медный в свете заходящего солнца, и они смотрели на него, но он не повернул голову, когда они проезжали под ним.

– Наверно, не нашли подходящих девушек, – продолжил отец. – Откуда мне знать.

Бобби выглянул в окно. Сказал:

– Наверно, они не хотели расставаться друг с другом.

Гатри взглянул на него.

– Может, и так, – согласился он. – Может, именно это и случилось, сынок.

На шоссе Гатри с мальчиками повернул на север, и в пикапе теперь стало тише, ведь они ехали по асфальту в направлении города. Гатри включил радио, чтобы послушать вечерние новости.

Когда она назвала свое имя женщине средних лет, сидевшей по ту сторону окошка от нее, та сказала: «Да, миссис Джонс звонила», – поставила галочку в анкете перед ее именем и передала девушке заполнить три страницы на планшете. Девушка взяла их, прошла на свое место в приемной, разложила листы на коленках, склонилась над ними, и волосы упали ей на лицо темным плотным занавесом, но она ловко откинула их назад привычным жестом, уложила за плечи. Там были вопросы, на которые она не знала ответов. У нее спрашивали, был ли в ее семье рак, болели ли родственники со стороны отца сердечными заболеваниями, а родственники ее матери – сифилисом. Всего больше ста вопросов. Она ответила на те, что могла, написала то, в чем была уверена, полагая, что будет неправильно гадать насчет остальных, словно это какой-то школьный тест. Закончив, отнесла планшет с анкетой женщине за окошком.

– Я не знаю всех ответов, – сказала она.

– Вы ответили о том, что знаете?

– Да.

– Тогда сядьте. Мы вас вызовем.

Она снова села. Приемная представляла собой длинный узкий коридор с растениями, подвязанными к палочкам, расставленными в горшках перед четырьмя окнами. Помимо девушки, в приемной ждали еще три человека. Женщина с маленьким мальчиком, чье лицо было желтым, как бумага в блокнотах, а глаза казались чересчур большими. Мальчик вяло прислонился к матери, и та гладила его затылок; вскоре он уткнулся лицом ей в колени и закрыл глаза, и она все водила рукой по его желтой болезненной щеке, а сама уставилась невидящим взглядом в окно. Еще в приемной находился старик в новой жемчужно-серой фетровой шляпе, сидевшей на его голове особенно ровно, как вызов всему свету. Он устроился у противоположной стены, вытянув вперед на коленке большой палец правой руки. Палец был толсто обмотан белым бинтом и торчал, как какой-то наспех завернутый экспонат в шоу уродов. Старик весело глядел на девушку, будто собирался вот-вот заговорить, объяснить, как все случилось, но не стал этого делать. Он смотрел на нее, но никто ничего не говорил. Медсестра вызвала женщину с больным мальчиком, потом вернулась и проводила старика с пораненным пальцем, а спустя еще какое-то время позвали девушку.

Она встала и проследовала за женщиной в белом халате и слаксах по узкому коридору мимо нескольких закрытых дверей. Они остановились у весов, девушку взвесили и записали результат, затем они прошли в кабинет, где находились смотровой стол, раковина и два стула. Женщина померила ей пульс, давление и температуру, все это без разговоров, записала результаты в карту.

Потом она сказала:

– Теперь разденьтесь, пожалуйста. И наденьте это. Он скоро вас осмотрит.

Вышла и закрыла дверь.

Девушке стало тревожно, но она сделала, как ей велели. Надела одноразовый халат, открытый спереди, затем села на стол, прикрыв одноразовой простыней ноги, – и халат, и простыня были ослепительно белыми и вызывали у нее зуд; она ждала и смотрела на стену перед собой, на картинку с осенними деревьями, растущими где-то не в Холте, штат Колорадо, поскольку деревья были высокими и раскидистыми, широколиственными, расцвеченными так ярко, что казались девушке неправдоподобными, даже невозможными. Затем вошел он – пожилой доктор: величавый, строгий, элегантный, доброжелательный, в темно-синем костюме и кипенно белой рубашке с темно-бордовым галстуком-бабочкой, умело завязанным на крахмальном воротничке; закрыв дверь, он тепло пожал ей руку и представился.

– Мы уже виделись, – сказала она.

– Правда? Не припоминаю.

– Шесть или семь лет назад.

Он присмотрелся к ней и улыбнулся. Глаза за стеклами очков без оправы были светлее его костюма. Веселые, они выделялись на сером лице. На висках виднелись старческие пятна.

– Это было давно, – сказал он. – Наверно, вы изменились с тех пор, с нашей последней встречи.

Он снова улыбнулся.

– А теперь, мисс Рубидо, мне нужно вас осмотреть. Когда я закончу с этим, мы поговорим о том, что я обнаружу. Вы когда-нибудь уже проходили гинекологический осмотр?

– Нет.

– Ясно. Ну, это не очень приятно. Боюсь, вам придется его выдержать, но я постараюсь быть осторожным и не поранить вас, проведу его быстро и при этом тщательно, как требуется.

Он взял серебристый инструмент с подноса у раковины.

– Я воспользуюсь зеркальцем. Вы видали такое раньше? Оно открывается внутри вас вот так, – и он продемонстрировал ей его, вставив зеркальце в кольцо между большим и указательным пальцем и открыв инструмент, – вы услышите, как я кручу его, чтобы оно не закрывалось. Постарайтесь не напрягать мышцы живота, – он указал на свою перепонку между большим и указательным пальцем, – иначе мне будет труднее, а вам – неприятнее. Эта лампочка будет светить внутри вас, чтобы я увидел шейку матки, и еще я возьму мазок этим тампоном. У вас остались вопросы?

Девушка взглянула на него и отвернулась. Покачала головой.

Доктор снял синий пиджак, сложил его на спинке стула, закатал белые крахмальные манжеты, подошел к раковине и вымыл руки. Затем подошел к девушке, сидевшей на столе.

– Теперь я попрошу вас лечь на спину, – сказал он, – и положите ноги сюда, пожалуйста.

Она сделала, как он велел. Ее ноги лежали на подколенниках, врач накинул на ее колени и бедра бумажную простыню, а сам надел резиновые перчатки, взял зеркальце, нанес на него немного смазки из тюбика. Затем сел на табуретку между ее коленями и откинул простыню, чтобы видеть ее лицо.

– Будет немного неприятно, – сказал он.

Вернул простыню на место.

– Подтянитесь вперед, пожалуйста. Спасибо. Вот так. Вы можете ощутить холод.

Он погрел инструмент в руках.

Она почувствовала его и дернулась.

– Я сделал вам больно? Простите.

Она смотрела вверх, перед собой. Он сидел низко, глаза на уровне ее раздвинутых ног.

– Вот так, – сказал он. – Постарайтесь расслабиться. Я только посмотрю.

Она глядела в потолок и чувствовала, что он делает, ждала и терпела, и слушала его успокаивающий голос, которым он говорил с ней все время осмотра: что он делает, зачем, что будет дальше, и что все хорошо, и он уже почти закончил. Она ничего не говорила. Он продолжал осмотр. Затем он закончил, вынул металлический инструмент и сказал:

– Да. Все хорошо. Теперь мне нужно сделать только это, – и пощупал ее яичники, проверил размер матки, одной рукой внутри, другой снаружи, опять сообщая ей, что он делает, а после снял резиновые перчатки, ощупал ее грудь, пока она все еще лежала, сказал, что ей нужно делать это самой регулярно и как именно.

После этого он встал, подошел к раковине, снова вымыл руки, опустил рукава крахмальной белой рубашки и надел пиджак.

– Теперь можете одеться, – сказал он. – Затем я вернусь, и мы поговорим.

Девушка села, сняла одноразовый халат, переоделась в свое. Когда он вернулся, она сидела на столе и ждала его.

– Итак, – сказал он. – Мисс Рубидо, как я полагаю, вы уже знаете, что беременны. Чуть больше трех месяцев, я бы сказал так. Почти четыре. Когда у вас были последние месячные?

Она сообщила ему.

– Да. Что ж, ожидайте ребенка весной. В середине апреля, думаю, плюс-минус две недели. Но мне любопытно, скажите, хорошая ли для вас эта новость?

– Я уже знаю, если вы это имеете в виду, – ответила девушка. – Я была уверена.

– Да. Я так и подумал, – сказал он. – Но вы не ответили на мой вопрос.

Он положил ее карту на край стола. Подладил стул повыше и придвинулся поближе к ней в своем синем костюме и белой рубашке, глядя на нее: она сидела чуть выше него на смотровом столе, руки на коленях, в ожидании, лицо залито краской и настороженное.

– Хочу поговорить с вами прямо, – продолжил он. – Это никуда дальше не пойдет. Понимаете? Строго между нами. Никуда за пределы этого кабинета.

– Что вы имеете в виду? – спросила девушка.

– Мисс Рубидо, – сказал он. – Вы хотите этого ребенка?

Она быстро взглянула на него. Она была напугана, ее глаза темные и сосредоточенные, выжидающие.

– Да, – ответила она. – Хочу.

– Вы ведь уверены в этом? Абсолютно уверены?

Она заглянула ему в лицо.

– Вы имеете в виду, не хочу ли я отдать его на усыновление?

– Это, возможно, тоже. Но более того, я имел в виду, хотите ли вы оставить ребенка? Носить его весь срок и родить?

– Я планирую.

– И вы хотите его, верно?

– Да.

– И теперь, когда вы сказали мне это, вы ведь не собираетесь делать глупости и останавливать беременность сами, какими-то средствами?

– Нет.

– Нет, – повторил он. – Тогда хорошо. Я вам верю. Мне нужно было это узнать. У вас будет много проблем, полагаю. Так обычно и происходит. У многих молодых матерей. Вы не должны были еще беременеть. Ваше тело не готово. Вы еще слишком молоды. С другой стороны, вы выглядите сильной. Вы не кажетесь мне истеричкой. Вы ведь не истеричка, мисс Рубидо?

– Не думаю.

– Тогда все должно быть нормально. Вы курите?

– Нет.

– Не начинайте. Пьете алкоголь?

– Нет.

– Тоже не начинайте, не сейчас. Принимаете какие-то лекарства?

– Нет.

– Вы говорите правду? – Он посмотрел на нее в ожидании. – Это важно. Потому что все, что вы принимаете, идет и к ребенку. Вы ведь это знаете?

– Да. Знаю.

– Вам нужно правильно питаться. Это тоже важно. Миссис Джонс поможет вам с этим. Полагаю, она хорошо готовит. Вам нужно набрать вес, но не слишком. Да, что ж. Тогда закончим. Увидимся через месяц и будем видеться каждый месяц вплоть до восьмого месяца, после чего – каждую неделю. Есть еще вопросы?

Впервые девушка вышла из оцепенения. Ее глаза наполнились слезами. Она будто хотела спросить его о чем-то особенно важном и более пугающем, чем все, что он сказал и сделал до этого. Она спросила:

– С ребенком все хорошо? Вы мне это скажете?

– О, – выдохнул он. – Что ж, да. Насколько могу судить, все в норме. Разве я не дал этого понять? Нет никакой причины думать, что это изменится, если вы будете заботиться о себе. Я не хотел вас напугать.

Она чуть-чуть тихонько поплакала, ее плечи вздрагивали, а волосы падали на лицо. Пожилой доктор потянулся к ней, взял ее за руку и подержал немного в своих ладонях, сидел тихо, просто смотрел ей в лицо, спокойно, по-отечески, не говоря ни слова, обращаясь с ней уважительно и по-доброму, исходя из своего длительного опыта с пациентами в смотровых.

Позже, когда она успокоилась и доктор ушел, она вышла на улицу из клиники округа Холт, и свет снаружи казался ей слишком резким и четким, будто это был не вечер поздней осени в час перед закатом, а начало полудня в середине лета, и она стояла с ног до головы залитая солнцем.

На последнем уроке он сидел за своим столом перед партами учеников, слушал их доклады и смотрел в окно: косые солнечные лучи падали на несколько голых деревьев, росших вдоль улицы. Снаружи, похоже, было холодно и ветрено.

Высокая девушка, выступавшая перед классом, уже заканчивала. Что-то про Гамильтона[6]. Половину доклада она посвятила его дуэли с Бёрром[7]. Но говорила почти бессвязно. Закончив, она взглянула на Гатри, подошла к его столу и передала доклад.

– Спасибо, – поблагодарил он.

Она повернулась и села за парту у западного окна, а он сделал пометку о том, что сказать про нее позже, и вновь сверился с журналом, а потом посмотрел на их лица. Ученики выглядели так, будто ждали неизбежного приговора или катастрофы. Те, кто еще не сделал доклад. Выступившие просто скучали с безразличным видом.

– Гленда, – вызвал он.

Девушка в среднем ряду сказала:

– Мистер Гатри?

– Да.

– Я не готова сегодня.

– У тебя есть доклад?

– Да. Но я не готова.

– Выходи. Придется выступить как получится.

– Но я ничего не знаю, – возразила она.

– Выходи.

Она встала, подошла к доске и принялась быстро читать с листа, даже не оглядываясь на слушателей, – поток бездумной речи, который был бы скучен даже ей самой в момент говорения, не будь она так напугана. О Корнуоллисе[8], очевидно. О битве при Йорктауне[9]. Но не продвинулась дальше сдачи. Внезапно она закончила. Перевернула страницу, а на другой стороне ничего не было. Взглянула на Гатри.

– Я же сказала, что не готова, – пояснила она.

Она стояла лицом к нему, затем подошла, вручила ему доклад и в спешке вернулась на свое место в среднем ряду, щеки ее пылали; она села и уставилась на свои ладони, будто могла отыскать в них объяснение или хоть какое-то утешение или поддержку, а затем посмотрела на соседку по парте, крупную шатенку, которая слегка ей кивнула, но этого явно было мало, потому что в итоге она спрятала руки под юбкой и уселась на них.

За столом перед классом Гатри сделал пометку в журнал и сверился со списком учеников. Вызвал следующего. Здоровяк в черных ковбойских сапогах встал и протопал с задней парты к доске. Он говорил, запинаясь, и закончил меньше чем через минуту.

– Это все? – спросил Гатри. – По-твоему, ты все осветил?

– Да.

– Это было очень кратко.

– Я ничего не смог найти, – сказал мальчик.

– Ты не смог найти ничего о Томасе Джефферсоне?[10]

– Нет.

– Декларация независимости.

– Нет.

– Президентство. Его жизнь в Монтичелло.

– Нет.

– Где ты смотрел?

– Везде, где только мог придумать.

– Похоже, ты думал не слишком долго, – сказал Гатри. – Покажи свой доклад.

– У меня только эта страница.

– Дай взглянуть.

Здоровяк передал ему листок из блокнота, протопал назад и уселся. Гатри наблюдал за ним. Мальчик теперь надулся. Смотрел прямо перед собой. Класс был тих, все ученики ждали и следили за учителем. Он отвернулся и взглянул в окно. Верхушки деревьев, росших вдоль тротуара перед школой, все еще были освещены, в косых лучах вечернего солнца деревья отбрасывали тончайшие тени, будто их распылили на асфальт и в пожухлую траву. На протяжении нескольких недель не было дождей, а ночами случались сильные заморозки. Он повернулся к классу и вызвал Викторию Рубидо прочитать доклад.

Она вышла к доске в черной юбке и мягком желтом свитере, угольно-черные волосы падали на спину, и он заметил, что они были подстрижены ровно и аккуратно, четкой линией. Она выглядела теперь лучше, более ухоженной. Девушка остановилась перед классом, медленно развернулась и тут же начала тихонько говорить. Он едва мог ее слышать.

– Не могла бы ты говорить чуть громче, пожалуйста? – спросил Гатри.

– С начала? – спросила она.

– Нет. С этого момента.

Она принялась снова читать свои записи – громче, но едва-едва. Он рассматривал ее профиль. Девушка жила теперь в доме у Мэгги Джонс. Мэгги сообщила ему об этом. Так было лучше. Она уже выглядела лучше. Возможно, это Мэгги подровняла ей волосы.

Затем в классе возник какой-то шум. Внезапно девушка перестала читать, потому что кто-то сказал что-то с задней парты, и теперь все девушки развернулись и смотрели на Рассела Бекмана. Он сидел в самом углу на задней парте, его рыжие кучерявые волосы зачесаны на лоб; парень был в майке и красно-белой школьной куртке старшеклассника округа Холт.

Девушка не возвращалась к докладу. Просто смотрела на их лица, держа перед собой текст. Выглядела она так, будто пребывала в панике.

– Что случилось? – спросил Гатри.

Она повернулась и взглянула на него – глаза у нее были темные, испуганные.

– Что не так?

Она ничего не сказала, не пожаловалась, но развернулась назад к классу – внезапно на нее пялились пустые лица – и посмотрела поверх всех голов на Бекмана, который сидел на заднем ряду, вжавшись в свою парту, и безучастно смотрел вперед, руки сложены на столе, будто он не более ответственен за беспорядок, чем за заход солнца. Девушка у доски изучала его. Затем, не говоря ни слова, она быстро пошла через класс. К моменту, когда она достигла двери, она уже почти бежала. Распахнула дверь – та ударилась о стену и отскочила, – и они услышали ее быстрые шаги, удалявшиеся по кафельному коридору.

Ученики сидели и смотрели на дверь, которая еще дрожала. Гатри поднялся из-за стола.

– Альберта, – сказал он. – Пойди догони ее и постарайся вернуть.

Маленькая блондинка с первой парты встала.

– А вдруг я ее не найду?

– Иди поищи. Она недалеко ушла.

– Но я не знаю, куда она пошла.

– Иди поищи. Давай.

Она поспешила из класса в коридор.

Гатри прошел между рядами парт к Расселу Бекману, который все еще сидел, сложив руки перед собой. Другие ученики поворачивались по мере продвижения к нему Гатри. Он остановился и навис над мальчиком.

– Что ты ей сказал?

– Ничё я ей не говорил.

Он сделал рукой жест. Будто отмахивался от чего-то.

– Сказал. Что именно?

– Я даже не с ней говорил. Я говорил с ним. – Он склонил голову набок, к мальчику рядом. – Спросите его.

Гатри взглянул на мальчика в черных ковбойских сапогах за соседней партой. Тот, насупившись, смотрел прямо перед собой.

– Что он сказал?

– Я не расслышал, – ответил мальчик.

– Ты не расслышал?

– Нет.

– А почему все остальные расслышали?

– Понятия не имею. Спросите их.

Гатри посмотрел на него. Повернулся назад к Расселу Бекману.

– Выйди со мной в коридор.

– Я ничё не сделал.

– Идем.

Рассел Бекман посмотрел на мальчика за соседней партой. На лице его приятеля появилось какое-то едва заметное выражение. Бекман хмыкнул, и выражение поползло по лицу, отразилось и в глазах. Рассел Бекман громко вздохнул, будто тяжко угнетаемый, встал и очень медленно потянулся вдоль рядов парт к пустому коридору. Гатри прошел за ним и закрыл дверь. Они встали друг напротив друга.

– Ты сказал что-то Виктории, что ее обидело. Я хочу знать, что здесь происходит.

– Ничё я ей не говорил, – ответил мальчик. – Я даже не с ней говорил. Я вам уже сказал.

– Я скажу тебе кое-что, – объявил Гатри. – Ты уже серьезно отстаешь по предмету. Ты ничего не делал несколько недель. Я не поставлю тебе проходной балл, пока не начнешь работать.

– По-вашему, мне есть до этого дело?

– Будет.

– Нет, не будет. И вы ни черта обо мне не знаете.

– Я знаю о тебе гораздо больше, чем хотелось бы.

– Идите к черту.

Гатри схватил мальчика за руку. Они боролись, мальчик упал на металлические шкафчики. Выдернул руку из учительской хватки. Его куртка сползла с плеча, он ее поправил.

– Какого хера вы творите? – возмутился он. – Не смейте меня трогать. Держите свои блядские руки подальше.

Он выпрямился. Его лицо побагровело.

– Это ты заткни свой поганый рот, – гаркнул Гатри. – Держи его на замке. Что бы ты ей ни сказал, не смей это повторять.

– Пошел ты.

Гатри снова схватил его, но мальчик вырвался, а затем размахнулся и ударил Гатри по щеке, повернулся к нему спиной, побежал по коридору и выскочил вон из школы, к парковке. Гатри следил за ним из окна коридора. Мальчик забрался в свою машину, темно-синий «форд», и уехал: с визгом пересек парковку и исчез из виду. Гатри стоял в коридоре, выравнивая дыхание, пока не успокоился. Щека онемела. Скоро он ее почувствует. Он достал носовой платок и вытер рот, нащупал что-то языком, выплюнул это на платок и рассмотрел. Окровавленный кусок зуба. Положил его в карман рубашки, снова вытер рот, убрал платок. Затем открыл дверь класса, вошел в мгновенно установившуюся неестественную тишину. Все ученики смотрели на него.

– Достаньте учебники, – сказал он им. – Читайте до звонка. Не хочу больше вас слушать сегодня. Можете закончить доклады завтра.

Ученики начали открывать книги. Прямо перед звонком дверь открылась, и в класс вернулась Альберта. Она вошла и встала перед его столом. Не глядя на него.

– Ты ее нашла?

– Должно быть, она ушла домой, мистер Гатри.

– Ты искала в туалетах?

– Да.

– А снаружи? Возле школы?

– Я не выходила из здания. Нам запрещено покидать школу без пропуска.

– В этот раз было можно.

– Но ведь запрещено.

– Ладно. Сядь.

Девушка села за парту. Он взглянул на учеников: никто из них не читал. Все следили за ним и ждали. Затем прозвенел звонок, они встали, а Гатри снова выглянул на улицу, где за деревьями краснело солнце.

Всего раз они взяли с собой постороннего в пустой дом и в комнату, где все случилось. Им хотелось увидеть все самим снова, войти туда и ощутить, каково там, как это – показать все это кому-то еще, но после пожалели, что связались с ним. Он был из класса Айка, высокий худощавый мальчик с густыми волосами. Донни Ли Бёррис.

Они отправились туда после уроков. Прошли через городской парк, пересекли железнодорожные пути. Оказались на дороге перед своим домом, миновали его, вышли на Рейлроуд-стрит, и Айк остановился и присел на корточки в тонкой пыли. Был ясный холодный безветренный ноябрьский день, переходящий в вечер, так что их тени уже тянулись за ними, как темные лохмотья, распластались на грунтовой дороге. Земля была сухой, похожей на порошок.

– Вот. Должно быть, это следы его машины, – сказал Айк. – Не сотрите их.

Бобби и другой мальчик, Донни Ли, присели рядом и исследовали двойные следы, оставленные в пыли машиной старшеклассника. Они взглянули на дорогу в сторону того места, где начинались следы, туда, где машина остановилась той ночью перед старым пустым домом, где в сотнях ярдов заканчивалась Рейлроуд-стрит, и дальше, где пустая дорога обрывалась зарослями полыни и мыльнянки. Другой мальчик встал.

– Чё вдруг это его? – возразил он. – Наверно, еще чьи-то.

– Это его, – повторил Айк.

Мальчик взглянул на дорогу, повернулся и посмотрел в другую сторону. Затем поскреб носком ботинка по следам шин, заметая их.

– Ты что делаешь? – возмутился Айк. – Прекрати.

– Я думал, мы собираемся заглянуть в старый дом, – сказал мальчик.

– Ладно, – ответил Айк.

Они двинулись на запад, к пустой постройке. Дом старика у дороги, соседний с их собственным, был тихим и блеклым, как обычно, скрывался за густыми кустами и зарослями амброзии, и не было никакого намека, что старик сам где-то поблизости.

Подойдя к пустому дому в конце дороги, они остановились, чтобы рассмотреть все вокруг. Поломанные, неухоженные акации со свисающей лохмотьями корой, заросший двор, повсюду высохшие подсолнухи с перезревшими, высыпающимися из них семечками – поздней осенью все уже засохло и пожухло, покрылось пылью, а осевший дом обветшал и съежился; входная дверь была открыта настежь, окна уже много лет как разбились, и на единственном целом квадратном окне на чердаке висела сетка от мух, откинутая с одного угла, отчего окно выглядело странно – будто сонно приоткрывает веко.

– Ну и чё мы теперь ждем? – спросил мальчик.

– Ничего. Просто смотрим.

– Я вхожу.

На обочине дороги еще виднелись следы шин, где была припаркована машина, и отпечатки ботинок, где двое старшеклассников и старшеклассница выходили из машины и залезали в нее. Айк и Бобби склонились, изучая эти следы.

– Я захожу, – повторил мальчик.

– Погоди, – сказал Айк. – Ты должен идти за мной.

Они обогнули отпечатки ботинок, зашли на участок, пробираясь по заросшей сорняками тропинке, поднялись на крыльцо, на старые иссохшие доски, полностью лишенные краски, и вошли в открытую дверь. Сломанный стул стоял посреди комнаты, словно какой-то калека, которого бросили последние жильцы, потому что он не поспевал за ними; наверху, на северной стене, штукатурка пошла пятнами от дождевой воды. В дымоходе виднелась перепачканная сажей дыра там, где в него прежде была встроена печь, а на полу валялись пожелтевшие газеты. А еще сигаретные окурки и острые осколки зеленого стекла. И ржавая консервная банка.

– Они здесь этим занимались? – спросил тот мальчик.

Айк и Бобби оглядели комнату.

– Она была в спальне, – ответил Айк.

– Ну-ка, посмотрим, – сказал мальчик.

Они перешли в другую комнату. На голом полу лежал матрас, огарки свечей торчали из пивных бутылок, стоявших по обе стороны от него. В крышке от банки еще оставались ее окурки – с красными от помады краями. На матрасе было расстелено армейское одеяло. Айк и Бобби пересекли комнату к окну, из которого они наблюдали за девушкой с двумя старшеклассниками, как те пользовались ею той ночью, выглянули наружу и заметили примятую траву там, где они стояли и смотрели.

Другой мальчик сел на колени рядом с матрасом.

– Видать, она вопила, как бешеная, – сказал он.

Айк посмотрел на него.

– С чего бы?

– Они всегда так вопят. Орут, как чокнутые, когда принимают в свою киску. В зависимости от того, насколько он велик и как сильно им нравится.

Братья посмотрели на него с недоверием.

– Где это ты такое слышал? – спросил Айк.

– Так они делают.

– Вранье. Я в это не верю.

– Неважно, чему ты веришь.

– Что ж, она ничего такого не делала, – сказал Айк.

– Она просто лежала на спине, – добавил Бобби. – Просто лежала на спине, смотрела вверх и ждала, пока он прекратит ее донимать.

– Как же, – сказал другой мальчик. – Ладно.

Он склонился над грубым армейским одеялом, прислонился к нему лицом, понюхал его и деланно закатил глаза.

– Что такое? Что ты теперь делаешь? – спросил Айк.

– Нюхаю, не остался ли ее запах, – ответил мальчик.

Они наблюдали за ним, за его ужимками. Он поднес одеяло к лицу, нюхал его, щупал. Они не хотели, чтобы он вел себя так в этой комнате. Они это не одобряли.

– Лучше брось это, – одернул его Бобби.

– Никому вреда не будет.

– Лучше брось это, – повторил Бобби.

– Встань, – поддержал брата Айк. – Прекрати.

Мальчик скорчил мину, будто одеяло было слишком грязным, чтобы к нему прикасаться, и отпустил его. Потянулся и вынул огарок из горлышка пивной бутылки.

– Тогда я просто возьму одну из свечей, – сказал он.

– Их тоже не трогай, – приказал Айк.

– Вы здесь не хозяева. Это всего лишь мусор. Старье. Чё плохого, если я заберу чё-то?

Они собирались объяснить ему, что плохого в том, чтобы забирать отсюда вещи, но внезапно кто-то взошел на переднее крыльцо. Они отчетливо услышали, что там кто-то есть. Тяжелые ботинки гремели по полу, а потом шаги раздались в доме.

– Кто здесь?

Это был голос старика, высокий, завывающий, безумный. Они не ответили. Испуганно посмотрели в окно.

– Ну же, – позвал он. – Слышите меня? Кто в этом чертовом доме?

Они слышали, как он прошел по гостиной, затем остановился в дверях, глядя на них, – старик-сосед в грязном комбинезоне и высоких черных ботинках, в поношенной голубой рабочей рубахе, глаза красные и безумные, влажные, щеки покрыты двухдневной щетиной. В руках он держал ржавый пистолет.

– Вот вы сукины дети, – пробурчал он. – Чем это вы тут занимаетесь?

– Мы просто смотрели, – ответил Айк. – Мы уже уходим.

– Нечего вам здесь ошиваться. Вы, чертовы дети, приходите сюда и все ломаете.

– Мы ничё не сделали, – возразил тот мальчик. – Это и не ваш дом тоже. Он вам не принадлежит, мистер.

– Ах ты умничать будешь, маленький сукин сын. Я тебе башку отстрелю. – Он поднял пистолет и навел на мальчика. – Отправлю тебя в ад.

– Нет, стойте, – сказал Айк. – Все хорошо. Мы уходим. Вам не о чем беспокоиться. Идем, – добавил он.

Он вытолкнул Бобби перед собой и потянул другого мальчика за руку. Проходя мимо старика, они учуяли от него запах керосина и пота, и еще чего-то кислого, вроде силоса. Он повернулся, когда они выходили, и держал их на мушке дрожащими руками.

– Не смейте сюда возвращаться, маленькие засранцы, – предупредил он. – В следующий раз буду стрелять. Даже спрашивать не стану.

– Мы ничё тут не делали, – снова возразил другой мальчик.

– Что ты сказал? – переспросил старик. – Богом клянусь, как же я хочу снести твою маленькую башку.

Он снова поднял пистолет, опасно размахивая им.

– Нет. Осторожнее, – сказал Айк. – Мы уходим. Погодите.

Мальчики вышли из дома, пробрались сквозь сорняки на Рейлроуд-стрит. Старик вышел на крыльцо и следил за ними. Когда они разок обернулись, он все еще стоял на крыльце в свете садившегося солнца, в грязном комбинезоне и голубой рубашке, все еще держал пистолет в вытянутой руке. Увидев, что они остановились перед домом, он вновь махнул оружием в их сторону, будто целился. Они пошли дальше.

Когда они уже достаточно далеко прошли по дороге, так что старик больше не мог их хорошенько разглядеть, другой мальчик сказал:

– Все равно у меня осталось это.

Он остановился и вынул из заднего кармана огарок.

– Ты это взял? – возмутился Бобби. – Ты не должен был это даже трогать.

– Да чё с вами? Это ж свечка.

– Неважно, – сказал Айк. – Она не твоя. Ты не видел ту девушку.

– Мне и не нужно на нее смотреть. Мне на нее плевать.

– Ты не видел ее той ночью.

– О, я видел уйму таких без одежки. Я видел их розовые сиськи много раз.

– Ты не видел ее, – сказал Айк.

– И чё?

– Она другая. Она была красивой, верно, Бобби?

– На мой взгляд, она красивая, – откликнулся Бобби.

– Мне до этого дела нет. Я оставлю свечку себе.

Они двинулись по грунтовой дороге к дому. Возле гравийной дорожки группа разделилась: мальчик отправился в город один, а братья развернулись и прошли мимо своего пустого дома к загону, где дремали их лошади. Они хотели побыть там, с лошадьми.

Как-то вечером, закончив мыть посуду в кафе «Холт» и съев за стойкой свой ужин, она не пошла сразу домой к Мэгги Джонс. Вместо этого она отправилась гулять по городу одна, наглухо застегнув пальто и засунув руки поглубже в рукава.

Она позвонила из телефонной будки возле шоссе на краю города, где была оборудована небольшая площадка для машин и стоял столик для пикника под четырьмя приземистыми, уже облетевшими китайскими вязами. Покупатели скота пользовались телефоном в течение дня: разговаривая, склонялись над капотами своих пыльных пикапов, вытягивали трубку на кабеле, насколько это возможно, записывали цифры в блокнотах. Стемнело. Солнце зашло два часа назад, колючий и морозный зимний ветер гнал по шоссе коричневые комья грязи, забивая ими стоки у обочины. Новые уличные фонари лили желтоватый свет на пустой асфальт, отмечая въезд в город. Она позвонила в справочную в Норке, откуда он был родом, в соседний город к западу от Холта. Оператор дал ей номер, который значился за его матерью.

Когда она набрала номер, на том конце тут же ответила женщина – она с самого начала звучала раздраженной.

– Можно поговорить с Дуэйном? – спросила девушка.

– Кто это?

– Его подруга.

– Дуэйна здесь нет. Он тут не живет.

– Он в Денвере?

– А кто спрашивает?

– Виктория Рубидо.

– Кто?

Девушка повторила.

– Никогда не слышала от него этого имени, – сказала женщина.

– Я его подруга, – ответила девушка. – Мы познакомились этим летом.

– Это вы так говорите. А мне почем знать? – возразила женщина. – Я не отличу вас от Нэнси Рейган.

Девушка взглянула на противоположную сторону шоссе. Обрывок бумаги летал над канавой, кувыркаясь в пыли.

– Не могли бы вы просто дать мне его номер телефона? – попросила она. – Пожалуйста, мне нужно с ним поговорить. Я хочу ему кое-что сообщить.

– А теперь послушай меня, – проговорила женщина. – Я же сказала, его тут нет. А значит, так и есть. Я не раздаю его номер всем желающим. У него есть личная жизнь. Он работает, и этим он и должен заниматься. Кем бы ты ни была, оставь его в покое. Слыхала?

И она бросила трубку.

Девушка вернула трубку на место. Впервые она почувствовала себя так одиноко, отрезанной от мира, напуганной. Ее уже редко тошнило по утрам, но все еще часто хотелось плакать, и в последнее время джинсы и юбки стали слишком узкими на талии, так что она начала носить их, не застегивая, с приколотой резинкой, чтобы они не спадали, – хитрость, которую ей подсказала Мэгги Джонс. Девушка взглянула в одну сторону шоссе, потом в другую. Дорога была пуста, за исключением большого бензовоза, который грохотал по шоссе с запада. Она услышала визг тормозов, когда он замедлялся, проезжая под фонарями. Водитель, сидевший в высокой кабине, так на нее загляделся, что чуть шею себе не свернул.

На противоположной стороне шоссе, через квартал в сторону города, находилась закусочная «У Шаттук», и девушка решила пойти туда. Ей пока не хотелось возвращаться к Мэгги. В школе проходил педсовет, и дома оставался только отец хозяйки. Девушка двинулась в сторону закусочной. Она испытывала к ней теплые, ностальгические чувства, будто ее притягивало туда прошлое. Именно там летом он покупал им гамбургеры и кока-колу, а после они забирали пакет с едой в машину и ехали по пустой равнине на север от города по безымянным гравийным дорогам, катались одни в тот час, когда небо только начинает темнеть и раскрашиваться в закатные цвета и зажигаются первые звезды, когда все полевые птички летят домой.

В «У Шаттук» имелся узкий зал с тремя столиками вдоль стены, за которыми можно было поесть, если заказываешь не из машины. Когда девушка вошла, за одним из столиков ели молодая женщина с двумя маленькими девочками. У женщины были непослушные рыжие волосы, похоже, крашенные. Она ела чили из пластиковой тарелки, а девочки – хот-доги, и обе посасывали через трубочки шоколадные коктейли.

У окошка заказов девушка попросила кока-

колу, старенькая миссис Шаттук поставила стакан на прилавок, и девушка отнесла его за угловой столик у окна с видом на шоссе. Села и положила красную сумочку на стол. Расстегнула пальто. Принялась пить и смотреть на улицу. Мимо проехала машина со старшеклассниками: окна открыты, музыка гремит. Потом прогрохотали два грузовика для перевозки скота, один за другим, – окна кафе от них задрожали. Сквозь вентиляционные отверстия в алюминиевых бортах она видела коричневые шкуры животных, по панелям неровными пятнами стекал навоз.

Из колонок под потолком звучала музыка в стиле кантри. Молодая рыжеволосая мать за соседним столиком доела чили и теперь курила. Она дергала ногой под музыку, раскачивая туфелькой. Из колонок над головой девичий голос пел: «Ты запудрил мне мозги, малыш, но теперь я ухожу»[11]. Нога двигалась в такт музыке. Вдруг женщина вскочила из-за стола и закричала:

– О Господи Исусе! О Боже. Да что с тобой?

Она дернула младшую из девочек за руку, подняла ее со стула и резко поставила на ноги:

– Ты что, не видела, что творишь?

Из опрокинутого стакана по столу расползалась лужица шоколадного коктейля, серо-коричневое молоко стекало с края маленьким грязным водопадом. Девочка смотрела на это, стоя поодаль, бледная как полотно, и начала хныкать.

– Не смей! – воскликнула женщина. – Даже не начинай.

Она выдернула салфетки из коробки, промокнула стол – только развезла грязь, затем вытерла руки.

– Черт, – сказала она. – Ты только глянь.

Наконец она схватила свою сумочку и выбежала из зала. Малышки цокали за ней в своих жестких туфельках по кафельному полу, умоляя ее подождать.

Девушка наблюдала за ними в окно кафе. Женщина уже завела машину и задним ходом выезжала с гравийной площадки, и тут старшая девочка сумела открыть пассажирскую дверь: дети прыгали рядом, пытаясь залезть внутрь. Наконец им это удалось, но дверь распахнулась настежь, и у них не получалось ее закрыть. Машина резко остановилась. Женщина выскочила из нее, подбежала к дверце, громко захлопнула ее, вернулась за руль, задним ходом вылетела на шоссе, переключилась на передний ход и, взревев, укатила.

На полу под столом образовалось грязное озерцо из шоколадного коктейля. Миссис Шаттук вышла из кухни со шваброй и принялась макать ею в коктейль, водя тряпкой туда-сюда. Затем остановилась и взглянула на девушку.

– Ты это видала? – сказала она.

– Она не нарочно, – ответила девочка.

– Я не об этом, – отозвалась миссис Шаттук. – Неужто ты так обо мне думаешь?

Девушка вернулась в дом уже после десяти вечера. Но и это оказалось слишком рано. Мэгги Джонс еще не пришла. Девушка тихо прошла по коридору к комнате старика, слегка приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Он спал в постели; он мог регулировать отопление в своей комнате, и жара там казалась девушке удушающей, однако он спал полностью одетым и с натянутым до подбородка одеялом. Туфли торчали в изножье кровати острым холмом. На груди лежала книга. Она прикрыла дверь, прошла в комнату для шитья, которую использовала как спальню, и переоделась в ночнушку.

Когда она уже наносила скраб на лицо, дверь ванной внезапно распахнулась. Она отвернулась от зеркала. В дверях стоял он, седые волосы торчали на голове клоками, как на кукурузном початке. Он смотрел на нее красными, словно остекленевшими глазами.

– Ты что делаешь в этом доме? – спросил он.

Она внимательно его оглядела.

– Я живу тут, – сказала она.

– Ты кто? С чего ты взяла, что можешь просто так сюда прийти?

– Мистер Джексон…

– Убирайся. А то позову полицию.

– Мистер Джексон, я тут живу. Вы меня помните.

– В жизни тебя раньше не видел.

– Но меня пригласила миссис Джонс, – возразила девушка.

– Миссис Джонс умерла.

– Нет. Ваша дочь. Другая миссис Джонс.

– Тогда где она? – спросил он.

– Не знаю. На педсовете, наверное. Она сказала, что должна скоро быть.

– Это грязная ложь.

Он вошел в ванную и приблизился к ней. Девушка попятилась. Внезапно он поднял руку и ударил ее по лицу ладонью, потом еще раз. Из носа у нее потекла кровь.

– Мистер Джексон! – вскричала она. – Не надо!

Она прижалась спиной к двери душевой кабинки, чуть отвернулась, одной рукой прикрывая живот, чтобы защититься, если он решит ударить не по лицу.

– Не надо. Пожалуйста. Не надо так.

– Я еще ударю. Лучше убирайся отсюда.

– Я уйду. Только выйдите на минутку, и я уйду.

Он стоял в ожидании. Глаза его были бешеными.

– Все ценности в банке, – выпалил он. – Тебе до них ни за что не добраться.

– Что? Нет. Просто выйдите на минутку.

– Они мои. Не твои. У тебя нет ключа.

– Да, верно. Подождите снаружи. Всего минутку. Пожалуйста!

– С чего бы?

– Хочу вытереть лицо.

Он взглянул на нее.

– Это невыносимо, – проговорил он.

Оглядел ванную все еще дикими, красными глазами. Наконец, шаркая, отступил.

Она тут же заперла дверь, а он остался бормотать снаружи. Она слышала, что он стережет дверь, ждет ее. Она пряталась в ванной час. Опустила крышку, села на унитаз, прижимая к носу туалетную бумагу, и все это время слышала, как он ругается в коридоре. Похоже, он уселся у стены напротив.

Мэгги Джонс вернулась после одиннадцати и застала его там. Она вошла в коридор и обнаружила его сидящим на полу.

– О папа! – воскликнула она. – Что ты наделал?

– Она там, – сообщил он. – Я ее поймал. Но она не выходит.

– Миссис Джонс? – позвала девушка. – Это вы?

– Это она, – объявил он. – Это она там тявкает.

– Папа, – сказала Мэгги Джонс, – она живет здесь. Это Виктория. Ты не помнишь?

Она повернулась к двери:

– Милая, все хорошо?

– Не знаю, что я такого сделала, – отозвалась девушка через дверь. – Не знаю, что его так расстроило.

– Понимаю. Все хорошо. Я знаю, что ты ничего не делала, милая.

– Она хочет мой ключ. Вот что ей надо.

– Нет, ну же, папа. Это не так. Ты же знаешь. Идем. Давай уложим тебя в постель.

– Все только этого и хотят.

Она подняла своего старенького отца за руку и повела в спальню. Он послушно шел рядом. Она помогла ему раздеться, сняла с него туфли, поставила у кровати, и он стоял голый в жаркой комнате, руки по швам, кожа висела на локтях и коленях, ляжки худые, как палочки. Старые серые ягодицы безнадежно запали. Он стоял, как ребенок, ожидая, что она сделает дальше. Она помогла ему надеть пижаму, застегнула рубашку, и он улегся в постель. Она укрыла его одеялом.

– Папа, – сказала она. Пригладила его волосы. – Не делай так больше. Пожалуйста. Так нельзя. Послушай меня.

– Не делать чего?

– Прошу, – повторила она. – Не надо так. У этой девочки довольно бед.

– Она все равно его не получит.

– Нет. Тихо. Мы обсудим это утром. Постарайся уснуть.

Она наклонилась и поцеловала его и долго прижималась к нему щекой.

Он начал расслабляться. Она провела рукой по его глазам, и он их закрыл. Она продолжала гладить его лицо. Наконец он уснул. Тогда она вернулась в коридор. Обнаружила девушку возле шкафа в ее импровизированной спальне в дальней части дома. Глаза широко распахнуты, уставшая и бледная, в длинной белой ночнушке. Всего лишь старшеклассница с темными волосами, с намечающимся животиком.

– Он тебя ударил? – спросила Мэгги Джонс.

– Ерунда, – ответила девушка.

– Уверена, что все хорошо?

– Все нормально. Но, миссис Джонс. Я должна съехать отсюда. Я ему не нравлюсь.

– Милая, он тебя даже не знает.

– Он меня пугает. Я не знаю, как быть.

– Ты можешь пожить у друзей?

– Даже не знаю, к кому обратиться, – сказала девушка. – Не хочу спрашивать.

– Тогда иди спать, милая, – ответила Мэгги Джонс. – Я-то теперь здесь.

Днем они, сидя на велосипедах на тротуаре Чикаго-стрит, смотрели на дом прямо через дорогу. Маленький, оштукатуренный, не больше коттеджа, скрытый за тремя низкорослыми вязами на переднем дворе, – у дерева со срезанной веткой по стволу текла длинная струйка сока. Тротуар подходил прямо к двери. Это был маленький съемный домик, одноэтажный, без подвала – в той части страны, где у большинства домов имелись подвалы или погреба для хранения овощей, – выцветший до бледно-зеленого оттенка, с посеревшей гонтовой крышей, и хотя мальчики знали, что мать там, он казался пустым и нежилым. За окнами не было никакого движения. Они наблюдали уже давно.

Затем они перешли дорогу, катя велосипеды рядом, остановились и снова посмотрели на дом, откинули опоры, поставили велосипеды на тротуаре, приблизились к парадной двери.

– Давай, – сказал Бобби.

Айк постучал по некрашеной деревянной двери.

– Она так даже не услышит, – сказал Бобби.

– Тогда сам стучи.

Бобби отвернулся.

– Ладно.

Айк снова постучал, чуть погромче, и они ждали, уставившись на дверь. Позади улица была тиха, машины не ездили. Когда они уже перестали ждать, дверь медленно открылась внутрь, и они увидели мать. Она стояла в проходе, глядя на них тусклым, затуманенным взором. Выглядела она плохо. Похоже, она была совершенно вымотана. Они это видели. Она была красивой женщиной с мягкими каштановыми волосами, изящными руками и тонкой талией. Но теперь она казалась больной. Ввалившиеся глаза с темными кругами, лицо болезненно-бледное, худое и осунувшееся, будто она несколько дней забывала есть или все, что пробовала, казалось ей невкусным, даже если ей удавалось это разжевать и проглотить. В середине дня она все еще была в банном халате, волосы примяты с одного боку.

– Да, – сказала она.

Голос был сухим и ровным, лишенным всякого выражения.

– Привет, мама.

– Что-то случилось?

Она поднесла руку к глазам, закрываясь от яркого дневного солнца.

– Мы просто хотели повидаться.

Они ощутили неловкость и отвернулись, оглянувшись на пустую улицу, туда, откуда следили за домом.

– Вы хотели войти? – спросила она.

– Если ты не против.

Они прошли за ней в маленькую гостиную, где днем и ночью на съемной мебели висела ее одежда, а посуда с кухни – кофейные чашки с блюдцами и тарелки со съежившейся, засохшей едой – в беспорядке стояла на ковре.

– Я никого не ждала, – сказала она.

Она села на диван и подобрала под себя ноги. Мальчики все еще стояли.

– Не найдете, куда сесть?

Они уселись на деревянные стулья напротив дивана и взглянули на нее, снова избегая смотреть в глаза. Она теребила пояс на банном халате: накручивала его на палец и снова раскручивала. Ее бледные ноги – голени и желтовато-землистые ступни – виднелись из-под подола.

– Вас отец прислал? – спросила она.

– Нет, – ответил Айк. – Он нас не посылал.

– Он даже не знает, что мы здесь, – добавил Бобби.

– Он спрашивает обо мне?

– Мы говорим о тебе, – сказал Айк.

– И что вы говорите?

– Мы говорим, что скучаем. Гадаем, как ты.

– Мы гадаем, как ты тут одна в новом доме, – добавил Бобби.

– Я благодарна вам, – ответила она. – Мне гораздо лучше теперь, когда я узнала об этом. – Она оглядела комнату. – Как он?

– Папа?

– Да.

– Нормально.

– Я так понимаю, его теперь вечно нет дома.

– Иногда он уезжает поздно вечером, когда мы уже в постели, – сказал Айк.

– И куда он ездит?

– Мы не знаем.

– Он вам не говорит?

– Нет.

– Мне это не нравится, – произнесла она.

Она рассматривала свои руки, кончики длинных, тонких, изящных пальцев.

– Он, должно быть, думает, что я сошла с ума. Что я рехнулась. Должно быть, он так обо мне думает. – Она подняла взгляд. – Вы знали, что он больше не хочет, чтобы я возвращалась? Даже если я захочу. Так он мне сказал.

– Мы хотим, чтобы ты вернулась, мама.

– Я еще не сошла с ума, – сказала она. – Я так не думаю. По-вашему, я сумасшедшая?

– Нет.

– Нет. Я до этого еще не дошла. Не думаю, что я сойду с ума теперь.

Она смотрела невидящим взглядом в пространство.

– Я думала, что так будет, но теперь я так не считаю. Просто я не знаю, что делать со всеми этими мыслями. Я все время думаю и не могу остановиться, но я не знаю, что с этим делать.

Она снова посмотрела на них:

– Вот мне повезло, скажите?

– Может, тебе стоит больше гулять? – предположил Айк.

– Думаешь, мне это поможет?

– Возможно.

– Но как думаешь, когда ты вернешься домой? – спросил Бобби.

– Не могу сказать. Вы не должны меня торопить. Мне нужно время. Не спрашивайте меня об этом сейчас, ладно?

– Ладно.

Она грустно им улыбнулась.

– Спасибо, – сказала она.

– Мама, хочешь, мы здесь приберемся? – спросил Айк.

– Что? О чем ты?

– Вещи. В этом доме.

Он оглядел комнату и обвел ее рукой.

– О. Нет. Это очень мило. Но я что-то устала. – Она стянула ворот халата. – Пожалуй, прилягу. Мне что-то нездоровится.

– Тебе стоит сходить к врачу.

– Согласна. Не возражаете, если я прилягу сейчас?

– Ты выглядишь уставшей, мама.

– Мы вернемся позже, – сказал Бобби.

– Может, принести тебе что-нибудь? – спросил Айк.

Она заглянула в их лица.

– Что ж. Даже не знаю. У меня кофе закончился, – призналась она. – Можете принести мне кофе?

– Да.

– Можете записать на мой счет у Джонсона.

Она встала и медленно прошла в спальню, а они вышли из дома, посовещались на тротуаре и поехали в центр города, в бакалейный магазин Джонсона на Мэйн-стрит, протопали по деревянным полам к полкам с кофе, который был расставлен по маркам и ценам, выбрали зеленую банку, показавшуюся им знакомой, и записали на мамино имя у прилавка. После они отправились в «Дакуоллз» на той же Мэйн-стрит в середине квартала, встали перед полкой с духами и пятнадцать минут спорили, пока продавщица за стеклянным прилавком показывала им маленькие склянки.

– Сколько за эти? – спросил Айк.

– За вот эти?

– Да.

– Эти стоят пять долларов.

Наконец они выбрали те, что могли себе позволить из полученных за газеты денег и остатков того, что дал им Рэймонд Макферон за помощь со скотиной, – голубой флакончик, на котором было написано «Вечер в Париже», с приторно сладким запахом и серебряной крышкой, и у них еще остались деньги на маленькую коробочку с прозрачной крышкой, в которой лежал десяток мягких разноцветных шариков с пеной для ванны. Они попросили продавщицу, женщину средних лет, упаковать обе коробки в подарочную бумагу с лентой.

Затем они снова приехали к ее дому на Чикаго-стрит. Был уже конец дня, холодало. Длинные тени тянулись по улице. Они долго ждали, пока она подойдет к двери, и, открыв им, она выглядела так, словно очнулась от глубокого сна.

Они вручили ей банку с кофе, она неловко приняла ее, и тут они протянули ей две коробочки из «Дакуоллз».

– Это вы тоже купили?

– Да.

– Что это?

– Открой их, мама, что же ты?

– Но что это?

– Это тебе.

Она медленно развязала ленты, развернула бумагу и увидела содержимое коробок. И тогда она расплакалась. Слезы текли по ее лицу.

– О Боже правый, – проговорила она.

Она плакала. Обняла мальчиков, все еще сжимая в руках коробки.

– О Боже, что же мне делать со всем этим?

Мэгги Джонс выехала к Макферонам холодным субботним днем. Семнадцать миль на юго-восток от Холта. По обе стороны шоссе поля под паром слегка припорошило снегом, канавы замело, они покрылись твердой коркой. Скот породы блэк-болди[12] рассредоточился по кукурузной стерне, все животные отвернулись от ветра, пригнув головы, и мерно жевали. Когда Мэгги свернула на гравийную дорогу, стайка птичек вспорхнула с обочины и унеслась по ветру. Вдоль забора искрился на солнце снег.

Она подъехала к старому дому, расположенному в четверти мили от дороги. Несколько низкорослых вязов, уже без листвы, стояли во дворе, огороженном проволочным забором. Когда она вышла из машины, старая пестрая дворняга подбежала к ней, обнюхала ее кожаные ботинки; Мэгги потрепала пса по голове и прошла через проволочные ворота к дому, постучала в сетчатую дверь. Все крылечко было закрыто сеткой от насекомых, и там, где она порвалась, ее заштопали белой хлопковой нитью. За крыльцом находилась кухня. Мэгги поднялась по ступенькам на крыльцо, постучала снова. Заглянула внутрь: в целом кухня была в порядке. На столе не оставалось посуды, тарелки сложены в раковину, но стопки журналов «Ферма» и газеты были сложены у дальней стены, масляные детали: шестерни, старые подшипники, болты лежали на рабочих тряпках на всех стульях, за исключением двух, которые стояли друг напротив друга за сосновым столом. Она открыла дверь и крикнула:

– Есть кто дома?

Ее голос отозвался эхом и затих в дальней комнате.

Она снова вышла на крыльцо и вернулась к машине. Услышала, что вдалеке, на южном пастбище, пыхтит и тарахтит трактор. Прошла туда и встала за углом конюшни, прячась от ветра. Теперь она их увидела. Братья ехали на тракторе: Рэймонд стоял позади Гарольда, который сидел за рулем древнего, выцветшего красного «Фармолла» с брезентовым чехлом на двигателе, прикрученным к решетке радиатора для защиты от ветра; трактор тянул за собой пустую тележку для сена. Они кормили скот на зимнем пастбище сеном в тюках и гранулами хлопкового жмыха, рассыпая жмых по кормушкам. Проехав в ворота, они остановились, Рэймонд слез, закрыл створы и снова забрался на трактор, и они с тарахтеньем и лязгом пронеслись мимо загонов и расколов к хлеву. Крышка на выхлопной трубе у трактора грохотала, выпуская клубы черного дыма; они заглушили двигатель, крышка упала и закрылась, и тут Мэгги Джонс снова услышала ветер.

Она вышла из-за конюшни и остановилась, ожидая их. Братья спустились с трактора и медленно, спокойно, неторопливо, словно священники, приблизились к ней, будто совсем не удивлены ее визиту. В зимних комбинезонах они двигались неуклюже, толстые шапки были низко надвинуты на лоб, руки в громоздких зимних перчатках.

– Ты тут в ледышку превратишься, – сказал Гарольд. – Лучше не стой на ветру. Потерялась?

– Возможно, – ответила Мэгги Джонс. Рассмеялась. – Но я хотела побеседовать с вами.

– Ох-ох. Не нравится мне, как это звучит.

– Только не говорите, что я уже вас напугала, – сказала она.

– Черт возьми! – воскликнул Гарольд. – Наверняка ты чего-то от нас хочешь.

– Хочу, – признала Мэгги.

– Тогда лучше иди в дом, – предложил Рэймонд.

– Спасибо, – поблагодарила она. – По крайней мере один из вас – джентльмен.

Они прошли к старому дому через замерзший, продуваемый ветром двор. Их выбежал встретить пес, снова обнюхал Мэгги и опять вернулся в открытый гараж. Они поднялись по ступенькам. На тесном крылечке братья наклонились и сняли заляпанные навозом бахилы.

– Проходи, – сказал Рэймонд. – Не жди нас.

Она открыла дверь и вошла на кухню. В доме было прохладно, но все же лучше, чем на ветру. Братья зашли следом, закрыли дверь, сняли перчатки, положили их на стол, и те казались негнущимися, деревянными, потому что сохраняли форму рук. Братья отстегнули верхи комбинезонов. Под комбинезонами на них были надеты черные свитера на пуговицах, фланелевые рубашки и майки с длинным рукавом.

– Хочешь кофе? – спросил Рэймонд.

– О, не стоит беспокоиться, – ответила Мэгги.

– У нас осталось с обеда в полдень.

Он поставил кастрюльку на плиту, перелил в нее кофе из кофейника. Затем снял шапку, и короткие седые жесткие волосы встали ежиком на его круглой голове. Мэгги подумала, что его голова очень красива – идеальной формы. Они оба так выглядели. Гарольд снял масляные детали со стула, подтащил его к столу. Тяжело сел. В холодной кухне лица братьев Макферонов блестели и краснели, как свекла, а от затылков шел пар. Они были похожи на персонажей старинной картины – крестьян, работников, отдыхающих после трудового дня.

Мэгги Джонс расстегнула пальто и села.

– Я пришла сюда попросить вас об услуге, – объявила она им.

– Вот как? – удивился Гарольд. – Что ж, попросить всегда можно.

– О какой? – уточнил Рэймонд.

– Одной девушке, моей знакомой, требуется помощь, – начала Мэгги. – Хорошая девушка, но она попала в беду. Полагаю, вы могли бы помочь ей. Я бы хотела, чтобы вы подумали и сообщили мне о своем решении.

– А что с ней случилось? – спросил Гарольд. – Ей нужно пожертвование?

– Нет. Ей нужно гораздо больше.

– Что у нее за беда? – спросил Рэймонд.

– Ей семнадцать, – сказала Мэгги Джонс. – Она на четвертом месяце беременности, и у нее нет мужа.

– Что ж, да, – отозвался Гарольд. – Пожалуй, это можно назвать бедой.

– Она жила какое-то время у меня дома, но отец больше не хочет ее видеть. Он лишился рассудка. Все путает, порой становится агрессивным. Он напугал ее, она боится оставаться с ним наедине.

– А как же ее родные? – спросил Гарольд. – У нее нет семьи?

– Отец бросил ее много лет назад. Не знаю точно, сколько. А недавно мать выгнала ее из дома.

– Из-за того, что у нее будет ребенок?

– Да, – ответила Мэгги. – У ее матери свои проблемы. Возможно, вы ее знаете.

– Кто она?

– Бетти Рубидо.

– О, – сказал Гарольд. – Жена Леонарда.

– Вы его знали?

– Выпивали с ним.

– Что с ним стало, интересно?

– Ничего хорошего. Могу поспорить.

– Что ж, возможно, он уехал в Денвер, – предположил Рэймонд. – Еще он мог вернуться в Роузбад в Южной Дакоте. Вряд ли кто-то знает. Его давно тут нет.

– Но девушка еще тут, – сказала Мэгги. – Я об этом. Его дочь еще тут. И она хороший человек. Ее зовут Виктория.

– А как же мистер? – поинтересовался Гарольд.

– Кто? – спросила она. – О. Ты про отца ребенка.

– Как он к этому относится?

– Никак. Она даже не говорит мне, кто он, только то, что он не из местных. Живет не здесь. Он не хочет с ней больше общаться, как она утверждает. И ребенка тоже не хочет, очевидно. Ну, я не уверена, что он вообще знает о малыше. Сообщила ли она ему.

Кофе на плите закипел. Рэймонд встал, выставил на стол три кружки, разлил в них кофе – кастрюлька яростно шипела, когда он ее наклонял. Кофе был черным и густым, как дымящаяся смола.

– С чем ты пьешь? – спросил он.

Мэгги заглянула в кружку.

– Может, молока?

Он вынул бутылку молока из холодильника, поставил ее на стол и снова сел. Мэгги сняла крышку и отлила себе немного в кружку.

– Что ж, ладно, – сказал Гарольд. – Ты нас заинтриговала. Говоришь, что денег не надо. А что тогда?

Она отхлебнула кофе, посмаковала его, снова заглянула в кружку и поставила ее на стол. Посмотрела на стариков-братьев. Те ждали, сидя за столом напротив нее.

– Я хочу чего-то невероятного, – ответила она. – Вот чего я хочу. Я хочу, чтобы вы подумали над тем, чтобы взять девушку к себе. Позволить ей жить с вами.

Они уставились на нее.

– Да ты шутишь, – не поверил Гарольд.

– Нет, – ответила Мэгги. – Я не шучу.

Они были огорошены. Смотрели на нее настороженно, будто она представляла опасность. Затем принялись разглядывать свои толстые мозолистые ладони, распластав их на кухонном столе, и наконец уставились в окно, на приземистые голые вязы.

– О, понимаю, это звучит безумно, – признала она. – Полагаю, так и есть. Наверно. Но какая разница! Этой девушке нужен кто-то, и я готова принять отчаянные меры. Ей нужен дом на эти месяцы. А вы, – улыбнулась она им, – вы старые бирюки, вам тоже кто-то нужен. Кто-то помимо старой рыжей коровы, о ком можно заботиться и беспокоиться. Тут слишком одиноко. Ну, взгляните на себя. Однажды вы умрете, даже не испытав никаких потрясений в жизни. Хороших потрясений. Это ваш шанс.

Братья Макфероны поерзали на стульях. Посмотрели на нее с недоверием.

– Ну? – спросила она. – Что думаете?

Они ничего не ответили.

Она рассмеялась.

– Похоже, я лишила вас дара речи. Вы хотя бы подумаете об этом?

– Черт, Мэгги, – наконец выжал из себя Гарольд. – Давай вернемся к разговору о деньгах. С деньгами было бы гораздо проще.

– Да, – ответила она. – Было бы. Но не так интересно.

– Интересно, – повторил он. – Хорошенькое словечко для того, о чем ты говоришь. Больше похоже на светопреставление, хаос. Господи Исусе.

– Ладно, – сказала она. – Я попыталась. Я должна была это сделать.

Она встала и застегнула пальто.

– Можете сообщить мне, если передумаете.

Она вышла к машине. Они проводили ее, прошли вперед и остановились у проволочных ворот на ледяном ветру, ждали, когда она сдаст назад, выкатится по изрытой колеями подъездной дороге и проедет мимо дома к проселочной. Поравнявшись с ними, она помахала им. Они подняли руки и помахали в ответ.

Когда она уехала, они, не говоря друг другу ни слова, вернулись на кухню, допили кофе из кружек, надели зимние шапки и перчатки, натянули бахилы, застегнули их, а затем вновь вышли на крыльцо, спустились во двор, вернулись к работе – все так же тихо, молчаливо, будто внезапно и окончательно онемели от такого предложения.

Но позже вечером, когда зашло солнце, небо стало бледным и прозрачным и тонкие голубые тени потянулись по снегу, братья поговорили. Они были в конюшне, трудились над резервуаром для воды.

Резервуар замерз, затянулся льдом. Лохматые верховые лошади, уже в зимних шубках, стояли спиной к ветру, следили за мужчинами в загоне; хвосты у лошадей развевались, а дыхание вырывалось белыми струйками пара, и ветер разносил его клочьями.

Гарольд разбивал лед в резервуаре колуном. Старик бил по льду и наконец добрался до воды: колун до середины топорища исчез из виду, внезапно отяжелев, – Гарольд вытащил инструмент и рубанул снова. После Рэймонд вынимал лед вилами: выкидывал его из резервуара на стылую землю позади себя, и тот падал в кучу к другим ледяным осколкам. Расчистив резервуар, они сняли крышку с оцинкованной водонепроницаемой коробки, которая плавала в воде. В коробке находился обогреватель. Заглянув внутрь, они увидели, что горелка потухла. Гарольд снял перчатки, вытащил из внутреннего кармана длинную спичку, чиркнул ею о ноготь большого пальца, прикрыл пламя ладонью и поднес к коробке. Когда горелка занялась, он поправил пламя и убрал руку, а Рэймонд снова закрыл крышку. Потом они проверили баллон с пропаном, который стоял в стороне. Все выглядело как надо.

Какое-то время они стояли под ветряным насосом в сгущавшихся сумерках. Лошадей мучила жажда: они приблизились, осмотрелись, понюхали воду и начали пить, делая большие глотки. После они отошли, следя за братьями большими сияющими глазами, похожими на идеально круглые пуговицы из красного дерева.

Уже почти стемнело. Только тонкая лиловая полоска света виднелась на горизонте с запада.

– Ладно, – сказал Гарольд. – Я знаю, что думаю. А как по-твоему, что нам с ней делать?

– Мы ее примем, – ответил Рэймонд.

Он говорил без колебаний, будто только и ждал, что брат заведет разговор, чтобы разобраться с этим и уладить дело.

– Может, она не будет таким уж потрясением, – добавил он.

– Я об этом пока не говорю, – сказал Гарольд.

Он посмотрел в сгущающуюся тьму.

– Я о том, черт возьми, что ты только взгляни на нас. Одинокие старики. Дряхлые деревенские холостяки в семнадцати милях от ближайшего городка, не слишком-то хорошего, когда до него доберешься. Подумай о нас. Чудаковатые и невежественные. Одинокие. Независимые. Привыкшие к своим распорядкам. Как нам измениться в таком-то возрасте?

– Не знаю, – ответил Рэймонд. – Но я постараюсь. Это я могу сказать.

– И что ты имеешь в виду? Как она может не стать для нас потрясением?

– Я не говорил, что она не станет. Я сказал: «Может, она не будет таким уж потрясением».

– И почему это она не будет таким уж потрясением? Каким – таким? Ты когда-нибудь делил дом с девушкой?

– Ты же знаешь, что нет, – отозвался Рэймонд.

– И я не делил. Но позволь тебе сказать. Девушки другие. Они хотят разного. Им постоянно нужны всякие штуки. У девушек есть потребности, которые мы даже представить себе не можем. Им такое приходит в голову, что мы даже не можем предположить. И, черт возьми, еще и ребенок. Что ты знаешь о младенцах?

– Ничего. Я не имею о них ни малейшего представления, – признал Рэймонд.

– Ну и?

– Но я и не обязан ничего о них знать. Может, у меня будет время разобраться. А теперь, ты согласен присоединиться ко мне в этом или нет? Потому что я все равно это как-то сделаю.

Гарольд повернулся к нему. Свет в небе погас, и он не мог разобрать выражение лица Рэймонда. Видел лишь темный знакомый силуэт на фоне темнеющего горизонта.

– Ладно, – сказал он. – Я согласен. Я с тобой. Не стоит этого делать, но я соглашусь. Я привыкну к этому. Но сначала скажу тебе кое-что.

– Что же?

– Ты становишься чертовски упрямым и трудным в быту. Вот и все, что я скажу. Рэймонд, ты же мой брат. Но ты становишься совершенно неуправляемым и невыносимым. И еще кое-что.

– Что?

– Это будет не чертов пикник от воскресной школы.

– Нет, не он, – согласился Рэймонд. – Но я не припомню, чтобы ты посещал воскресную школу.

Когда он подъехал к домику на Чикаго-стрит после ее звонка в школу, был уже конец дня. Он припарковался и прошел по тротуару мимо трех вязов: на одном дереве еще виднелись темные пятна сока, но он был уже не такой жидкий и свежий в это время года, – а взойдя на крыльцо, Гатри обнаружил, что она ждала его у двери. Она открыла ему, он даже не успел постучать. Она впустила его, и, войдя в маленькую гостиную, он тут же увидел, что она собирает вещи. Два ее чемодана лежали на полу, а комната снова стала чистой, аккуратной, все на своих местах, как при заезде. Ни пылинки, снова безликая, она будто вернулась в прежнее состояние: обычный съемный домик на Чикаго-стрит в восточном районе Холта.

Присмотревшись к Элле, Гатри увидел, что она тоже выглядит лучше. Не так хорошо, как когда-то, но волосы снова были опрятными: она недавно помыла их и зачесала назад со лба, а еще надела шерстяные слаксы и нарядную белую блузку. Она похудела с тех пор, как он в последний раз ее видел, но не похоже было, что она продолжит терять вес.

Он махнул рукой в сторону чемоданов.

– Собираешься куда-то?

– Я хотела рассказать тебе об этом, – ответила она. – Поэтому и позвонила.

– Так рассказывай, – согласился он.

Она посмотрела на него. В ее взгляде все еще просвечивала уязвленная ярость, будто в глазах одновременно притаились гнев и печаль.

– Я надеялась, что ты не будешь сегодня таким, – сказала она.

– Каким?

– Я не хотела, чтобы все было так, не в этот раз.

– Почему бы тебе не рассказать, что ты задумала, – предложил он. – Ты позвонила в школу, я приехал.

– Можем мы хотя бы сесть? – спросила она. – Присядешь?

– Да.

Она уселась на диван, а он на деревянный стул напротив. На диване она казалась маленькой, почти хрупкой. Он вынул сигарету из кармана рубашки.

– Не возражаешь, если я закурю?

– Лучше не надо.

Он взглянул на нее. Держал сигарету в руках, но не зажег ее.

– Ну так давай, говори, – сказал он. – Я слушаю.

– Что ж, – начала она. – Я хотела тебе сообщить, что решила уехать в Денвер к сестре. Поживу с ней немного. Я позвонила ей, все уже улажено. У нее есть лишняя спальня, которой я могу воспользоваться. Я не буду мешать, и это даст мне время подумать. Мы обе считаем, что так будет лучше.

– И надолго?

– Не знаю. Не могу пока сказать. Столько, сколько потребуется.

– Когда?

– Ты спрашиваешь, когда я уезжаю?

– Да, когда ты планируешь уехать?

– Завтра. Утром. Я возьму машину.

– Ты возьмешь машину. Это новость.

– Тебе она не нужна. У тебя есть пикап.

Он огляделся, заглянул в маленькую столовую и через арочный проход – в кухню. Повернулся к ней.

– И по-твоему, это решение? Бежать вот так?

Она посмотрела на него пристально.

– Знаешь, я от тебя порой очень устаю.

– Полагаю, это взаимно, – сказал он.

Они смотрели друг на друга, и Гатри понимал, что она крепко задумалась, как вернуть разговор в то русло, по которому ей хотелось бы, чтобы тот тек. Но этого не случится. Слишком далеко все зашло.

Она заговорила снова.

– Мне жаль, что с нами так все вышло, – сказала она. – Я о многом сожалею. И я решила, что уже устала чувствовать себя виноватой.

Он начал говорить, но она его перебила.

– Дай мне закончить, пожалуйста.

– Я только хотел сказать…

– Знаю. Дай мне закончить. Я не хочу это забыть. Я хочу чего-то большего. Я понимаю это теперь. Я была погружена в себя, отстранилась. Я хотела чего-то большего от тебя все эти годы. Я хотела кого-то, кто любил бы меня такой, какая я есть. Не свой образ меня. Это звучит так просто, когда говоришь, но это не так. Кого-то, кто любил бы меня настоящую. Но ты не любишь.

– Любил, – произнес он. – Когда-то.

– И что с этим стало?

– Многое. Выветрилось. – Он пожал плечами. – Я не получал в ответ того, что давал тебе, что хотел взамен.

– И что ты хотел? – Она вспыхнула, говорила запальчиво. – А как же я? Как же то, чего хочу я?

– А чего хочешь ты? – спросил он. Теперь он тоже злился. – Не думаю, что ты это знаешь. Хотел бы я, чтобы ты знала, но вряд ли это так. Очередной пример.

– Ты не имеешь права так говорить, – ответила она. – Это не тебе решать. Это моя забота.

Они сидели в комнате лицом к лицу, и Гатри думал: «Так мы вновь достигли этой точки. Недолго же нам потребовалось». Они снова пришли к этой теме, с какими бы благими намерениями ни начали разговор. Это было неважно, они все равно приходили к этому. Так продолжалось последние три-четыре года. Он взглянул на нее. Оба ждали, каждый старался обрести равновесие. Где-то в доме щелкнул обогреватель, и вентилятор в комнате подул теплом.

– А как же мальчики? – спросил он.

– Я думала об этом. Тебе придется оставить их себе.

– В смысле, помимо того, что я и так делаю.

– Я знаю, что ты сам о них заботишься, – признала она. – Я не могу сейчас ничего сделать. Но я хочу, чтобы они приехали и переночевали у меня сегодня. Утром я уеду. Я верну их домой перед отъездом.

– Им нужно развозить газеты утром.

– Они будут дома вовремя.

– Что насчет денег? – спросил он.

– Я заберу половину наших сбережений.

– Как же!

– Половина моя, – возразила она. – Это только честно.

Он вынул спички и зажег сигарету, которую держал в руках. Выпустил дым к потолочной люстре и посмотрел на жену.

– Ладно, – сказал он. – Забирай деньги.

– Уже забрала, – ответила она. – Будь добр к мальчикам, ладно? Уделяй им внимание. И я хочу, чтобы они звонили мне, чтобы ты разрешал мне говорить с ними. Я хочу, чтобы ты обещал мне, что не сделаешь из этого проблемы.

– Можешь звонить, когда хочешь, – согласился он. – Они тоже могут звонить в любое время.

– И я хочу, чтобы они навещали меня. Спустя время. После того как я устроюсь.

– Думаю, это правильно, – сказал он. – Они этого захотят. Они уже скучают по тебе. Когда ты уедешь, будет хуже.

Он курил и оглядывался в поисках пепельницы, но ее нигде не было, а Элла не встала, чтобы подать ее. Он стряхнул пепел в ладонь.

– Так это все?

– Да, думаю, да.

– Ладно. Тогда я пойду.

Он встал, не говоря больше ни слова, и вышел на парадное крыльцо, а она проводила его и закрыла дверь. Снаружи он стряхнул с руки пепел, а позже вечером привез мальчиков к дому их матери, проехав по городу в старом пикапе с пакетом из-под продуктов, примостившимся между ними, в котором лежали их чистые пижамы; голубые фонари включились на каждом углу, и сам город выглядел тихим и умиротворенным. Он подъехал и остановился перед домом. Внутри горел свет.

– Мама привезет вас утром домой, – сказал он. – И с вами ваши пижамы.

Они кивнули.

– Так что вперед.

– Можно мы позвоним тебе, если что-то потребуется? – спросил Бобби.

– Конечно. Но все будет хорошо. Я в этом уверен. Вы хорошо проведете время.

Гатри с мальчиками сидели в обогреваемом салоне, смотрели на оштукатуренный домик, в окнах которого горел свет. Разок они увидели, как она проходит мимо окна, держа что-то в руках. Островки снега под голыми деревьями во дворе блестели, отражая свет от дома.

– Ладно? – подбодрил их Гатри. – Все будет хорошо. Отлично повеселитесь. Кто знает, может, вы даже возвращаться не захотите.

Он похлопал их по коленкам:

– Шучу.

Но они не улыбнулись. И ничего не ответили.

– Что ж. Вам пора. Мама ждет. Увидимся утром.

– Доброй ночи, папа.

– Доброй ночи, – сказал он.

Они выбрались из пикапа и гуськом прошли по тротуару, постучали в дверь и встали в ожидании, не оборачиваясь на него, а потом им открыла она. Она переоделась после его прихода, теперь на ней было нарядное синее платье. Он подумал, что она выглядит стройной и красивой в раме дверей. Она впустила их и закрыла дверь, а он поехал вверх по Чикаго-стрит мимо маленьких домиков, спрятавшихся в глубине своих узких участков, газоны перед ними пожухли от мороза; в домах горел свет, люди сидели за ужином на кухнях или смотрели новости по телевизору в гостиных, а в каких-то домах люди – он хорошо это знал – уже начинали ссориться в спальнях.

Войдя в дом, Айк и Бобби обнаружили, что она уже накрыла стол в маленькой столовой. Стол был пышным, с зажженными свечами, пламя от них отражалось от бокалов и приборов, а в кухне она готовилась подавать гамбургеры с чили и круглый шоколадный торт, который испекла специально для них. Она хотела праздника.

– Ну же, проходите, проходите, – произнесла она. – Не стойте, как чужие. Снимайте пальто. У меня все готово.

– Мы ели дома, – сказал Бобби, глядя на стол. – Мы не знали, что ты готовишь ужин.

– О. Неужели? – она оглядела его.

Обе руки она держала на спинке стула. Посмотрела на его брата:

– Я думала, вы поедите здесь. Думала, это само собой разумеется.

– Мы можем поесть еще, – сказал Айк.

– Не глупите. Вам необязательно объедаться.

– Нет. Мы еще голодные, мама.

– Правда?

– Да, правда.

– Я голоден, – сказал Бобби.

Они сели за стол и съели приготовленный ею ужин. Им удалось съесть довольно много, пока она рассказывала им о своем решении отправиться в Денвер. Они слушали ее, не перебивая, ведь Гатри уже сообщил им об этом. Она сказала, что хочет, чтобы они вскоре ее навестили, что с ее отъездом всем будет лучше, и им в том числе, пусть даже они пока этого не понимают, ведь скоро она снова сможет быть для них мамой, и тогда, когда ей станет гораздо лучше, они все решат, что делать дальше, ведь они тоже думают, что так будет правильно? Они не знают, ответили они. Возможно, сказали они. Она сказала, что, видимо, этого пока хватит, это самое большее, на что она сейчас может надеяться.

После ужина они играли в блек-джек – она научила их этому год назад. Она подошла к шкафу, открыла свою сумочку и достала монетки, которые они использовали как ставки, решив ради игры, что все монеты будут одного достоинства, даже четвертаки и пенни. Во время игры она сидела напротив них на ковре, ноги в чулках сложены сбоку, платье прикрывало колени. Она вела себя так, будто она счастлива, будто у них настоящая вечеринка, подшучивала над ними, а разок встала и принесла им еще торта с кухни, и они ели его, сидя на полу вместе. Они следили за ней, опустив головы, и улыбались, когда она говорила.

Позже в ванной они переоделись в пижамы и вышли к ней в спальню, забрались в ее постель.

Она тоже разделась в ванной. Расчесала волосы, сполоснула лицо, надела длинную ночнушку, вышла в спальню. Сказала, что постелила им в другой комнате. Но они попросились спать с ней здесь. Можно, только один разок? Они были уже в постели. Она встала возле кровати, глядя на них. Они хотели спать по бокам от нее, но она возразила, что ей будет слишком жарко. Она легла сбоку, и Бобби оказался посередине, а Айк рядом с ним. Лампа в коридоре светила сквозь приоткрытую дверь. Они устроились поудобнее и тихо лежали. Временами по Чикаго-стрит проезжала машина. Они немного поболтали в сумерках.

– Мама, а с тобой все будет хорошо в Денвере? – спросил Айк.

– Надеюсь, – ответила она. – Я бы этого хотела. Я позвоню вам, когда туда доберусь. Вы ведь будете тоже мне иногда звонить?

– Да, – сказал он. – Мы будем звонить тебе каждую неделю.

– А у папы есть твой номер? – спросил Бобби.

– Да, есть. И вы ведь знаете, как сильно я вас люблю? Вас обоих. Я хочу, чтобы вы всегда это помнили. Я буду очень скучать по вам. Но я знаю, что с вами все будет хорошо.

– Я бы не хотел, чтобы ты уезжала, – сказал Айк.

– Я не понимаю, почему ты уезжаешь, – подхватил Бобби.

– Это трудно объяснить, – ответила она. – Я только знаю, что так нужно. Можете постараться принять это, хоть вы и не понимаете?

Они ничего не ответили.

– Надеюсь, у вас получится.

Помолчав, она сказала:

– У вас еще остались вопросы?

Они покачали головами.

– Как думаете, у вас получится заснуть?

Ночью, после того как они уснули, она встала, выглянула в окно в передний двор, окинула взглядом пустую улицу и голые деревья на газоне, похожие на замершие фигурки человечков. Прошла в кухню. Заварила кофе и взяла его с собой в гостиную, легла на диван и спустя час или больше уснула. Но проснулась рано, как раз вовремя, чтобы разбудить их, насыпать им хлопьев, а потом ранним холодным зимним утром отвезла их на машине домой. Она перегнулась через спинку переднего сиденья и поцеловала их обоих, а Гатри вышел на крыльцо, чтобы их встретить, и потом она развернула машину и выехала на Рейлроуд-стрит, проехала через Холт, на что ушло не так много времени, и вскоре уже была за городом, на шоссе 34, ехала на запад, чтобы начать новую жизнь в Денвере.

Когда она поехала туда во второй раз, с ней уже была девушка, сидела рядом на переднем сиденье. Девушка выглядела испуганной и погруженной в свои мысли, будто отправлялась на исповедь, или в тюрьму, или в какое-то другое место, столь неприятное, что согласилась ехать только под давлением обстоятельств, ни по каким иным причинам. Было воскресенье. Холодный ясный день, снег все еще сиял на солнце, словно хрусталь, ветер дул как обычно – резкими, но устойчивыми порывами, так что, когда они выехали за пределы города, все было по-прежнему, разве что ветер с ночи поменялся на западный. Скот, те же лохматые животные породы блэк-болди, как и вчера, все еще паслись здесь, рассредоточились по кукурузной стерне. Все они только разом повернулись направо, когда ветер переменился, и продолжали слизывать просыпавшиеся зерна, подхватывали языками сухую кукурузную обертку, поднимали головы и пялились в пространство, не переставая мерно жевать.

Мэгги Джонс проехала больше половины пути к Макферонам, прежде чем девушка заговорила. Она сказала:

– Миссис Джонс. Не могли бы вы остановить машину?

– В чем дело?

– Прошу, можете притормозить?

Мэгги сбросила скорость и вырулила на изрытую колеями обочину. Придорожная канава была заметена снегом, а сзади из-под машины ветер порывами выдувал белые, как табачный дым, выхлопы.

– В чем дело? Тебя тошнит?

– Нет.

– Что тогда?

– Миссис Джонс, я не уверена, что смогу.

– О. Что ж, милая, ты сможешь.

– Я не уверена, – повторила девушка.

Мэгги развернулась к ней. Девушка смотрела прямо перед собой, одной рукой держась за ручку дверцы, сидела неподвижно и напряженно, будто только и ждала подходящего момента, чтобы выпрыгнуть из машины и убежать.

– Ладно, скажу тебе еще раз, – начала Мэгги. – Я не могу тебе ничего обещать. Не проси об этом. Но тебе нужно воспринимать это как шанс. Они позвонили вчера вечером и сказали, что примут тебя, что они попытаются. Для них это серьезный шаг. Думаю, все будет хорошо. Ты не должна их бояться. Они хорошие, насколько это только возможно для мужчин. Пожалуй, они неотесанные и суровые, но это ничего не значит, просто они слишком долго были одни. Представь, что полвека или даже больше живешь в одиночестве, как они. Это меняет людей. Поэтому не стоит позволять этой суровости сбивать тебя с толку. Да, они грубоваты, разумеется. Они деревенщины. Но ты будешь с ними в безопасности. Ты по-прежнему сможешь ходить в школу, ездить на автобусе туда и обратно, завершишь курсовую как обычно. Но постарайся не забывать, каково им пришлось. Их родители погибли в автокатастрофе: на шоссе в них влетел грузовик, когда этим старикам было меньше, чем тебе сейчас. Они просто перестали ходить в школу, да и прежде, скорее всего, нечасто там бывали, и остались дома, принялись заниматься фермерством и скотоводством, и это все, что они знают о мире, все, что им довелось узнать. До сих пор им этого хватало.

Она замолчала. Вглядываясь в лицо девушки, пыталась понять, какое впечатление она произвела на нее своей речью.

Девушка смотрела вперед, на двухполосное шоссе. Помолчав, она сказала:

– Но, миссис Джонс, думаете, я им понравлюсь?

– Да, думаю, да. Если дашь им шанс, ты им понравишься.

– Но это звучит безумно: отправиться сюда, чтобы жить с двумя стариками.

– Верно, – ответила Мэгги. – Но это безумные времена. Мне порой кажется, что безумнее и не бывало.

Девушка отвернулась и посмотрела в боковое окно на пастбище, расстилавшееся за канавой и забором. Высохшие цветы мыльнянки торчали, словно расщепленные палочки, их темные сухие семенные коробочки выделялись на фоне пожухлой зимней травы.

– А у них есть собака? – спросила она.

– Во дворе живет старый пес.

– А кошки?

– Я не видела. Но думаю, что есть. Никогда не слышала о ферме, на которой не приютят хотя бы пару бродячих кошек, чтобы те гоняли мышей и крыс.

– Мне придется бросить работу в кафе «Холт». Придется сказать Джанин.

– Да. Но ты будешь не первой, кто бросает мыть посуду у Джанин. Она ожидает этого.

– Правда?

– Да.

Девушка продолжала смотреть в окно. Мэгги Джонс ждала. От порывов ветра машина раскачивалась на колесах. Помолчав, девушка повернулась и снова взглянула вперед.

– Можете ехать, если хотите, – произнесла она. – Теперь я готова.

– Хорошо, – сказала Мэгги. – Я так и думала, что ты справишься.

Она снова направила машину на асфальт, и они покатили по узкому шоссе. Скоро они свернули на восток, на гравийную проселочную дорогу, а затем на грунтовку, которая вела к старому дому с ржавым проволочным забором, огораживавшим дом и двор с голыми приземистыми вязами. Мэгги остановила машину перед воротами. Вышла вместе с девушкой наружу.

Братья Макфероны высматривали их. Выскочили из дома на обтянутое сеткой крылечко и ждали, когда женщины подойдут к дому. Но стояли молча, не двигаясь. Оттого что они так застыли, казалось, будто их вылепили из гипса, а затем выставили на крыльцо, словно ростовые статуи малоизвестных святых.

Когда девушка вышла из машины, ветер разметал ее густые темные волосы по лицу, так что собственная прическа помешала ее первому впечатлению от Макферонов. А старики оделись соответственно случаю. На них были новые рубашки с жемчужными застежками и чистые воскресные брюки. Их красные лица были чисто выбриты, а седые волосы расчесаны и с избытком прилизаны маслом – так сильно, что даже порывы ветра не могли их растрепать. Девушка прошла на крыльцо вслед за Мэгги Джонс.

Мэгги представила их.

– Гарольд и Рэймонд Макфероны, – сказала она, – это Виктория Рубидо. Виктория, это Гарольд. А это Рэймонд.

Братья шагнули вперед один за другим, как в водевильной постановке, и, не глядя девушке в лицо, оба пожали ей руку, каждый по очереди, быстро и крепко сжав ее и отпустив, ощутив, как она мала, мягка и податлива в их больших мозолистых ладонях, – после чего отступили. Затем они посмотрели на нее. Они стояли молча возле Мэгги Джонс, одетой в зимнее пальто и синие джинсы, разглядывали длинные черные волосы и черные глаза девушки, ее красную сумочку на плече, темное пальто. Но они не могли разглядеть, беременна она или нет, – она казалась такой юной и хрупкой.

– Что ж, – сказал Гарольд. – Думаю, вам лучше войти в дом. Тут зябко.

Братья пропустили девушку на кухню первой. Следом вошла Мэгги, потом они. Внутри сразу стало понятно, что братья Макфероны постарались. В раковине не оставалось посуды, на стульях не лежали масляные тряпки и детали, как вчера, стол был отдраен дочиста, а пол подметен так тщательно, будто потрудилась какая-то иммигрантка.

– Это кухня, – объявил Гарольд, – перед вами. Там раковина. Рядом с ней газовая плита.

Он замолчал. Огляделся.

– Думаю, это более-менее всем ясно. Не нужно мне это вам рассказывать. Есть еще столовая и гостиная.

Они прошли дальше в дом, в две комнаты побольше – на пол там падали квадраты дневного света: много лет назад потрескавшиеся коричневые жалюзи закрепили над окнами, да так и оставили, и обе комнаты были залиты солнцем, словно классы в сельской школе или зал ожидания на маленькой железнодорожной станции. В первой, в столовой, под люстрой стоял старый квадратный стол из грецкого ореха на массивном основании, с четырьмя деревянными стульями с каждой стороны. Стол был только недавно расчищен, и выцветшие на солнце очертания книг и журналов все еще угадывались на столешнице. Дальше, в следующей комнате, стояли два потертых мягких клетчатых кресла, похожие на крупных прирученных зверей, устроившихся перед телевизором; строго между ними стоял торшер, и стопки газет и журналов «Ферма» лежали на линолеуме возле их передних ножек. Девушка крутилась и разглядывала это все.

– Полагаю, вам любопытно, где ваша спальня, – сказал Гарольд.

Он указал на комнатку сбоку от столовой. Они вошли. Почти все пространство занимала старая мягкая двуспальная кровать, застеленная древним лоскутным одеялом, а напротив нее стоял тяжелый комод красного дерева. Девушка подошла к изножью кровати, открыла шкаф. Внутри стояли пыльные картонные коробки, на серебристой штанге висела темная одежда, мужская и женская, – такая старая, что черный стал почти бордовым.

– Все это их, – сказал Гарольд. – Они спали здесь, в этой комнате.

– Ваши мама с папой? – спросила Мэгги.

– После их смерти, – проговорил он, – полагаю, мы привыкли думать об этой комнате как о кладовке.

Он взглянул на девушку.

– Конечно, вы можете перемещать тут все, как захотите.

– Спасибо, – сказала девушка.

– Мы не заходим сюда, – добавил Рэймонд. – Эта комната только ваша. Наши спальни наверху.

– О, – произнесла она.

– Да, – откликнулся он.

– Что ж, – продолжил Гарольд. – А сюда можно прогуляться.

Девушка повернулась и вопросительно посмотрела на него.

– Дверь прямо рядом с вами. Удобно.

Девушка, похоже, все еще не понимала. Она обернулась к Мэгги Джонс.

– Не смотри на меня, – сказала Мэгги. – Я не знаю, о чем он.

– Что? – спросил Гарольд. – Черт возьми. Вы же знаете. Удобства. Заветная комнатка. А вы как ее называете?

– Так сойдет, – сказала Мэгги.

– Наша мама всегда говорила «выйти прогуляться».

– Правда?

– Она так всегда говорила, – подтвердил он. Почесал затылок. – Что ж, черт возьми, Мэгги, я просто пытаюсь быть вежливым. Хочу начать все правильно. Не хочу отпугнуть ее сходу.

Мэгги потрепала его по гладко выбритой щеке.

– Ты отлично справляешься, – подбодрила его она. – Продолжай.

Они вышли из спальни. Пока остальные ждали в столовой, девушка вошла в ванную. Еще одна комнатка с раковиной, унитазом и эмалированной ванной с красным шлангом, свернутым под краном и заканчивавшимся насадкой для душа. На полках над раковиной стояли разные начатые баночки с мазями, кремами, бальзам для рук «Корнхаскерс», тюбики с гелями от боли в спине и мышцах, а еще зубной порошок, клей для зубных протезов и принадлежности для бритья, а на одной из сушилок рядом с ванной, помимо двух старых полотенец, висело одно свежее, новое розовое полотенце, на котором еще болтался ценник из магазина. Девушка вышла из комнаты.

– Мне сходить за чемоданом? – спросила она.

– Думаю, это хорошая мысль, – ответила Мэгги Джонс.

– Вам помочь? – предложил Рэймонд.

– Нет, спасибо. Думаю, я справлюсь, – сказала девушка и вышла к машине через кухонную дверь.

Когда она ушла, Гарольд сказал:

– Она ведь не слишком-то большая? Нет, она такая кроха. Даже не видно, что она носит ребенка, насколько я могу судить.

– Пока незаметно, – ответила Мэгги. – Некоторая одежда уже становится ей мала. Вы увидите, когда она снимет пальто.

– Она боится нас? – спросил Рэймонд. – Она неразговорчива.

– А ты как думаешь? – спросила Мэгги Джонс.

Рэймонд посмотрел в окно в сторону машины, где девушка вынимала из багажника свои вещи.

– Ей не стоит нас бояться, – сказал он. – Мы ее не тронем. Мы ни за что на свете не причиним ей боль.

– Я это знаю, – ответила Мэгги. – Но она пока – нет. Вам придется дать ей время.

Девушка вернулась в дом с фибровым чемоданом и пакетом для мусора. Внесла пожитки в спальню. Братья с Мэгги слышали, как она ходит в комнате по деревянному полу, перемещает вещи; затем она вернулась.

– Боюсь, это тяжелое испытание для вас, – обратился Рэймонд к девушке. Он смотрел мимо нее в какое-то нездешнее пространство. – Но нам хотелось бы надеяться… Я пытаюсь сказать, что мы с Гарольдом надеемся, что вы будете чувствовать себя здесь как дома. Со временем, я имею в виду. Не сразу, конечно.

Она взглянула на него, потом на его брата.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Спасибо, что позволили мне пожить здесь с вами.

– Что ж, на здоровье, – ответил Рэймонд. – От всего сердца.

Они стояли, неловко изучая пол.

– Что ж, отлично, – сказала Мэгги. – Полагаю, я выполнила свою роль. Так что, пожалуй, поеду домой и позволю вам троим познакомиться.

Девушка выглядела напуганной. На лицах братьев Макферонов тоже появилось выражение паники.

– Вам уже нужно уезжать? – спросила девушка.

– Думаю, да, – ответила Мэгги. – Пожалуй, так будет лучше. Пора.

– Мы ждали, что ты останешься на ужин, – сказал Гарольд. – Не хочешь с нами поужинать?

– В другой раз, – пообещала она. – Я вернусь.

Она покинула дом, а братья Макфероны с девушкой вышли ее проводить и встали на сетчатом крылечке на ветру, смотрели, как она выезжает. Потом вернулись внутрь и собрались у пустого деревянного стола на кухне, разглядывая друг друга.

– Что ж, – выдохнул Гарольд. – Полагаю…

В доме было тихо. Снаружи из можжевеловых деревьев возле гаража звучала приглушенная птичья трель, да ветер то завывал, то стихал.

– Полагаю, мы с Рэймондом лучше пойдем покормим, пока совсем не стемнело, – сказал он. – Потом вернемся. И тогда займемся ужином.

Девушка посмотрела на него.

– Мы недолго, – добавил он.

– Кого вы кормите?

– Скот.

– О.

– Коров и телок, – уточнил Рэймонд.

– О.

Братья Макфероны и девушка все стояли и смотрели друг на друга.

– Наверно, я пока могу распаковать вещи, – сказала она.

Поужинав, они тихо сидели в столовой. Со стола уже было убрано, посуда вымыта, сполоснута, поставлена сушиться. Рэймонд сидел на своем краю стола, склонившись над газетой «Вестник Холта», которую он разложил перед собой и читал, слюнявя палец, когда переворачивал страницы, спустив очки в проволочной оправе почти на кончик носа. Читая, он крутил во рту туда-сюда плоскую зубочистку, даже не притрагиваясь к ней руками. Гарольд сидел напротив. Отвернувшись и расставив колени, он втирал норковый жир марки «Блек-Бэр-Маунтин» в толстую кожу рабочего ботинка. Возле его стула на узорчатом, но уже потрескавшемся линолеуме лежал другой ботинок.

К концу дня ветер за окном усилился. Они слышали, как он завывает по углам дома, качает голые кроны и стонет в ветвях. Он принес с собой сухой снег, и внезапными порывами его разносило по замерзшему двору при свете фонаря, висевшего на телефонном столбе. Снег кружился и вихрился в голубоватом свете. В доме было тихо.

Дверь спальни была закрыта. Девушка ушла к себе после ужина, и они ничего с тех пор от нее не слышали. Они не знали, что и думать. Про себя они гадали, все ли семнадцатилетние девушки исчезают, съев ужин.

Когда оба ботинка были смазаны достаточно, Гарольд встал и выставил их на кухню, где они молчаливо поблескивали у стенки. Затем он вернулся, подошел к ее двери и встал, прислушиваясь, склонив голову и вытаращив глаза. Постучал в дверь.

– Виктория? – позвал он.

– Да.

– У тебя все хорошо?

– Можете войти, – разрешила она.

И он вошел в ее комнату. Та уже стала ее. Девушка сделала ее своей. Теперь спальня была женской – чище и аккуратнее, с мелкими безделушками, расставленными по местам. Впервые за полвека кто-то проявил к ней интерес. Старые картонные коробки были убраны под кровать, одежда в шкафу сдвинута подальше, в темноту. У стены стоял комод красного дерева, его овальное зеркало потемнело и пошло тонкими трещинами по краям, но девушка протерла на нем пыль и отполировала, ее вещи теперь лежали на столешнице: ленты для волос, расческа и щетка, помада и подводка для глаз, заколки, можжевеловая шкатулочка для драгоценностей с закрытой на медный замочек крышкой.

Сама девушка сидела в постели в зимней ночнушке с квадратным вырезом, со свитером, накинутым на плечи, с учебником и голубым блокнотом на коленках, а прикроватная лампа отбрасывала желтый свет на ее ясное лицо и сияющие черные волосы.

– Я просто подумал, – сказал он. – Достаточно ли тут тепло?

– Да, – ответила она. – Нормально.

– Говорят, ночью похолодает.

– Правда?

– А старый дом не слишком-то теплый.

– Все нормально, – повторила она.

Присмотрелась к нему. Он остановился у порога, руки в карманах, обветренное красное лицо блестит в свете лампы.

– Ладно, – сказал он. Огляделся. – Если что понадобится, можешь нам сказать. Мы мало что в таком смыслим.

– Спасибо, – ответила она.

Он взглянул на нее еще раз – быстро, как испуганное животное, – и закрыл дверь.

В столовой Рэймонд сидел за столом в заинтригованном ожидании, все еще с газетой в руках.

– С ней все хорошо? – спросил он.

– Наверно.

– Ей не нужны еще одеяла?

– Она не попросила.

– Может, стоит все равно ей их дать? На всякий случай.

– Не знаю. Ты дочитал газету?

– Ночью будет чертовски холодно.

– Я ей сказал. Она знает. Почему бы тебе не дать мне первую страницу. Ты ведь ее уже прочитал.

Рэймонд передал ему газету, брат взял ее, встряхнул и начал читать. Вскоре Рэймонд спросил:

– Что она там делала? Когда ты вошел?

– Ничего. Читала. Занималась по учебнику.

– Она была в постели?

Гарольд взглянул на него.

– Не представляю, где еще ей там быть.

Рэймонд уставился на брата. Гарольд снова погрузился в чтение. Снаружи дул и свистел ветер. Вскоре Рэймонд снова заговорил.

– Она почти не ела за ужином, – сказал он. – Мне так показалось.

Гарольд не поднял головы.

– Может, она просто не любит стейки.

– О, она съела достаточно. Просто она малоежка.

– Что-то я сомневаюсь. Она едва притронулась ко всему, что я ей положил. Мне пришлось почти все отдать псу.

– А он съел?

– Кто?

– Пес все съел?

– А ты как думаешь? Конечно, слопал.

– Что ж, – сказал Гарольд.

Теперь он поднял взгляд, смотрел на брата поверх газеты:

– Не всем нравится, когда говяжий стейк смачно посыпают перцем.

– Кому не нравится?

– Может, Виктории.

Он вновь склонился над газетой, а Рэймонд сидел за столом и смотрел на брата. Его лицо приняло растерянный и настороженный вид, будто его застигли за неожиданным, недостойным занятием.

– Думаешь, ей не понравилась моя стряпня? – спросил он.

– Откуда мне знать, – откликнулся Гарольд.

Ветер ревел и выл. Дом скрипел.

Спустя час Рэймонд встал из-за стола.

– Я и не подумал, – произнес он.

– Не подумал о чем?

– О том, как перчить ее стейк.

Он принялся подниматься по лестнице. Гарольд проследил за ним взглядом.

– Ты куда?

– Наверх.

– Уже ложишься?

– Нет.

Он поднялся. Гарольд слышал, как он ходит наверху по сосновому полу. Затем Рэймонд вернулся, неся с собой два толстых шерстяных одеяла, пропахших пылью и заброшенностью, спустил их на первый этаж, открыл дверь, встал у порога в завывавшей вьюге и вытряхнул их. После он прошел к ее двери, слегка постучал, не желая будить девушку, если та уже спит. Изнутри не донеслось ни звука. Он вошел и обнаружил, что она лежит, укутавшись в одеяла, а лиловый фонарь на заднем дворе слабо освещает ее постель. Он застыл на мгновение, глядя на нее, осматривая комнату со всеми новыми вещами и переменами, а затем укрыл девушку обоими одеялами. Когда он повернулся, чтобы уйти, Гарольд стоял в дверях и наблюдал за ним. Они вышли вместе, оставив дверь слегка приоткрытой.

– Не хотел, чтобы она замерзла, – сказал Рэймонд. – Не в первую же ночь.

Позже она проснулась среди ночи в поту и отбросила одеяла в сторону.

– Похоже, все стороны собрались, – объявил Ллойд Краудер, – так что можем начинать.

Всех пятерых провели в комнатку рядом со школьной библиотекой, усадили за квадратный стол в центре, и Ллойд Краудер, директор, уселся во главе. Рассел Бекман сел напротив, его родители – по обе стороны от сына. Мать была толстой коротышкой в розовом свитере, слишком плотно облегавшем ее руки и грудь, а отец – темноволосым и долговязым, в белой спортивной атласной куртке, на спине которой красовалась надпись «Ястребы Холта». Сбоку от Бекманов сел Том Гатри. Он взглянул на них раз, когда они вошли, и затем молчаливо ждал, когда начнется встреча. На столе перед ним лежали копии подписанных им документов, еще какие-то анкеты и документы были разложены перед директором. Был уже конец дня, два часа как закончились уроки.

– Полагаю, вы уже знакомы, – продолжил Ллойд Краудер. – Так что не буду вас представлять. И давайте разберемся с этим.

Он положил свои крупные мясистые руки на стол поверх бумаг и наклонился вперед.

– Мы собрались здесь сегодня, как вас уже проинформировали, потому что против вашего сына была подана дисциплинарная жалоба, – он бросил взгляд через стол на Бекманов, – а когда такое происходит, когда подается жалоба, от меня по закону требуется отреагировать на нее, и я это сделаю.

Он внимательно оглядел лица наблюдавшей за ним четверки.

– Скажу прямо. Недавно во время школьного урока Рассел вел себя оскорбительно и неподобающе, так что мы собрались здесь, чтобы обсудить его поступок и решить, каковы должны быть последствия.

– Можете уже закончить на этом, – перебила его миссис Бекман. – Все, чё вы щас сказали, полная чушь.

Ее щеки зарделись, а свитер начал задираться.

– Вы его вроде как без суда обвинили. Чё он сделал? Ничё он не делал. Чё, по-вашему, он сделал?

– Я дойду до этого, – пообещал Ллойд Краудер. – В свое время. Если позволите мне закончить.

Он говорил с ней ровно и смотрел прямо на нее. Взял в руки листок и продолжил:

– Но сначала я собираюсь зачитать вам выдержку из «Руководства для учащихся». Страница девять. Там написано: «Следующее поведение может привести к отстранению или дисциплинарному взысканию». Я сразу перейду к «Нарушениям третьего уровня». Там перечисляется: «Повторение нарушений второго уровня. Употребление или хранение табака или наркотиков на территории школы. Запуск фейерверков в школе. Оскорбления. Неподчинение. Драки. Физическая или вербальная агрессия по отношению к учителю. Запугивание или разжигание конфликта с учеником. Кража. Повреждение или уничтожение школьной собственности. Владение оружием или его применение». И так далее.

Он поднял взгляд.

– Это относящиеся к делу правила. Которые Рассел нарушил.

– Как так-то? – изумилась миссис Бекман. – Рассел отродясь не носил свое оружие в школу. Какую школьную собственность он поломал?

– Погодите, – сказал директор. – Вы не дали мне закончить. Я еще не все сказал. Вам будет любопытно взглянуть на это.

Он передал ей копию дисциплинарной жалобы. Она недоверчиво взглянула на нее и положила ее на стол перед собой. Муж и сын вместе с ней наклонились, чтобы прочитать документ.

– Давайте прочитаем ее вместе, – предложил Ллойд Краудер. – Сверху указаны его имя и время, когда произошло событие. Ниже подробно описано, что он сказал и сделал. Еще ниже рекомендовано наказание и описаны последствия его поступка. Для подобных случаев предусмотрено отстранение на пять дней. Если обобщить все написанное, здесь утверждается, что Рассел сказал однокласснице что-то обидное и неприличное, что привело к публичному оскорблению и унижению, а после этого, когда его вызвали в коридор обсудить этот поступок, он ругался и агрессивно вел себя с учителем. Что возвращает нас к параграфу в «Руководстве для учащихся», который я вам только что зачитал. «Запугивание или разжигание конфликта с учеником. Физическая или вербальная агрессия по отношению к учителю».

– Кто это написал? – спросила миссис Бекман.

– Это составила секретарь на основе информации, предоставленной мистером Гатри. Она использовала соответствующую лексику.

– Тогда я скажу вам, чё все это такое, – продолжила миссис Бекман. – Все это – просто кусок дерьма.

Гатри взглянул на нее со своего места.

– Вы так думаете? – уточнил он.

– Да, я так думаю, – заявила она, свирепо сверкнув глазами. – Для меня это так. Он рассказал нам про вас. Вы его не цените. Вот в чем дело. У вас есть любимчики, и он не один из них. Вы всегда были несправедливы к Расселу, с первых дней. Эта бумажка и все эти умные словечки в ней – сплошное вранье, и если хотите знать, что я про вас думаю, – вы такой же врун.

– Так, – сказал директор. – Мы этого не потерпим.

– Но это лишь его мнение! – вскричала миссис Бекман.

Она снова повернулась к директору. Взяла документ и с отвращением помахала им в сторону Тома Гатри.

– Здесь только то, чё он говорит. Чё бы не спросить Рассела, ему есть чё сказать! Или вам тоже плевать на правду?

– Аккуратнее, – предостерег директор. – Не стоит говорить то, о чем вы потом пожалеете. Я намерен дать мальчику высказаться. Не хочешь ничего сказать, Рассел?

Здоровенный детина сидел между родителями, будто окаменев. Не двигался и не произнес ни слова. Он встретился взглядом с директором.

– Давай, – подбодрила его мать. – Чё ты ждешь? Скажи им, чё нам сказал.

Он взглянул на мать, затем уставился перед собой.

– Ничё я ей не говорил. Мне плевать, чё он говорит. Я говорил с другом. У него нет доказательств. Он даже не знает, сказал я чё-то или нет.

– Он что-то сказал, – возразил Гатри. – Все это слышали. И после сказанного девушка перестала читать доклад и посмотрела на него. А потом выбежала из класса.

– Так чё я сказал? Спросите его. Он не знает.

– Ты знаешь, Том?

– Нет. Я не расслышал, – ответил Гатри. – Но я примерно догадываюсь, что это было. Я спрашивал других учеников, но никто не решается повторить. Что бы то ни было, из-за этого она убежала из класса.

– Почём он знает? – спросила миссис Бекман. – Это лишь догадки.

– Нет, – возразил Гатри. – Это не просто догадки. Все в классе это слышали. Иначе зачем ей сбегать?

– Да боже! – воскликнула миссис Бекман. – Уйма причин. Она ведь беременна? Маленькая сучка дала себя обрюхатить. Может, ей нужно было сбегать поссать.

– Дамочка, – сказал Том Гатри, глядя на нее, – вы грязно выражаетесь. Вы невежественны до безобразия.

– А вы грязный лжец! – вскричала она.

– Тихо, – сказал директор. – Я вас уже предупреждал. Вы должны вести себя культурно и соблюдать порядок.

– Так скажите ему!

– Я говорю вам обоим. Я немедленно положу этому конец.

Миссис Бекман свирепо сверкнула глазами на директора, затем бросила испытующий взгляд на мужа, потом на сына. Одернула свитер на груди и животе.

– Ладно, – сказала она. – А чё со школьным коридором? Чё там было? Скажи ему, чё случилось там. Посмотрим, как он выкрутится.

Старшеклассник сидел, как прежде, поникший и застывший, молчаливо пялясь на стол перед собой.

– Ну же, – подбадривала его мать. – Расскажи.

– Зачем? Ничё не изменится. Он уже принял решение.

– Скажи все равно. Скажи, чё нам сказал. Давай.

Он сидел, глядя перед собой в пустоту, затем заговорил безжизненным, монотонным голосом, будто это действо было каким-то бессмысленным и скучным прослушиванием.

– Он вызвал меня из класса в коридор, – начал он. – Я вышел с ним. Мы разговаривали. Внезапно он схватил меня за руку, завернул ее мне за спину и бросил меня на шкафчики. Я просил его прекратить. Говорил, он не должен меня трогать. Затем я вырвался, вышел из школы и поехал домой.

Директор ждал.

– И это все? То, что ты сказал. Это все, что случилось?

– Да.

– Ты его не ударил?

– Нет.

– Ты ничего больше не говорил?

– Например?

– Ты мне скажи.

– Нет. Ничё я не говорил.

– Здесь написано иначе, – сказал директор.

– И чё. – Мальчик понуро смотрел перед собой. – Это же его фуфло.

Директор долго смотрел на мальчика. Наблюдал за ним, размышлял. Затем, похоже, принял решение. Принялся приводить в порядок документы и брошюры перед собой, засовывать их в желтую папку. Остальные за столом молча следили за ним. Закончив собирать бумаги, он поднял взгляд.

– Думаю, хватит на сегодня, – произнес он. – Полагаю, я услышал достаточно. Я принял решение. Сынок, я отстраню тебя на пять дней начиная с завтрашнего дня, как требуют правила. Ты получишь «нули» по всем предметам за этот период, и ты не должен появляться в школе, я не хочу видеть тебя рядом со зданием следующие пять школьных дней. Ты понял? Может, это хоть чему-то тебя научит.

Едва он закончил, как миссис Бекман резко вскочила с места, опрокинув свой стул. Тот с грохотом упал на пол. Все ее лицо горело, а свитер снова задрался, показав всем ее мягкий живот. Она развернулась к мужу.

– Чё, ей-богу?! – вскричала она. – Вот уж не гадала такое увидеть. Ты чё, и тут промолчишь? Ты его слыхал. Ты слыхал, чё он сказал. Ты ж отец! Так и будешь сидеть тут, будто ничё не случилось?

Ее высокий худощавый муженек, сидевший рядом в спортивной атласной куртке, даже не взглянул на нее. Он смотрел через стол на директора.

– Если постараешься заткнуть свой чертов рот, – тихо произнес он, – и помолчишь немного, я скажу.

Его жена зло уставилась на него. Начала было говорить, но решила, что лучше не стоит, и сжала губы. Он все смотрел на Ллойда Краудера. Выдержав паузу, он продолжил.

– Я ничё не знаю про эту чушь собачью, про жалобу и отстранение. Мне плевать. Меня это не колышет. Но лучше бы это не означало запрета для моего сына играть в баскетбол на этой неделе.

– Именно это и означает отстранение, – подтвердил директор. – Ему нельзя тренироваться. Нельзя надевать форму. Нельзя играть в баскетбол следующие пять школьных дней.

– Вы же знаете, на выходных проходят два матча, – сказал Бекман. – Вы это знаете. Идет турнир.

– Не могу не знать. Весь день на телефоне по этому поводу.

– И теперь вы говорите мне, что не разрешите ему играть.

– Пока не истекут пять дней.

– Из-за тех слов, которые, как Гатри утверждает, мой сын сказал какой-то мелкой залетевшей полукровке.

– Из-за этого. И из-за того, что случилось в коридоре.

– И это ваше последнее слово. Вы приняли решение.

– Да.

– Ваше окончательное решение.

– Верно.

– Ну хорошо, жирный ты сукин сын, – произнес Бекман. – Есть и другие способы разобраться с этим.

Директор тяжело оперся на стол, наклонившись к Бекману.

– Вам стоит быть осторожнее, – предостерег он. – Угрожаете мне? Я хочу это знать.

– Понимай как хочешь. Ты слыхал, чё я сказал.

– Нет, ей-богу. Я не обязан это понимать. Я здесь уже давно работаю. И буду работать, пока не захочу уйти. И ни вам, ни кому-либо еще в этой комнате не стоит ожидать иного. А теперь встреча закончена.

Бекман уставился на него. Затем встал из-за стола и грубо указал на выход жене и сыну. Они направились к двери, он последовал за ними, но, уже выходя, обернулся.

– Просто запомни, – сказал он, – жирный ты мерзавец, на любого найдется управа. Я этого не забуду. Я это запомню. Я ничего из этого не забуду.

Он повернулся и вытолкал жену и сына из комнаты, и все трое пошли по коридору.

После их ухода директор сидел какое-то время, задумчиво глядя в открытую дверь. Помолчав, он встряхнулся и повернулся к Тому Гатри.

– Что ж, – сказал он. – Видишь, во что мы из-за тебя вляпались. Меня это расстроило, а я не собирался этого допускать. Я говорил себе, что не буду злиться. Я этого не планировал. Я не люблю так вести дела. Но вот что я тебе скажу. Будь теперь осторожен.

– Ты это про них? – спросил Гатри.

– Именно.

– А как же ты?

– О, он ничего мне не сделает. Это все показуха. Ему пришлось это сказать. Но ты лучше сбавь обороты. Не стоит тебе связываться с этой семейкой. И когда этот парень вернется, будь с ним помягче, ради Бога. Я тебе уже говорил, мы хотим выпустить его и сбагрить отсюда.

– Тогда ему стоит работать.

– Даже если он не будет работать, – ответил директор.

– Я не передумаю, – сказал Гатри.

– Лучше послушай меня, – повторил директор. – Лучше прислушайся к тому, что я тебе говорю.

Днем после школы они поднялись по деревянной лестнице и прошли по узкому, тускло освещенному коридору, но не для того, чтобы собрать плату. Открыв дверь, Айва Стирнз сказала:

– Сегодня не суббота. В чем дело? Вы собираете заранее?

– Нет, – ответил ей Айк.

– Что тогда? Зачем вы пришли?

Они отвернулись и посмотрели в коридор за спиной, слишком робкие и смущенные, чтобы признаться в том, чего они хотели, хотя и могли сказать, в чем дело.

Миссис Стирнз наблюдала за ними.

– Ясно, – сказала она. – Тогда вам лучше войти.

Они молча прошли в комнату. Ее квартира была такой же, как прежде: слишком жаркие переполненные комнаты, кипы бумаг и старых счетов на полу, пакеты из магазина с остатками продуктов стояли на гладильной доске, а переносной телевизор – на большой деревянной консоли, и в довершение всего этого – не выветривавшийся запах ее сигарет и скопление холтской пыли. Она закрыла дверь и теперь стояла, опершись на две одинаковые серебристые палки, и глядела на них, раздумывая, – горбунья в тонком синем домашнем платье и фартуке, в мужских шерстяных носках и потрепанных тапочках.

– Я знаю, что мы будем делать, – объявила она. – Я собиралась испечь печенье. Но у меня нет всех продуктов, и мне было лень за ними ходить. Вы ведь сможете купить их для меня?

– Что вам нужно? – спросили они.

– Я напишу список. Вы ведь едите овсяное печенье?

– Да. Мы его любим.

– Очень хорошо. Его-то мы и испечем.

Она опустилась в кресло возле стены. На это потребовалось время. Усевшись, она перевела дух и поставила палки рядом с креслом. Расправила подол платья и фартука на худых коленях и сказала:

– Принесите мне сумочку с того стола. Вы знаете, где она.

Бобби зашел в соседнюю комнату, все так же забитую старьем и такую же жаркую, нашел сумочку, принес и поставил старухе на колени. Мальчики стояли перед ее креслом, наблюдая. Она склонила голову, и они увидели, что тонкие седые волосы, отдававшие желтизной, едва покрывали ее череп, а дужки от очков, похоже, натирали ей уши. Провод от старомодного слухового аппарата змеился в горловину платья и исчезал под ним.

Она открыла кожаную сумочку, достала кошелек, вынула из него десять долларов. Отдала деньги Айку.

– Этого должно хватить с лихвой, – сказала она. – Сдачу принесите.

– Да, мэм.

– Итак, что нам нужно? – она посмотрела на них так, словно они должны знать.

Они ответили терпеливым взглядом, стоя напротив в ожидании.

– Да почти все, – продолжила она.

Взяла чернильную ручку и порылась в сумочке, но не смогла найти то, что хотела.

– Так, – сказала она. – Дайте мне что-то, на чем можно писать. Эта газета подойдет. Дайте мне ту газету.

Это был утренний номер «Денверских новостей», все еще скрученный и перетянутый резинкой, который мальчики рано утром забрали со станции. Она развернула его, оторвала неровный кусок от первой страницы и начала писать на белом поле, перечисляя ингредиенты: овсянка, яйца, коричневый сахар, – писала по старому школьному методу Палмера[13], безотрывно, но дрожащей рукой, будто ее трясло от холода или лихорадки.

– Вот так, – произнесла она. – Я дала тебе деньги.

Она взглянула на Айка.

– Тебе даю список, – сказала она Бобби.

Передала ему обрывок газеты.

– Теперь идите. Ну же. Я вас подожду.

– Но где нам все это купить, миссис Стирнз? – спросил Айк.

– У Джонсона. Вы же знаете его лавку.

– Да. Знаем.

– Там.

Они повернулись и направились к двери.

– Погодите, – позвала их она. – Как вы вернетесь? Не хочу снова вставать и открывать дверь.

Она вынула из сумочки ключ и отдала им.

Они вышли из ее квартиры, спустились по лестнице на тротуар, вдохнули морозный зимний воздух на Мэйн-стрит и отправились к Джонсону на углу Второй улицы. В магазине они обнаружили, что все сложнее, чем им казалось. На полках стоял коричневый сахар двух видов. А еще была овсянка быстрого приготовления и обычная, в картонных упаковках двух объемов. Яйца трех размеров и двух цветов. Мальчики обсуждали проблему, стоя между рядами в магазине, пока другие покупатели – женщины средних лет и юные мамы – с любопытством поглядывали на них и толкали мимо переполненные тележки.

– Мы выбрали дешевый коричневый сахар, – сказал Айк.

– Да, – подтвердил Бобби.

– И большую пачку обычной овсянки.

– Да.

– Яйца мы возьмем среднего размера.

– Почему?

– Потому что они посерединке.

– И что?

– Это имеет смысл, – ответил Айк. – Среднее, между двумя другими. Так логичнее.

Бобби взглянул на него в раздумьях.

– Ладно, – согласился он. – А цвет?

– Какой цвет?

– Коричневые или белые?

Они снова повернулись к холодильнику и посмотрели на полки с картонными коробками.

– Мама покупала белые, – вспомнил Айк.

– Она нам не мама, – возразил Бобби. – Может, она хочет коричневые.

– С чего ей хотеть коричневые?

– Она попросила нас купить коричневый сахар.

– И что?

– Он тоже бывает белый, – продолжал Бобби. – А она попросила коричневый.

– Ладно, – сдался Айк. – Коричневые яйца.

– Хорошо, – сказал Бобби.

– Средние.

– Согласен.

Они принесли яйца, овсянку и сахар к кассе и расплатились с кассиршей. Та улыбнулась им.

– Что-то вкусное готовите, мальчики? – спросила она.

Они ей не ответили, но взяли из ее рук сдачу, вышли на улицу, поднялись по лестнице к старушке, в ее темные и перегретые комнаты над переулком. Воспользовавшись ключом и войдя без стука, они обнаружили ее спящей в кресле, где они ее и оставили. Она дышала легко: тихий вдох и выдох, – голова склонилась на кокетку синего домашнего платья. Они подошли и встали перед ней в сомнении и, видя, как слабо вздымается и опускается ее грудь под домашним платьем, слегка испугались. Айк наклонился и позвал:

– Миссис Стирнз. Мы вернулись.

Они стояли возле нее и ждали. Наблюдали за ней.

– Миссис Стирнз, – повторил он.

Склонился к ней снова.

– Мы тут.

Он коснулся ее руки.

Внезапно она прекратила дышать. Слегка поперхнулась. Глаза за стеклами очков открылись, она подняла голову и огляделась.

– Что ж. Вы вернулись?

– Мы недавно пришли, – сказал Айк. – Только что.

– В продуктовом были сложности?

– Нет. Мы все купили.

– Хорошо, – сказала она.

Они передали ей сдачу и чек из магазина, а она поднесла их на ладони к лицу, пересчитав деньги пальцем, а затем убрала банкноты и монеты в кошелек. Мальчики протянули ей ключ от входной двери, но она сказала:

– Доверю его вам. Можете приходить, если потребуется. И мне не нужно будет вас впускать. Может, вы еще захотите вернуться. – Она взглянула на них. – Ладно?

Они кивнули.

– Очень хорошо, – заключила она. – Посмотрим, смогу ли я встать.

Она начала медленно подниматься из кресла, отталкиваясь кулаками от подлокотников. Мальчики хотели ей помочь, но не знали, где к ней можно прикасаться. Наконец она выпрямилась.

– Старость смехотворна, – объявила она. – Глупа и смехотворна.

Она взяла палки.

– Отойдите, чтобы я об вас не споткнулась.

Они проследовали за ней на кухню, в которой раньше не были: комнатенка с окошком, выходившим на крышу дома напротив, покрытую толем, с простым деревянным столом, на котором стоял тостер, с маленьким холодильником, мусорным ведром и старой эмалированной раковиной, в которой обнаружилась одинокая грязная кофейная кружка и хлебные крошки от завтрака.

– Вымойте руки, – скомандовала она. – Первым делом. Тут.

Мальчики встали бок о бок возле раковины. После она передала им полотенце. Затем сказала достать дополнительные ингредиенты из буфета и выставить на стол, следуя старому рецепту, который вырезала из коробки с овсянкой, – картонка посерела и истрепалась, была заляпана жиром, но буквы еще читались.

– Что дальше? – спросила она. – Читайте.

– Ваниль.

– Наверху. На средней полке. А потом?

– Пищевая сода.

– Там, – указала она. – Что-то еще?

– Нет. Это все.

– Ладно, – сказала она. – Теперь понимаете? Если умеете читать, то и готовить сможете. Всегда сможете накормить себя. Запомните это. Я не просто так тут болтаю. Когда вернетесь домой – тоже. Понимаете, о чем я?

Они серьезно смотрели на нее. Бобби перечитал напечатанный на картонке рецепт.

– Что значит «взбить»? – спросил он.

– Где?

– Тут написано «взбить масло с сахаром».

– Это значит растереть их, пока смесь не станет мягкой, – объяснила она. – Как густой крем.

– О.

– Для этого пользуются вилкой.

Они начали смешивать все в миске, а она стояла рядом и наблюдала, советовала, затем они ложками выложили тесто на смазанный маслом противень и поставили его в духовку.

– Я тут подумала, – сказала старушка. – Хочу показать вам кое-что. Пока мы ждем.

Она прошаркала в соседнюю комнату и вернулась с плоской потрепанной картонной коробкой, поставила ее на стол, сняла крышку и показала им фотографии, которые часто перебирала долгими днями и вечерами своей одинокой жизни – вынимала, разглядывала и возвращала в большой черный старинный альбом. На всех фотографиях был запечатлен ее сын, Альберт.

– Это он, – сообщила им она.

Ее запачканный табаком палец указал на одну из фотографий:

– Это мой сын. Он погиб на войне. В Тихом океане.

Мальчики склонились, чтобы рассмотреть его.

– Это мой Альберт в морской форме. Это моя любимая фотография сына, когда он уже вырос. Видите, как он смотрит? О, он был красивым мальчиком.

Это был высокий худой юноша в темно-синей парадной морской форме, в белой матросской шапочке, лихо заломленной на затылок, в блестящих ботинках. На фото он щурился на солнце. Позади него стояло лиственное дерево, бросавшее густую тень. Улыбался он ослепительно.

– Каждый день его вспоминаю, – проговорила она. – Тоскую до сих пор.

Она перевернула страницу, и на следующей тот же юноша обнимал стройную женщину с темными волнистыми волосами в белом габардиновом платье.

– А это кто? – спросили они. – Эта дама рядом с ним?

– А вы как думаете?

Они пожали плечами. Они не знали.

– Это я. Не догадались?

Они повернулись посмотреть на нее, разглядывали ее лицо.

– Так я когда-то выглядела, – сообщила она. – Я тоже когда-то была молодой, разве вы не знали?

Ее лицо было совсем близко к их лицам, старое, в очках, в пигментных пятнах; у старухи были мягкие обвисшие щеки, поредевшие волосы собраны сзади. Она пахла сигаретным дымом. Мальчики снова посмотрели на фото, где она была молодой женщиной в красивом белом платье, рядом с сыном.

– Тогда Альберт приехал домой в последний раз, – сказала она.

– А где был его отец? – спросил Айк. – Он тоже был дома?

– Нет, не был.

Ее голос изменился. Теперь он звучал горько, устало.

– Он тогда уже уехал. Его отца нигде не было. Вот так-то.

Бобби сказал:

– А наша мама теперь в Денвере.

– О! – воскликнула она.

Посмотрела на них. Их лица были совсем близко.

– Да, полагаю, я что-то слышала.

– Она только снимала тот дом, – пояснил Айк. – Теперь она в Денвере, живет у сестры.

– Ясно.

– Очень скоро мы поедем ее навестить. На Рождество.

– Это ведь хорошо. Должно быть, ей страшно вас не хватает. Мне бы не хватало. Как воздуха. Я в этом уверена.

– Она иногда звонит нам, – сказал Айк.

Таймер в духовке прозвенел. Они вынули первую порцию овсяного печенья, и теперь в темной кухоньке стоял запах корицы и свежей выпечки. Мальчики сели за стол и принялись есть печенье, запивая молоком, которое миссис Стирнз налила им в голубые стаканы. Она стояла у стола, смотрела на них и отхлебывала из кружки горячий чай, откусывая потихоньку печенье, но она не была голодна. Потом она закурила, сбрасывая пепел в раковину.

– Вы, мальчики, не слишком-то разговорчивы, – заметила она. – Интересно, о чем вы все время думаете?

– Насчет чего?

– Насчет всего. Например, о печенье, которое испекли.

– Вкусное, – сказал Айк.

– Можете забрать его с собой домой, – предложила она.

– А вы его не хотите?

– Возьму несколько. Заберите остальное домой, когда будете уходить.

Мэгги Джонс сказала:

– Ты ведь еще не уходишь?

Гатри стоял в коридоре с зимним пальто в руке, а позади Мэгги другие учителя стояли группками, держа в руках бумажные тарелочки с едой, пили и болтали, некоторые сидели в креслах и на диване. В углу гостиной одна учительница слушала отца Мэгги Джонс. Старик был в вельветовой рубашке с зеленым галстуком; он бурно жестикулировал, рассказывал ей что-то, какую-то древнюю историю из своей молодости.

– Что так скоро? – спросила Мэгги. – Ведь еще рано.

– Я не большой любитель таких вещей, – ответил Гатри. – Пожалуй, пойду.

– Куда ты?

– Загляну выпить в «Спуск». Почему бы тебе не присоединиться?

– Не могу же я оставить гостей. Ты ведь знаешь.

Гатри надел пальто и застегнул молнию.

– Дождись меня, – попросила она. – Я присоединюсь к тебе, как только смогу.

– Ладно. Но не знаю, как долго я там пробуду.

Он открыл дверь и вышел наружу. Воздух тут же обдал холодом лицо, уши, нос. Вдоль всей улицы, возле ее дома и за углом стояли припаркованные автомобили. Он прошел полквартала и сел в свой пикап. Машина поворчала, но завелась, и Гатри засунул руки в карманы, подождал с минуту, пока она прогреется, затем выехал на дорогу. Миновав три квартала на юг по почти пустому шоссе, он остановился на заправке, не заглушая двигатель, купил пачку сигарет, развернулся и проехал еще пару кварталов на восток, к бару и грилю «Спуск». Внутри было дымно, кто-то завел музыкальный аппарат. Обычная толпа для субботнего вечера.

Он сел за барной стойкой, подошел Монро, вытирая руки белым полотенцем.

– Том, что будешь?

Гатри заказал пиво, Монро налил и поставил перед ним бокал. Потер пятно на полированном дереве, но это оказался рисунок самой древесины.

– Хочешь открыть счет?

– Не думаю.

Гатри передал ему банкноту, Монро отошел, взял из кассы перед большим зеркалом сдачу, вернулся и положил купюры и монеты возле бокала.

– Кто-то выступает?

– Еще рано, – ответил Монро.

Он ушел в бар, а Гатри огляделся. Трое или четверо мужчин слева, за ними посетители в полукабинетах, еще люди в дальней комнате за столами, в полукабинетах и за столом с шафлбордом[14] у стены. Джуди, секретарша из старшей школы, сидела с другой женщиной за одним из столиков. Она увидела, что он смотрит на нее, подняла бокал и помахала ему двумя пальцами, как молоденькая девушка. Он кивнул ей, повернулся и посмотрел в другую сторону, в направлении входа. Еще пара мужчин, а на табурете с краю, сгорбившись, сидела женщина в армейской куртке. Мужчина рядом с ним повернулся. Это был Бастер Уилрайт.

– Это ты, Том?

– Как жизнь? – откликнулся Гатри.

– Нет смысла жаловаться, так ведь?

– Насколько я знаю, нет.

– Уж точно не здесь, – добавил Бастер.

Гатри отпил из бокала и взглянул на собеседника:

– Ты что это, похудел? Я тебя не узнал.

– Еще как. Мне идет?

– Тебе хорошо.

– Только вернулся из рехаба. Это там я похудел.

– Как там?

– В рехабе?

– Да.

– Было нормально. Только вот когда я протрезвел, то впал в адскую депрессию. Все время рыдал. Доктор прописал мне антидепрессанты. Тогда стало ничего. Только вот срать я не мог.

Гатри ухмыльнулся и покачал головой:

– Выгодная сделка!

– Еще какая, Том. Если не будешь срать, сдохнешь. Так ведь?

– Согласен.

– Да. Тогда мне дали слабительные. Прочистили меня всего. От этого худеешь, позволь заметить. И я не поспевал. Все время, что я был там, я жрал, как волк, только вот продолжал срать, как огромный слон.

Бастер расхохотался. У него не хватало верхних зубов слева.

– Похоже, это было радикальное лечение, – заметил Гатри.

– О, к такому не стоит прибегать часто, – согласился Бастер.

Оба выпили. Гатри оглянулся, чтобы посмотреть в другой зал. Джуди смеялась над чем-то с соседями за столиком. Там теперь сидел и крупный кучерявый мужчина.

– Где твой друг? – спросил Гатри. – Нигде его не вижу.

– Кто?

– Террел.

– О, черт. Ты не слышал?

– Нет.

– Ну, черт. Вчера утром Террел ездил в город на грузовике, и в северной части города мелкая пятнистая сука, собака Смитов, выбежала перед ним на дорогу. Террел испугался, что он ее сбил. Так что он притормозил, открыл дверь и высунулся, чтобы посмотреть, что там позади, и, будь ты проклят, выпал из грузовика прямо на проезжую часть. Грузовик покатился без него и влетел в забор Хелен Шаттук. Террела забрали в больницу, решили, что сердце прихватило. В больнице ему пришлось рассказать, в чем дело. Выпал из грузовика, да и все. Он ведь толстяк, высунулся слишком далеко. Перевесил себя, полагаю. Кувыркнулся через голову прямо на Хоаг-стрит.

Гатри покачал головой, ухмыляясь.

– Сильно он ударился?

– О, все с ним нормально. Только голова поболела.

– Он сбил собаку?

– Не. Черт. Собаку даже не задело. Собака ускакала. Как думаешь, есть в этой истории мораль?

– Не удивлюсь, – ответил Гатри.

– Моя мама обычно говорила, что мораль есть во всем, что делаешь, нужно только ее разглядеть, – заявил Бастер.

– Согласен, – сказал Гатри. – Твоя мама была умная женщина.

– Да, сэр, так и есть, – согласился Бастер. – Она уже двадцать семь лет как умерла.

Гатри зажег сигарету и протянул пачку Бастеру. Тот взял одну, покрутил в руках и засунул себе в рот. Они курили и пили еще какое-то время. Монро принес Гатри еще бокал, а Бастеру – бокал и стопку.

– Угощайся, – сказал Гатри.

Бастер кивнул в знак благодарности, взял стопку и тут же опрокинул ее в глотку, а затем наклонился и как следует хлебнул пива.

Когда он допивал, из дальней комнаты вышла Джуди. Она остановилась позади Гатри, постучала по его плечу. Когда он обернулся, она сказала:

– Я думала, ты на вечеринке у Мэгги Джонс.

– Я там был. Не видел тебя там.

– Мне хватает школы в школе, – объяснила она. – Там одни учителя. Та же старая болтовня.

– Ну, – проговорил Гатри, – а ты хорошо выглядишь.

– Что ж, спасибо.

Она покружилась перед ним, пританцовывая. На ней был белый топ с глубоким вырезом и синие джинсы в обтяжку, ботинки из мягкой красной кожи. Облегающий топ подчеркивал гладкие нежные холмики ее грудей.

– Можно я куплю тебе выпить?

– Я пришла угостить тебя, – возразила она.

– Угостишь потом, – сказал Гатри.

– Ладно. Я не забуду.

Монро принес ей ром с колой, передал ей, она попробовала, помешала трубочкой и отпила снова.

– Не хочешь присесть? – спросил Гатри.

– Куда?

– Можешь на мое место. Я постою.

– Как же. Я моложе тебя.

– Неужели?

– Я моложе всех в этом баре. Я самая юная девушка в этот субботний вечер.

Она подняла кулак и погрозила им.

Сосед Гатри слева услышал их разговор, повернулся и взглянул на нее. На нем была широкополая черная шляпа с ярким пером в тулье.

– Я те вот чё скажу, – объявил он. – Можешь занять мое место, если поцелуешь меня на ночь. Я все равно собирался уходить.

– Я тебя знаю? – спросила она.

– Нет. Но меня нетрудно узнать. У меня ничё нет, если ты об этом.

– Ладно, – согласилась она. – Наклонись-ка, ты слишком высокий.

Он наклонился к ней, она взяла его лицо обеими руками, нырнула под поля его шляпы и крепко поцеловала в губы.

– Как тебе? – спросила она.

– Боже правый, – откликнулся он. Облизал губы. – Может, мне лучше остаться?

– Нет, не лучше, – отрезала она. Потянула его за руку.

Он встал, похлопал ее по плечу и вышел. Она села за барную стойку рядом с Гатри и повернулась к нему.

– Кто это был? – спросила она.

– Он живет на юге, – ответил Гатри. – Приходит сюда иногда. Не знаю, как его зовут.

– Никогда его раньше не видела.

– Приходит раз в пару недель.

Гатри и Джуди сидели и болтали о разном: о школе, о Ллойде Краудере, о некоторых учениках, – но недолго. Она поведала Гатри о своей дочке, первокурснице в Форт-Коллинз, что теперь она дома совсем одна и как там тихо. А Гатри рассказал кое-что о своих сыновьях, чем они занимаются. Затем она рассказала ему анекдот о блондинке на чартерном рейсе до Гавайев, а он в свою очередь спросил, знает ли она худшую фразу, которую можно услышать, когда стоишь у писсуара. Они выпили еще, она настояла, что угощает.

Когда принесли напитки, она сказала:

– Можно я спрошу у тебя кое-что?

– Что?

– Твоя жена еще в Денвере?

Гатри посмотрел на нее.

– Да, еще там.

– Правда?

– Да.

– Что будет дальше, как думаешь?

– Не знаю. Может, останется там? Она живет у сестры.

– Вы двое не помиритесь?

– Сомневаюсь.

– Ты не хочешь?

Он снова взглянул на нее.

– Может, сменим тему?

– Извини, – сказала она.

Он зажег сигарету. Она смотрела, как он курит. Затем взяла сигарету из его руки, затянулась, выдула две струи дыма из носа, затянулась снова и вернула ему.

– Оставь себе.

– Нет, я просто хотела затянуться. Я бросила.

– Эту можешь докурить.

– Нет, все хорошо. Но послушай. Почему бы тебе не заглянуть ко мне как-нибудь, я могу приготовить тебе стейк или еще что-то. Ты выглядишь таким одиноким. А у меня дома вечно так тихо, когда я одна.

– Может, и загляну.

– Загляни. Оно того стоит.

– Возможно.

Несколько минут спустя к ним из другого зала подошла женщина и потянула Джуди обратно за их столик.

– Боже, – взмолилась женщина, – не оставляй меня с ним наедине.

– Еще увидимся, – сказала Джуди, и Гатри проследил взглядом, как они вернулись в другой зал.

Они подняли кучерявого мужчину со стула и потащили за шафлборд, и Гатри немного понаблюдал, как они играют. Затем он повернулся к бару и обнаружил, что Бастер Уилрайт исчез. Оставил на стойке чаевые и ушел. Гатри огляделся. Женщина в армейской куртке все еще дремала за стойкой. Он допил свое пиво, снова вышел на холодную улицу и поехал вверх по Мэйн-стрит к дому.

В декабре девушка возникла в дверях класса Мэгги Джонс, когда у той было окно между уроками. Мэгги сидела за своим столом, проверяла работы учеников, черкала красной ручкой.

– Миссис Джонс? – позвала девушка.

Учительница подняла голову.

– Виктория. Заходи.

Девушка вошла в класс и остановилась возле стола. Больше никого в комнате не было. Девушка отяжелела: беременность стала заметнее, лицо округлилось. Блузка туже облегала ее живот, отчего ткань казалась блестящей. Мэгги отложила работы.

– Подойди сюда, – сказала она. – Дай на тебя посмотреть. Что ж, да. Все идет своим чередом, верно? Повернись, дай взгляну на тебя сбоку.

Девушка повернулась.

– Как себя чувствуешь?

– Ребенок начал шевелиться. Я почувствовала.

– Правда? – улыбнулась она девушке. – Похоже, ты ешь достаточно. Ты что-то хотела? У тебя разве нет сейчас урока?

– Я отпросилась в туалет у мистера Гатри.

– Что-то не так?

Девушка окинула взглядом комнату и вновь посмотрела на Мэгги. Стоя у стола, взяла в руки пресс-папье, вернула на место.

– Миссис Джонс, – пожаловалась она, – они не разговаривают.

– Кто не разговаривает?

– Они говорят мне не больше двух слов за раз. И дело не только во мне. Они друг с другом даже не говорят.

– О, – протянула Мэгги. – Ты про братьев Макферонов.

– Там так тихо, – продолжала девушка. – Не знаю, что мне там делать. Мы ужинаем. Они читают газету. Я иду в свою комнату, делаю уроки. И все. И так каждый день.

– Все остальное нормально?

– О, они добры ко мне. Если вы об этом. Они хорошие.

– Но не разговаривают, – уточнила Мэгги.

– Я даже не знаю, рады ли они моему присутствию, – сказала девушка. – Не разберу их отношения.

– А ты пыталась говорить с ними? Ты ведь умеешь сама заводить беседу.

Девушка сверкнула глазами.

– Миссис Джонс, – выдала она, – я ничего не знаю про коров.

Мэгги рассмеялась. Положила красную ручку на стопку ученических работ, откинулась на стуле, расправила плечи.

– Хочешь, я с ними поговорю?

– Я знаю, что они добра желают, – сказала девушка. – Не думаю, что они это со зла.

Два дня спустя на той же неделе после школы Мэгги Джонс увидела Гарольда Макферона перед холодильником с мясом в глубине продуктового магазина «Шоссе 34» в восточной части Холта. Он держал перед носом упаковку со свининой для жарки. Мэгги подошла к нему.

– По-твоему, она свежая? – спросил он.

Протянул ей мясо.

– Кровь есть, – ответила она.

– Не пойму, как пахнет. Они все заворачивают в пластик. Не отличишь от задницы скунса.

– Не знала, что ты ешь скунсов.

– Я о том и говорю. Не могу понять, что я ем, когда они заворачивают все в пластик. Совсем не то, что наша говядина из запасов: когда мы берем ее, я знаю, что получаю.

Он засунул кусок свинины назад в холодильник и взял другую упаковку. Поднес к лицу, понюхал, поморщился, зажмурился. Перевернул и недоверчиво уставился на донце.

Мэгги с интересом следила за ним.

– Я надеялась тебя увидеть, – сказала она. – Но, видимо, это подождет. Не хочу мешать тебе закупать продукты.

Гарольд взглянул на нее.

– А что? Что я на этот раз сделал?

– Недостаточно, – ответила она. – Вы оба делаете недостаточно.

Он опустил мясо и повернулся к ней. Он был в рабочей одежде: в потрепанных джинсах и холщовой куртке, в заломленной набок старой грязной белой шляпе.

– Ты это о чем? – спросил он.

– Вы ведь с братом хотите, чтобы девушка осталась с вами?

– Ну конечно, – ответил он. – А в чем дело?

Он выглядел удивленным.

– Ведь приятно, когда в доме живет девушка? Вы ведь к ней уже привыкли?

– Что мы делаем не так? – спросил он.

– Вы с ней не разговариваете, – объявила Мэгги Джонс. – Вы с Рэймондом не говорите с девушкой как следует. Женщины любят участвовать в беседах по вечерам. Мы не считаем, что просим слишком многого. Мы готовы мириться с разными недостатками в мужчинах, но по вечерам хотим чуть-чуть пообщаться. Мы хотим разговоров.

– О чем? – спросил Гарольд.

– О чем угодно. Главное, осмысленных.

– Черт возьми, Мэгги, – опешил Гарольд. – Ты же знаешь, я не умею общаться с женщинами. Ты знала об этом до того, как привезла ее к нам. И Рэймонд, мы не знаем об этом ни черта. Мы оба. Особенно про таких молоденьких девушек.

– Поэтому я и подсказываю, – объяснила Мэгги. – Вам стоит этому научиться.

– Но, черт возьми, о чем нам с ней говорить?

– Полагаю, вы что-нибудь придумаете.

Больше она ничего не сказала. Просто отправилась к другим стеллажам в магазине, толкая перед собой тележку, а подол ее длинной темной юбки обвивал ее ноги при ходьбе. Гарольд с интересом наблюдал за ней, следил из-под грязных полей шляпы. В его взгляде застыло выражение озадаченности и тревоги.

Домой он вернулся как раз до темноты. Рэймонд все еще работал снаружи. Он нашел брата за конюшней, втащил его в стойло, словно им требовалась секретность. С волнением в голосе он сообщил Рэймонду, что сказала ему Мэгги Джонс в продуктовом «Шоссе 34», пока он стоял перед холодильником с мясом, выбирая свинину на ужин.

Рэймонд принял новость молча. Потом поднял голову и принялся разглядывать лицо брата.

– Так она и сказала?

– Да. Прямо так и сказала.

– Это все? Больше ничего?

– Насколько я помню.

– Тогда надо что-то делать.

– Я тоже так думаю, – согласился Гарольд.

– Я имею в виду, надо делать что-то сегодня же, – уточнил Рэймонд. – Не через неделю.

– Я тоже об этом, – сказал Гарольд. – Я пытаюсь с тобой согласиться.

Братья Макфероны предприняли попытку тем же вечером. Решили, что будет безопасно дождаться конца ужина, но полагали, что дольше откладывать нельзя. После ужина они пошли ва-банк.

Они с девушкой только закончили есть жаренное с красным луком мясо, вареную картошку, кофе, стручковую фасоль, хлеб и поровну разделенные порции ярко-желтых консервированных персиков в сиропе. Это был их привычный практически молчаливый ужин, съеденный почти официально в столовой, а после девушка убрала посуду с квадратного стола из грецкого ореха, отнесла ее в кухню, вымыла и убрала и уже собиралась вернуться в свою спальню, когда Гарольд произнес:

– Виктория.

Ему пришлось прочистить горло. Он начал снова.

– Виктория. Мы с Рэймондом хотели бы задать тебе вопрос, если ты не против. Если можно. Пока ты не ушла делать уроки.

– Да? – отозвалась она. – Что вы хотели спросить?

– Мы тут гадали… что ты думаешь о рынке?

Девушка взглянула на него.

– Что? – спросила она.

– По радио, – продолжил он. – Диктор сегодня сказал, что соевые бобы упали на один пункт. Но скот держится устойчиво.

– И нам стало интересно, – подхватил Рэймонд, – что ты об этом думаешь? Продавать или покупать, что бы ты посоветовала?

– О, – выдохнула девушка.

Она взглянула на них. Братья наблюдали за ней пристально, немного отчаянно, сидя за столом, их лица были обветренными, серьезными, но добрыми, благожелательными; при свете лампы в столовой их гладкие белые лбы блестели, как полированный мрамор.

– Я не знаю, – ответила она. – Ничего не могу сказать. Я ничего об этом не знаю. Может, вы мне объясните?

– Ну конечно, – сказал Гарольд. – Думаю, мы попытаемся. Потому что рынок… Но, может, ты для начала хочешь присесть? За стол, сюда.

Рэймонд тут же встал и выдвинул для нее стул. Она медленно села, он задвинул ее стул, и она поблагодарила его, а он вернулся на свою сторону и занял свое место. Девушка коротко огладила живот и тут заметила, что они следят за ней с любопытством, положила руки на стол. Взглянула на них.

– Я слушаю, – объявила она. – Хотите продолжать?

– Что ж, конечно, разумеется, – ответил Гарольд. – Как я и говорил.

Он начал громким голосом:

– Сейчас рынок для соевых бобов, кукурузы, живого скота, июньской пшеницы, поросят на откорме, фасоли, – все продается в эти дни. Каждый день в полдень диктор по радио объявляет цену. Шесть долларов за сою. Кукуруза по два сорок. Пятьдесят восемь центов за поросят. За наличные, сегодня.

Девушка следила за ним, пока он говорил, слушала его лекцию.

– Люди слушают, – продолжал он, – и узнают цены. Так они остаются в курсе. Знают, что происходит.

– Ты забыл про сало, – подсказал Рэймонд.

Гарольд открыл рот, чтобы что-то добавить, но смолк. Они с девушкой повернулись к Рэймонду.

– В смысле? – спросил Гарольд. – Объясни.

– Сало, – отозвался Рэймонд. – Еще одна позиция. Ты ее не назвал. Не упомянул сало.

– Ну да, конечно, – сказал Гарольд. – Его тоже. Я только начал.

– Его тоже можно купить, – пояснил Рэймонд девушке. – Если хочешь.

Он взглянул на нее пристально через стол.

– Или продать, если у тебя есть.

– А что это? – спросила девушка.

– Ну, это бекон, – ответил Рэймонд.

– О, – проговорила она.

– Жир под ребрами, – добавил он.

– Верно, – сказал Гарольд. – Его тоже продают на рынке. Итак, – продолжил он, глядя на девушку. – Теперь понимаешь?

Она переводила взгляд с одного старика на другого. Они наблюдали, ожидая реакции, будто излагали хитросплетения какого-то завещания или, может, необходимые предостережения, как уберечься от смертельной болезни или заражения чумой.

– Не очень, – призналась она. – Я не понимаю, откуда он узнает цены.

– Диктор на радио? – уточнил Гарольд.

– Да.

– Их объявляют на крупных аукционах. Он получает рыночные отчеты из Чикаго или Канзаса. А может, из Денвера.

– Тогда как что-то продать? – спросила она.

– Так, – вмешался Рэймонд.

Он наклонился к ней, чтобы объяснить этот вопрос.

– К примеру, ты хочешь продать зерно, – сказал он. – Допустим, у тебя полный элеватор в Холте рядом с железной дорогой, который ты наполнила в июле во время сбора урожая. Теперь ты хочешь продать часть зерна. Ты звонишь на элеватор и говоришь им продать пять тысяч бушелей, например. И зерно продают по сегодняшним ценам, а потом большие зерновозы, все эти здоровенные полуприцепы, которые ты видела на шоссе, увозят их.

– Куда его продают? – спросила девушка.

– В разные места. По большей части в мукомольни. В основном пшеница идет на муку.

– И когда ты получаешь деньги?

– Тебе в тот же день выписывают чек.

– Кто?

– Управляющий элеватором.

– За вычетом платы за хранение, – вмешался Гарольд. – Он забирает ее себе. Плюс оплата сушки, если она была. Но, раз мы говорим о пшенице, эта цена невелика. Сушат в основном кукурузу.

Они снова замолчали и посмотрели на девушку. Им стало полегче, они даже отчасти были довольны собой. Они знали, что опасность еще не миновала, но уже позволили себе надеяться, что впереди их ждет просвет. Они наблюдали за девушкой и ждали.

Она кивнула и улыбнулась. Они вновь заметили, какие у нее красивые зубы, какое гладкое лицо. Она сказала:

– Я все еще не до конца понимаю. Вы упоминали скот. А как с ним?

– О, что ж, – отозвался Гарольд. – Ладно. Теперь про скот.

И братья Макфероны продолжили обсуждать скот на убой, отборных бычков, телок и телков, объясняя ей про них тоже, и все трое тщательно разбирали эти вопросы до позднего вечера. Говорили. Беседовали. Углублялись и в другие темы. Два старика и семнадцатилетняя девушка сидели в столовой за городом после ужина, после того, как со стола было убрано, пока снаружи, за стенами дома и незашторенными окнами, холодный северный ветер на высоких равнинах постепенно превращался в зимнюю метель.

Как и договаривались, они провели рождественскую неделю с мамой в Денвере. Гатри отвез их в город на пикапе, поднялся с ними на семнадцатый этаж высотки на Логан-стрит, где жила сестра их матери. Они прокатились на лифте, прошли по длинному светлому коридору, устланному ковровой дорожкой. Гатри провел их в гостиную и коротко поговорил с мамой – не споря и не ссорясь, но и не присел с ней и очень скоро ушел.

Мама теперь казалась спокойнее. Возможно, она стала более умиротворенной. Лицо выглядело менее усталым и бледным, менее осунувшимся. Она была рада их видеть. Долго их обнимала, на ее глаза навернулись слезы, хотя она улыбалась, и, когда они уселись вместе на диван, она ласково держала их руки у себя на коленях. Было заметно, что она скучала. Но в некотором смысле над мамой брала верх сестра, которая была старше ее на три года. Миниатюрная, аккуратная и придирчивая, со строгими взглядами, хорошенькая, но не красавица, сероглазая, с маленьким волевым подбородком. Они с мамой то и дело спорили о мелочах: о том, как накрыть на стол, об отоплении в квартире, – но мать всегда уступала сестре. После мать выглядела отстраненной, пассивной, будто ей не дозволено защищаться. Но мальчики не думали в таких выражениях. Они считали, что их тетя – командирша. Они хотели, чтобы мама как-то изменила тетино поведение.

В квартире было две спальни, мальчиков разместили с мамой в ее комнате, там они болтали, шутили, играли в карты, а ночью спали на полу, на тюфяках в изножье ее кровати, укрывшись теплыми одеялами. Они будто были в походе. Но большую часть времени они не могли находиться в ее спальне, потому что у матери снова участились приступы молчания, когда она хотела побыть одна в темноте. Эти приступы начались на четвертый день их пребывания в Денвере, после Рождества. Рождество обернулось разочарованием. Красный свитер, который они привезли маме, оказался слишком ей велик, хотя она и сказала, что он ей все равно нравится. Они не подумали о том, чтобы купить что-то тете. Мать подарила каждому по светлой рубашке и в один из дней, когда чувствовала себя получше, повела их по магазинам в центр города и купила им новые ботинки, брюки и несколько пар носков и трусов. Когда они подошли к кассе, чтобы расплатиться, Айк сказал:

– Это слишком, мама. Нам это все не нужно.

– Папа прислал мне деньги, – ответила она. – Неужели теперь просто уйдем?

В тетиной квартире было очень тихо. Тетя работала руководителем канцелярии муниципального суда, с кабинетом в администрации города, она занималась этим уже двадцать три года, и в результате у нее сложилось суровое представление о людях, их изворотливости и множестве способов совершения преступлений. Когда-то она три месяца пробыла замужем и с тех пор больше не рассматривала возможность нового брака. У нее остались две страсти: толстый рыжий кастрированный кот Теодор и телевизионная мыльная опера, которую показывали каждый будний день в час дня, когда она была на работе; она записывала этот сериал с религиозным рвением и смотрела по вечерам, приходя домой.

Мальчики тут же заскучали. Маме вроде как стало лучше, но вскоре к ней вернулись приступы молчания: она выглядела сломленной, ложилась в постель, а тетя говорила им, что они должны вести себя тихо и дать ей отдохнуть. Это случилось после того, как она зашла в комнату их матери как-то вечером и сестры проговорили за закрытыми дверями целый час, а потом тетя вышла и объявила:

– Вы должны вести себя тихо и дать ей отдохнуть.

– Мы ведем себя тихо.

– Ты со мной споришь?

– Что не так с мамой?

– Ваша мама слаба.

И тетя уходила на работу, а мать возвращалась в постель, лежала, закинув локоть на глаза в затемненной комнате, и мальчики были предоставлены сами себе в денверской квартире на семнадцатом этаже, из которой им строго-настрого запрещалось выходить. Они почитали немного, потом смотрели телевизор, пока не ослепли, но в нужный час ушли от него, чтобы не мешать записи тетиной мыльной оперы. У них оставался только балкон в гостиной, и они вышли на него, открыв стеклянную дверь. Балкон располагался над Логан-стрит и тротуаром, вдоль которого были припаркованы автомобили, и мальчики видели верхушки уснувших на зиму голых деревьев. Они стали выходить на балкон, наблюдать, как мимо проезжают машины, а люди выгуливают собак. Надевали пальто и оставались там все дольше и дольше. Вскоре они принялись бросать с балкона предметы. Начали с того, что перегнулись через перила и проверили, куда ветер понесет их плевки, затем придумали игру: чья бумажка улетит дальше, – и бумажки парили, как перышки, а мальчики разработали систему подсчета очков за дальность и место приземления. Но все это было слишком непредсказуемо. Многое зависело от ветра. Они обнаружили, что бросать твердые предметы лучше. Особенно яйца.

Это продолжалось пару дней, пока кто-то из жильцов дома не сообщил тете. Придя вечером с работы, она сняла пальто, повесила его, затем взяла обоих мальчиков за запястья и привела в комнату матери.

– Ты знаешь, чем эти двое тут занимаются?

Мама привстала с постели.

– Нет, – ответила она.

Ее лицо вновь выглядело бледным и осунувшимся.

– Но вряд ли они делают что-то очень плохое, – предположила она.

– Они кидают яйца на тротуар.

– Откуда?

– С балкона. О, очень умно!

– Правда? – спросила она, заглядывая им в лица.

Они стояли и бесстрастно смотрели на нее. Тетя все еще сжимала их запястья:

– Да, правда.

– Что ж, уверена, они больше так не будут. Им просто нечем тут заняться.

– Больше не смогут. Я этого не потерплю.

И на этом все закончилось. Им запретили выходить на балкон.

В конце недели они проснулись ночью в темноте и обнаружили, что матери нет в комнате. Они открыли дверь и вышли в гостиную. Свет не горел, но штора, закрывавшая балконную дверь, была отодвинута, и городские огни сверкали по ту сторону стекла. Мать сидела на диване, укутавшись в одеяло. Хотя она не спала, насколько они могли видеть, она и не двигалась.

– Мама?

– В чем дело? – спросила она. – Почему вы встали?

– Мы искали тебя.

– Я тут, – ответила она. – Все хорошо. Идите спать.

– Можно посидеть с тобой?

– Если хотите. Но здесь прохладно.

– Я возьму одеяло, – сказал Айк.

– Но вам тут не понравится, – сказала мама. – Я не лучшая компания.

– Мама, может, вернешься домой? – спросил Бобби. – Что тут хорошего?

– Нет. Пока рано, – ответила она.

– А когда?

– Не знаю, – сказала она. – Я не уверена. Вот. Придвигайтесь поближе. Вы замерзнете. Мне стоило прогнать вас обратно в постель.

И они долго сидели и глядели в окно.

Мальчики были рады, когда на другой день за ними приехал отец. Им не терпелось вернуться домой, но они чувствовали растерянность и неловкость: не хотелось оставлять мать в Денвере в квартире сестры. В дороге Гатри пытался их разговорить. Но они мало что рассказывали. Не хотели предавать мать. Поездка тянулась очень долго. Дома, когда они оказались наверху в своей спальне, им стало легче. Они выглянули во двор и увидели загон для лошадей, ветряной насос и конюшню.

В промежутке между Рождеством и Новым годом занятий в школе не было. Виктория Рубидо оставалась за городом, в старом доме у проселочной дороги с братьями Макферонами, и время тянулось медленно. Кое-где на земле лежал грязный лед, погода стояла холодная, температура не поднималась выше точки замерзания воды, ночи были морозные. Девушка сидела дома, читала популярные журналы, пекла на кухне, а братья приходили и уходили: кормили сеном скот, рубили лед в поилках и пристально следили за протеканием беременности у двухлетних телок, поскольку с ними всегда больше всего проблем при отёле, а потом возвращались на кухню с фермы или пастбищ – заледеневшие, полузамерзшие, со слезящимися голубыми глазами и красными, будто обожженными щеками. В доме Рождество прошло тихо, и никаких особенных планов на Новый год не было.

К середине недели девушка начала все больше задерживаться в своей комнате: просыпалась поздно, а по вечерам долго слушала радио, причесывалась, читала о младенцах, думала и писала что-то в дневнике.

Братья Макфероны не знали, как понимать такое поведение. Они привыкли к ее школьной рутине, когда она вставала, завтракала с ними каждое утро, а затем уезжала в школу на автобусе, позже приезжала с уроков и, когда они возвращались вечером домой, сидела в гостиной, читала какой-нибудь журнал или смотрела телевизор. Беседы с ней им теперь давались легче, вместе они вспоминали случившееся за последние дни и находили в этих событиях то, что было интересно им всем. Поэтому братьев встревожило, что она стала много времени проводить одна. Они не знали, что она делает в своей комнате, но и спрашивать не хотели. Считали, что не вправе задавать ей вопросы. И вместо этого они начали беспокоиться.

В конце недели, вечером, когда они возвращались домой в пикапе, Гарольд сказал:

– Тебе не кажется, что Виктория в последнее время грустная и несчастная?

– Да. Я заметил.

– Она допоздна залеживается в постели. Это во-первых.

– Может, это нормально, – сказал Рэймонд. – Юным девушкам это может нравиться, по природе.

– До полдесятого утра? Я на днях вернулся за чем-то в дом, и она только вставала.

– Не знаю, – откликнулся Рэймонд. Он взглянул на дребезжащий капот пикапа. – Может, ей просто скучно и одиноко.

– Может, – согласился Гарольд. – Но раз так, не уверен, что это хорошо для ребенка.

– Что нехорошо для ребенка?

– Чувствовать себя одинокой и печальной. Вряд ли ему это на пользу. А еще не ложиться допоздна и спать все утро.

– Что ж, – сказал Рэймонд. – Ей же нужно высыпаться.

– Ей нужен правильный сон. Вот что ей нужно. Спать в правильные часы.

– А ты откуда знаешь?

– Я не знаю, – признал Гарольд, – не как проверенный факт. Но взять двухлетнюю телку, у которой будет теленок. Вот она не спит по ночам, беспокойная, топчется.

– Ты о чем это говоришь? – возмутился Рэймонд. – Это-то тут каким боком?

– Я тут подумал на днях. О сходстве между ними. И та, и другая молоды. Обе живут за городом, и только мы за ними присматриваем. У обеих впервые будет ребенок. Только подумай.

Рэймонд взглянул на брата в недоумении. Они подъехали к дому и остановились на изрытой шинами площадке перед проволочными воротами.

– Черт возьми, – сказал он, – это же корова. Ты говоришь о коровах.

– Я просто сравнил, вот и все, – сказал Гарольд. – Сам подумай.

– Ты говоришь, что она корова, вот ты что говоришь.

– Ничего я такого не говорил.

– Она девушка, ради всего святого. Она не корова. Нельзя сравнивать девушек и коров.

– Я только предположил, – защищался Гарольд. – Чего ты так взвился из-за этого?

– Мне не нравится, что ты называешь ее телкой.

– Я вообще такого не говорил. Не сказал бы, даже если бы мне приплатили.

– А звучало именно так. Будто сказал.

– Я просто подумал, вот и все, – сказал Гарольд. – Ты что, никогда ни о чем не думаешь?

– Да. Иногда думаю.

– Ну и?

– Но я не обязан об этом говорить. Только потому, что я о чем-то подумал.

– Ладно. Я сказал, не подумав. Пристрелишь меня сейчас или подождешь темноты?

– Я тебе об этом заранее сообщу, – сказал Рэймонд.

Он посмотрел в боковое окно в сторону дома, где в сгущавшихся сумерках горел свет:

– Думаю, ей просто скучно. Тут нечего делать. Ни школы, ничего другого.

– Похоже, у нее нет друзей, с кем она могла бы поболтать, – подхватил Гарольд. – Это уж точно.

– Нет. И ей некому звонить, и никто не звонит ей, – добавил Рэймонд.

– Может, нам стоит звать ее иногда в город, в кино. Что-то в этом духе.

Рэймонд посмотрел на брата:

– Ты меня порой поражаешь.

– А что теперь не так?

– Что, хочешь сходить в киношку? Ты хоть представляешь, как это будет выглядеть? Голливудский актер будет жарить какую-то голую девчонку на экране, а мы сидим такие, едим соленый попкорн, наблюдаем за ним – и она рядышком.

– Ну да.

– Ну да.

– Ладно, – сдался Гарольд. – Тогда ладно.

– Нет, сэр, – продолжил Рэймонд. – Не предполагал, что ты такое захочешь.

– Но, богом клянусь, надо что-то делать, – сказал Гарольд.

– С этим я не спорю.

– Что ж, надо, будь мы прокляты.

– Я же сказал, что я в курсе, – оборвал его Рэймонд.

Он потер руки, положил их между колен, чтобы согреться; руки были красные, в мозолях и трещинах.

– На мой взгляд, недавно мы сделали это, – продолжил он. – Или что-то в этом духе. Тем вечером, когда завели с ней беседу о рынке. Говорю тебе, похоже, будто мы чиним одно – и тут же выскакивает что-то новое. Будто с юной девушкой вроде нее ничего нельзя исправить насовсем.

– Я понимаю, о чем ты, – согласился Гарольд.

Братья в задумчивости смотрели на дом. Он был старым и ветхим, краска с него почти вся облезла, окна верхнего этажа безучастно смотрели вниз. Возле дома ветер трепал и качал голые вязы.

– Но скажу тебе кое-что, – проговорил Гарольд. – Теперь я начинаю чуть больше ценить людей с детьми. Это только со стороны кажется просто.

Он взглянул на брата:

– Думаю, это правда, – продолжал он.

Рэймонд все еще смотрел в сторону дома и не отвечал.

– Ты меня слушаешь? Я ведь с тобой разговариваю.

– Я тебя слышал, – ответил Рэймонд.

– Ну и? Ты ж не отвечаешь.

– Я думаю.

– Что, не можешь думать и говорить одновременно?

– Нет, не могу, – сказал Рэймонд. – Не о таком. Это требует моего полного внимания.

– Ну тогда ладно, – смирился Гарольд. – Продолжай думать. А я заткнусь, раз так надо. Но хорошо бы кто-то из нас придумал что-нибудь побыстрее. Она все время сидит в спальне, это вряд ли ей на пользу. И ребенку, которого она носит.

Тем же вечером Гарольд Макферон позвонил Мэгги Джонс. Братья решили, что это должен сделать он. Он позвонил уже после того, как девушка ушла в свою спальню и закрыла дверь.

Когда Мэгги сняла трубку, Гарольд спросил у нее:

– Если бы тебе требовалось купить кроватку, куда бы ты поехала?

Мэгги помолчала. Потом сказала:

– Видимо, это один из братьев Макферонов.

– Верно. Тот, что покрасивее и поумнее.

– Что ж, Рэймонд, – сказала она. – Рада, что ты позвонил.

– Это не так смешно, как тебе кажется, – ответил Гарольд.

– Нет?

– Нет, не смешно. Неважно, что скажешь? Где бы ты купила кроватку, если бы тебе было нужно?

– Я так понимаю, вы не про кукурузную кроватку[15]. Об этом вам меня спрашивать не нужно.

– Точно.

– Наверно, я поехала бы в Филлипс. Там есть универмаг. А в нем детский отдел.

– Это где?

– На площади напротив суда.

– С северной стороны?

– Да.

– Ладно, – сказал Гарольд. – Как поживаешь, Мэгги? У тебя все хорошо?

Она рассмеялась.

– У меня все нормально.

– Спасибо за информацию, – сказал он. – Счастливого Нового года тебе, – и повесил трубку.

Наутро братья Макфероны, поработав, вернулись в дом около девяти часов, закутанные от холода, постучали ботинками на крылечке, сняли толстые шапки. Они намеренно подгадали время возвращения, когда девушка сидела в столовой и завтракала в одиночестве. Она оглянулась на них, когда они топтались в дверях, и они вошли и сели напротив. Она все еще была во фланелевой ночнушке, толстом свитере и в чулках, а ее волосы блестели в лучах зимнего солнца, светившего в незашторенные южные окна.

Гарольд откашлялся.

– Мы тут подумали, – начал он.

– О? – откликнулась девушка.

– Да, мэм, мы подумали. Виктория, мы хотим взять тебя в Филлипс за покупками. Если ты не против. Если у тебя нет других планов на день.

Это объявление ее удивило.

– А зачем? – спросила она.

– Проветриться, – сказал Рэймонд. – Развлечься. Не хочешь? Мы подумали, что тебе будет приятно выбраться из дома.

– Нет. В смысле, а что мы будем покупать?

– Разное для ребенка. Тебе не кажется, что малышу, которого ты носишь, нужно место, куда приклонить головку?

– Да. Наверное.

– Тогда нам лучше добыть для него что-нибудь.

Она взглянула на него и улыбнулась.

– А если будет девочка?

– Тогда, наверно, нам придется ее оставить и постараться извлечь пользу из этого невезения, – ответил Рэймонд.

Он скорчил серьезное лицо.

– Но маленькой девочке ведь тоже нужна кроватка? Разве маленькие девочки не устают?

Они выехали около одиннадцати утра, после того как Макфероны закончили кормить скот. Братья вернулись домой, помылись, переоделись в чистые брюки и рубашки, и к тому времени, когда они надели серебристые ковбойские шляпы ручной работы от «Бэйли», которые носили только в городе, девушка уже ждала их, сидя за кухонным столом в зимнем пальто с красной сумочкой через плечо.

Они вышли на улицу в ясный холодный день, уселись в пикап – девушка села посередине, укрыв колени одеялом, а старые бумаги и чеки, плоскогубцы, тестеры для определения напряжения и грязные кружки из-под кофе катались по приборной панели туда-сюда на каждом крутом повороте, пока они ехали на север от Холта: проехали через город под новой водонапорной башней и продолжили путь по плоской припорошенной снегом равнине; пшеничная стерня и кукурузные стебли чернели на мерзлой земле, а озимые проглядывали на засеянных полях зелеными изумрудами. Разок они увидели одинокого койота, размеренно бегущего по полю, его длинный хвост развевался, как шлейф дыма. Затем он заметил пикап, остановился и снова побежал, но уже во весь опор, пересек шоссе и ударился о проволочный забор – его тут же отбросило назад, но он подпрыгнул и снова ударился о забор и наконец в панике перебрался через него, как человек, и побежал дальше по открытой местности, пересекая равнину по другую сторону дороги, ни разу не остановившись и даже не помедлив, чтобы оглянуться.

– С ним все хорошо? – спросила девушка.

– Похоже на то, – ответил Рэймонд.

– Пока кто-то за ним не погонится, – добавил Гарольд, – не припустит за ним на пикапе с собаками. И не пристрелит.

– Так делают?

– Делают.

Они ехали дальше. По песчаной равнине были разбросаны одинокие дома с амбарами и хозяйственными постройками, вдали виднелись лесополосы, указывающие, что там тоже когда-то были или еще остаются фермы. Миновали ферму рядом с шоссе, с загонами для лошадей и красным сараем, где хозяин на протяжении одной восьмой мили забора украсил столбы, нахлобучив на них старые ковбойские сапоги. У Ред-Уиллоу они повернули на запад и поехали дальше, мимо деревенской школы в Лоун-Стар и пшеничных полей, а потом поднялись на холм, откуда открывался вид на долину реки Саут-Платт – широкую, заросшую деревьями, с далекими утесами на другом берегу, с городом, раскинувшимся внизу. Они притормозили на спуске, пересекли федеральное шоссе и въехали в дальние окраины Филлипса.

Было уже полвторого. Они припарковались у тротуара напротив здания суда, вошли в местную кафешку, чтобы пообедать, сели за столик с зеленой скатертью. Суета полудня уже стихла, они были единственными посетителями. Женщина, отдыхавшая и курившая за стойкой, встала и принесла им бокалы с водой и меню. Девушка заказала сэндвич с жареным сыром и томатный суп. Рэймонд сказал ей:

– Лучше возьми что-то еще. Не возражаешь, Виктория? До ужина еще далеко.

Девушка попросила еще стакан молока.

– Принесите большой стакан, пожалуйста, мэм, – уточнил Рэймонд.

– А что насчет вас, джентльмены? – спросила официантка.

Братья Макфероны заказали отбивные котлеты в панировке с картофельным пюре, стручковой фасолью, консервированной кукурузой и морковным салатом-желе.

– Это вкусно, – одобрила выбор официантка.

– Правда? – спросил Гарольд.

– Сама это ем, – ответила она.

– Звучит обнадеживающе, когда персонал ест свою стряпню, – сказал он. – А какая к этому подлива?

– Желтая.

– Полейте ею мясо, пожалуйста.

– Попрошу на кухне. Я только подаю.

– Если можно, – попросил он. – И еще черный кофе, когда выдастся минутка. Премного благодарю.

Официантка передала их заказ и принесла им кофе и молоко, а вскоре и тарелки с едой. Они сидели за столом в маленьком кафе и тихо, сосредоточенно ели. Когда братья закончили, то заказали себе и девушке яблочный крамбл с шариком мороженого, но она съела только половину своей порции. Они оплатили счет и прошли квартал к универмагу.

В витринах магазина была выставлена мебель для спален, диваны для гостиных и светильники. Едва они вошли, их встретила бойкая коренастая женщина средних лет в коричневом платье.

– Чем могу помочь? – спросила она.

– Мы ищем отдел детских кроваток, – сказал Гарольд.

– Детских кроваток?

– Да, мэм. Намереваемся купить одну. – Он подмигнул девушке. – Хотим рассмотреть то, что у вас есть.

– Тогда следуйте за мной, – ответила продавщица.

Они прошли за ней мимо рядов с товарами в дальний угол.

– Вот то, что мы предлагаем, – сказала она.

Там стояли десятки детских кроваток, уже собранных, снабженных матрасами и детскими одеялами, рядом с комодами и пеленальными столиками им в тон. Братья изумленно оглядели их. Посмотрели на девушку. Она стояла в сторонке, не говоря ни слова.

– Может, расскажете про них? – предложил Гарольд.

– С радостью, – ответила продавщица. – В детской кроватке важно нетоксичное покрытие, за которым легко ухаживать. Пластиковая рейка для прорезывания зубов. Нужна сторона, которая поднимается и опускается, чтобы проще было класть и брать на руки ребенка. Ролики с капором. Цельная опора для матраса. В этой модели есть кронштейны и матрас можно регулировать на разных уровнях. В этой есть бортик, который опускается при нажатии коленом, а в этой – когда отпускаете эти две защелки. Эта модель позволяет превратить ее в кроватку для ребенка трех лет, если вовсе убрать бортики.

Она замолчала в ожидании, заложив руки за спину.

– У вас еще есть вопросы?

– А зачем нужны ролики с капором? – спросил Гарольд.

– Для украшения.

– Мэм?

– Так красивее.

– Полагаю, важно, как выглядят колеса.

– Это дополнительная опция, – сказала она. – Некоторым нравится.

– Ясно, – ответил он.

Братья Макфероны подошли к детским кроваткам и принялись их разглядывать. Они двигали то, что движется, поднимали и опускали бортики, обошли каждую кроватку, прилаживали высоту, заглядывали внутрь, толкали и катали их вперед-назад. Рэймонд перегнулся и ударил кулаком по матрасу в одной из кроваток, отчего тот подпрыгнул.

– Что думаешь, Виктория? – спросил он. – Как насчет этой?

– Слишком дорого, – ответила она. – Все они дорогие.

– Позволь нам об этом беспокоиться. Какая тебе больше всех нравится?

– Не знаю, – ответила она. Огляделась. – Может, эта.

Она указала на самую дешевую.

– Это хорошая, – сказал Рэймонд. – Мне самому нравится вон та.

Они продолжили смотреть.

Наконец братья Макфероны выбрали ту, что можно превратить в кроватку для ребенка постарше, самую дорогую. У нее были вырезанные плотником балясины, изголовье из цельного дерева. Она показалась им достаточно крепкой, а боковины регулировались и легко ездили на направляющих. Братья решили, что у девушки это не вызовет трудностей.

– У вас ведь она в наличии, полагаю? – уточнил Гарольд.

– Разумеется, – ответила продавщица.

– Может, принесете одну?

– Но вы же понимаете, что матрас не включен?

– Нет?

– Нет. Матрасы не входят в стоимость. Не по этой цене.

– Что ж, мэм, – сказал Гарольд. – Нам нужна кроватка. И мы предпочтем, чтобы она была с матрасом. У этой девушки будет ребенок, он не может спать на доске. Даже если та регулируется на трех уровнях.

– Какой вы хотите выбрать? – спросила продавщица. – Есть такие варианты.

Она принялась показывать им матрасы. Они выбрали тот, что казался достаточно твердым, когда сжимали и переворачивали его, а к нему добавили несколько наборов белья и теплых одеял.

Девушка смотрела на все это, будто ее это не касалось. Она стала очень тихой. Наконец она проговорила:

– Вы не можете подождать? Это слишком. Вы не должны все это делать.

– А в чем дело? – спросил Гарольд. – Нам все это в радость. Мы думали, тебе тоже.

– Но это слишком дорого. Зачем вы это делаете?

– Все хорошо, – ответил он.

Он хотел ее обнять, но остановился. Заглянул ей в лицо.

– Все хорошо, – повторил он. – Правда. Просто поверь нам.

Глаза девушки наполнились слезами, хотя она не издала ни звука. Гарольд достал из заднего кармана брюк платок и подал ей. Она вытерла глаза, высморкалась и вернула платок ему.

– Хочешь, оставь себе? – спросил Гарольд.

Она покачала головой.

Продавщица спросила:

– Вам еще это нужно?

Гарольд убрал платок и повернулся к ней.

– Да, мэм. Мы не передумали. Мы все еще хотим это.

– Очень хорошо. Я просто удостоверилась.

– Все так и есть.

Она позвала паренька-грузчика и отправила его на склад, он вернулся с двумя большими плоскими картонными коробками на тележке. Подкатил ее к прилавку.

Продавщица пробила покупки. Спросила:

– Наличными или картой?

– Я выпишу вам банковский чек, – сказал Рэймонд.

Он склонился над прилавком, уперся в него локтем и принялся коряво писать в чековой книжке. Закончив, проверил написанное, сложил чек, оторвал его, помахал им и передал женщине. Она взглянула на него.

– Можно посмотреть ваши документы?

Он вынул старый бумажник из внутреннего кармана пальто и выудил из него водительские права. Она оглядела их, затем снова посмотрела на него.

– Не знала, что на права разрешается фотографироваться в шляпе, – заметила она.

– В Холте можно, – ответил он. – А в чем дело? Я не похож?

– О, я вижу явное сходство, – проговорила она.

Она вернула ему права, и он их убрал. Затем она закончила пробивать покупки и выдала им чек.

– Благодарим вас за покупку, – сказала она.

Грузчик бодро двинулся к выходу с новым матрасом и кроваткой в плоских, картонных, ярко разукрашенных фабричных упаковках. Но прошел совсем немного.

– Сынок, – окликнул его Гарольд. – Можешь остановиться здесь. Это лишнее.

– Я собирался выкатить их для вас.

– Все нормально.

Братья Макфероны подхватили обе коробки и вместе вынесли их, как складную лестницу, под мышкой, один старик в хорошей шляпе проследовал за другим на тротуар, и так они преодолели квартал до пикапа. Девушка шла за ними с пакетом, в котором лежало постельное белье и одеяла. Вместе они представляли своеобразное шествие. Люди на площади, пришедшие за покупками, женщины и девушки-подростки, пенсионеры, – все смотрели, как они идут, оглядывались на двух стариков и беременную девушку. Снаружи уже похолодало, и солнце начало клониться к закату, а через дорогу гранитное здание суда высилось и серело под зеленой черепичной крышей. Они убрали коробки в кузов пикапа, припаркованного на обочине, закрепили желтой бечевкой из ящика с инструментами. Затем выехали на дорогу и неспешно покинули город, а потом и долину реки Саут-Платт и вернулись на холодные зимние высокие равнины.

Когда они добрались до дома, был уже вечер. Ранние сумерки конца декабря. Низкое темнеющее небо. Преодолевая последний небольшой подъем перед поворотом к дому, они увидели, что на гравийной дороге стоит скот. В свете фар глаза животных мерцали, как рубины – одна из старых коров и три двухлетние телки выбрались за забор, все стельные.

– Погоди, – произнес Рэймонд.

– Я их вижу, – ответил Гарольд.

Корова стояла боком посреди дороги, подняла голову и смотрела, как подъезжает пикап, затем развернулась и прыгнула в канаву, телки прыгнули за ней следом.

– Четыре насчитал?

Гарольд кивнул.

Они медленно проехали мимо, следя за животными, довезли девушку до дома и вошли с ней внутрь, надели рабочие ботинки, куртки и теплые шапки, затем вернулись на мороз, нашли коров и погнали по канаве вдоль дороги до самых ворот. Рэймонд выбрался из машины, открыл ворота, а Гарольд поехал вперед и направил скотину в сторону дома. Животные помчались вдоль забора в ярком свете передних фар, топча сорную траву в канаве, их животы раскачивались, зады дрожали, копыта выбрасывались в стороны в странной коровьей манере, снег летел из-под них комьями. Рэймонд стоял на дороге и ждал. Когда животные подошли к воротам, он закричал и захлопал руками, и они легко вбежали внутрь. Он забрался в машину, и вместе они погнали скотину дальше на пастбище, прочь от забора. Понаблюдали еще, чтобы понять, куда коровы пойдут. К этому времени уже совсем стемнело и еще больше похолодало. Они выехали с пастбища, а когда вошли в дом, во дворе зажегся фонарь – со столба рядом с гаражом полился фиолетовый свет.

Братья взошли на ступеньки крыльца, вытерли ноги. Но, как только вошли на кухню, замерли. Они обнаружили, что девушка обогрела комнату и зажгла в ней свет, а на плите уже был готов теплый ужин, и квадратный деревянный кухонный стол был накрыт на троих, со старым сервизом и старинным столовым серебром.

– Что ж, Боже правый, – проговорил Гарольд. – Ты только глянь.

– Да уж, – отозвался Рэймонд. – Вспоминаю, как это делала мама.

– Может, вы хотите присесть, – сказала девушка.

Она стояла у плиты с белым полотенцем вокруг раздавшейся талии. Лицо ее порозовело от готовки, черные глаза сияли.

– Все готово, – объявила она. – Может, мы поедим здесь сегодня? Если не возражаете. Так уютнее.

– Что ж, конечно, – согласился Гарольд. – Почему бы нет.

Братья вымылись, и все трое ели вместе на кухне, обсуждали поездку в Филлипс, продавщицу в магазине в коричневом платье и паренька-грузчика с тележкой, выражение его лица, а после ужина девушка читала вслух инструкцию, пока братья Макфероны собирали кроватку. Закончив, они поставили ее у теплой внутренней стены в спальне девушки, застелив матрас новой простыней, аккуратно сложив теплое одеяло. А потом братья вышли в гостиную и смотрели десятичасовые новости, пока девушка мыла посуду после ужина и убирала на кухне.

Позже, лежа в старой мягкой двуспальной постели, которая когда-то была брачным ложем четы Макферонов, девушка не спала: довольная и радостная, она разглядывала кроватку. Та сверкала на фоне старых, блеклых обоев в розовый цветочек. Блестел лак. Девушка воображала, как смотрит на маленькое личико, на лежащего в кроватке ребенка, представляла, что будет чувствовать тогда. В половине одиннадцатого она услышала, как братья поднимаются по лестнице в свои спальни, их шаги по сосновым полам.

На другой день она проспала в своей комнате до середины утра, как и в предыдущие шесть дней каникул, но теперь это ощущалось иначе. Теперь все было хорошо. Братья Макфероны решили, что у семнадцатилетних девушек так принято. Это уже было неважно. Они не знали, что с этим делать, даже если бы хотели что-то изменить, но теперь их это не волновало.

Два дня спустя наступил Новый год, а на следующий день в школе вновь начались занятия.

Он обнаружил, что повсюду были оборки. Ими были украшены оба окна в спальне, покрывало, подушки. Даже зеркало над комодом. Джуди, должно быть, они нравились, подумал он. Она была в ванной, готовилась, что-то вводила. Он курил и смотрел в потолок. Прямо над прикроватной лампой на розовой штукатурке виднелось пятно света.

Затем она вышла из ванной в легкой ночнушке, сквозь ткань которой он различал темные медальоны ее сосков, очертание маленьких грудей и темный треугольник волос внизу.

– Не нужно было этого делать, – сказал он. – У меня была операция.

– Откуда ты знаешь, что я делала?

– Я предположил.

– Не предполагай слишком многого, – сказала она.

И улыбнулась. Сверкнула белыми зубами.

Она легла к нему в постель. Давно с ним такого не было. С Эллой они не спали вместе вот уже почти год. Джуди рядом с ним была теплой.

– Где ты получил этот шрам? – спросила она.

– Который?

– Вот этот, на плече.

– Не знаю. Наверно, от проволочного забора. А у тебя нет шрамов?

– Внутри.

– Правда?

– Конечно.

– По тебе не заметно.

– Я и не хочу, чтобы было заметно. От этого мало пользы, согласен?

– По моему опыту, нет, – ответил он.

Она лежала на своей стороне кровати и смотрела на него.

– Почему ты сегодня пришел?

– Не знаю. Было одиноко, наверное. Ты сама сказала в «Спуске» в тот вечер.

– Всем нам одиноко, – откликнулась она.

Она приподнялась на локте, наклонилась и поцеловала его, и он откинул ее волосы от лица, а потом, не говоря ни слова больше, она уселась на него, и он почувствовал ее тепло на себе, провел руками по ее спине под ночнушкой, по талии и гладким бедрам.

– А что стало с Роджером? – спросил Гатри.

– Что? – рассмеялась она. – Ты спрашиваешь о нем сейчас?

– Я думал о нем, пока ты была в ванной.

– Он ушел. Так было лучше для всех.

– Расскажи о нем?

– В смысле? – спросила она.

– Ну, как вы познакомились? – спросил Гатри.

Она оттолкнулась, выпрямилась и взглянула на него.

– Хочешь поговорить об этом сейчас?

– Мне просто интересно.

– Ну. Я была в баре в Браше. Это было давно. В какой-то субботний вечер. Я тогда была моложе.

– Ты и сейчас молода. Ты сама так сказала недавно.

– Верно. Но тогда я была еще моложе. Я пришла в бар и встретила парня, который стал моим мужем. Он был мил и сладкоречив. Старина Роджер уболтал меня смотреть на мир его глазами.

– Правда?

– Но спустя какое-то время он перестал быть милым.

Внезапно она погрустнела, и он пожалел о своих расспросах. Он откинул с лица ее волосы. Она покачала головой и улыбнулась, наклонилась поцеловать его. Он обнял ее, она была очень теплой и гладкой на ощупь. В ванной она не только переоделась в ночнушку, но и подушилась. Она снова его поцеловала.

– Можно тебя кое о чем попросить? – спросил Гатри.

– О чем?

– Можешь снять ночнушку?

– Это другое дело. Я не возражаю.

Она снова выпрямилась и стянула через голову сорочку. Джуди очень хорошо выглядела при свете лампы.

– Так лучше?

– Да, – ответил Гатри. – Мне кажется, да.

Двумя часами ранее он проезжал мимо дома Мэгги Джонс, свет там не горел. Так что он покатался по Холту, остановился купить сигарет и упаковку пива, а после выехал за пределы города и спустя пять миль к югу от Холта на узком шоссе принял решение и развернулся, поехал назад и остановился возле дома Джуди, школьной секретарши. Открыв ему дверь и впустив его, она улыбнулась и сказала:

– Что ж, привет. Хочешь войти?

Теперь, когда он уходил, она спросила:

– Ты еще вернешься?

– Возможно.

– Ты ведь не обязан. Но я буду рада, если еще придешь.

– Спасибо, – сказал Гатри.

Остаток ночи и следующий день он думал, что все осталось между ними. Но другие жители Холта тоже все знали. Он не понял, как об этом узнала Мэгги Джонс, но она узнала. В школе в понедельник она вошла в его класс после последнего урока.

– Так теперь все будет? – спросила она.

– Что именно так будет? – уточнил Гатри, глядя ей в лицо.

– Не надо, будь ты неладен. Ты слишком стар, чтобы притворяться тупым.

Он взглянул на нее. Снял очки, вытер их, снова надел. Его черные волосы казались поредевшими при свете. Он спросил:

– Как ты узнала?

– По-твоему, это большой город? По-твоему, кто-то в Холте не знает твой пикап?

Гатри повернулся на стуле и выглянул в окно. Те же зимние деревья. Улица. Тротуар. Оглянулся на нее. Она стояла в дверях и смотрела на него.

– Нет, – ответил он, – так не будет.

– Так что это было прошлой ночью?

– Это, – ответил он, – был человек, который был свободен ночью и не знал, что с этим делать.

– Ты мог приехать ко мне. Я была бы рада тебя видеть.

– Я проезжал мимо. Свет не горел.

– И ты решил заглянуть к ней, так?

– Вроде того.

Она пристально изучала его.

– Так намечается что-то постоянное? – наконец спросила она.

– Не думаю. Нет, – ответил он. – Нет. Она тоже этого не хочет.

– Ладно, – сказала Мэгги. – Но я не буду бороться за тебя. Я не собираюсь состязаться. Я этого делать не буду. О, да будь ты проклят, сукин ты сын.

Она вышла из класса и пошла по коридору, и остаток дня и всю ночь Гатри чувствовал себя сбитым с толку, одеревеневшим в движениях и мыслях.

Днем в коридоре старшей школы к ней подошла Альберта, маленькая блондинка с курса истории, сжимая что-то в кулаке, и сказала:

– Он снаружи. Просил передать тебе это. Вот.

– Кто просил?

– Не знаю, как его зовут. Он остановил меня и попросил передать это, когда я тебя увижу. Вот, держи.

Она развернула записку. Сложенный обрывок дешевой желтой бумаги из блокнота, карандашом накарябано: «Вики. Выходи на парковку. Дуэйн». Она перевернула записку, но с другой стороны ничего не было. Она никогда раньше не видела его почерк, но поверила, что именно так он и выглядит: карандашные каракули, опрокинутые назад буквы. Она не приняла это за розыгрыш. Это от него, больше некому. Она даже не очень-то удивилась. Так он вернулся. Что это значило? Почти всю осень она желала этого. Теперь, в конце зимы, это случилось, когда она уже не верила и не ждала его. Девушка взглянула на Альберту. Ее глаза были широко и восхищенно распахнуты, будто она смотрела какую-то дневную мыльную оперу, в которой назревал новый шокирующий поворот, и Альберта лишь ждала подсказки, как на него реагировать.

Привычным движением она потянулась мимо Альберты, открыла металлическую дверцу своего шкафчика, вынула зимнее пальто. Надела его, достала красную лакированную сумочку.

– Вики, что ты собираешься делать? – спросила Альберта. – Будь осторожна. Это ведь он?

– Да, – ответила она. – Это он.

Оставив Альберту, она двинулась по коридору, вышла из здания на морозный воздух и неспешно, неторопливо, в каком-то онемении, трансе приблизилась к заледенелой парковке за школой. Когда она повернула за угол здания, то увидела его черный «плимут» на краю мощеной площадки. Двигатель работал, слышалось знакомое глухое бормотание глушителя – звук, который перенес ее в лето. Он сидел, развалившись на переднем сиденье, и курил. Она видела, как дым тонкой струйкой вытекает из приоткрытого окна. Подошла к нему. Он смотрел, как она приближается, потом выпрямился.

– Ты не выглядишь беременной, – сказал он. – Я думал, ты будешь больше.

Она ничего ему пока не ответила.

– Лицо округлилось, – заметил он.

Он изучал ее, пристально разглядывал в привычной, несколько критичной манере, как смотрел на все. В нем были спокойствие и отстраненность, какая-то недоступность. Она вспомнила это теперь.

– Но тебе идет, – признал он. – Повернись боком.

– Нет.

– Повернись боком. Дай взглянуть, видно ли так.

– Нет, – повторила она. – Чего тебе надо? Что ты тут делаешь?

– Я еще не решил, – ответил он. – Я вернулся посмотреть, как ты. Слышал, ты беременна и живешь в деревне с двумя стариками.

– Кто тебе это сказал? Разве ты не был в Денвере все это время?

– Конечно, был. Но ведь я знаю местных, – сказал он удивленно.

– Ну и что с того? – спросила она.

– Теперь ты злишься. Это я вижу, – проговорил он.

– Может, у меня есть на то причина.

– Может, и есть, – признал он.

Похоже, он раздумывал. Потянулся вперед, затушил сигарету в пепельнице. Его движения были неспешными, спокойными. Он снова посмотрел на нее.

– Не будь такой, – сказал он. – Я вернулся, чтобы встретиться с тобой, вот я о чем. Проверить, не захочешь ли ты поехать в Денвер.

– С тобой?

– Почему нет?

– Что мне делать в Денвере?

– А что другие делают в Денвере? – спросил он. – Жить со мной в моей квартире. Мы могли бы жить вместе. Могли бы начать с того, на чем закончили. Ты ведь моего ребенка носишь?

– Да. У меня будет ребенок.

– И отец ведь я?

– Больше некому.

– Вот поэтому, – сказал он. – Об этом я и говорю.

Она взглянула на него, сидящего на переднем сиденье. Двигатель все еще работал. Ей было холодно стоять на парковке. Шесть месяцев прошло с тех пор, как он уехал, и с ней случилось многое, но что изменилось для него? Он казался совсем другим. Он был худым, темноволосым, кучерявым, и она все еще находила его очень красивым. Но она не хотела больше испытывать к нему какие-то чувства. Она думала, что преодолела их. Она считала, что смогла. Он уехал, ничего ей не сообщив, когда она уже была беременна, и после мать не пустила ее домой, и с миссис Джонс она не смогла жить из-за ее старенького отца, так что она уехала в деревню к братьям Макферонам, и, как ни странно, теперь все было нормально, в последнее время даже лучше, чем нормально. И вдруг он снова объявился. Она не знала, что ей думать.

– Почему бы тебе не сесть внутрь? – предложил он. – Хоть это ты можешь сделать? Ты в ледышку превратишься, если продолжишь тут стоять. Я вернулся не для того, чтобы тебя заморозить, Вики.

Она отвернулась от него. Солнце светило ярко. Но не грело. Это был ясный, холодный зимний день, все словно замерло, никого даже не было на улице, другие старшеклассники сидели на уроках. Она оглянулась на их машины на парковке. На стеклах некоторых образовался иней. Автомобили стояли здесь с восьми утра. Они казались холодными и заброшенными.

– Ты даже не поговоришь со мной? – спросил он.

Она взглянула на него.

– Мне даже выходить не стоило, – ответила она.

– Нет, стоило. Я вернулся за тобой. Я должен был позвонить тебе в эти месяцы, знаю. Прости меня за это. Я признаю, что был неправ. Ну же. Ты замерзаешь.

Она продолжала смотреть на него. Думать не получалось. Он ждал. По площадке прошел порыв ветра, подул ей в лицо. Она посмотрела на островки снега на футбольном поле, на пустые, возвышавшиеся по обе стороны трибуны. Снова взглянула на него. Он все наблюдал за ней. Затем, не понимая, что делает, она обошла машину, забралась на сиденье с другой стороны и закрыла дверь. Внутри было тепло. Они сидели лицом друг к другу. Он еще не пытался прикоснуться к ней. На это ему ума хватало. Но вскоре он повернулся вперед и включил передачу.

– Я скучал по тебе, – сказал он.

Он произнес это, глядя вперед за рулем своего черного «плимута».

– Я тебе не верю, – ответила она. – Почему бы тебе не рассказать мне правду?

– Это и есть правда, – сказал он.

Они выехали из Холта на запад по шоссе 34, мимо скользил зимний пейзаж. Спустя полтора часа, миновав Норку, они увидели горы, призрачную голубую ломаную линию на горизонте за сотни миль от них. Они мало говорили. Он курил, играло радио Денвера, а она смотрела в боковое окно на жухлые пастбища и кукурузную стерню, на мохнатый скот и телефонные столбы, как кресты, растянувшиеся через равные интервалы вдоль железнодорожных путей, возвышавшиеся над сухими сорняками в канавах. Затем они прибыли в Браш, свернули на федеральное шоссе и продолжили путь на запад, ускоряясь на хорошей трассе, миновали Форт-Морган, где в ледяном воздухе пар от станции очистки сточных вод заполонил шоссе, и тут она решила сказать, о чем думала последние пять минут.

– Я хотела бы, чтобы ты не курил в машине.

Он повернулся к ней.

– Раньше тебе было все равно, – ответил он.

– Раньше я не была беременна.

– Факт.

Он опустил окно и выбросил горящую сигарету в поток воздуха, снова закрыл окно.

– Теперь как? – спросил он.

– Лучше.

– Чего ты так далеко сидишь? – спросил он. – Я ведь раньше не кусался.

– Может, ты изменился.

– Почему бы тебе не подсесть поближе, узнаешь, – улыбнулся он, показав зубы.

Она придвинулась к нему на сиденье, и он обнял ее за плечи, поцеловал в щеку, и она положила свою ладонь на его бедро, и они ехали, как ездили летом, когда катались по окрестностям к северу от Холта, прежде чем остановиться вечером у заброшенной фермы под зелеными деревьями, и так они и въехали в сумерках в Денвер, оказавшись в городской пробке.

После этого она не знала, куда себя деть. Она приняла неожиданное решение. Ей было семнадцать, она была беременна и совсем одна большую часть дня в денверской квартире, пока Дуэйн, тот мальчик, которого она встретила летом и которого не вполне знала, работал на заводе Гейтса[16]. В его квартире было две комнаты и ванная, и девушка полностью подмела и вымыла ее в первое же утро. Она перебрала шкафы на кухне во второе утро, постирала единственный набор постельного белья, его грязные джинсы и рабочие рубашки, все это она сделала в первые три утра, и единственным человеком, которого она пока встретила, была женщина в прачечной в подвале; та долго молча ее изучала, только курила, так что девушка решила, что она немая, а может, злится на нее за что-то. В первые несколько дней в Денвере она делала, что могла: стирала одежду, убирала квартиру, готовила ужин по вечерам; и в первую субботу днем, когда он пришел с работы, она вышла с ним в торговый центр, и он купил ей несколько вещей: пару рубашек и брюки, чтобы восполнить то, что она оставила в Холте. Но этого ей было мало, и она почувствовала себя еще более одинокой.

В первую ночь, приехав, они выбрались из машины на парковке, где стояли ряды темных машин, и он повел девушку вверх по лестнице и по кафельному коридору к двери, отпер ее.

– Ты дома, – объявил он. – Вот и все.

В квартире было две комнаты. Она огляделась. Вскоре он повел ее в спальню, а они никогда прежде не спали вместе, не в настоящей постели, и он раздел ее и взглянул на ее живот, круглый и гладкий, и заметил голубые вены на ее груди, грудь была набухшая и твердая, а соски больше и темнее. Он провел рукой по тугому мячику ее живота.

– Он уже шевелится? – спросил он.

– Шевелится уже два месяца.

Он подержал руку на животе в ожидании, будто ребенок должен был толкнуться прямо сейчас, специально для него, затем наклонился и поцеловал ее в пупок. Выпрямился, снял свою одежду и залез к ней в постель, поцеловал ее и растянулся рядом, разглядывая.

– Ты меня еще любишь?

– Возможно, – ответила она.

– Возможно. Что это значит?

– Это значит, что все это было давно. Ты меня бросил.

– Но я скучал по тебе. Я тебе уже говорил.

Он начал целовать ее лицо, гладить ее.

– Я не уверена, что стоит это делать, – сказала она.

– Почему нет?

– Потому что. Ребенок.

– Ну, люди все еще занимаются этим, когда в женщине ребенок, – возразил он.

– Но ты должен быть осторожен.

– Я всегда осторожен.

– Нет, не осторожен. Не всегда.

– Когда это я не был?

– Я же беременна, так ведь?

Он заглянул ей в лицо:

– Это вышло нечаянно. Я не хотел.

– Но это случилось.

– Ты тоже могла что-то сделать, знаешь ли, – сказал он. – Это не только от меня зависело.

– Я знаю. Я много об этом думала.

Он взглянул ей в лицо, в ее темные глаза:

– Ты какая-то другая теперь. Ты изменилась.

– Я беременна, – ответила она. – Я действительно изменилась.

– Тут что-то большее, – продолжил он. – Но ты ведь не сожалеешь?

– О ребенке?

– Да.

– Нет, – ответила она. – Я не сожалею о ребенке.

– Так ты позволишь мне тебя целовать?

Она ничего не ответила, но и не отказалась. И он начал целовать и ласкать ее снова и потом лег на нее, держась повыше, а потом вошел и начал медленно двигаться, и, по правде, это было хорошо. Но она все равно беспокоилась.

Позже они тихо лежали в постели. Комната была небольшой. Он прилепил пару постеров на стены в качестве украшения. Было еще окно с опущенными жалюзи, за ним шумел ночной Денвер.

Потом они встали с постели, он заказал по телефону пиццу, и мальчик-курьер принес ее, он заплатил мальчику и пошутил, и тот рассмеялся, а когда курьер ушел, они вместе съели пиццу в гостиной, смотрели до полуночи то, что шло по телевизору. Наутро он встал рано и ушел на работу. И едва он покинул квартиру, ей стало одиноко, и она не знала, куда себя деть.

Спустя три часа после заката они припарковали пикап перед домом Мэгги Джонс, вышли на мороз, поднялись на крыльцо. Когда Мэгги открыла дверь, она все еще была одета по-школьному: в длинной юбке и свитере, но уже сняла туфли и стояла в чулках.

– В чем дело? – спросила она. – Зайдете?

Они зашли не дальше коридора. И тут же начали говорить, почти одновременно.

– Она не вернулась сегодня домой, – сетовал Гарольд. – Мы все улицы объездили, искали ее.

– Мы даже не знаем, где искать, – жаловался Рэймонд.

– Мы катались по улицам больше трех часов, искали везде, где только могли придумать.

– Вы ведь про Викторию, разумеется, – уточнила Мэгги.

– У нее нет никаких друзей, с которыми мы могли бы поговорить, – продолжал Рэймонд. – По крайней мере, мы никого не знаем.

– Она не приехала домой на автобусе после школы сегодня вечером?

– Нет.

– Она так раньше не делала?

– Нет. Это в первый раз.

– Должно быть, с ней что-то случилось, – сказал Гарольд. – Наверно, ее кто-то увез или вроде того.

– Соображай, что говоришь, – возразил Рэймонд. – Мы этого не знаем. Я не готов пока думать об этом.

– Да, – согласилась Мэгги, – верно. Давайте я для начала позвоню. Не хотите войти и присесть?

Они вошли в гостиную, словно в зал суда или церковь, осторожно огляделись и наконец выбрали сесть на диван. Мэгги прошла на кухню к телефону. Они слышали, как она разговаривает. Сидели, держа шляпы между коленями, ждали, пока она не вернулась в комнату.

– Я позвонила двум-трем девочкам в ее классе, – сообщила она, – и наконец дозвонилась Альберте Уиллис. Та сказала, что отдала Виктории записку от мальчика, который ждал ее в машине на парковке. Я спросила, знает ли она, что было в записке. Она ответила, что записка была личная, не для нее. «Но ты ее читала?» – спросила я ее. «Да. Но только один раз», – ответила она. «Расскажи мне, пожалуйста. Что в ней было?» – «Миссис Джонс, там ничего не было. Просто „Выходи ко мне на парковку“ и подпись: „Дуэйн“». – «Ты его знаешь?» – спросила я. «Нет. Но он из Норки. Только он там больше не живет. Никто не знает, где он живет». – «И Виктория вышла к нему на парковку, как и говорилось в записке?» – «Да, она вышла к нему. Я пыталась ее отговорить. Я ее предупреждала». – «Ты видела ее после этого?» – «Нет. Больше после этого я ее не видела».

– Итак, – сказала Мэгги Макферонам. – Думаю, она уехала с ним. С этим мальчиком.

Старики-братья долгое время смотрели на нее молча, разглядывали ее, с лицами печальными и усталыми.

– Ты его совсем не знаешь? – спросил наконец Гарольд.

– Совсем, – ответила она. – Вряд ли я вообще видела этого мальчика. Дети его немного знают. Он приезжал на танцы в прошлом году, особенно в последнее лето. Там Виктория с ним и познакомилась. Она немного рассказывала мне об этом. Но она не называла мне его имя. Я только сегодня узнала, как его зовут.

– А девушка, с которой ты говорила по телефону, больше ничего не знает?

– Ничего.

Они снова смотрели на нее долго, выжидающе.

– Так она не в беде, – заключил Гарольд. – Не потерялась.

– Нет, я так не думаю.

– Она не потерялась, – возразил Рэймонд. – Это все, что мы знаем. Мы не знаем насчет беды.

– О, мне хотелось бы думать, что с ней все нормально, – откликнулась Мэгги. – Давайте думать так.

– Но почему она уехала? – спросил Рэймонд. – Можешь мне сказать? Думаешь, это из-за нас?

– Ну конечно нет, – ответила Мэгги.

– Не думаешь?

– Нет, – сказала она. – Ни на минуту такое не приходило в голову.

Гарольд медленно оглядел комнату.

– Не думаю, что мы чем-то ее обидели, – проговорил он. – Даже в голову ничего такого не приходит.

Он взглянул на Мэгги:

– Я пытался вспомнить, – добавил он.

– Ну конечно нет, – повторила она. – Уверена, что не обидели.

Гарольд кивнул. Он снова огляделся и встал.

– Видимо, нам стоит вернуться домой, – сказал он. – Что тут еще сделаешь!

Он надел старую рабочую шляпу.

Рэймонд все еще сидел на диване.

– Думаешь, это тот самый? – спросил он. – Тот, что сделал ей ребенка?

– Да, – ответила Мэгги. – Должно быть, он.

Рэймонд какое-то время разглядывал ее. А затем произнес:

– О. – Помолчал. – Что ж. Я старею. Медленно соображаю.

Он не мог придумать, что еще следует сказать. Встал рядом с братом. Посмотрел мимо Мэгги, в пространство комнаты.

– Полагаю, мы можем идти, – проговорил он. – Благодарим за помощь, Мэгги Джонс.

Они вышли из ее дома на холод и уехали. У себя они надели холщовые комбинезоны, взяли фонарь и направились в темноте к телятнику, где держали телку, которая, как они заметили, стала беспокойной. Одна из двухлеток. Еще они заметили, что у нее тугое вымя. Так что вчера они перевели ее в сарай рядом с рабочими загонами.

И вот, войдя в телятник и держа фонарь высоко под крышей, они обнаружили, что ей нехорошо. Она повернула к ним морду, лежа на соломе и стылой земле, приподнялась, задрав хвост, широко раскрыв глаза, глядя на них нервно. Сделала пару быстрых, шатких шажков. Тут они увидели, что она вытолкнула наружу матку с теленком и та висит между задних ног высоко под хвостом, а из нее торчит розовое копытце. Телка, превозмогая боль, отступила, сгорбившись, пятясь к задней стене, и копытце ее еще не рожденного теленка виднелось сзади, будто завернутое в грязную мешковину.

Они завязали на шее телки веревку, быстро сделали недоуздок и крепко привязали к стене сарая. Затем Гарольд снял перчатки и принялся заталкивать копытце назад, внутрь, – спустя долгое время у него получилось; потом он засунул руку внутрь, ощупал и попытался развернуть голову теленка между передними ногами, где она и должна находиться, но с головой было что-то не так, и у Гарольда не получалось. Молодая телка к этому времени выдохлась. Она опустила голову, сгорбилась. Стояла и стонала. Ничего не оставалось, кроме как использовать цепь. Они накинули петли на ноги нерожденного теленка выше скакательных суставов, приладили U-образную деталь к крестцу телки и принялись вытаскивать малыша. Вытягивать его из нее. Телка дергала веревку, которая была накинута на ее шею и морду, стонала, дышала тяжело, один раз задрала голову и взвыла, ее глаза закатились в ужасе, так, что видны были только белки. Затем появилась голова теленка и передние ноги, и внезапно весь теленок тяжело выпал, скользкий и влажный, и братья подхватили его, вытерли начисто ему нос, проверили его рот, трахею. Положили теленка на солому. В следующий час, пока телка стояла, пыхтя и постанывая, они чистили выпавшую матку и вправляли ее обратно, а потом зашили ее толстой нитью. После вкололи телке пенициллин, поставили теленка на ноги и подтолкнули к вымени. Телка понюхала теленка, немного пришла в себя и принялась его вылизывать. Теленок уткнулся в нее и начал сосать.

К тому времени было уже за полночь. Снаружи было морозно, мрачно и абсолютно тихо. Звезды на безоблачном небе блестели холодно, словно ледышки.

Братья вернулись в дом; не снимая комбинезоны, сели, усталые и окровавленные, за деревянный стол на кухне.

– Думаешь, с ней все будет хорошо? – спросил Рэймонд.

– Она молодая. Сильная и здоровая. Но кто знает, что может случиться. Нельзя загадывать.

– Нет. Загадывать нельзя. Мы не знаем, как она. Мы даже не знаем, куда он ее забрал.

– Он мог привезти ее в Пуэбло или в Уолсенберг[17]. Или еще куда-то, помимо Денвера. Наверняка не скажешь.

– Я буду надеяться, что с ней все хорошо, – сказал Рэймонд.

– Я тоже надеюсь, – откликнулся Гарольд.

Они поднялись наверх. Легли в темноте, но все не могли уснуть и так и лежали в своих комнатах через коридор друг от друга, думая о ней, чувствуя, как теперь изменился дом, как внезапно в нем стало пусто и одиноко.

Ллойд Краудер позвонил ему ранним вечером.

– Тебе лучше приехать. Похоже, они пытаются тебя обойти. Привези журнал и задания, которые у тебя есть.

– Кто пытается? – спросил Гатри.

– Бекманы.

Он вышел из дома, сел в пикап, проехал через город к управлению школьного округа рядом со старшей школой и в зале сразу увидел их. Они сидели на стульях в третьем ряду, ближе к дальнему краю. Бекман, его жена и мальчик. Они повернулись и посмотрели на него, когда он входил. Он занял место сзади. Члены школьного совета сидели за столом в передней части зала, возле каждого стояла табличка с именем. За их спинами висели портреты выдающихся старшеклассников прошлых лет. Они уже разобрались с предыдущим заседанием, утверждением правил и разных способов взаимодействия, и теперь заканчивали обсуждение бюджета. Глава совета объявлял каждый пункт. Они голосовали, когда это требовалось, и все шло гладко, ровно и сухо, поскольку они готовились к этому раньше на закрытом заседании. Затем председатель совета предложил перейти к вопросам от присутствующих.

Встала худощавая женщина и начала жаловаться на школьные автобусы.

– У меня просьба, – сказала она. – Мои дети привыкли выходить из дома в семь и возвращаться в четыре, но теперь приходится выходить в шесть тридцать и возвращаться в четыре сорок пять. Водителю автобуса надоело следить за порядком, она ездит медленно, вот в чем дело. Что происходит: дети ругаются, вскакивают с мест. От них слышишь только мат. Если убрать из их речи мат, им не о чем будет говорить.

Председатель сказал:

– Безопасность – это важно. Ведь так? Нам стоит об этом заботиться.

– Я же говорю вам, – продолжала женщина, – один раз даже пришлось остановить автобус. Водителю пришлось остановиться, она вышла в салон и сказала той девочке: «Ты все утро орешь дурниной, ну-ка, давай, поори еще». И девочка поорала. Можете себе представить? Моей дочери не понравилось, когда та орала дурниной. Не думаю, что она должна мириться с этим.

– Ездить в автобусе – привилегия, – заметил председатель, – пока не нарушаются правила. Ведь так?

Он оглянулся на инспектора школьного округа.

– Да, – отозвался инспектор. – За три нарушения их лишают этого права.

– Тогда пусть уже кто-нибудь научится считать до трех, – заявила женщина.

– Да, мэм, – сказал председатель. – Вам нужно подойти и обсудить это с директором. Вашу жалобу.

– Я уже обсуждала.

– Правда? – откликнулся он. – Может, стоит поговорить с ним еще раз. Я ценю, что вы пришли сюда сегодня.

Он оглядел зал.

– Еще что-то? – спросил он.

Миссис Бекман поднялась и сказала:

– Да, есть кой-чё еще. И я вижу, кто-то вызвал его сегодня. – Она оглянулась на Гатри. – Мне плевать, здесь он или нет, я скажу. Он ненавидит моего сына. Он срезал его в прошлом семестре. По истории Америки. Вы же понимаете, это никуда не годится.

– Мэм, о чем вы говорите? – уточнил председатель. – В чем дело?

– Я же говорю. Сначала он дерется с ним в коридоре из-за той шлюшки. Потом лишает его баскетбольного турнира – это может стоить ему стипендии в колледже Филлипса – и теперь ставит ему «незачет» за весь семестр, вот я о чем. Я хочу узнать, чё вы собираетесь делать по этому поводу.

Председатель совета оглянулся на инспектора школьного округа. Инспектор посмотрел на Ллойда Краудера, который сидел сбоку за другим столом. Председатель теперь тоже развернулся к директору.

– Можете рассказать нам об этом, Ллойд?

– Не нужно, – встряла миссис Бекман. – Я только что рассказала.

– Да, мэм, – отозвался председатель. – Но мы хотели бы выслушать и директора.

Краудер встал и объяснил в некоторых подробностях, что сделала каждая сторона спора, и отметил, что мальчика на пять дней отстранили от занятий.

– Мистер Гатри здесь? – спросил председатель.

– Вон он там сзади сидит, – ткнула в него миссис Бекман.

– Теперь вижу, – сказал председатель. – Мистер Гатри, ничего не хотите добавить?

– Вы уже слышали, – отозвался Гатри. – Рассел не выполнял задания. Я несколько раз его предупреждал, что ему нужно напрячься или он не пройдет курс. Он этого не сделал, и я поставил ему низкий балл.

– Вы его слышите?! – возмутилась миссис Бекман. – Это все та же чушь, которую он всем втирает. Вы чё, позволите ему вешать вам лапшу на уши?

– У меня с собой журнал оценок, если вам требуется взглянуть, – сказал Гатри. – Но я предпочел бы не показывать его на публике. Я даже не уверен, что это законно.

– Пусть покажет! – вскричала миссис Бекман. – Надеюсь, он это сделает. Тогда все увидят, чё он творит с Расселом. Он все это выдумывает.

Председатель посмотрел на нее.

– Так, мэм, – проговорил он. – Я вам кое-что объясню. Мы не любим вмешиваться в работу учителя в классе.

– Ну, вам лучше вмешаться. Этот Гатри – врун и сукин сын.

– Мэм, нельзя здесь так разговаривать. Лучше пообщайтесь с инспектором школьного округа, если у вас есть жалоба, и мы обсудим это на закрытом заседании. Мы не можем решать это публично.

– Теперь ясно, – сказала она. – Вы такие же, как и все. Мы голосовали за вас, а вы вот какими оказались!

– Мэм, это мое последнее слово. На данный момент.

– Так он может выпуститься?

– Без курса по истории Америки – нет. Не думаю.

– Он может хотя бы выйти на сцену и забрать пустой аттестат?

– Возможно. Но, полагаю, ему придется ходить летом на занятия по незачтенному предмету. А пока ему лучше поработать с кем-то по истории Америки индивидуально. Я прав, инспектор?

– Да. Это можно устроить.

– Верно, – сказал председатель. – Это можно устроить.

Он оглянулся на них.

– Мистер Бекман, вы ничего не сказали. У вас есть что добавить?

– Вы чертовски правы, есть, – объявил Бекман.

Он встал.

– Мы этого так не оставим. Я вам сразу говорю. Можете быть уверены. Я пойду в суд, если потребуется. Думаете, не пойду?

В Денвере она вскоре нашла работу. Не ахти какую, не на полный рабочий день, в магазинчике на заправке на проспекте Уодсворта в миле от их квартиры – заменяла других по ночам, когда ее вызывали. Она пришла на собеседование, и плюгавый мужичонка в белой рубашке, управляющий, провел ее по магазину и спросил: «Куда вы поставите венские сосиски и сардины?», и она ответила: «На полку с консервами», но он возразил: «Нет, рядом с крекерами. Нужно, чтобы их покупали одновременно. Вот чем мы тут занимаемся».

Его интересовало, когда ей рожать, и она ему солгала. Сказала, что ребенок родится позже, что ожидает его в конце мая.

– Вас все еще часто тошнит?

– Нет, – ответила она. – Только поначалу было.

– Это лишь частичная занятость. По необходимости. Будете выходить, только когда понадобитесь. Когда продавец позвонит и скажет, что заболел. Ясно? Все еще хотите?

– Да.

– Ладно. Будем обучать вас, начиная с завтрашнего дня.

Она три дня училась у продавщицы, работавшей во вторую смену, потом одну ночь с продавщицей в ночную смену, а после ждала первого вызова полторы недели. Ее позвали во время ужина в понедельник, Дуэйн был уставшим и не захотел подвозить ее на работу. Она ответила, что пройдется. Встала из-за стола, чтобы уйти, и ему стало стыдно, так что он все же ее подвез, и всю дорогу оба молчали. Она проработала ночь без происшествий, а утром, сменившись, поехала домой на автобусе, поскольку у Дуэйна к тому времени уже началась смена на заводе Гейтса. В квартире на столе она обнаружила записку от него: «Увидимся вечером, я больше не злюсь, а ты?», – написанную, как и месяц назад, карандашом на обрывке бумаги корявым детским почерком.

Две недели спустя, когда ее вызвали в третий раз, она стояла за прилавком, и в полвторого ночи в пустой магазин вошел мужчина. Он слонялся вдоль полок, брал что-то, клал назад. Худой, с морщинистым лицом и прямыми каштановыми волосами. Затем он подошел к прилавку с пустыми руками и сказал:

– Ты ведь знаешь Дорис?

– Кого?

– Дорис. Она тут работает.

– Я с ней знакома, да.

– Что ты про нее думаешь?

– Она милая.

– Она стерва. Она меня выгнала и натравила на меня копов.

– О, – вырвалось у девушки.

Она наблюдала за ним, чтобы понять, что он собирается делать.

– Что, по-твоему, у меня в машине? – спросил он. – Ну же, подумай.

– Не знаю.

– У меня там пушка, – заявил он, глядя ей прямо в глаза. – Заряженная на три патрона. Потому что нас трое. Она, я и ее чертов пес. С удовольствием убил бы этого ублюдка. Не выношу этого гада. Думаешь, я рехнулся?

– Я вас не знаю.

– Я чокнутый. Этот чертов пес. Но тебя я не трону. Когда ты заканчиваешь?

– Пока не знаю.

– Конечно знаешь.

– Нет. Может, позже. Мне не всегда говорят.

– Вот. Я куплю жвачку. Все равно у меня ее чертов пес. Я держу его в машине при себе. Может, она меня и выгнала, но у меня ее пес. Могу начать с него, если она так хочет. Ладно, не перерабатывай тут, – закончил он.

Взял упаковку жвачки и вышел.

Девушка смотрела, как он садится в машину и уезжает, записала его номер, а потом сообщила все управляющему и в следующие дни следила за новостями в газетах на случай, если появится упоминание об этом человеке, но ничего не было. Дорис, когда девушка рассказала ей про него, ответила, что он довольно безобиден. Она не знала, о каком псе идет речь, на данный момент у нее не было питомца. Был когда-то, лет пять назад.

В Денвере Дуэйн брал ее на вечеринки. Как-то в пятницу вечером они отправились к паре его знакомых с работы, Карлу и Рэнди. Рэнди была крупной высокой девушкой в узких джинсах и коротком топе без бретелей, с худыми ногами и подправленной пластикой грудью. А Карл был болтлив. Когда они заявились, он уже вовсю разошелся. В квартире было людно. Все пили и курили, а на журнальном столике стояла корзинка с косяками для всех желающих. Стены комнаты были обклеены фольгой, еще мерцали рождественские гирлянды, в целом было душно, а музыка играла так громко, что девушка чувствовала, как она отдается в животе. Гости танцевали и смеялись. Одна девушка танцевала на диване, мотая туда-сюда волосами. Парень танцевал между двух девушек, монотонно стукаясь с ними бедрами. Рэнди принесла ей бокал из соседней комнаты и стояла, опершись о стену, наблюдая за всем этим, а Дуэйн ушел с Карлом на кухню. Рэнди взглянула на нее, раскинула руки, как бы говоря: «Все это твое», – и исчезла. Девушка стояла у стенки и смотрела.

Позже она пошла на кухню в поисках Дуэйна. Он сидел за столом, играл в юкер[18] и пил с остальными, а она стояла позади него, и разок он положил руку ей на живот и спросил: «Как там мой парнишка?» – похлопал ее и отпил из бокала. Она немного понаблюдала за игрой, а потом ушла искать туалет. Дверь была закрыта, девушка постучала, и кто-то быстро приоткрыл ее на щелочку, так что она мельком увидела, что двое парней сидят на краю ванны в ожидании своей очереди, пока какая-то девица трахается с третьим на унитазе. Она была голой ниже пояса, раскинула длинные белые ноги – возможно, это была Рэнди, но Виктория не могла разглядеть, потому что дверь так же резко захлопнулась, а парень, который ее открыл, бросил только: «Не сюда. Наверх».

Когда Дуэйн отвез девушку домой, было уже четыре утра.

К тому времени ее убедили выпить четыре или пять коктейлей из водки с содовой, а также затягиваться травкой всякий раз, когда ей передавали косяк. Ей было настолько бесприютно и одиноко, что стало безразлично и хотелось быть как все, и в итоге она отключилась под музыку и растворилась в толпе, танцевала и танцевала, обнимая свой живот, поддерживая ребенка, кружась по комнате. Когда она проснулась утром, ее тут же стошнило, как в первые месяцы, только уже по иной причине. На бедре она на ощупь обнаружила кровоподтек, но не могла вспомнить, как он там появился. Она повернулась в постели. Дуэйн все еще спал рядом. Она долго лежала, расстроенная, ее продолжало мутить. Она смотрела на солнечный луч, пробивавшийся между штор. Даже не знала, какая за окном погода. Солнце светит, но что еще? Она провалилась в горестное недоверчивое оцепенение. Даже думать не хотела о прошлой ночи, как та могла сказаться на ребенке. Девушка помнила только начало. Как она танцевала, но было ведь и другое. Она не хотела об этом думать. Но больше всего ее пугало именно то, что она не могла вспомнить.

В конце зимы наступил вечер, когда Рэймонд Макферон отправился в город на встречу совета управляющих фермерским кооперативным элеватором округа Холт. Рэймонд был одним из семерых фермеров и скотоводов, избранных в совет. Когда собрание закончилось, он отправился с другими участниками выпить в «Легион», сел с ними за столик, и тут один из тех, кто сидел напротив, не фермер, а горожанин, которого Рэймонд знал только по имени, сказал:

– Жаль, что у вас не вышло с той девушкой.

– Мне тоже, – ответил Рэймонд.

– Но вы ведь наверняка все же ей попользовались.

– О чем ты?

– Вы ведь спали с ней по очереди. Так все было? Скажи уж нам теперь правду. Было приятно? – мужик оскалился.

У него были мелкие, ровные, но редкие зубы.

Рэймонд посмотрел на него молча. Затем перегнулся через стол, взял его за грудки одной рукой и произнес:

– Еще раз скажешь что-то в этом духе про Викторию Рубидо, и я проломлю тебе гребаную башку.

– Какого черта?! – воскликнул тот. Попытался вырваться. – Отпусти!

– Ты слышал, что я сказал, – пригрозил Рэймонд.

– Отпусти. Я не имел в виду дурного.

– Нет. Имел.

– Я лишь повторяю за остальными.

– Я не говорю с остальными.

– Пусти! Да что, черт возьми, с тобой такое?

– Ты меня услышал. Не смей даже думать про нее такое.

Затем Рэймонд разжал кулак и отпустил его. Мужик встал.

– Вот ты тупой сукин сын, – сказал он. – Я ведь шутил.

– Хоть что-то понял, – отозвался Рэймонд.

Мужик посмотрел на него, отошел и встал у бара, заговорил с барменом и другим посетителем. Они видели, что произошло. Он беседовал с ними, потирая запястье, оглядываясь на Рэймонда.

Рэймонд между тем допил пиво, встал, вышел на улицу к пикапу и поехал домой безлунной ночью на излете зимы. Вернувшись, заглянул в комнату девушки, включил верхний свет и стоял так, глядя на старую двуспальную кровать, устланную лоскутным одеялом, на новую детскую кроватку у стены с новым, туго натянутым постельным бельем, со сложенным одеялком – все готово для девушки и ее малыша, как и прежде, когда она ушла утром и не вернулась. Он стоял и рассматривал комнату. Думал, вспоминал, размышлял о том о сем. Наконец он выключил свет и пошел наверх, но задержался в коридоре. Встал у открытой двери в спальню брата.

– Не спишь? – спросил он.

– Уже нет, – ответил Гарольд. – Я слышал, как ты поднимался по лестнице. Наверно, ты взбудоражен чем-то, так топотал.

В комнате было темно, туда проникал только свет из коридора. В бледном квадрате окна на дальней стене виднелся двор, сарай и загоны. Гарольд приподнялся в постели.

– В чем дело? Что-то пошло не так на собрании совета? Цены на кукурузу рухнули?

– Нет.

– Что тогда?

– Я зашел выпить после собрания. В «Легион» с несколькими участниками.

– Да? Это еще не преступление. И что там?

– Знаешь, что болтают? – спросил Рэймонд.

– Кто?

– Люди в городе. Болтают насчет Виктории. О тебе и обо мне с ней. Говорят всякое про нас троих.

– Так вот в чем дело? – спросил Гарольд. – А что ты ожидал? Два старика принимают девушку в сельский дом, и никого, кто мог бы их видеть. Девушка молода и красива, пусть и беременна, а два старика – все же мужчины, хоть стары и сухи, как засохший лошадиный навоз. Это ожидаемо. Люди будут болтать.

– Может, и будут, – ответил Рэймонд.

Взглянул на брата в темной комнате, на квадрат окна за его спиной.

– Только мне это не по душе, – продолжил он. – Им лучше держать языки за зубами на ее счет. Мне это совсем не нравится.

– Ты ничегошеньки не можешь тут сделать.

– Может, и нет, – согласился Рэймонд.

Он повернулся, чтобы уйти в свою комнату, но снова оглянулся.

– Может, когда-нибудь я тоже это пойму, – сказал он. – Но это не значит, что мне это понравится. Не значит, что я настолько изменюсь, что мне это будет нравиться.

Рано утром они почти одновременно проснулись в одной постели, и подтек на потолке был уже отчетливо различим над северным окном комнаты. Айк встал и начал одеваться. Затем встал Бобби и тоже оделся, пока брат стоял под протекшей крышей, смотрел в окно на колодец, конюшню, изгородь и ветряной насос. За изгородью Элко вел себя странно.

– Ты только глянь на этого чокнутого стервеца, – проговорил Айк.

– На кого?

– На Элко.

Бобби посмотрел на него.

Когда он оделся, они спустились на кухню, где Гатри пил за столом черный кофе, курил и, как обычно в воскресное утро, читал что-то – газету или журнал – при солнечном свете. Они миновали кухню и спешно спустились с крыльца на гравийную дорожку. Открыли ворота и вошли в загон. Конь тогда был еще жив. Он все еще пинал себя в живот. Стоял у конюшни подальше от Эстер и кошек, темный пот блестел на его шее, ребрах и боках. Мальчики смотрели на него, и тут он упал на землю и начал кататься, дрыгая ногами в воздухе, похожий на черного жука или другое насекомое, которое перевернули на спину, его живот обнажился – он был светлее, светло-коричневым, а потом конь запыхтел и снова встал на ноги, запрокинул длинную черную голову назад через плечо, пытаясь взглянуть на свой живот. И снова принялся пинать себя, будто его мучили блохи. Но это были не блохи. Мальчики последили за ним еще минуту, пока он опять не упал на землю возле конюшни, и тогда побежали в дом.

Гатри стоял у плиты, помешивал омлет.

– Погодите, – сказал он. – Можете не говорить разом оба?

И они повторили рассказ.

– Так, – проговорил он. – Я пойду гляну. Вы будьте здесь. Позавтракайте.

Он вышел во двор. Они слышали его шаги на крыльце. Когда сетчатая дверь захлопнулась, они сели за пустой деревянный стол у стены и принялись есть, сидя друг напротив друга: жевали тихо, прислушиваясь, поглядывали друг на друга и снова принимались жевать; синеглазые, с каштановыми волосами, склонившись над фаянсовыми тарелками, мальчики казались почти одинаковыми. Доев, Айк встал и посмотрел в окно.

– Возвращается, – сказал он.

– Наверно, он умрет, – откликнулся Бобби.

– Кто?

– Твой конь. Думаю, он сегодня умрет.

– Не умрет. Ешь свой завтрак.

– Я уже съел.

– Ну так поешь еще.

Гатри вернулся в дом. Подошел к телефону и позвонил Дику Шерману. Они коротко поговорили. Когда он повесил трубку, Айк спросил:

– Что он собирается делать? Он ведь не сделает ему больно?

– Нет. Ему уже больно.

– Но что с ним такое?

– Я не знаю.

– Он еще пинает себя в живот?

– Да. С ним что-то не так. Что-то с животом, полагаю. Дик осмотрит его.

– Думаю, он умрет, – сказал Бобби.

– Помолчи, Бобби.

– Он может умереть.

– Ты этого не знаешь. Ты ничего об этом не знаешь. Так что закрой рот.

– Прекратите немедленно, – одернул их Гатри.

Мальчики переглянулись.

– Оба, – добавил он. – И лучше займитесь газетами. Я слышал поезд полчаса назад. Вам пора ехать.

– Можно мы развезем их позже?

– Нет. Люди платят вовремя и хотят вовремя получать газеты.

– Но только сегодня? Дик Шерман уже уедет.

– Возможно. И если так, я вам все расскажу. Езжайте.

– Ты не позволишь сделать ему больно?

– Нет, я не позволю сделать ему больно. Но Дик и не станет так поступать.

– Неважно, – сказал Бобби. – Ему уже больно.

Ранним холодным солнечным утром они снова вышли на улицу, подошли к своим велосипедам во дворе. Оглянулись в сторону конюшни и загона. Элко все еще стоял на трех ногах и пинал себя в живот. Они взобрались на велосипеды и покатили по гравийной дорожке на Рейлроуд-стрит и дальше на восток, полмили до станции Холта.

Закончив развозить газеты, они встретились на перекрестке Мэйн и Рейлроуд-стрит и поехали домой. Уже потеплело. В полдевятого утра у них слегка вспотели лбы. Они проехали мимо старого газового завода у железнодорожных путей. Миновали дом миссис Фрэнк на Рейлроуд-стрит, а затем кусты сирени в ее дворе – новые листочки в форме сердечек уже начали раскрываться на ветках, и мальчики увидели еще один пикап на подъездной дорожке возле их дома, припаркованный поближе к загону.

– Похоже, – заметил Айк, – он еще не уехал. Это пикап Дика Шермана.

– Спорим, он еще пинается, – сказал Бобби. – Пинается и пыхтит.

Они проехали по гравию, крутя педали, мимо узкого пастбища и серебристого тополя, свернули на дорожку и оставили велосипеды возле дома. Подошли к загону, но входить не стали: вместо этого заглянули в щель между досками изгороди. Элко теперь лежал на земле. Отец и Дик Шерман стояли рядом и разговаривали. Конь лежал на боку в загоне, его голова была запрокинута, будто он хотел попить из известнякового фундамента конюшни. Мальчики видели его темный глаз. Распахнутый глаз смотрел вверх, и они гадали, открыт ли и другой глаз, пялится ли слепо в землю, попадает ли в него пыль. Пасть была открыта, и они видели крупные зубы – желтые, грязные – и лососево-розовый язык. Отец заметил мальчиков возле изгороди и подошел.

– Давно вы тут стоите?

– Не очень.

– Лучше идите в дом.

Они не сдвинулись. Айк все еще смотрел сквозь щель в загон.

– Он мертв. Так ведь? – спросил он.

– Да. Мертв, сынок.

– Что с ним случилось?

– Я не знаю. Но вам лучше вернуться в дом. Дик попытается выяснить.

– Что он с ним будет делать?

– Он его вскроет. Это называется «аутопсия».

– Зачем? – спросил Бобби. – Он ведь уже мертв.

– Потому что так мы будем знать. Но вряд ли вы захотите это видеть.

– Захотим, – ответил Айк. – Мы хотим смотреть.

Гатри изучал их с минуту. Они стояли перед ним по ту сторону забора в молчаливом ожидании – синеглазые, с потными лбами, отчаявшиеся, но все же терпеливо ждущие разрешения.

– Ладно, – согласился он. – Но вам стоит вернуться в дом. Вам это не понравится.

– Мы знаем, – сказал Айк.

– Не думаю, что знаете, сынок.

– Ну, – протянул Бобби. – Мы ведь уже видели кур.

– Да. Только это не куры.

Они сели на забор и принялись наблюдать. По большей части Дик Шерман пользовался ножом со стальной рукояткой, потому что ее потом проще мыть, да и такая рукоятка не ломается, как деревянная. Это был острый нож, и Дик начал с того, что воткнул его в живот коня и провел лезвием вдоль по всей длине, пропиливая им грубую шкуру с коричневатой шерстью, раскрывая надрез пошире другой рукой. Когда нож стал скользким от крови, Дик вытер его и свои окровавленные руки о шерсть на ребрах. Когда надрез длиной в ярд был сделан, Дик Шерман с отцом принялись снимать шкуру: отец оттягивал кожу с верхнего бока, а Шерман подрезал ее снизу, освобождая ребра и живот, раскрывая тонкий слой желтого жира и аккуратные связки красных мышц. Дик Шерман с ножом стоял на коленях перед животом коня, а отец согнулся над его хребтом. Оба они начали потеть. Их рубашки на спинах потемнели, лица блестели. Отец с Шерманом прерывались лишь ненадолго, привычным жестом отирали мокрые лбы тыльной стороной ладони и снова принимались трудиться над распростертым на земле конем: видимый мальчикам глаз, насколько они могли судить, глядя на него с забора, совершенно не изменился, был так же широко распахнут, все еще безразлично пялился в пустое безоблачное небо над конюшней, будто не знал или ему было все равно, что с ним делают, или будто в итоге он решил не смотреть больше никуда. Но Дик Шерман еще не закончил.

Он запустил нож в пах, с внутренней стороны задней ноги, чтобы разрезать крупную мышцу и отделить сухожилие от сустава. После с помощью отца ногу можно было бы оттянуть назад, получив доступ к кишечнику. Это заняло время: Дик колол наугад, чтобы найти сухожилие и освободить сустав, и в итоге нашел.

– Попробуй, – сказал Шерман. – Посмотри, сможешь ли ты оттянуть ногу назад, Том.

Отец взял Элко за плюсну и сильно дернул, выворачивая ногу, отводя длинную тонкую кость назад и вверх, так что теперь она стояла в воздухе почти перпендикулярно телу – выглядело это неестественно, кошмарно. Сидя на заборе и следя за всем, мальчики начали понимать, что Элко мертв.

Крупные мышцы в паху, который вскрыл Дик Шерман, были толстыми, мощными, красными, похожими на стейк. Часть шкуры порвалась, когда отец снимал ее, и кровоточила в разрывах. Но теперь можно было увидеть кишечник. Шерман раскрыл живот. Желтые кишки с синими узлами выпали на землю вместе с жидким навозом. Лилась кровь со слизью и янтарно-желтая жидкость. Прозрачные оболочки сверкали серебром на солнце.

Шерман сказал:

– У тебя нет под рукой ножниц для обрезки деревьев, Том? Мне бы пригодились.

– В конюшне, – ответил Гатри.

Он с усилием выпрямился, прошел вдоль стены конюшни в темноту дверного проема и вернулся с двуручным инструментом с двумя лезвиями – он использовал его для обрезки веток и кустов спиреи возле дома. Передал его Дику Шерману.

Шерман отложил нож.

– Потяни еще шкуру на себя, сможешь? – попросил он.

Отец согнулся над конем и обеими руками потянул шкуру от ребер. Дик Шерман принялся резать ребра триммером для деревьев: по ребру за раз, и всякий раз раздавался треск, будто ломалась сухая палка, – он открывал грудную полость. Мальчики поняли тогда, что конь совершенно мертв. Он не смог бы пережить такое. Они смотрели, и глаза их все больше округлялись, лица бледнели. Они замерли на заборе.

Когда достаточно ребер было перекушено, отец оттянул освободившуюся часть грудины назад, чтобы Дик Шерман мог исследовать сердце и легкие. Он взял их в руки, перевернул, потыкал и пошуровал в них ножом. С сердцем все было хорошо. Как и с легкими. Он потыкал ножом аорту и крупные вены – искал шрамы от глистов, но ничего такого не было, конь был тщательно проглистогонен. Так что Дик вернулся к кишечнику: приподнял внутренности, достал до желудка, вытянул больше влажных желтых кишок. Это давалось нелегко: он тянул тяжелые внутренности из коня, и, очевидно, их выходило больше, чем ему было нужно, потому что часть он отбрасывал; он проверял, поднимал их, пока они извивались и наполнялись, а потом у него оказалась в руках часть кишечника слишком крупная и темная, и он остановился.

– Вот, – сказал он. – Видишь? Этот большой темный участок, иссиня-черный?

Гатри кивнул.

– У него был заворот кишок. Это его убило.

Шерман поднял часть кишок повыше, показывая:

– Там, где кишечник завернулся, ткань умерла. Поэтому кишка такая черная, раздутая, неправильного цвета.

Он отпустил мертвый кишечник, и тот лег на землю вместе с остальными кишками, сложившись так, будто был еще живым.

– Бедняга, он сильно страдал.

Мужчины выпрямились. Дик Шерман разогнулся и потянулся, размял ноги, вытянул руки над головой, а Том Гатри стоял позади выпотрошенного коня, глядя на сыновей. Они все еще сидели, как и вначале, на верхней доске изгороди.

– Парни, все нормально? – спросил он.

Они ничего не сказали, только кивнули.

– Уверены? Может, вы уже достаточно нагляделись?

Они покачали головами.

– Ладно. Худшее уже позади. Мы почти закончили.

Было уже позднее утро. Яркое, солнечное воскресное утро конца апреля. Дик Шерман сказал:

– Нам нужна проволока, Том. Или шпагат. Шпагат даже лучше.

Отец покинул загон, снова зашел в конюшню и вернулся на этот раз со шпагатом, с двумя или тремя длинными желтыми нитями. Шерман взял шпагат и принялся сшивать живот Элко. Сначала под грудью он прорезал дыру в шкуре, протянул в нее бечевку, завязал узел, прорезал еще дыру напротив первой и стянул две части шкуры вместе, затем отодвинулся на шесть дюймов и проделал то же самое, снова и снова, двигаясь книзу, всякий раз туго стягивая шкуру, пока отец помогал заталкивать органы и скользкие кишки внутрь, держа их, пока затягивалась бечева. Скоро его руки были такими же красными и скользкими, как у Шермана. Зашив живот Элко как можно аккуратнее, они обвязали шпагат вокруг верхней задней ноги и опустили ее вниз, так что она больше не торчала над трупом коня, а потом привязали ее к другой задней ноге, после чего завязали несколько узлов и решили, что дело сделано.

Конь лежал на земле у конюшни с раскрытыми глазами и пастью, шея запрокинута назад, длинный коричневый живот пересекала желтая бечева. С забора, однако, мальчики все еще видели в прорехе шкуры темные окровавленные внутренности, потому что Дик Шерман с отцом не смогли закрыть надрез полностью. Внутренностей было слишком много. Так же бывает, когда копаешь яму: земли слишком много, ее не вернуть назад, на место. Часть будет видна – как шрам. И мальчики все еще видели Элко внутри, и даже то, что уже не было видно, стояло перед ними в памяти: они будут перебирать эти воспоминания ночами, хотят они этого или нет.

Утро заканчивалось, приближался полдень. Мужчины, потные, с трудом распрямились после работы, подошли к лошадиной поилке в углу загона, чтобы омыть руки под струей холодной колодезной воды, которая бежала по чугунной трубе от ветряного насоса. Потом Дик Шерман помыл нож, а отец – триммер для деревьев. Наконец оба встали под струей ледяной воды, умылись, попили и снова выпрямились, и вода стекала по их шеям; они вытерли рты и глаза рукавами.

Тогда их отец сказал:

– Похоже, пора поесть. Позволь мне купить тебе ланч в кафе, Дик.

– Конечно, – ответил Дик Шерман. – Был бы рад. Но не могу. Обещал сыну, что возьму его на рыбалку, ловить голавлей на Чиф-крик.

– Не знал, что ты настолько стар, что твоего сына уже можно брать на рыбалку.

– Я-то нет. Но он хотел попробовать. Когда я уезжал утром, он сказал, что я ни за что не вернусь вовремя. – Тут Шерман замолчал, задумавшись. – Я еще весьма молод, Том.

– Ну разумеется, – откликнулся Гатри. – Все мы такие.

Затем они вышли из загона, и Дик Шерман завел свой пикап и уехал домой. Мальчики спрыгнули с забора и встали рядом с отцом. Он положил руки на их темные головы, сухие и горячие от солнца, заглянул им в лица. Они были уже не такие бледные. Он убрал волосы с их лбов.

– Мне нужно еще кое-что сделать, – сказал он. – И тогда мы закончим с этим. Выдержите?

– Что надо делать? – спросил Айк.

– Нужно оттащить его на пастбище. Нельзя оставлять его здесь.

– Наверно, – сказал Айк.

– Можете открыть мне ворота?

– Ладно.

– Откройте для начала ворота загона. И, Бобби.

– Да?

– Следи за Эстер. Не дай ей убежать, пока ворота открыты. Придержи ее.

И Гатри задом въехал на пикапе в загон, и пока он пристегивал чокерную цепь к шее Элко, Айк закрыл ворота, а потом мальчики залезли в пикап и принялись наблюдать за всем через заднее стекло. Когда пикап тронулся, Элко дернулся и потянулся за ним головой вперед, грузно тащился по земле, а грязь слегка вздымалась перед ним, и пыль тут же повисла в прозрачном воздухе; конь все еще волочился за ними, его ноги были обмякшими, дергались, когда натыкались на препятствие, и они выехали за конюшню на пастбище, оставив позади на земле широкий след. Примерно пятьдесят ярдов Эстер с любопытством семенила за ними следом, но потом остановилась, опустила голову, взбрыкнула и замерла, глядя, как пикап и Элко исчезают из виду. Они протащили его через первое, малое пастбище к северу от конюшни. У ворот на большое пастбище на западе Гатри остановился; Айк выпрыгнул и открыл ворота, чтобы пикап мог проехать.

– Можешь оставить их открытыми, – сказал Гатри. – Мы быстро вернемся.

Айк залез в пикап, и они поехали дальше. Конь был уже грязным, пыльным. Бечевка на его животе порвалась в одном месте, и они видели грязные, похожие на веревку кишки, которые тянулись за ним, пока они тащили его по пастбищу и зарослям полыни, а потом кишка зацепилась за что-то и порвалась.

Отец въехал на пикапе на стоянку, усыпанную гравием, на дальнем краю пастбища и остановился. Вылез, отвязал цепь с шеи Элко. На этом они закончили.

– Кто хочет за руль? – спросил отец.

Они помотали головами.

– Нет? Можете вести по очереди.

Они все еще смотрели на коня.

– Почему бы вам не сесть вперед, ко мне?

– Мы останемся сзади, – ответил Айк.

– Что?

– Мы хотим остаться сзади.

– Ладно. Но я пущу вас за руль, если хотите.

Они поехали домой. Потом Гатри повез сыновей поесть в кафе «Холт» на Мэйн-стрит, хотя они были не так уж и голодны. Днем мальчики исчезли на сеновале. Спустя пару часов, когда они не вернулись домой и их по-прежнему было не слыхать, Гатри пошел в конюшню проверить, чем они заняты. Взобрался по лестнице и обнаружил, что они сидят на тюках сена, смотрят в чердачное окно на город.

– Что происходит? – спросил он.

– Ничего.

– С вами все в порядке?

– Что с ним теперь будет? – спросил Айк.

– Ты про Элко?

– Да.

– Ну. Спустя какое-то время его уже тут не останется. Только кости. Думаю, вы ведь уже такое видали? Почему бы вам не спуститься и не вернуться в дом.

– Я не хочу, – ответил Бобби. – Можешь идти.

– Я тоже не хочу.

– Побудьте еще немного и приходите, – сказал Гатри. – Ладно?

Вечером они ужинали за кухонным столом, а после мальчики смотрели телевизор, пока отец читал. Затем наступила ночь. Мальчики лежали наверху на старой мансарде в постели вместе, одно окно было слегка приоткрыто в тишину двора, и разок за ночь, пока отец спал, они явственно слышали, как на большом пастбище к северо-западу от дома выли и дрались собаки. Мальчики встали, всматривались в окна. Но разглядеть ничего не получалось. Только знакомые белые звезды высоко в небе да темные деревья.

Вечером во время медленного танца она спросила:

– Хочешь после зайти ко мне?

– По-твоему, стоит?

– По-моему, да.

– Тогда, наверно, зайду.

Они танцевали и пили в «Легионе», в баре на шоссе в Холте, вот уже два часа, сидели в промежутках между танцами с другими учителями старших классов за столом в боковой комнате, сквозь раскрытые в честь субботнего вечера раздвижные двери был виден оркестр и танцпол.

Айк и Бобби уехали на выходные к маме в Денвер, и Гатри пришел сюда около десяти вечера один. В «Легионе» уже было дымно и шумно, когда он спустился по ступенькам и заплатил за вход женщине, сидевшей в дверях на табуретке, протиснулся мимо нее к толпе у барной стойки. Оркестр ушел на перерыв, люди сгрудились у стойки, болтали, заказывали выпить. Он купил пиво и перешел к краю танцпола, оглядывая столики и полукабинеты вдоль стены. Тогда-то он и заметил учителей, сидевших за столом слева в другом зале, и среди них была Мэгги Джонс. Завидев его, она помахала, в ответ он поднял свой бокал и прошагал через пустой танцпол.

– Не хочешь к нам присоединиться? – спросила она.

– Не похоже, что у вас остались стулья.

– Через минутку один будет.

Он огляделся. Должно быть, сотня людей втиснулась в полукабинеты и за столики, стояла вокруг танцпола, столпилась у стойки, все пили и болтали, рассказывали истории, то и дело раздавался чей-то смех или крик – шумное, прокуренное место. Гатри посмотрел на сидящих за столиком учителей. Мэгги Джонс выглядела очень хорошо. На ней были черные джинсы и черная блузка, шнуровка на которой значительно ослабла, так что многое оказывалось на виду, а в уши Мэгги вдела серебряные серьги-кольца. В тусклом освещении бара «Легион» ее темные глаза были черны как ночь. Подождав немного, после того как никто не освободил стул, она встала и прислонилась к стене рядом с Гатри.

– Так и думала, что ты решишь сегодня прийти, – сказала она.

– Я здесь, – ответил он.

Оркестр вернулся, вышел на сцену, музыканты взялись за инструменты. Пока они разогревались и настраивались, Мэгги сказала:

– Тебе стоит пригласить меня на танец.

– Ты чертовски рискуешь, – ответил Гатри.

– Я знаю, чего прошу. Я уже видела, как ты танцуешь.

– Не представляю, где это могло быть.

– Здесь.

Гатри покачал головой.

– Видимо, это было очень давно.

– Верно. Я давно за тобой наблюдаю. Дольше, чем ты можешь себе представить.

– Теперь ты меня пугаешь.

– Я не страшная, – отозвалась Мэгги. – Но я и не девочка.

– Никогда так не думал, – сказал Гатри.

– Хорошо. Не забывай об этом. А теперь пригласи меня.

– Ты в этом абсолютно уверена?

– Еще как.

– Ладно, – сдался Гатри. – Не хотите ли потанцевать, миссис Мэгги Джонс?

– Не слишком-то галантно, – заметила она. – Но, видимо, и так сойдет.

Он взял ее за руку и повел на танцпол. Под быструю музыку закружил ее, и она подтанцевала к нему снова, он обвел ее вокруг себя, а потом она опять закружилась и вернулась, и он опять ее закружил, и когда она вернулась в третий раз, то сказала:

– Черт возьми, Том Гатри, я делаю всю работу за двоих.

Но Гатри видел улыбку в ее глазах.

А потом вечер закончился. Зажегся свет, оркестр сыграл последнюю песню. Толпа просила еще, но музыканты устали и хотели домой. Зажглись еще лампы, и внезапно в зале и возле бара стало слишком ярко, и люди начали выходить из полукабинетов, вставать из-за столиков, будто только очнулись ото сна, – потягивались, оглядывались, надевали пальто и медленно двигались к дверям.

– Ты знаешь, где я живу, – сказала Мэгги Джонс.

– Если только ты недавно не переехала, – ответил Гатри.

– Я все там же, – сказала она. – Увидимся у меня.

И она вышла из бара первой, а он поднялся по лестнице и зашел в туалет сбоку от главного коридора. К писсуарам была очередь, он ждал. Справа старик в синей рубашке болтал с мужчиной рядом, пока оба заканчивали свои дела.

– Как давно ты женат, Ларри?

– Двенадцать лет.

– Черт возьми, парень. Долго же тебе еще.

Ларри повернулся к нему, застегнулся и вышел. Гатри встал на его место.

Снаружи полночный воздух был свежим и морозным. Падала мелкая ледяная пыль, сверкала в свете фонарей. Люди окликали друг друга, кричали на парковке. Сквозь тучи проглядывали мириады поблескивающих звезд, чистых и ярких. Гатри завел старый пикап, выехал с гравия на шоссе и спустя пару кварталов повернул на юг, проехал еще квартал до ее дома. На крыльце был включен свет, слабая лампа горела в коридоре. Он подошел к двери и не знал, стучать или нет, но решился войти. Внутри было тихо. Тут она вышла из кухни. Босиком подошла и встала перед ним.

– Поцелуешь меня?

– Кто здесь? – спросил он.

– Мой отец. Я только что заглядывала к нему. Он уже улегся. Уже вовсю спит.

– Что ж, – ответил он. – Стоит попытаться разок.

Она потянулась к нему, и он ее поцеловал. Даже без туфель она была почти одного с ним роста. Он шагнул вперед, обнял ее, и они поцеловались крепче.

– Почему бы нам не пройти в спальню? – сказала она.

Когда Мэгги разделась, оказалось, что ее кожа нежно-кремового оттенка, как с картины. У нее была большая полная грудь, широкие бедра, длинные мускулистые ноги. Он сидел в кресле рядом с кроватью и смотрел на нее. Впервые с тех пор, как он ее знал, она казалась почти заторможенной, нерешительной.

– Я всего лишь большая состарившаяся девушка, – посетовала она. – Не та, к кому ты привык.

Она стояла, одной рукой прикрывая живот.

– Нет, Мэгги, ты очень красива, – сказал Гатри. – Ты этого не знаешь? У меня дыхание перехватило.

– Ты это всерьез?

– Боже, да. Ты этого не знаешь? Я думал, тебе все известно.

– Я многое знаю, – согласилась она. – Но это очень приятно слышать. Спасибо.

Она легла в постель.

– А теперь поспеши, – добавила она. – Чем ты занят?

– Пытаюсь снять с себя ботинки. Ноги так отекли, что не могу разуться, и все из-за того, что ты заставляла меня танцевать. Я будто по реке ходил, такие они мокрые.

– Ах ты бедняжка.

– Ты чертовски права.

– Хочешь, вылезу из постели и помогу тебе?

– Дай мне минутку, – ответил он.

Наконец ему удалось стащить с себя оба ботинка, он выпрямился, снял одежду и голый, дрожащий глядел на нее, – тогда она откинула одеяло, и он залез в постель.

– Боже, да ты ледяной, – удивилась Мэгги. – Придвигайся поближе.

В постели она была невероятно теплой и гладкой, а еще – самой щедрой женщиной, что он когда-либо знал. На ощупь ее кожа казалась бархатной.

– Но послушай меня, – сказала она.

– Что?

– Ты ведь в действительности меня не боишься?

– Боюсь.

– Скажи честно. Я сейчас серьезно.

– Это правда. Порой я не знаю, как тебя понимать.

– Не знаешь?

– Нет.

– Как это? Почему не знаешь?

– Потому что ты не похожа ни на кого больше, – объяснил он. – Тебя будто бы ничего в жизни не пугает, ты словно всегда побеждаешь. Ты всегда остаешься уверенной в себе, несмотря ни на что.

Она поцеловала его. Ее темные глаза изучали его в тусклом свете.

– Порой меня побеждают, – призналась она. – И пугают. Но я просто без ума от тебя.

Она потянулась вниз, коснулась его.

– И похоже, какая-то часть тебя знает, как меня понимать.

– Умеешь ты заинтересовать человека, – ответил Гатри.

После они уснули. Звезды за ночь сместились к западу, ветер едва дул. Примерно в полпятого утра она разбудила его и спросила, не хочет ли он вернуться домой до рассвета.

– Тебе это важно?

– Мне нет, – сказала она.

Они снова уснули, а потом, когда уже светало, она встала, потому что они услышали, как старик шурует на кухне.

– Мне нужно встать и приготовить ему завтрак, – сказала Мэгги.

Гатри смотрел, как она выбирается из постели, надевает халат, покидает комнату. Он полежал немного, прислушиваясь к их разговору, потом оделся и зашел в ванную. Когда он пришел на кухню, отец Мэгги сидел за столом с обвязанным вокруг шеи полотенцем, а перед ним стояла миска овсяных хлопьев. Старик зыркнул на него.

– А ты еще кто такой? – спросил он.

– Папа, ты ведь знаешь Тома Гатри. Ты его уже видел.

– Чего он хочет? Нам не нужна новая машина. Он пытается продать тебе машину?

Гатри попрощался с ней и поехал домой, сменил ботинки на кроссовки, снова выехал и отправился на станцию, где у путей лежала потрепанная стопка воскресной газеты «Денверские новости», перевязанная бечевкой. Он сел, свесив ноги, на краю платформы, уложенной брусчаткой, скатал газеты, затем встал, загрузил их в пикап и покатил по Холту; ранним утром улицы были еще почти пусты – ни машин, ни людей, и он бросал свернутые газеты из окна пикапа в направлении парадных дверей. Потом он поднимался по лестницам над Мэйн-стрит к темным квартирам над лавками и к середине утра завершил маршруты своих сыновей, вернулся домой, прошел к конюшне, покормил лошадь, кошек и пса. Дома состряпал себе яичницу и тост, выпил две кружки черного кофе, сидя на кухне, пока солнце светило ему в тарелку. Покурил немного. Затем лег на диван и читал газету. Три часа спустя проснулся с газетой на груди, она прикрывала его, как бродягу на скамейке. Он еще полежал тихонько один в пустом доме, вспоминая прошлую ночь и ее, гадая, что может начаться. Думал над тем, хочет ли он этого и если да, что это значит. Позже днем он позвонил ей.

– У тебя все хорошо? – спросил он.

– Да, а у тебя?

– И у меня.

– Хорошо.

– Мне понравилось, – сказал он. – Как думаешь, ты бы хотела еще как-нибудь встретиться?

– Ты ведь не предлагаешь настоящее свидание? – спросила Мэгги. – При свете дня?

– Не знаю, как это называть, – ответил Гатри. – Я просто говорю, что хотел бы пригласить тебя на ужин «У Шаттук» и раскошелиться на гамбургер. Посмотрим, как пойдет.

– И когда ты думал это сделать?

– Прямо сейчас. Этим вечером.

– Дай мне пятнадцать минут, чтобы собраться, – сказала она.

Он повесил трубку, поднялся к себе, надел чистую рубашку, зашел в ванную, почистил зубы и причесался. Взглянул на себя в зеркало.

– Ты этого не заслуживаешь, – проговорил он вслух. – Даже не смей воображать, будто заслуживаешь.

На следующей неделе, придя домой с работы, он сообщил ей, что снова хочет на вечеринку. Но она не собиралась туда идти. Она боялась того, что там может случиться, как она будет себя чувствовать после, опасалась угрозы ребенку. Она знала, что ей не следует употреблять ничего дурного, да и в принципе не хотела идти. Она не была с ним счастлива. Все было не так, как она ожидала или представляла, как она мечтала. Они будто бы сразу нырнули в семейные проблемы, пропустив медовый месяц, веселье и молодость.

Когда она отказалась идти на вечеринку, он разозлился и пошел один, хлопнув дверью. После его ухода она немного посмотрела телевизор и легла спать пораньше. Посреди ночи, часа в три, она услышала, как он уронил что-то на кухне, что-то разбилось – банка или бокал, и он зло выругался и пнул осколки, а после она услышала его в ванной, и вот он уже раздевался в спальне. Он улегся рядом с ней: от него разило сигаретами и пивом, и даже с закрытыми глазами она чувствовала, что он смотрит на нее.

– Не спишь? – спросил он.

– Нет.

– Пропустила веселье.

– Что было?

– Ты пропустила. Не собираюсь тебе рассказывать.

Он придвинулся к ней поближе, начал гладить ее по бедру, ощупывать ее под ночнушкой. Он теперь дышал почти возле ее лица, отчего ее щеке стало жарко, а ее волосы колыхались.

– Нет, – сказала она. – Я слишком сонная.

– А я нет.

Он задрал ей ночнушку, провел рукой по ее большому животу, пощупал болевшую грудь.

– Не надо, – сказала она.

Отвернулась, отодвинулась.

Он поцеловал ее, снова притянув ближе, от него пахло силой и жаром, а затем он стянул с нее штанишки.

– Я не могу, – сказала она. – Это плохо для ребенка.

– С каких пор?

– С этих.

– А как же то, что хорошо для меня?

Он уже был напряжен, готов. Подтолкнул ее руку, прижал к себе и заставил обхватить, чтобы она почувствовала живую силу мускулов.

– Тогда можешь сделать что-то еще, – сказал он.

– Слишком поздно.

– Завтра воскресенье. Брось.

Он откинулся на постели. Она не двинулась.

– Ну же, – сказал он.

Она одернула ночнушку на округлом животе, на бедрах, а затем на кровати встала перед ним на колени, закутавшись в одеяло, как в шаль, взяла его член в руку и принялась гладить.

– Не так, – сказал он.

Тогда ей пришлось склониться над ним, несмотря на большой живот. Ее длинные волосы упали вперед, она собрала их и закинула на плечо. Он лежал на спине: ноги напряжены, пальцы задраны вверх, – и, потому что он был пьян, ей казалось, что потребовалось слишком много времени. Склонившись над ним, она постаралась мысленно отключиться. Не думать о нем, не думать даже о ребенке. Наконец он застонал и задергался. После она встала и ушла в ванную, почистила зубы, заглянула в глаза своему отражению в зеркале, умылась – тянула время, ждала, пока он заснет, и так и случилось: он спал, когда она вернулась в комнату. Она снова легла рядом с ним в постель, но не заснула. Лежала часа два: думала, размышляла, пока призрачный свет в комнате все нарастал, постепенно становился светло-серым на высоком пустом потолке, – и все это время она решала, как ей следует поступить. Около шести тридцати она медленно встала с постели, тихонько прикрыла дверь и вышла в коридор. Позвонила в справочную, узнала номер в Холте. Мэгги Джонс была сонной.

– Миссис Джонс?

– Виктория, это ты? Где ты вообще?

– Миссис Джонс, я могу вернуться? Как думаете, они примут меня назад?

– Милая, где ты?

– Я в Денвере.

– С тобой все хорошо?

– Да. Но можно мне вернуться?

– Конечно, ты можешь вернуться.

– Туда, в смысле. К ним.

– Этого я сказать не могу. Нужно спросить их.

– Да, – сказала она. – Хорошо.

Она повесила трубку и прошла в ванную, собрала кое-какие мелочи, купленные ею за пребывание в Денвере, сложила их в маленькую косметичку на молнии, вернулась в спальню, молча выбрала из шкафа ту немногую одежду, что он купил ей, и уже перекинула ее через локоть и собиралась выйти из комнаты, когда он повернулся и открыл глаза.

– Ты что делаешь? – спросил он.

– Ничего.

– Зачем тебе эта одежда?

– Хочу постирать, – сказала она.

С минуту он молча смотрел на нее.

– Который час?

– Рано.

Он уставился на нее. Потом закрыл глаза и почти тут же уснул. Она вернулась в коридор. Его бумажник и ключи лежали на кухонном столе в перевернутой кепке, она взяла деньги и сложила одежду в картонную коробку вместе с косметичкой, перевязала бечевкой и вышла из квартиры; на ней были новые штаны для беременных, но та же рубашка, в которой она приехала, то же зимнее пальто и красная сумочка, которые были у нее все это время, и, держа коробку за веревку, она вышла из дома на холод. Быстро прошла к остановке, села там и ждала автобус больше часа. Мимо проезжали машины, люди шли на работу или в церковь. Женщина выгуливала белую болонку на ленточке. Воздух был стылым, колючим; на западе над городом вздымалось предгорье, багряное в свете раннего солнца, но высоких заснеженных вершин было не видать. Наконец приехал городской автобус, она вошла в него и села у окна, принялась разглядывать воскресное денверское утро.

На станции она три часа ждала тот автобус, что идет на восток через высокие равнины Колорадо, а оттуда дальше в сторону Омахи и еще дальше к Де-Мойн и Чикаго. Когда наконец объявили ее рейс, она взяла коробку с одеждой и встала в очередь, постепенно приближаясь к чернокожему водителю, стоявшему в дверях и проверявшему билеты. Когда очередь уже почти дошла до нее, девушка обнаружила, что Дуэйн тоже здесь, ищет ее, и вдруг испугалась. Он стоял у выхода со станции и оглядывался, потом заметил ее и просеменил торопливой, деревянной походкой, взлохмаченный и злой в сумерках автобусного павильона.

– Куда это ты направляешься? – спросил он.

Взял ее за руку и вытянул из очереди.

– Дуэйн, не надо. Отпусти меня.

– Куда ты убегаешь?

– Что тут такое? – спросил водитель.

– Я с тобой, что ли, говорю? – огрызнулся Дуэйн.

Водитель посмотрел на него, затем повернулся к девушке.

– У вас есть билет? – уточнил он.

– Да.

– Покажете?

Она показала. Он посмотрел на нее пристально, заметил, что она беременна, заглянул ей в лицо и разок снова бросил взгляд на Дуэйна. Забрал у нее картонную коробку. На той висел обычный ярлык «Виктория Рубидо, Холт, Колорадо».

– Это ваше? – спросил он.

– Да, – ответила она, – мое.

– Проходите и садитесь. Я поставлю вещи вниз. Вы ведь этого хотите?

– Не лезьте, – возразил Дуэйн. – Вас это не касается.

– Нет, сэр. Я скажу вам кое-что. Я вижу, что эта девушка хочет сесть в автобус.

Он встал между ними. Это был мужчина среднего роста в серой рубашке и галстуке.

– И она это сделает.

– Черт возьми, Вики! – воскликнул Дуэйн.

Схватился за ее красную сумочку, дернул на себя. Ремешок порвался.

– О, не надо, – взмолилась она. – Оставь ее мне.

– Подойди и забери.

Он держал сумочку подальше от нее.

– Так, – сказал водитель автобуса. – Это не ваше.

– А мне плевать. – Он сделал шаг назад. – Пусть подойдет и заберет, если хочет.

Девушка взглянула на него и тут же почувствовала, что размышлять больше не о чем. Она отвернулась и, когда водитель подал ей руку, приняла ее и осторожно вошла в автобус. Люди, сидевшие на своих местах в обоих рядах, глядели на нее, а она на них, и она медленно двинулась по проходу, и они смотрели, как она идет, а после смотрели на то, что происходит снаружи. Дуэйн теперь шел вдоль автобуса, следуя за ней, пока она не нашла свое место и не уселась, и тогда он встал, держа одну руку в заднем кармане штанов, а другой размахивал красной сумочкой, смотрел на нее и негромко говорил:

– Ты вернешься, – говорил он. – Ты даже понятия не имеешь, как будешь по мне скучать. Ты вернешься.

Она не слышала, но могла читать по губам. Он повторил это. Она покачала головой.

– Нет, – прошептала она, повернувшись лицом к стеклу. – Не буду. Никогда.

Она отвернулась от окна и устремила взгляд в переднюю часть автобуса, ее лицо блестело от слез, которых она не замечала, и вскоре водитель сел на свое место, закрыл дверь, и они отъехали от тротуара в темном подземном павильоне станции. Когда автобус свернул на ярко освещенную улицу, она оглянулась на Дуэйна: он стоял там же, где и прежде, искал ее глазами, следил за уходящим автобусом, и она подумала, что ей должно быть жаль его, почувствовала, что способна пожалеть его – он выглядел теперь таким одиноким и брошенным.

Она спала часть пути. Проснулась, когда автобус остановился в Форт-Моргане. Потом в Браше. Высокие равнины снова начинали зеленеть, и ее это немного порадовало; становилось теплее, и она смотрела в окно на островки полыни и мыльнянки на пастбищах, на первые робкие ростки бизоньей травы и тимофеевки.

Они сделали остановку в Норке, где жила его мать. Девушка никогда ее не видела. Лишь раз говорила с ней, звонила с уличного телефона из будки на шоссе, когда пыталась узнать, где Дуэйн, и теперь уже никогда не встретится с этой женщиной, не увидит ее, но это не имело для девушки никакого значения. Его мать никогда не узнает о ребенке, который родится в городе всего в сорока милях от нее.

Автобус двинулся дальше, и они въехали в округ Холт: местность снова стала плоской, с песчаной почвой, мелькали чахлые деревья на одиноких фермах, гравийные дороги, ведущие строго на север и юг, будто линии, расчерченные в детской книжке, проволочные заборы в четыре горизонтальные нити перед сточными канавами, появились коровы с молодыми телятами на пастбищах за колючей проволокой, то тут, то там обнаруживалась рыжая кобыла с новорожденным жеребенком, а далеко на юге виднелись низкие дюны, синевшие на горизонте, точно сливы. Озимые всходы были единственной настоящей зеленью.

Уже спустились сумерки, когда они в последний раз повернули на запад к городу, проехали под железнодорожным мостом, снизили скорость и въехали в Холт, миновав кафе «У Шаттук» и «Легион». Уличные фонари только включились. Автобус остановился на заправке на перекрестке шоссе 34 и Мэйн-стрит. Девушка встала с места и медленно спустилась по ступенькам. Вечерний воздух был зябким и колючим.

Водитель вынул коробку из багажного отсека и поставил на тротуар, кивнул девушке, и она поблагодарила его, а он ушел на заправку купить себе кофе и после вышел со стаканчиком в вытянутой руке, стараясь не облиться, и затем автобус уехал.

Девушка перенесла коробку к стене заправки, где под козырьком висел телефон. Она снова позвонила Мэгги Джонс.

– Виктория? Это ты? Где ты сейчас?

– Здесь. Я снова в Холте.

– Где?

– На заправке. Как думаете, они меня примут?

– Милая, ничего не изменилось с утра. Может, и примут. Я не знаю. Я не могу говорить за них.

– Мне им позвонить?

– Я отвезу тебя туда. Думаю, тебе лучше спросить их лично.

– Вы не говорили им, что я еду? Что я возвращаюсь?

– Нет. Предоставлю это тебе.

И снова, как и в то осеннее воскресенье, Мэгги везла девушку за город, семнадцать миль на юг от Холта, и девушка снова боялась, как и в тот день, но теперь она внимательно разглядывала пейзаж за окном вдоль дороги, ведь он был ей знаком, и спустя двадцать минут они свернули на дорожку к старому деревенскому дому, и машина остановилась у проволочных ворот. Девушка долго сидела и смотрела на ветхий домишко. Внутри, на кухне, зажегся свет. Потом зажглась лампочка над входной дверью, и Рэймонд вышел на крыльцо, укрытое сеткой.

– Ну же, – подбодрила ее Мэгги Джонс. – Вот и узнаешь.

– Я боюсь того, что они скажут, – ответила девушка.

– Они вообще ничего не скажут, если так и будешь сидеть в машине.

Она открыла дверь и вышла, все еще глядя на дом и на старика на крыльце. Затем Гарольд присоединился к брату. Оба стояли, не двигаясь, и наблюдали за ней. Она медленно, тяжело побрела к крыльцу, слегка отклоняясь назад, чтобы уравновесить живот. В холодных сгущавшихся сумерках она остановилась у первой ступеньки и взглянула вверх, на них. Поднялся ветер. Зимнее пальто было ей теперь слишком узко, поэтому она не застегнула его на животе, и полы захлопали по бедрам.

– Это я, – сказала она. – Я вернулась.

Они смотрели на нее.

– Это мы видим, – проговорил один из них.

Она смотрела на них снизу вверх.

– Я пришла спросить вас… – начала она. – Я хотела спросить, не позволите ли вы мне вернуться сюда и жить с вами.

Они смотрели на нее – два брата, старики в рабочей одежде с седыми, коротко стриженными, непослушными волосами, штанины их комбинезонов пузырились на коленях. И ничего не говорили.

Она огляделась.

– Все выглядит как прежде, – выдохнула она. – Я этому рада.

Снова повернулась к ним. Подождала и продолжила:

– Как бы то ни было, я хотела поблагодарить вас. За все, что вы для меня сделали. И хотела сказать, что сожалею обо всех неприятностях, которым стала причиной. Вы были добры ко мне.

Старики стояли и смотрели на нее, не говоря ни слова, не двигаясь. Будто бы не знали ее или не хотели вспоминать то, что знали о ней. Она не могла понять, что они думают.

– Надеюсь, у вас обоих все хорошо, – произнесла она. – Я вас больше не потревожу.

Она отвернулась, чтобы уйти к машине.

Когда девушка уже была на полпути к воротам, Гарольд заговорил.

– Мы не потерпим, если ты снова так уедешь, – сказал он.

Она замерла. Развернулась лицом к ним.

– Понимаю, – признала она. – Я так не сделаю.

– Мы не хотим повторения этого. Ни за что.

– Нет.

– Это следует прояснить.

– Да, я понимаю.

Она стояла и ждала. Ветер раздувал полы ее пальто.

– Ты как? – спросил Рэймонд. – Тебя не обижали?

– Нет. Все нормально.

– Кто там в машине?

– Миссис Джонс.

– Правда?

– Да.

– Я так и подумал.

– Входи уже, – позвал ее Гарольд. – Снаружи холодно, в такую-то погоду.

– Я только возьму коробку, – сказала она.

– Заходи, – ответил Гарольд. – Мы сами ее заберем.

Она подошла к дому, взобралась по ступенькам, а Рэймонд прошел мимо нее к машине. Мэгги Джонс вышла и достала коробку с заднего сиденья, передала ее ему, пока Гарольд с девушкой ждали на крыльце.

– Как думаешь, с ней все нормально? – мягко спросил Рэймонд у Мэгги.

– Думаю, да, – сказала она. – Насколько могу судить. Но вы уверены, что хотите попробовать снова?

– Ей же нужно где-то жить.

– Верно, но…

Рэймонд резко отвернулся и уставился в темноту, туда, где позади конюшни и загонов сгущалась ночь.

– Эта девушка не желает нам зла, – проговорил он. – Она изменила нашу жизнь, и мы тосковали, пока ее не было. Как бы то ни было, что нам делать с детской кроваткой?

Он снова повернулся к Мэгги Джонс и взглянул ей прямо в глаза, а после понес коробку с одеждой девушки к дому. Мэгги крикнула:

– Я буду на связи! – забралась в машину и уехала.

В старом доме два брата и беременная девушка сели за кухонный стол. Оглядевшись, она увидела, что кухня снова пришла в беспорядок. Братья Макфероны ее запустили. На свободных стульях валялись крепежные болты, скобы, прикручиваемые тиски и почерневшие пружины, стопки журналов и газет грудой были свалены у дальней стенки. На столешницах стояла грязная посуда, скопившаяся за несколько дней.

Гарольд встал, чтобы разогреть девушке на газовой плите кофе и суп из банки.

– Хочешь нам рассказать? – спросил он.

– Подождет до завтра? – откликнулась она.

– Да. Мы хотим услышать это, когда будешь готова.

– Спасибо, – ответила она.

В старом доме было тихо, только ветер да звук греющейся еды на плите.

– Мы так волновались за тебя, – сказал Рэймонд.

Он смотрел на нее, сидя рядом за столом.

– Мы очень беспокоились. Мы не знали, где ты. Не знали, что мы сделали, из-за чего ты захотела уехать вот так.

– Но вы ничего такого не делали, – ответила девушка. – Это не из-за вас.

– Что ж. Этого мы не знали.

– Это совсем не из-за вас, – проговорила она. – О, мне так жаль. Так жаль.

И тут она расплакалась. Слезы текли по ее щекам, и она пыталась их вытереть, но не поспевала. Она не издала ни звука за все время, пока плакала.

Старики смотрели на нее с выражением неловкости.

– Ну же, – сказал Рэймонд. – Все хорошо. Перестань. Мы рады, что ты вернулась.

– Я не хотела причинять вам беспокойство, – ответила она.

– Что ж, да, – отозвался он. – Мы знаем. Все хорошо. Забудь об этом. Все теперь хорошо.

Он потянулся через стол и похлопал ее по руке. Жест вышел неловким. Он не умел его исполнять.

– Забудь, – сказал он ей. – Ты вернулась, и мы этому рады. И больше не думай об этом.

В кинотеатре они сидели вместе с другими мальчиками в первом ряду, задрав головы, разглядывали лица, повернутые друг к другу на три четверти, огромные рты перекидывались репликами, пока патрульные забирали третьего – когда их машина проезжала мимо, отсветы ее красной мигалки падали на говоривших, и фоном всему этому служил пейзаж, скользивший по экрану, будто страна грез, уносимая прочь безразличным ветром. Затем заиграла музыка и включился свет, и с толпой мальчики вышли по проходу в фойе кинотеатра, вместе со всеми высыпали на вечерний тротуар. Над фонарями небо полнилось яркими крупными звездами, похожими на белые камешки в реке. Припаркованные у бордюра в два ряда, ждали машины – отцы, матери с малышами забирали детей, а старшеклассники и старшеклассницы отделялись от этой толпы, садились в свои шумные автомобили и тут же принимались кататься вверх и вниз по Мэйн-стрит и гудеть, равняясь друг с другом, будто не видали своих знакомых несколько недель или даже месяцев.

Мальчики свернули на север, на широкий тротуар. Пересекли Третью улицу, заглянули в витрину мебельного магазина, где стояли бархатные диваны и деревянные кресла-качалки, прошли мимо офиса газеты «Вестник Холта» и магазина хозтоваров, в которых уже было темно, пересекли Вторую улицу, миновали кафе с аккуратно расставленными столиками и перевернутыми стульями, офис «Амтрака», спортивный магазин и магазин швейных принадлежностей и вышли на сверкающие железнодорожные пути на переходе; зерновой элеватор нависал вдали у дороги белой тенью, огромный и жуткий, как церковь, возле поворота на Рейлроуд-стрит, где ждал их дом. Они прошли по пустой улице под деревьями, на которых уже начали набухать почки, хотя воздух по ночам был еще резким, холодным, и не успели дойти до дома миссис Линч, когда вдруг перед ними притормозила машина. Они узнали троих внутри: большого рыжего мальчика, блондинку и второго парня из комнаты с мерцавшими свечами в доме в конце Рейлроуд-стрит пять месяцев назад, осенью.

– Малышки, вас подвезти? – окликнул их рыжий за рулем.

Они оглянулись на него. Половина его лица была желтой, подсвеченная огоньками на приборной панели.

– Бобби, – проговорил Айк. – Идем.

Они попытались перейти на другую сторону улицы, но машина проехала вперед в их сторону.

– Вы так и не ответили на мой вопрос.

Они уставились на него.

– Нас не надо подвозить, – сказал Айк.

Рыжий повернулся ко второму старшекласснику:

– Говорит, их не надо подвозить.

– Передай ему, им не повезло. Все равно придется сесть. Так и скажи.

Рыжий развернулся к ним.

– Он говорит, вам все равно придется сесть. Так чё будете делать? Позовете папочку? Этот козел знает, где вы?

– Расс, – сказала девушка. – Отстань от них. Нас кто-то увидит.

Она сидела спереди между двумя парнями и, подавшись вперед, смотрела, что происходит, волосы обрамляли ее лицо, как сахарная вата:

– Расс, брось, давай уедем.

– Еще рано.

– Поедем, Расс.

– Рано еще, черт возьми.

– Хочешь, я их усажу? – спросил второй.

– Не похоже, что они хотят сесть сами.

– Я их заберу.

Второй парень вышел из машины со своей стороны. Обошел ее, и мальчики попятились. Но рыжий парень тоже вышел из автомобиля. Он был сильным и высоким, как их отец. На нем была школьная куртка.

– Бобби, скорей, – позвал Айк.

Они повернулись, чтобы бежать, но рыжий схватил их за куртки.

– Куда это вы?

– Отпусти нас! – крикнул Айк.

Он держал их за куртки, и они пинались и замахивались на него, вопили, пытались развернуться, но он держал их на вытянутой руке, и второй парень перехватил Бобби, заломил ему руки за спину, а Айка подняли в воздух, и вместе их запихнули на заднее сиденье. Старшие ребята снова забрались в машину. Айк и Бобби сидели сзади и ждали.

– Лучше отпусти нас! Прекрати это! Мы ничего тебе не сделали!

– Может, вы и не сделали, маленькие засранцы. Но кое-кто сделал.

– Расс, – сказала девушка, – что ты задумал?

Она повернулась на своем месте вполоборота и смотрела на них.

– Ничё. Покатаю немного.

Она снова посмотрела вперед, на него:

– Куда?

– Да заткнись уже. Узнаешь, когда и они.

– Один из этих маленьких мерзавцев меня лягнул, – объявил второй парень.

– По яйцам?

– Метил туда.

Рыжий завел машину, и та рванула вперед, накренившись немного и прыснув гравием из-под колес, сделала полный разворот, взвизгнув колесами, и помчалась назад по Рейлроуд-стрит, затем снова взвизгнула на повороте на Эш-стрит и устремилась на север по грунтовой дороге, ведущей за город, на пустую равнину.

Снаружи за окнами было черным-черно. Фары светили вперед, на дорогу и канавы по обеим краям, выхватывали из темноты кусты, сорняки, заборные столбы, а вдали в ночи виднелись только далекие голубоватые огни ферм. На переднем сиденье пили пиво. Допив, один из парней открыл окно и выбросил банку, проорал что-то и вновь поднял стекло. Айк и Бобби сидели сзади и наблюдали за ними, тихие, как кролики, ждали, и очень скоро девушка снова обернулась, оглядела их и отвернулась.

– Они напуганы, – заметила она. – Они маленькие, Расс. Они боятся. Почему ты их не отпустишь?

– Чё бы те не заткнуться, как я просил? – рявкнул он. Посмотрел на нее. – Черт, да чё с тобой сегодня такое?

Он вел машину. Гравий стучал о днище. Они взобрались на небольшой холм и резко остановились.

– Вот теперь хватит, – сказал он.

Он выбрался из машины, второй парень вышел со своей стороны, и оба нагнулись и вытащили мальчиков с заднего сиденья. Снега на холме уже не было, но дул ветер, и вот уже мальчики стояли на грунтовой дороге, вдоль которой росла полынь, из молодой травы торчали прошлогодние сухие стебли бородача, с обеих сторон тянулся забор из колючей проволоки, все было блеклым и мерзлым, призрачным в неверном свете высоких белых звезд.

– Расс, – позвала девушка.

– Что?

– Расс, ты ведь не заставишь их идти отсюда домой пешком.

– Собираюсь, – ответил он. – Тут и пяти миль нету. А теперь заткнись, как я тебе и сказал. Или, может, хочешь пойти с ними? Хочешь?

– Нет.

– Тогда не суй свой нос в это дело.

Он взглянул на мальчиков, стоявших бок о бок возле машины, ждущих, что будет дальше, их зрачки в темноте расширились, стали с крупную монету. Мотор не был заглушен, и передние фары освещали грунтовую дорогу, ее неровный рельеф и промоины.

– Малышки, вы в курсе, где вы?

Они оглянулись.

– Вон там сзади город, – объявил он. – Вон там огни. Смотрите, куда я указываю, черт вас возьми. Не смотрите на меня. Видите? Вам нужно идти по этой дороге назад. Но лучше вам никому не жаловаться. Не хочу даже думать, чё я сделаю, если кто-то узнает.

Они посмотрели в сторону городских огней. Затем взглянули на девушку, все еще сидевшую в машине. Дверь была открыта, и свет в машине горел, она наблюдала за ними с пустым выражением лица. От нее помощи не дождешься. Они стояли в своих холщовых курточках, без шапок и ждали, бледные и испуганные.

– Слыхали, чё я сказал?

– Мы тебя слышали.

– Ладно. Идите.

Они оттолкнулись от машины и двинулись в направлении города.

– Погоди-ка, – возмутился второй. – Черт возьми. И это все, чё ты сделаешь?

– У тебя чё-то еще на уме?

– Могу кой-чё придумать.

Он посмотрел на мальчиков, которые уже уходили, схватил Бобби за рукав.

– Вот этот мерзавец, который меня лягнул.

Он вытащил Бобби на середину дороги, тот кричал и размахивал руками, пытался пнуть его, но старшеклассник развернул его и опрокинул лицом в грязь.

– Прекрати! – закричал Айк. – Отпусти его, будь ты проклят!

Рыжий схватил Айка, прижал его спиной к капоту. Другой парень нагнулся над Бобби, стянул с него ботинки и забросил в темноту, затем стащил с него джинсы и, покрутив их, бросил в канаву. После схватил Бобби за трусы, сдернул их с его ног и тоже отправил в полет. Голые белые ноги Бобби месили грязь.

Айк вырвался от рыжего, подбежал ко второму парню, который держал Бобби, ударил его по шее и пнул, но тут его схватили сзади.

– Держишь его? – спросил второй.

– Да, – ответил рыжий. – Держу.

– Вот и держи, черт.

– Никуда он не денется.

– Я еще с этим не разобрался.

Он встал и поднял Бобби в воздух, держа его, как какого-то диковинного зверька. Повернул его в сторону девушки в машине.

– Не хочешь пососать его мелкий член, Шарлин?

Девушка посмотрела на Бобби, затем оглядела каждого, но ничего не сказала.

Из-под курточки Бобби болтались бледные худые голые ноги, похожие на гороховые стручки. Он теперь плакал.

– Оставь его в покое! – закричал Айк. – Оставь его!

Он сопротивлялся рыжему.

– Сукин сын. Он ничего тебе не сделал! Оставь его в покое! Вы сукины дети.

– Ты только послушай, что несет этот мелкий засранец! – сказал второй. – Не заткнешь его?

– Заткну, – ответил рыжий.

Держа Айка за руки, он резко швырнул его на дорогу, опрокинув на колени. Снял с Айка ботинки один за другим, стащил штаны, выбросил, стянул трусы и перекинул через плечо. Наконец встал и поднял Айка на ноги, показывая его остальным.

– У этого тоже еще нет волос, – заметил второй. – Как думаешь, в его семье вообще растут внизу волосы? Их папочка уже распушил перышки?

– Не хочу даже обсуждать этого сукина сына, – ответил рыжий.

Он толкнул Айка вперед. Айк теперь тоже плакал. Подошел к Бобби, и вместе они сели на дороге на корточки. Прикрыв курточками коленки, они были похожи на странных одиноких гномов, застигнутых в ночи на грунтовой дороге каким-то жутким несчастьем, вдали от всякой помощи.

– Поехали, – сказал второй. – С меня хватит.

– Мы уезжаем, – проговорил рыжий, глядя на Айка и Бобби. – Но помните, чё я вам сказал. Будет лучше, если никто не узнает об этом.

Они взглянули на него снизу вверх, сидя на корточках на дороге. И ничего не ответили.

– Слышите? Помните, чё я сказал.

Они с приятелем вернулись в машину, которая с ревом унеслась в ночь, и пыль клубилась за нею, и свет тусклых задних фар растворялся в темноте над узкой дорогой.

После они только слышали ее, но уже не видели. А потом все стихло. Сверху мерцали звезды – множество далеких, белых и острых. Дул ветер.

– Как ты, Бобби? Тебе не больно?

Бобби, дрожа, вытер глаза и нос рукавом куртки.

– Не могу найти свои ботинки, – сказал он.

Ступил босыми ногами в холодную грязь, оглядываясь.

– Эта девушка даже не пыталась нам помочь, – проговорил он.

– Он бы ей не дал.

– Она плохо пыталась, – ответил Бобби.

Они полчаса искали ботинки, джинсы и трусы в темноте. Одежда была холодной и задубевшей, когда мальчики натягивали ее на себя, а затем они двинулись на юг, туда, где горели огни Холта. Те казались далекими.

– Нужно остановиться на одной из ферм, – предложил Бобби.

– Хочешь, чтобы они узнали? Расскажешь, что случилось?

– Необязательно говорить.

– Придется им что-то сказать.

Они пошли дальше, держась рядом. Дорога едва виднелась перед ними, была бледнее канав по бокам.

– У всех собаки, – добавил Айк. – Ты же знаешь.

Было уже за полночь, когда они снова вышли на Рейлроуд-стрит и свернули на знакомую подъездную дорожку у дома. А до этого, когда они еще шли по тихой грунтовой сельской дороге, они увидели свет фар приближающегося автомобиля и решили, что это рыжий с приятелем возвращаются за ними, поэтому упали в канаву, и машина с грохотом пронеслась мимо, обрызгав их спины грязью и осыпав гравием; в канаве было очень холодно, пахло пылью и сорняками, но когда машина поравнялась с мальчиками, те увидели, что в ней сидят не старшеклассники. Кто-то другой. Другая машина, кто-то просто возвращался домой. Так что они могли бы помахать людям в ней и попросить подвезти до дома, но опоздали. Мальчики вылезли на дорогу и пошли дальше. Почти не разговаривали. Просто шли. Пару раз они слышали лай и вой койота где-то на равнине, знали, что скот пасется к западу от них, слышали, как животные бродят по кукурузной стерне в темноте. Огни Холта все еще оставались далеко впереди, и мальчики устали и выдохлись к тому времени, когда наконец вошли в город и прошли под первым фонарем.

Когда они добрались домой, отца не было. Они позвали его, но он не ответил. От этого они снова испугались. Заперли дверь, в коридоре сбросили куртки на пол, поднялись по лестнице и принялись умываться в ванной. В зеркале они увидели себя чумазыми, заплаканными, сопливыми, отражения смотрели на них затуманенным, чужим взглядом. Отец вернулся домой, когда они стояли, склонившись над раковиной. Братья услышали, как он зовет их от двери.

– Айк? Бобби? Вы дома?

Они не ответили.

Он заметил их курточки, взлетел по лестнице и обнаружил их в ванной, вода стекала по их лицам, оба повернулись к двери и смотрели на него, будто он застал их во время какого-то постыдного акта.

Он вошел в ванную.

– Почему вы мне не ответили? – спросил он. – Где вы были? Когда вы не вернулись домой после фильма, я пошел вас искать. Собирался звонить Баду Сили.

Они молча смотрели на него.

– В чем дело? – продолжал он. – Кто-нибудь уже расскажите, что происходит.

Они ничего не сказали. И все же глаза Бобби наполнились слезами – он не смог их сдержать, и они побежали по его щекам; он начал жутко всхлипывать, будто ему не хватало воздуха, плакал, но не говорил ни слова.

– Да что стряслось? – всполошился Гатри. – Ну же. В чем дело?

Он взял полотенце и вытер лицо Бобби, затем брату.

– Все так плохо? – спросил он.

Провел их по коридору в спальню на старой мансарде в задней части дома, уселся между ними на кровати, обнял их.

– Скажите мне, что не так. Что случилось?

Бобби все еще плакал. Он то и дело вздрагивал. Оба мальчика отвернулись от него, смотрели в северное окно.

– Айк, – попросил отец. – Расскажи мне, что не так.

Мальчик покачал головой.

– Что-то не так. Вы испачкались. Взгляни на свои штаны. В чем дело?

Айк снова помотал головой. Они с братом смотрели в окно.

– Айк? – позвал Гатри.

Наконец мальчик повернулся к нему. На лице проявилось выражение сдержанного отчаяния, будто его вот-вот разорвет.

– Оставь нас в покое! – закричал он. – Ты должен оставить нас в покое!

– Не оставлю я вас в покое, – ответил Гатри. – Расскажите, что стряслось.

– Мы не должны никому говорить. Он сказал, нам нельзя рассказывать.

– Кто сказал никому не говорить? – уточнил Гатри. – В чем дело?

– Тот, большой, рыжий, – сказал Айк. – Он сказал… Нам нельзя об этом говорить. Не понимаешь, что ли?

Гатри смотрел на него: глаза мальчика были красными и горели, но он замолчал. Больше Айк ничего не сказал. Пока. Он готов был снова расплакаться и отвернулся к окну.

В ту ночь он сидел в их спальне, пока они не уснули, и даже думать не хотел о том, что им снится. Наутро, а это было воскресенье, после того как они обсудили вчерашнюю ночь в темноте, после завтрака мальчики могли рассказать больше, потому что при свете дня уже не так боялись. Затем он поехал на Гам-стрит на юге Холта, в старую, лучшую часть города. Красивый район, усаженный американскими кленами, вязами, каркасом и кустами сирени вдоль дворов и ухоженных газонов, хотя в начале весны зелень только начала проклевываться. В одном-двух кварталах к западу, у методистской церкви, зазвонили колокола. Затем к мессе позвали у католической, в квартале на востоке.

Гатри вышел из пикапа и подошел к белому дому, обшитому сайдингом внакрой, взошел на крыльцо и постучал в дверь. Вскоре дверь распахнулась. Выглянула миссис Бекман. Приземистая и квадратная, она уже казалась озлобленной. На ней было домашнее платье и тапочки с открытым мыском, а прическа жестко уложена лаком.

– Ты, – проговорила она. – Те чё надо?

– Скажите Расселу выйти сюда, – сказал Гатри.

– С чего бы?

– Хочу с ним поговорить.

– Он не обязан с тобой говорить.

Она держалась толстой рукой за ручку двери.

– Здесь не школа. Ты здесь никто. Чё бы те просто не убраться к чертям?

– Скажите ему выйти. Я хочу с ним поговорить.

– Дорис, – раздался изнутри мужской голос. – Закрой эту чертову дверь. Сквозняк.

– Лучше выйди-ка сюда, – позвала она.

Она даже не повернула головы, когда говорила это. Вместо этого пристально следила за Гатри.

– Выходи, – повторила она.

– Кто там?

– Он.

Послышались шаги, ее муж появился в дверях.

– Чё он хочет?

– Опять за Расселом.

– В чем дело?

– Он не сказал, в чем дело.

Гатри смотрел на пару в обрамлении дверного косяка: высокий и худой Бекман в белой рубашке и черных матовых штанах, с газетной страницей в руке, нависший над толстой коротышкой-женой.

– В чем дело, Гатри?

– Твой сын вчера издевался над моими детьми. Я намерен поговорить с ним об этом.

– Какого черта ты теперь несешь? Сегодня воскресенье, утро. Нельзя оставить его в покое хотя бы в воскресное утро?

– Скажи ему выйти сюда, – настаивал Гатри.

Бекман присмотрелся к Гатри.

– Ладно, ей-богу, – проговорил он. – Посмотрим, в чем тут дело.

Повернулся к жене.

– Сходи за ним.

– Он еще спит.

– Так подними.

– Он не имеет права сюда приходить, – возмутилась она. – Как он смеет?

– По-твоему, я не знаю? Делай, как говорю.

Она ушла, и вскоре Бекман вошел в дом и закрыл дверь. Гатри ждал на крыльце. Он оглянулся на улицу и тротуар, на деревья с набухавшими почками у парковки, на большие дома, тихо и мирно стоявшие через дорогу. Сосед, Фрейзер, вышел в воскресной одежде из своего белого дома, постоял минутку на крыльце, достал сигарету, закурил. Он огляделся, увидел Гатри и кивнул ему, Гатри кивнул в ответ. Вышла миссис Фрейзер, муж указал ей на какую-то клумбу перед домом. Они сошли с крыльца, миссис Фрейзер нагнулась, чтобы рассмотреть всходы. Затем подняла голову, сказала что-то мужу, тот ответил. Они все еще тихонько беседовали, когда Бекман вернулся на крыльцо. Сын, здоровяк, шел за ним, миссис Бекман выкатилась последней. Вдыхая утреннюю прохладу, все они встали на крыльце, ограниченном перилами. Гатри стоял напротив. Мальчик был в джинсах и майке, босиком. Он только проснулся.

– Итак, – начал Бекман, обращаясь к Гатри. – Скажи ему в нашем присутствии, в чем дело. Чё, как ты утверждаешь, стряслось?

Гатри обратился напрямую к мальчику. Его голос звучал напряженно, сдавленно.

– Ты зашел слишком далеко. Теперь ты издеваешься над моими детьми. Ты и этот парень Мёрфи. Прошлой ночью ты вывез их за город и напугал, да к тому же решил, что будет умно снять с них штаны и заставить идти домой пешком. Они еще совсем маленькие. Им всего девять и десять лет. Они ничего тебе не сделали. Они все мне рассказали. Ты просто трус, верно? Если имеешь что-то против меня, приди и поговори об этом со мной. Оставь в покое моих детей.

– В чем дело? – насторожился Бекман. – Чё он говорит? Ты чё-то знаешь об этом?

– Не знаю я, чё он говорит, – ответил парень. – Понятия не имею, какого черта он несет. Опять завирает, как обычно. Я даже не знаю его детишек.

– Еще как знаешь, – сказал Гатри.

Он едва не лишился дара речи. Сам слышал, какой сдавленный у него голос, едва мог им владеть:

– Ты опять врешь. Ты прекрасно знаешь, о чем я.

– Да не знаю я его детей! – вскричал парень. – Не узнал бы, поставь он их сейчас передо мной! Вечно он всех собак на меня вешает. Гоните его отсюда.

– Ах ты мерзавец, – возмутился Гатри. – Снова врешь!

На этом разговор закончился. Гатри подлетел к парню, схватил его за грудки.

– Ах ты жалкий сукин сын! Оставь моих детей в покое!

Гатри толкнул парня к передней стене дома, сцепив кулаки под его подбородком.

– Еще раз тронешь моих детей…

Но Бекман тоже полез в драку. Схватил Гатри за руки.

– Отпусти его! – заорал он. – Отпусти!

– Предупреждаю! – кричал Гатри все еще сдавленным, не своим голосом, лицо в считанных дюймах от лица мальчишки. – Черт бы тебя побрал!

Он тряхнул парня, его голова ударилась о стену дома, глаза вспыхнули тревогой, удивлением и гневом, подбородок приподнялся над кулаком Гатри, голова откинулась; он встал на цыпочки, его руки вцепились Гатри в запястья.

– Отпусти, черт! – орал Бекман.

Его жена била Гатри по спине, драла его куртку ногтями, верещала что-то неразборчивое, даже не слова, просто издавала гневные пронзительные вопли. Бекман все еще цеплялся за руки Гатри, затем прекратил, замахнулся и ударил его в скулу, Гатри завалился на бок, таща парня за собой. Очки у Гатри сломались и свисали с одного уха. Бекман наклонился и снова размахнулся, ударив его над ухом.

Соседи Фрейзеры все видели. Миссис Фрейзер побежала в дом звонить в полицию, ее муж спешил через двор, разделявший два дома.

– Хватит! – кричал он. – Хватит, мужики, прекратите!

Гатри поднялся, оттолкнул мальчика, и Бекман снова обрушился на него, дико размахнувшись, но Гатри поднырнул под его руку и ударил его под кадык, в открытую горловину белой рубашки. Бекман упал на спину, задыхаясь. Его жена заорала и попыталась помочь ему встать, но он ее оттолкнул. Мальчик ринулся на Гатри сбоку, опустив голову, сбил его с ног. Они ударились о перила, и Гатри услышал, как в боку у него что-то щелкнуло, а затем они упали, мальчик поверх него.

Гатри боролся с мальчиком на полу крыльца, а Бекман поднялся, снова подошел, наклонился над сыном, улучил момент и ударил Гатри в лицо. Гатри отпустил парня, и отец с сыном начали бить его вместе, лупили, пока он пытался перекатиться и закрыться. Когда они прекратили, миссис Бекман бросилась вперед и пнула его в спину. Гатри перекатился к ней лицом и, когда она размахнулась, чтобы ударить его снова, поймал ее за ногу, отчего женщина резко села на пол, платье ее задралось до ляжек, и она просто сидела и вопила, пока муж не поднял ее на ноги и не сказал заткнуться. Она пришла в чувство и поправила платье. Гатри поднялся на колени, встал. Его лицо было перепачкано кровью из-за разбитого носа и брови. Нагрудный карман куртки был оторван, болтался, как язык. Гатри пытался отдышаться. Один глаз уже оплывал, бок болел там, где он ударился о перила. Он огляделся, чтобы найти очки, но не увидел их.

– Мужики, – увещевал Фрейзер. – Угомонитесь. Так не дело.

– Гатри, лучше убирайся отсюда, – сказал Бекман. – Предупреждаю.

– Ты сукин сын, – задыхаясь, проговорил Гатри.

– Лучше уходи. А то еще добавим.

– Скажи своему сыну…

– Ничего я ему не скажу. Оставь его в покое.

Гатри оглядел их.

– Лучше скажи, чтоб он больше не смел трогать моих детей. Я вас всех сейчас предупреждаю.

– Погодите, – оборвал их Фрейзер. – Послушайте, мужики.

Тут на синей машине шерифа подъехал Бад Сили, поспешно выбрался из нее, оставив дверь открытой, подбежал к дому. Это был тучный краснолицый мужчина с тугим животом.

– Что здесь происходит? – спросил он. – Непохоже на встречу воскресной школы.

Он ступил на крыльцо и оглядел их.

– В чем дело? Кто-нибудь мне скажет?

– Гатри напал на моего сына, – сказал Бекман. – Пришел утром прямо к дому, поднял переполох из-за какой-то брехни про своих детей. Вызвал моего сына на улицу и напал. Но мы его угомонили.

– Все верно, Том? Так все было?

Гатри не ответил. Он все еще смотрел на Бекманов.

– Не смей больше их трогать, – проговорил он. – Я только раз тебя предупреждаю.

– Я чё, обязан это слушать? – спросил Бекман шерифа. – Это мой дом. Я не обязан слушать это дерьмо на своем крыльце.

– Вот что я скажу, – ответил Бад Сили. – Вы все трое приезжайте-ка ко мне в участок. Там и обсудим. Том, ты поедешь со мной. И, Бекман, вы с сыном поедете за мной на своей машине.

– А как же я? – спросила миссис Бекман. – Он и на меня напал.

– Вы тоже поедете, – ответил шериф. – С ними в машине.

Она рассказала им наутро. О том, как Дуэйн приехал за ней к школе, как она села к нему в машину и поехала в Денвер, сама не зная зачем, как она надеялась, что будет одно, но вышло все по-другому, как ей жилось в скромной квартирке на втором этаже в Денвере. Братья Макфероны слушали, следили за выражением ее лица, пока она говорила. После завтрака они вышли во двор, покормили скот, вернулись в дом, помылись, надели свои парадные шляпы от «Бейли» и повезли ее в город к доктору Мартину.

По дороге она рассказала им то, о чем умолчала двумя часами ранее, пока они сидели за столом на кухне. Призналась, что ездила с Дуэйном на вечеринку, забылась там и много выпила, а затем смолкла и просто сидела тихо между двумя стариками в пикапе, стиснув руки на коленях под животом, будто придерживая его.

– Правда? – спросили они.

– Да, – ответила она, – правда.

Затем вдруг ее глаза наполнились слезами, капли побежали по щекам, а она смотрела вперед, на шоссе над приборной панелью.

– Было что-то еще? – спросил Рэймонд. – Похоже, что да, Виктория.

– Да, – призналась она.

– Что?

– Я накурилась травы.

– Марихуаны?

– Да, и я не помню, что делала. Я не могла вспомнить на другой день, и у меня были синяки и ссадины на теле, но я не знаю, откуда они у меня.

– Ты это повторяла? Ходила с ним еще на вечеринки?

– Нет. Только раз. Но я боюсь. Боюсь, что могла навредить ребенку.

– О. Что ж. А как, по-твоему, могла?

– Ну, я не знаю. Просто боюсь.

– Сомневаюсь, – сказал Рэймонд. – Была у нас как-то стельная телка, она здорово запуталась в проволоке, но ни ей, ни теленку это никак не навредило.

– Правда?

– Да. Ни ей, ни ему.

Девушка заглянула ему в лицо под полями шляпы.

– Они остались целы?

– Да, мэм.

– Правда? Ты говоришь правду?

– Правда. Все обошлось.

Она внимательно смотрела на него, Рэймонд встретился с ней взглядом и в подтверждение кивнул пару раз.

– Спасибо. – Она вытерла глаза и щеки. – Спасибо, что рассказал мне это.

– Она отелилась, помню, – сказал Рэймонд. – Крупный был малыш.

Они продолжили путь. Въехали в Холт, подкатили к клинике возле больницы ясным погожим днем – небо было ясно-голубым, цвета китайской фарфоровой миски. В клинике девушка подошла к окошку регистратуры, представилась и сообщила, зачем она здесь.

– Мы вас несколько месяцев не видели, – сказала женщина средних лет за окошком.

– Я уезжала из города.

– Присядьте, – ответила женщина.

Девушка села в приемной вместе с братьями Макферонами; они ждали и почти не переговаривались друг с другом, потому что тут были и другие люди, и спустя час они все еще ждали.

Гарольд повернулся, посмотрел на девушку, затем резко встал, подошел к регистратуре и заговорил с женщиной через окошко.

– Похоже, вы не знаете, зачем мы здесь.

– Что? – не поняла женщина.

– Эта девушка приехала сюда к доктору.

– Я в курсе.

– Мы сидим тут уже час, – продолжил Гарольд. – Передайте ему.

– Вы должны ждать своей очереди.

– Нет. Я намерен ждать прямо здесь. Чтобы вы сходили и сообщили ему. Передайте, мы сидим уже час. Идите.

Женщина уставилась на него в бешенстве и возмущении, но он не отвел взгляд, и тогда она встала, прошла по коридору в смотровые и вскоре вернулась. Она сказала:

– Он примет ее следующей.

– Так-то лучше, – ответил Гарольд. – Не то, на что хотелось бы рассчитывать. Но сойдет.

Он сел. Наконец вызвали девушку, и братья проводили ее взглядом. Потом сидели и ждали ее возвращения. Когда без нее прошло минут пять, Гарольд наклонился к брату и спросил его громким шепотом:

– Ты расскажешь мне, что это было, там, в пикапе?

– Что именно? – уточнил Рэймонд.

– Про телку, запутавшуюся в проволоке. Откуда ты это взял? Я такого не припомню.

– Я сочинил.

– Ты сочинил, – повторил за ним Гарольд.

Посмотрел на брата, который разглядывал приемную:

– И что еще ты собираешься сочинить?

– Все, что потребуется.

– Что за ерунду ты несешь?

– Я собираюсь поговорить и с врачом тоже, когда Виктория выйдет.

– О чем?

– Я собираюсь задать ему несколько вопросов.

– Тогда я пойду с тобой, – сказал Гарольд.

– Иди или оставайся, – сказал Рэймонд. – Я знаю, что делаю.

Они ждали. Сидели на своих стульях прямо, не читали, не разговаривали ни с кем, просто смотрели перед собой, в окна напротив, потирали руки, парадные шляпы сидели на их головах ровно, будто братья ходили по улице в безветренный день. Другие люди приходили и уходили. Солнечные квадраты света, лившегося из окон, незаметно перемещались. Полчаса спустя девушка вышла одна и подошла к ним, робко улыбаясь. Они встали.

– Рожать через две недели, – сказала она.

– Неужели?

– Да.

– Что еще он сказал?

– Сказал, со мной все нормально. С нами обоими все нормально, говорит.

– Это хорошо, – отозвался Рэймонд. – Это отлично. А теперь иди к пикапу.

– А вы? Вы не пойдете?

– Иди вперед, пожалуйста. Мы скоро.

Она вышла наружу, а братья Макфероны гуськом направились к кабинету, минуя женщину средних лет у окна регистратуры. Она тут же вскочила, едва они начали свой необъявленный марш по коридору, бросилась вслед за ними, окликала их, вопрошала, что они себе позволяют, кричала, что им туда нельзя, что они сами не знают, что творят, но они шли, не обращая на нее внимания, будто не слышали ее или им не было дела до ее слов, заглядывали по пути во все открытые двери, открыли две или три закрытые, где сидели не ожидавшие такого пациенты, и те тоже после этого выходили в коридор, глядя на братьев в изумлении и панике. В конце коридора Макфероны наткнулись на закрытую дверь, за которой, как они слышали, старый доктор Мартин консультировал пациентку. Они немного послушали, внимательно склонив головы в шляпах на серебристой подкладке. Затем Рэймонд разок постучал и распахнул дверь.

– Выходите, – позвал он. – Нам надо с вами поговорить.

– Во имя всего святого! – вскричал старый доктор. – Убирайтесь отсюда вон!

Пациентка, у которой он слушал сердце, поспешно запахнула тонкую больничную сорочку и взглянула на них; очертания ее обвисших грудей угадывались сквозь натянутую ткань.

– Выходите сюда, – позвал Рэймонд снова.

Гарольд стоял за ним, заглядывал ему через плечо. Медсестра из регистратуры стояла теперь позади Гарольда, все еще громко возмущаясь и протестуя. Они не обращали на нее никакого внимания. Доктор вышел из кабинета и закрыл дверь. Его глаза гневно сверкали за стеклами очков без оправы, он был в хорошем синем костюме и безупречной белой рубашке с аккуратно завязанным галстуком-бабочкой.

– Что это вы тут устроили? – спросил он.

– Мы намерены поговорить с вами, – объявил Рэймонд.

– А подождать не может?

– Нет, сэр, не может.

– Ну ладно. Говорите. В чем дело?

– Ее это не касается, – заметил Рэймонд, указывая на медсестру из регистратуры.

Старый доктор повернулся к ней и сказал:

– Можете идти, миссис Барнс. Я займусь этим.

– Я не виновата, – оправдывалась она. – Они сами сюда ворвались. Я не разрешала им сюда приходить.

– Я знаю. Можете вернуться в регистратуру.

Она развернулась и зашагала назад, а доктор провел братьев Макферонов в соседнюю свободную смотровую.

– Вряд ли вы соизволите уделить время формальностям и хотя бы присядете, – сказал он.

– Нет.

– Нет. Я так и думал. Хорошо. О чем вы хотите поговорить?

– С ней все в порядке? – спросил Рэймонд.

– С кем?

– С Викторией Рубидо.

– Да, с ней все хорошо, – ответил доктор.

– Тот мальчик не заботился о ней.

– Вы говорите о том парне из Денвера, насколько я понимаю.

– Да. О том жалком ублюдке.

– Она рассказала мне о нем. Сказала, что там случилось. Но, похоже, все обошлось.

– Надеюсь, он не навредил ей непоправимо, – продолжал Рэймонд. – Вам лучше быть в этом уверенным.

– Нет смысла мне угрожать, – ответил старый доктор.

– Я вас предупреждаю. Лучше постарайтесь, чтобы все было хорошо. Эта девушка пережила довольно бед.

– Сделаю все, что смогу. Но не все зависит от меня.

– Кое-что зависит.

– Вы слишком взвинчены, – отметил доктор.

– Я взвинчен, – проговорил Рэймонд, – и так будет до тех пор, пока ребенок не родится здоровым и невредимым, а эта девушка не окажется в безопасности. А теперь расскажите нам то, что сказали ей.

Днем в воскресенье, когда Гатри уехал с Мэгги Джонс кататься на пикапе по пустым проселочным дорогам, они слонялись по дому из комнаты в комнату и гадали, чем бы заняться. Заглянули в комнату Гатри и в спальню матери наверху в передней части дома, исследовали вещи, которые принадлежали родителям, внимательно разглядывали разные предметы, накопившиеся за годы, по большей части купленные еще до рождения мальчиков: картины, одежду, шкафы с нижним бельем, а еще шкатулку с булавками для галстуков и старыми карманными часами, обсидиановым наконечником стрелы, хвостом гремучей змеи и медалью за беговой марафон, – потом они поставили шкатулку на место, вышли из спальни в коридор и переместились в гостевую комнату, где все еще лежали кое-какие мамины вещи, – перебирали их, нюхали, ощупывали, надели на себя один из ее серебряных браслетов, а после вернулись к себе в мансарду в задней части дома, выглянули из окна и увидели дом старика-соседа, и заброшенный дом на западе в конце Рейлроуд-стрит, и все открытое пространство за ним, с территорией под ярмарку к северу от пастбища за конюшней, палатки были выкрашены в белый и пусты; а затем они спустились вниз, вышли из дома и сели на велики.

Они снова поехали в квартирку над Мэйн-стрит, прошли по тускло освещенному коридору и остановились у последней двери. Старуха забрала газету «Денверские новости», брошенную ими на половичок этим утром, но на стук не ответила. Они воспользовались ключом, который она дала им несколько месяцев назад, отправив их в продуктовый, сказав тогда: «Доверю его вам». Они открыли ключом дверь и вошли. Старуха, Айва Стирнз, сидела в комнате в мягком кресле у стены. Ее голова была запрокинута набок, на плечо, на голубое домашнее платье. Как обычно, в комнате было слишком жарко, душно, как у больного, и по-прежнему все было завалено вещами, которые женщина скопила за годы.

Айк позвал с порога:

– Миссис Стирнз!

Она не ответила. Они подошли поближе. Сигарета лежала в пепельнице на широком подлокотнике кресла. Она превратилась в длинную белую палочку остывшего пепла.

– Миссис Стирнз. Это мы.

Они тихонько стояли перед ней. Айк потянулся, чтобы дотронуться до ее худой руки и разбудить старуху, но быстро отдернул пальцы, словно обжегся или испугался, что их схватят. Рука была холодной и жесткой. Будто бы в погребе ее ледяную кожу натянули на деревянные палки или железные прутья – такой она была твердой и холодной на ощупь.

– Потрогай, – сказал Айк.

– Зачем?

– Давай.

Бобби потянулся и дотронулся до ее руки. И тут же убрал свою ладонь в карман штанов.

Мальчики долго смотрели на Айву Стирнз, стоя перед ее горбатой, молчаливой, неподвижной фигурой в тихой перегретой комнате, и запах сигаретного дыма и пыли еще висел в спертом воздухе, слабые, неясные, приглушенные звуки улицы проникали к ним будто издалека. За те часы, что она перестала дышать, до того, как они нашли ее, лицо старухи осунулось: теперь нос будто заострился, тонкий, с высокой горбинкой, он блестел на лице, точно восковой, а глаза за очками запали. Старые, с прожилками синих вен, конопатые руки все еще были яростно сжаты на коленях, застыв в тихом и жутком оцепенении, жесткие и немые, как обнажившиеся корни дерева.

– Я хочу еще раз до нее дотронуться, – сказал Айк.

Он так и сделал. Потрогал ее руку, задержался на этот раз подольше. Потом Бобби прикоснулся к ней снова.

– Ладно, – сказал Айк. – Ты готов?

Бобби кивнул.

Они вышли из квартиры и закрыли дверь, затем покатили домой, бросили велосипеды у дома, прошли в конюшню, оседлали Эстер.

И вот в разгар весеннего дня они взобрались на нее, как странники, путешествующие по свету: Бобби в седле, Айк позади, – и выехали.

К закату они были в одиннадцати милях к югу от Холта.

Они до сих пор не нашли верный поворот. Покинув дом, они обогнули город, затем поскакали вдоль двухполосного асфальтированного шоссе на юг, вдоль канав и заборов, и лошадь постепенно пробиралась сквозь сухие сорняки и по свежей весенней траве, задрав голову, нервная и дерганная из-за машин на дороге. Мальчики ехали в свете закатного солнца, а мимо мчались автомобили, гудели им порой, люди в них кричали и махали, и трижды большие грузовики чуть не сбили их, прижав к забору из колючей проволоки, из-за чего кобыла едва не присела и не припустила вбок, но мальчики сдержали ее, и она лишь покружила на месте и подергала головой, а потом они продолжили путь.

Когда стемнело, они поняли, что забрались слишком далеко, где-то пропустили поворот. Братья думали, что узнают дорогу, которую ищут, но все они казались одинаковыми. Наконец мальчики остановились возле ранчо у шоссе, Айк спешился, подошел к двери и спросил, куда им ехать.

Ему открыл мужчина в тапочках и черных брюках, в белой воскресной рубашке, с газетой в руках.

– Не хочешь войти, сынок? – предложил он.

– Нам нужно туда.

– В их дом?

– Да, сэр.

– Что ж.

– Не подскажете, как их найти? Мы пропустили поворот.

– Вы уже слишком далеко, – ответил он. – Нужно вернуться назад на две мили и повернуть. Поворот не на первой миле, а на следующей.

Объяснил Айку, на что обратить внимание, когда они доберутся туда.

– Запомнишь? – спросил он.

Айк кивнул.

– Уверен, что не хотите войти?

– Нет. Нам надо ехать.

– Ладно. Но будьте осторожнее на шоссе.

Айк вернулся во двор к брату, который все еще сидел верхом под деревьями, недавно выпустившими листочки. Бобби снял ногу со стремени, и Айк вскарабкался на спину лошади, они развернулись и выехали с подъездной дорожки. Они поскакали назад, на север, вдоль шоссе, и передние фары мчавшихся автомобилей надвигались на них из сгущавшейся темноты, становились все ярче и больше, ослепляли мальчиков, а потом машины пролетали мимо, будто поезд без машиниста, спешащий в ад, и в канаве лошадь принималась подпрыгивать и пританцовывать, словно готовясь к прыжку, и им оставалось только держать ее крепче. Наконец они пустили ее скакать по асфальту, и она зацокала по шоссе, улучая момент между приближающимися машинами, летела галопом – так они миновали первую проселочную дорогу и затем повернули на восток от шоссе на второй. На гравии они замедлились и дали лошади отдышаться.

– Он сказал, отсюда примерно миль семь, – сказал Айк. – Свернуть на дорогу возле почтового ящика. Мы увидим можжевельник и дом в стороне от дороги с другими постройками поблизости. Конюшню, навес для коров и загоны.

Было уже совсем темно, после захода солнца снова холодало. Они скакали дальше по плоской земле, залитой светом звезд. На юге слышали скот. Когда они нашли почтовый ящик и поворот с гравийной дороги, было уже около половины одиннадцатого.

– Не вижу можжевельника, – сказал Бобби. – Он ведь говорил про можжевельник?

– Он сказал, возле хозяйственных построек, у гаража.

– Не разберу, что написано на ящике.

– Но дорога, как он и сказал, ведет к тому дому. К ферме, что светится вон там.

– Что хочешь делать?

– Надо попытаться. У нас нет выбора. Уже поздно.

Они вновь припустили лошадь и свернули на старую дорогу. За весь путь кобыла успела вспотеть, обсохнуть и снова вспотеть, и потому они не понукали ее, приближаясь к дому сзади, где не было фонарей, за исключением одного во дворе, светившего с высокого столба. Когда они вышли на подъездную дорожку, старый пес с лаем выскочил из гаража, сделал стойку на гравии. Мальчики спешились и привязали Эстер к заборному столбу, и, когда закончили, пес подошел к ним, обнюхал и, похоже, узнал их, потому что облизал их руки, а затем они прошли в проволочную калитку к дому, взошли на крыльцо и постучали. Вскоре на кухне зажегся свет. Затем кто-то подошел к двери: девушка в ночнушке. Они не знали ее. Решили, что опять заблудились. Девушка была толстой и бесформенной, будто с ней что-то не так, держалась за огромный живот, и мягкая ткань ночнушки туго его облегала. Мальчики вспомнили, что видели ее прежде в городе, но понятия не имели, как ее зовут, и уже собирались развернуться и уйти, даже не заговорив с ней, когда позади нее возникли братья Макфероны.

– Ну что стряслось? – спросил Гарольд. – В чем дело?

– Кто у нас тут? – подхватил Рэймонд. – Сынишки Гатри?

Старики были уже во фланелевых полосатых пижамах, короткие жесткие волосы стояли торчком, отчего головы напоминали щетки. Хозяева успели лечь спать.

– Да, сэр, – ответил Айк.

– Ну вы даете, парни, – проговорил Гарольд, – вы входите, входите. Что это вы тут делаете? Это ваша лошадь?

– Да, сэр.

– Вы верхом сюда прискакали?

– Да, сэр.

– А кто еще с вами? Ваш папа?

– Никого. Только мы.

– Что ж, проклятье, ребята, отличная вышла прогулка. Вы потерялись?

– Нет, сэр.

– Вы просто решили запрыгнуть на лошадь в воскресный вечер. Так?

– Мы решили приехать сюда навестить вас, – сказал Бобби.

– Правда? – переспросил он. – Что ж.

Посмотрел на ребят, изучил их серьезные лица.

– Вы хотели увидеть нас по какому-то особому поводу?

– Нет.

– Ничего особенного. Верно? Что ж. Этого довольно, полагаю. Думаю, вам лучше войти, а вы как считаете?

– Ничего, если наша лошадь побудет там? – спросил Айк.

– Она крепко привязана, не убежит?

– Нет, сэр.

– Тогда все хорошо, я думаю. Мы скоро к ней выйдем.

– Она вспотела, пока скакала по шоссе и по дороге.

– Понимаю. Мы скоро ее оботрем. А пока входите.

Они вошли, и кухня тут же показалась им очень теплой и яркой после путешествия в темноте. Остановились возле стола, не зная, что делать теперь, когда они прибыли.

Тут впервые заговорила девушка.

– Не хотите присесть? – спросила она.

Ее голос был добрым. Мальчики взглянули на нее и при свете увидели, что она была старшеклассницей, ненамного старше их самих, только вот с большим животом. Они уже поняли, что она беременна, хотя им и было неловко смотреть на нее. Молча они отодвинули стулья и сели.

– Вы, должно быть, устали, – продолжила она. – Вы ели? Наверняка вы голодные.

– Мы ели что-то давно, – сказал Айк.

– Когда это было?

– До поездки, – ответил он. – Поели что-то на ланч.

– Тогда вы, наверное, жутко голодные, – рассудила она. – Я вам что-нибудь приготовлю.

Она, похоже, была очень проворной. Они сидели за столом и наблюдали, как она суетится на кухне, эта черноволосая девушка с невероятно большим животом, избегали смотреть ей в глаза, так что всякий раз, как она поворачивалась к ним, они отводили взгляд. Она привычно сновала от холодильника к плите, разогревала им еду. Когда все было готово, она поставила перед ними на деревянный стол мясо с картошкой, разогретую консервированную кукурузу, стаканы с молоком и хлеб с маслом.

– Ну же, – подбодрила их она. – Угощайтесь.

– А вы не будете? – поинтересовался Айк.

– Мы давно поели. Я посижу с вами, если хотите. Может, выпью молока, – ответила она.

Пока мальчики ели, Гарольд пошел проведать их лошадь. Провел кобылу в загон, дал ей попить из поилки, затем завел ее в конюшню, расседлал, протер холщовым мешком, а после насыпал ей зерна и оставил приоткрытой дверь, чтобы она могла выйти попить, если захочет.

Между тем Рэймонд прошел в другую комнату к телефону, вытащил его на длинном проводе в гостиную и позвонил. Он говорил тихо.

– Том? – сказал он.

– Да.

– Они у нас.

– Айк и Бобби?

– Ей-богу, Том, они скакали верхом. Всю дорогу до нас.

– Я знал, что лошадь с ними. Их уже полиция ищет, – сообщил Гатри. – Я не знал, где они. До смерти волновался.

– Что ж. Теперь они тут.

– С ними все нормально?

– Похоже на то. Думаю, да. Правда, они чем-то расстроены. Очень уж тихие.

– Я скоро буду.

– Том, – сказал старик.

Выглянул на кухню, где мальчики сидели за столом с девушкой. Она говорила с ними, оба внимательно смотрели на нее.

– Я думаю, может, оставишь их здесь на ночь?

– У вас?

– Именно.

– Зачем?

– Думаю, так будет лучше.

– В смысле, лучше?

– Ну. Как я и говорил, они чем-то расстроены.

На том конце провода стало тихо.

– Можешь приехать утром и забрать их, – предложил Рэймонд. – И захвати трейлер для лошади.

– Мне надо подумать, – ответил Гатри. – Подождешь минутку?

Рэймонд слышал, что Гатри говорит с кем-то. Вскоре он вернулся к телефону.

– Пожалуй, соглашусь с тобой, – сказал Гатри. – Со мной тут Мэгги Джонс, и она полагает, что ты прав. Я приеду утром.

– Ладно. Тогда увидимся.

– Но передай им, что говорил со мной, – попросил Гатри, – и что я буду у вас рано утром.

– Я передам.

Рэймонд повесил трубку и вернулся на кухню.

Когда мальчики поели, девушка постелила им в гостиной. Братья Макфероны отодвинули в сторону кресла, она расстелила толстые одеяла на деревянном полу посреди комнаты, нашла им пару старых подушек и сказала:

– Я буду рядом.

– Как вам, ребята, нормально? – спросил Гарольд.

– Да, сэр.

– Орите, если что понадобится.

– Орите громче, – добавил Рэймонд. – Мы плохо слышим.

– Вам прямо сейчас что-нибудь нужно? – спросил Гарольд.

– Нет, сэр.

– Тогда все. Пожалуй, вам лучше лечь спать. Уже поздно. Думаю, хватит с нас волнений на вечер.

Девушка вернулась в свою комнату возле столовой, а братья Макфероны поднялись к себе. Когда все разошлись, мальчики сняли обувь, поставили ее аккуратно перед старым телевизором, сняли штаны и легли в рубашках и белье под теплые одеяла в старой гостиной в дальнем конце дома и, лежа на полу, разглядывали комнату, а фонарь со двора освещал обои и потолок.

– Она выглядит так, словно родит двойню, – сказал Бобби.

– Может, и родит.

– Она замужем за ними?

– За кем?

– За ними. За стариками.

– Нет, – сказал Айк.

– Тогда что она здесь делает?

– Не знаю. А мы что тут делаем?

Оба смотрели, как бледный свет скользил по потолку, изучали выцветший узор старых обоев. Ими была обклеена вся комната, кое-где виднелись подтеки и пятна. Вскоре мальчики закрыли глаза. Задышали глубоко, уснули.

Наутро Гатри приехал к Макферонам очень рано и уже погрузил лошадь в трейлер к тому времени, когда мальчики закончили щедрый завтрак из ветчины и яичницы, который им приготовила девушка.

По дороге домой Гатри сказал:

– Я тосковал по вам. Боялся, что не смогу вас найти.

Они ничего не ответили.

– С вами все хорошо сегодня?

Они кивнули.

– Правда?

– Да.

– Ладно. Но не делайте так больше.

Он оглянулся на них, сидевших с ним рядом в пикапе. Их лица были бледными и тихими. Он изменил тон.

– Я прошу вас так больше не делать, – проговорил он. – Прошу не уезжать так больше.

– Папа, – сказал Айк. – Миссис Стирнз умерла.

– Кто?

– Старушка из квартиры над Мэйн-стрит.

– Откуда вы знаете?

– Мы ходили к ней вчера. Она уже была мертва.

– Вы кому-то сообщили?

– Нет. Тебе говорим.

– Но кому-то стоит этим заняться, – заметил Бобби. – Кто-то должен о ней позаботиться.

– Я позвоню кое-кому, когда приедем в город, – пообещал Гатри.

Они ехали по шоссе. Спустя время Айк сказал:

– Но папа?

– Да?

– Мама больше к нам не вернется?

– Нет, – ответил Гатри.

Подумал немного.

– Вряд ли.

– Но она оставила здесь одежду и украшения.

– Верно, – согласился Гатри. – Нужно отвезти их ей.

– Они ей понадобятся, – сказал Бобби.

Схватки начались около полудня. Во вторник. Разродилась она около полудня в среду, так что потребовалось на добрых двенадцать часов больше, чем обещал доктор. Но в тот полдень вторника, когда начались схватки, они были поначалу несильными, она даже не сразу поняла, что происходит, только отметила предсказуемые подергивания в пояснице, которые расходились кпереди, а потом в следующие несколько часов они усилились, и девушка догадалась, одновременно ощутив страх и гордость, а еще радость.

Но она не желала поднимать суматоху. Хотела все сделать правильно. Опасалась поддаваться тревоге или обманываться ложным чувством. Так что она не сказала сразу старикам Макферонам, которые работали со скотом в загонах, проверяли новые пары коров и телят погожим теплым поздневесенним днем. Две последние недели, с тех пор как братья свозили ее к врачу, они держались поближе к дому, находили себе работу в конюшне или в загонах, а в тех случаях, когда оба не могли быть неподалеку, делали так, чтобы хотя бы один из них находился рядом с домом, чтобы услышать, если девушка позовет.

И вот в тот вторник, в те первые робкие часы она то сидела в своей спаленке, то выходила из нее, занималась новой кроваткой, одеялами и постельным бельем, наводила порядок в своей комнатке, чистила то, что не было грязным, поправляла то, что не было в беспорядке, протирала пыль там, где пыль и не успевала накапливаться с тех пор, как она вернулась из Денвера. В итоге она подготовилась больше, чем дважды: упаковала и перепаковала вещи в большую дорожную сумку как минимум два раза – то, что ей могло пригодиться в больнице, включая ночнушку, прокладки, детскую одежду, – все, что ей понадобится, судя по книгам, все, что Мэгги Джонс посоветовала ей взять с собой. Прежде она думала, что позвонит Мэгги в день, когда начнутся схватки, но теперь решила этого не делать. Она решила позвонить ей позже из больницы, когда будет что сообщить наверняка. У нее возникло желание остаться с этим наедине. Это только для нее и для них, стариков-братьев, а других не касается. Она решила, что они заслужили это. Так что она занимала себя делами по дому и в своей комнатке, ждала, пока схватки станут сильнее и определеннее, и уже ближе к вечеру, в пять часов, вышла к загону, где работали братья, и стояла в ожидании у дощатого забора, пока они не отвлеклись от коров и телят, которых обследовали, и не увидели ее. И когда они оглянулись, она сообщила:

– Началось. Я просто говорю. Я пока не хочу ехать в город. Слишком рано. Врач сказал, пройдет еще время после того, как начнутся схватки, часов двенадцать или около того, он так сказал, так что спешить некуда. Я просто предупреждаю.

Они держали большого рыжего теленка: завалили его набок и прижали к земле в загоне, чтобы осмотреть, пока взволнованная мать мрачно следила за ними с расстояния примерно десяти футов. Братья Макфероны взглянули на девушку. Затем будто бы все сразу поняли, оба и одновременно, сообразили, что она пытается им сказать. Ослабили веревку, теленок взревел, вскочил на ноги и просеменил к матери, спрятавшись за нею, и старая корова принялась лизать его, успокаивая, утешая, пока двое мужчин подбежали к забору, туда, где стояла девушка, и спросили:

– Это оно? Ты уверена?

– Да, – ответила она.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Рэймонд.

– Нормально.

– Но тебе не стоило даже приходить сюда, – сказал Гарольд. – Ты должна быть в доме.

– Я просто пришла сообщить, – ответила она. – Что началось.

– Да, но… – проговорил он, – черт возьми, Виктория, тебе даже нельзя быть на ногах. Ты должна вернуться в дом. Здесь тебе не место.

– Со мной все нормально, – возразила она. – Я просто хотела сказать вам. Я уже ухожу.

Она повернулась и пошла назад. Они стояли вдвоем у забора, смотрели, как эта хрупкая юная девушка с большим животом и длинными черными волосами, падавшими ей на спину, осторожно идет, освещенная вечерним солнцем, медленно выбирая, куда ступать на изрытой шинами гравийной дорожке. Разок она остановилась, еще не добравшись до дома. Тихо постояла, склонив голову, придерживая живот, ожидая, пока пройдет схватка, и вскоре подняла голову и продолжила путь. Пять минут спустя братья Макфероны, не сговариваясь, даже не приняв явного решения, загнали коров с телятами назад на пастбище, закончили работать в загоне и последовали за девушкой, один за другим, в дом.

Они нашли ее в комнате, она лежала на старой мягкой двуспальной кровати. Склонились над ней. Сообщили, что, по их мнению, ей нужно встать, потому что они хотят отвезти ее в город уже сейчас, а не ждать дольше, что так, на их взгляд, будет гораздо лучше и безопаснее, они не хотят рисковать; сказали ей вставать аккуратно, они отвезут ее прямо сейчас, и вообще она одновременно должна торопиться и делать все медленно. Но она просто посмотрела на них и повторила:

– Еще рано. Я не хочу доставлять беспокойство и выставлять себя дурой.

Так что они ждали до конца дня. Ждали, пока заходило солнце. Потом солнце село, стемнело. Братья зажгли в доме свет. Рэймонд пришел на кухню, приготовил на плите ужин на троих. Но, когда еда была готова, девушка есть отказалась – вышла и посидела с ними за столом, попила теплый чай без ничего. Разок, пока она сидела с ними, пришли схватки, и она уставилась прямо перед собой, дышала, а когда волна боли стихла, оглянулась на братьев и улыбнулась им, пренебрежительно махнув рукой. Они следили за ней, сидя за столом напротив, пораженные. Потом она поднялась и вернулась в свою комнату, прилегла. Братья переглянулись. После они встали, прошли в гостиную, зажгли торшер и делали вид, будто читают «Вестник Холта». Было очень тихо. Каждые двадцать минут или около того один или другой вставал, подходил к двери ее комнаты и глядел, как она лежит в старой постели.

Затем около девяти вечера девушка вышла из своей комнатки в столовую с сумкой. Встала у стола из грецкого ореха.

– Думаю, нам надо ехать сейчас, – сказала она. – Думаю, пора.

В больнице медсестры задали ей все вопросы. Имя, предполагаемая дата родов, группа крови, отошли ли воды и когда, какие у нее схватки, как часто, какой продолжительности, где она их чувствует, какое кровотечение, насколько сильное, какого цвета, чувствует ли движения ребенка, что она в последний раз ела и когда, на что у нее аллергия, на какие лекарства. Она отвечала на все эти вопросы терпеливо и вдумчиво, пока братья Макфероны стояли в молчаливой панике и невыносимом отчаянии, ожидая рядом с ней возле регистратуры, когда эти бессмысленные расспросы закончатся и ее отвезут в безопасное место. Затем медсестры укатили ее в предродовую палату, а братья остались ждать в коридоре; она переоделась в свободный больничный халат, и медсестра осмотрела ее и после сказала, что раскрытие всего три сантиметра. Она снова спросила девушку, как долго у нее продолжаются схватки. Та повторила. Тогда да, весьма вероятно, что придется еще подождать, поскольку раскрытие небольшое. И все же никто не может сказать точно, сколько времени это займет: она сама наблюдала случаи, когда ребенок рождался очень быстро, после того как решал выйти на свет, так что будем надеяться.

Спустя час без изменений медсестры позволили братьям Макферонам прийти к девушке и остаться с ней в предродовой палате. Девушка попросила медсестер впустить их. Они вошли очень тихо и осторожно, держа в руках шляпы, будто посещали какое-то официальное или религиозное мероприятие, на которое опоздали по обстоятельствам вне их контроля, несмотря на лучшие намерения, уселись у стены возле кровати и поначалу даже не хотели смотреть на нее. Это была палата на двух рожениц, разделенная шторой, которая полностью закрывала кровать; изголовье было приподнято, так что девушка сидела в постели. Медсестры поставили ей капельницу, подключили девушку к монитору возле кровати. Когда братья наконец посмотрели на нее, ее лицо показалось им красным и слегка припухшим. Глядела она мрачно.

– Вам сказали, что, возможно, еще долго? – спросила она.

Они кивнули.

– Надо было подождать, – сказала она. – Я приехала слишком рано.

– Нет, брось, – возразил Рэймонд. – Ты приехала как раз вовремя. Это мы опоздали, если уж на то пошло. Тебе гораздо лучше находиться здесь, чем там, в доме.

– Я не хотела доставлять хлопот, – посетовала она. – Я думала, роды близко.

– Нет, – сказал Гарольд. – Ты нам помогла. Мы очень нервничали, ожидая вот так, вдали от города. Мы были полностью готовы приехать на пять часов раньше, если хочешь знать.

– Я просто хотела сразу родить, чтобы вы тут не ждали. Теперь уже не получится.

– Что ж, можешь перестать переживать из-за этого, – успокоил ее Рэймонд. – Даже не думай об этом. Просто занимайся своим делом, делай что нужно. И если мы чем-то можем помочь, только дай знать. Мы ничего в этом не смыслим. Мы не знаем, чем можем быть полезны.

– Ну, – добавил Гарольд, – мы можем смотаться за родовспомогателем для коров. Полагаю, это все, что мы знаем о рождении на свет.

Она взглянула на него. На ее лице не отображалось ничего.

– О, черт, – проговорил он. – Ты уж меня прости. Я пытался пошутить. Я не имел в виду ничего дурного, Виктория.

Она слегка встряхнула головой и улыбнулась. Ее лицо сильно раскраснелось, а зубы казались очень белыми.

– Я знаю, – сказала она. – Можешь шутить, если хочешь. Я только рада. Вы оба так добры ко мне.

Затем снова пришла схватка, и они следили, как девушка собралась в постели, дышала, пыхтела, прикрыв глаза. Вскоре, когда волна прошла, девушка открыла глаза, но было ясно, что она все еще сосредоточена на том, что происходит внутри нее и нигде больше, и братья Макфероны сидели на стульях у стены возле ее постели и переживали за нее сильнее, чем из-за чего-либо за последние пятьдесят лет, следили за всем и остались с ней до утра.

В полночь пришел старый доктор Мартин и сообщил им, что они могут съездить домой. Он лично заглянул проверить, как девушка, и обнаружил, что до родов еще далеко.

– В этом нет ничего необычного, – сказал он, – это ведь ее первый ребенок.

Он сообщил, что останется здесь на всю ночь, будет спать в больнице и что медсестры позовут его, если что-то изменится, и могут позвонить братьям тоже, если те хотят. Но братья Макфероны не захотели уезжать. Они остались в палате, и девушке удалось поспать немножко между схватками, она то и дело проваливалась в сон, а возле ее постели сидели они, бдели в молчаливом оцепенении и ждали вместе с ней. Медсестры заглядывали несколько раз в час, проверяли ее, и в эти моменты братья выходили в коридор, но потом возвращались, когда медсестры уходили, удовлетворенные. Так продолжалось всю ночь. На рассвете Макфероны выглядели плохо. Их лица были изможденными и белыми как мел, глаза покраснели и чесались. Девушка, однако, была относительно спокойна и намерена все сделать правильно. Она очень устала, но держалась хорошо. Она все еще сосредотачивалась и очень старалась. Она умоляла их съездить домой отдохнуть, но они не соглашались оставить ее ни по ее просьбе, ни по рекомендациям врача.

Наконец в девять утра, в один из кратких моментов ожидания в коридоре, Гарольд сказал брату:

– Хотя бы один из нас должен съездить домой и покормить скот. Ты ведь знаешь.

– Я не уеду, – ответил Рэймонд.

– Я и не думал. Это уж я понял. Но я вернусь. Оставайся здесь. Будь тут за нас двоих. Я вернусь, как только смогу.

Когда им разрешили войти в палату, Гарольд сообщил девушке, что уезжает, и она ответила, что, конечно, он должен это сделать, и он коснулся ее руки и вышел. Рэймонд снова сел рядом на стул возле ее постели. Когда приходили схватки, он пытался подбадривать ее как мог, и она очень старалась, и время продолжало течь.

Затем Рэймонда вновь попросили выйти в коридор. Он стоял и ждал, когда ее закончат осматривать, но потребовалось больше времени, чем обычно, и когда медсестры вышли, выкатили койку девушки; он увидел ее, и она взглянула на него и слабо улыбнулась, а ее покатили по коридору прежде, чем он успел придумать, что ей сказать, или хотя бы сделать какой-то подбадривающий жест. Одна из медсестер сообщила ему, что доктор Мартин назначил ей капельницу с окситоцином, чтобы ускорить роды, и теперь ее везут в родовой зал. Медсестра сказала, что ему стоит выйти и подышать, похоже, ему это нужно. Кто-нибудь найдет его, когда все закончится.

– С ней все будет хорошо?

– Да. Вам не стоит беспокоиться.

Он встал на улице у заднего входа в больницу, на свежем воздухе, просто дышал и ждал, не опираясь ни на что, стоял поодаль от стены и перил крыльца, будто очутился здесь нечаянно и ему сказали не двигаться и не прикасаться ни к чему, что может его поддержать, пока кто-то не выйдет и не скажет, что можно расслабиться. Никого больше там не было. Он смотрел в переулок и на внутреннюю парковку. Стоял и не двигался. Его руки висели по бокам. Таким доктор Мартин и нашел его час спустя, все еще в каком-то одиноком оцепенении у заднего входа.

– Макферон?

Рэймонд медленно взглянул на него.

– Можете пройти к ней.

– К Виктории?

– Да.

– Она жива?

– Что? Конечно, жива.

– С ней все хорошо?

– Она в сознании и разговаривает. Но устала. Не хотите узнать про ребенка?

– Кто у нее?

– Девочка.

– И вы утверждаете, что с Викторией Рубидо все хорошо?

– Да.

Рэймонд разглядывал его.

– И то, что вы говорите, правда?

– Да. Говорю же, с ней все нормально.

– Не знаю, – сказал Рэймонд. – Я так боялся…

Тут он резко наклонился вперед, схватил руку старого доктора Мартина и крепко дважды ее пожал, отпустил и помчался внутрь.

Она все еще держала младенца на груди, лежа в постели, когда он влетел в палату, а она смотрела на малышку, прижав ее к себе. Она взглянула на него, когда он вошел, и ее глаза сияли.

– Он говорит, с тобой все нормально, – сказал Рэймонд.

– Да. Правда, она прекрасна? – она развернула к нему младенца.

Рэймонд посмотрел на него. У ребенка была густая копна черных, как вороново крыло, волос, красное лицо, слегка бесформенное, несимметричное, на щеке виднелась царапина, и Рэймонд подумал в своей неопытности, что младенец похож на старика, просто какой-то старый морщинистый дед, но ответил:

– Да, это прекрасная малышка.

– Хочешь ее подержать?

– О, ну, я не уверен.

– Можно.

– Я боюсь сделать ей больно.

– Не сделаешь. Вот. Нужно только поддерживать головку.

Он взял малышку, завернутую в белые больничные одеяльца, посмотрел на нее, испуганно поднес к своему старому лицу, будто она была каким-то неодушевленным предметом, хрупкой кухонной утварью.

– Боже мой, – сказал он спустя минуту.

Малышка смотрела на него, не моргая.

– Ну и ну. Господь всемогущий.

Пока он держал малютку, в палату вошел Гарольд.

– Мне сказали, я найду тебя здесь, – объявил он. – Ты в порядке?

– Да, – ответила девушка. – Это девочка. Можешь тоже ее подержать.

Гарольд все еще был в рабочей одежде, в запыленной сеном холщовой куртке, он принес с собой запах улицы, скота и пота.

– Лучше не буду подходить слишком близко, – сказал он ей. – Я грязный.

– Можешь просто покрепче закутать ее в одеялко, – ответила она. – Ей же нужно к тебе привыкнуть.

И он тоже взял малышку на руки, а Рэймонд сел и похлопал девушку по руке. Она была уставшей, бледной и рассеянной.

– Что ж, – сказал Гарольд, – хорошо.

Он глядел на малышку. Держал ее перед собой, и она смотрела на него, не моргая, так же, как и на его брата, будто изучала его, угадывала характер.

– Вот что я скажу, – продолжил Гарольд. – Похоже, женщин у нас теперь стало в два раза больше. Но, полагаю, к этому мы сможем привыкнуть.

Затем вошла новая медсестра, она разозлилась, заявила, что им не положено тут находиться, разве они не знают? Не в послеродовой же палате, когда тут младенец? Они ведь не мужья, верно, и не отцы, и она сказала, что им следует немедленно уйти, к тому же девушке нужно поспать, неужели они не видят, как она устала, и потом она горько посетовала, что младенец должен быть чистым и стерильным, и забрала малышку. Но ни братья Макфероны, ни девушка не возражали медсестре, ведь все уже было хорошо: девушка в итоге родила ребенка без осложнений, ребенок, которого она родила, оказался здоровой ясноглазой девочкой с черными волосами, как у мамы, и это было все, на что кто-либо в городе Холте или где-либо еще в мире имел право надеяться, – так что все было в порядке.

Наутро, через час после восхода солнца, сотрудник, следивший за морозильной камерой округа Холт на Мэйн-стрит, позвонил доктору Мартину домой насчет половины туши. Он хотел знать, что доктор хочет с ней сделать.

– С чем? – переспросил доктор.

– С мясом.

– С каким мясом?

– От Макферонов. Они заявились час назад этим утром и заставили меня открыться, хотя я был еще совсем не готов, даже кофе не выпил. Они привезли заднюю часть отличного молодого бычка породы блэк-болди. Что вы хотите, чтобы я с ней сделал? Я поэтому звоню. Они сказали, это ваше.

– Мое?

– Они сказали, вы знаете, за что.

– Неужели?

– Так они сказали.

– Ладно, – сдался старый доктор. – Полагаю, что знаю. Я даже думаю, что заслужил это.

Тут его голос перешел на визг:

– Да погодите вы! Не отдавайте никому. Я подъеду к вам, дайте только одеться!

Прошло восемь дней, как закончились занятия в школе. Но городской бассейн в парке еще не открылся. Летняя бейсбольная программа еще не началась. Ярмарка и аттракционы запустятся только в первую неделю августа.

По утрам мальчики доставляли газеты, возвращались домой и занимались хозяйством в конюшне, кормили Эстер, пса и кошек, а затем шли завтракать. Три дня в неделю Гатри преподавал летний курс в техникуме в Филлипсе. А их мать по-прежнему жила в Денвере. Им пришлось понять, что мама останется жить там насовсем. Часто по утрам они катались вдоль железной дороги на Эстер, захватив с собой ланч, и как-то доскакали до маленького кладбища на полпути к Норке: там стояла тополиная роща, листья трепетали на ветру, – мальчики съели ланч в неровной тени деревьев, сквозь которые пробивались пятна света, и вернулись домой в конце дня, когда солнце уже садилось за их спинами, отчего от лошади вместе с ними падала вперед общая длинная тень, похожая на мрачное причудливое предвестье того, чем они станут. Занятий в школе не было уже восемь дней, и мальчики по большей части были предоставлены сами себе.

В один из дней, когда Гатри преподавал в Филлипсе, они вышли к железнодорожным путям на пропитанные креозотом шпалы между рельсами, тянущиеся на запад, прошли мимо дома старика, потом – мимо заброшенного дома в конце Рейлроуд-стрит; было жарко и сухо. Прошли больше мили на запад по черным шпалам промеж блестящих рельсов на красной насыпи. Затем остановились в железнодорожной выемке, прорытой в небольшом холме, достали из карманов монетки и пузырек с клеем.

Вскоре четыре блестящие монетки четырех номиналов были приклеены рядком к горячему рельсу и ждали своей участи: пенни, пятак, гривенник и четвертак, – и солнце в зените светило на них, на медь и на серебро поровну, светило и на ее браслет из комода, который мальчики взяли из гостевой комнаты, покинутой ею много месяцев назад; сначала они примерили браслет на свои запястья – это было еще до того, как они вошли в квартиру к миссис Айве Стирнз и обнаружили ту в кресле, мертвую уже пять часов. Поначалу они не могли придумать, как закрепить браслет на рельсе вместе с четырьмя монетками, ведь он бы не лежал ровно и, скорее всего, соскользнул бы, когда первое большое колесо ударило бы по нему, взлетел бы в воздух, как осколок льда или стекла, и приземлился бы в высокой сорной траве да зарослях краснокоренника, где им пришлось бы его искать и, может быть, даже потерять окончательно, как они теряли пенни и четвертаки раньше, пока не сообразили крепить их капелькой клея. Затем они догадались положить его на рельс так, как если бы надевали его на руку, – попробовали, и получилось нормально. Итак, теперь браслет был закреплен на рельсе рядом с монетами и тоже ждал. Поезд должен был проехать вот-вот.

Они ждали. Уселись в выемке на корточки в пятнадцати футах от путей, прислонившись спинами к высокому откосу, в тени стены из красной глины. Никто на высокой равнине их бы не увидал, да никто и не смотрел в этот жаркий майский день. Айк достал из нагрудного кармана рубашки две сигареты, стянутые у Гатри, передал одну Бобби. Из кармана брюк вынул коробок спичек, зажег одну и поднес к сигаретам, сначала к своей, потом к сигарете брата, затем ткнул горящую спичку в землю. Спичка затухла, выпустив белое облачко дыма. Они курили и ждали. Спустя какое-то время сплюнули, один за другим, между ног на землю. Поезд все не шел. Они курили, потом выставляли сигареты перед собой, любовались ими, затягивались снова, выпускали дым, смотрели друг на друга, опять курили. Поезда не было. Айк плюнул по дуге в сторону рельсов. Бобби тоже плюнул туда же. Они докурили сигареты и затушили окурки. Потом Айк встал и поглядел вдаль на дорогу. Он еще не видел поезда – ни фар, ни черного блестящего локомотива, поэтому вышел на пути и улегся на них, приложив ухо к рельсу. Вскоре его взгляд переменился.

– Идет, – предупредил он. – Близко.

– С чего ты взял? – возразил Бобби.

– Идет, – повторил Айк.

Его голова лежала на рельсе.

– Я слышу.

Бобби встал и прислушался.

– Ладно, – сказал он.

И они снова присели на корточки вместе, скрывшись в тени выемки в ожидании поезда. Кузнечик сидел на травинке и смотрел на них, жевал что-то. Айк бросил в него комком земли, и он прыгнул на путь. Поезд вдали на переезде издал резкий долгий свист. Они ждали. Монеты и ее браслет лежали на рельсе. Вскоре мальчики уже видели состав, чернеющий в дымке. Он приближался, стал громче, больше, ужасал, как оживший кошмар, земля дрожала, а кузнечик все еще смотрел на мальчиков, – и тут поезд поравнялся с ними. Они увидели человека, стоявшего высоко в ревущем локомотиве, и пыль взметнулась в воздух белым вихрем так внезапно и резко, что им пришлось прикрыть глаза, мимо пронеслась длинная вереница грузовых вагонов с грохотом, визгом и скрежетом, с дребезгом, перестуком колес, стык в рельсе перед ними прогибался под весом вагонов, когда по нему прокатывались колеса, – а потом все закончилось, и человек в последнем вагоне оглянулся на мальчиков, и они уставились на него в ответ, но не помахали ему. Когда поезд был уже далеко, они встали и подобрали монеты и ее браслет.

В тени откоса они уселись на корточки и принялись разглядывать свои богатства. Монетки превратились в овальные диски, и профили президентов стали похожи на призрачные неровные блестящие тени. Лица только угадывались, без глубины или рельефа. Ее браслет тоже стал плоским, тонким, как бумага, и ломким. Они передавали друг другу из рук в руки монеты, рассматривали браслет, а потом вырыли ямку в земле и закопали под откосом четыре монеты и мамин браслет, а сверху положили камень.

– Хочешь еще покурить? – спросил Айк.

– Да.

– Ладно.

Он вынул еще две сигареты из нагрудного кармана, и они сидели и курили в пятнадцати футах от путей, в тени. Смотрели, как солнце блестит на рельсах, и какое-то время не говорили и не двигались.

Как-то днем, ближе к концу месяца, они вышли из конюшни к дому и увидели у ворот черный автомобиль. Незнакомый.

– Кто это?

– Я такого не знаю, – ответил Гарольд.

На машине были денверские номера. Они обошли ее и поднялись на крыльцо. В доме обнаружили его, сидевшего за столом из грецкого ореха напротив девушки. Она держала на руках ребенка. Это был высокий худощавый юноша, и он не встал, когда они вошли.

– Я вернулся, чтобы забрать ее с собой, – объявил он. – И ребенка тоже. Мою дочь.

– Так вот ты кто, – сказал Гарольд.

Он и братья Макфероны обменялись взглядами.

– Ты не встаешь, когда хозяева дома входят в комнату, – заметил Гарольд.

– Обычно нет, – ответил юноша.

– Это Дуэйн, – представила его девушка.

– Я так и понял. И что тебе тут надо?

– Я уже сказал, – заявил он. – Я вернулся за тем, что принадлежит мне. За ней и ребенком.

– Но я не поеду, – уточнила девушка.

– Как же, – отозвался он. – Поедешь.

– Ты хочешь ехать, Виктория? – спросил Рэймонд.

– Нет. Я не поеду. Я ему сказала. Я не уеду отсюда.

– О да, поедет. Она просто ломается. Хочет, чтобы ее уговаривали.

– Нет, не поеду. Дело не в этом.

– Сынок, – сказал Гарольд. – Похоже, тебе лучше уехать. Никто тебе здесь не рад. Виктория ясно дала это понять. И мы с Рэймондом уверены, что от тебя тут нет проку.

– Я уеду, когда она будет готова, – ответил юноша. – Ну же, – обратился он к девушке. – Собирай вещи.

– Нет.

– Давай, я же тебе сказал.

– Я не поеду.

– Сынок. Ты туг на ухо? Ты ее слышал и меня тоже.

– А вы слышали меня, – возразил юноша. – Черт возьми, – снова обратился он к девушке, – скорее уже. Собирай вещи. Поспеши.

– Нет.

Парень вскочил, обежал стол и схватил ее за руку. Дернул ее вверх со стула.

– Черт возьми, давай. Я же тебе говорю. Шевелись.

Братья подошли к нему, обогнув стол.

– Сынок. Оставь ее в покое. Отпусти ее.

Парень дернул ее за руку. Ребенок упал на пол, ударился и заревел. А она выдернула руку и наклонилась, чтобы поднять малышку. Та громко рыдала.

– Извини, – сказал он. – Я не хотел. Просто пойдем. Она ведь и моя тоже.

– Нет! – вскричала девушка. – Я не пойду. Мы не пойдем.

– Довольно, – сказал Гарольд. – Достаточно.

Братья взяли его под руки, и он сопротивлялся, поэтому они подняли его в воздух, дергающегося и извивающегося, вопящего, вынесли из дома – они были тверды, решительны и сильнее его, – стащили его с крыльца и вынесли к воротам.

– Отпустите меня!

Они опустили его на гравий.

Парень оглянулся на них.

– Ладно, – проговорил он. – Я уеду, пока.

– Не возвращайся.

– Вы обо мне еще услышите, – пригрозил он.

– Не смей больше донимать ее.

Он отвернулся, подошел к машине, сел в нее, завел, сделал разворот, рассыпая из-под колес гравий, с ревом промчался мимо дома по дорожке, выехал на проселочную. Братья Макфероны вернулись в дом. Девушка снова сидела за старым столом, держа малютку на руках. Та притихла, только слегка всхлипывала.

– Все нормально, Виктория? – спросил Рэймонд.

– Да.

– Тебе не больно?

– Нет. Но он меня напугал. Я пыталась его сдержать, говорила с ним, ждала, что вы вот-вот вернетесь. Я запаковала кое-что, тянула время, надеясь, что вы заглянете в дом, как только сможете.

– Как думаешь, он вернется? – спросил Гарольд.

– Нет.

– Но он может. Как по-твоему?

– Не знаю. Возможно. Но, думаю, он просто показушничал.

– Ты ведь не хотела уехать с ним? – уточнил Рэймонд.

– Нет. Я хочу быть здесь. Здесь теперь мой дом.

– Хорошо. Так тому и быть.

Девушка расстегнула блузку и принялась кормить малышку, и та перестала хныкать, а старики-братья отвернулись от них и стали разглядывать комнату.

ХОЛТ

День поминовения[19]. Две женщины вышли вечером на крыльцо, в кухне позади них горел свет, он был виден в дверном проеме, подсвечивал их сзади. Не будь у них такие разные фигуры, их можно было бы принять за мать и дочь. Их влажные темные волосы липли к умиротворенным лицам, раскрасневшимся от готовки. За ними в столовой раздвинут стол, накрыт белой скатертью, уставлен высокими свечами и старым фарфором, который девушка нашла на верхних полках на кухне; этими тарелками не пользовались много десятилетий, они со сколами, выцвели, но все еще могут сослужить службу.

За столом, напротив окна, сидел только седой старик, с полотенцем, уже повязанным на шее, – отец Мэгги Джонс ждал без жалоб и возражений. Смотрел в незашторенное окно, размышляя о своем, давно знакомом. В задумчивости взял вилку, лежавшую возле его тарелки, крутил ее в руках и ждал. Внезапно он произнес в пустоту:

– Эй. Есть тут кто-нибудь?

На крыльце женщины глядели во двор, где два мальчика сидели на качелях с малышкой, а дальше, возле конюшни и загонов, у забора стояли трое мужчин, каждый поставил ногу в ботинке на нижнюю перекладину, а локоть перекинул через верхнюю – они уютно общались.

Мальчики тихонько качали малышку перед сном, маленькую черноглазую девочку с копной волос. Часом раньше Гатри сказал:

– Ну, я не знаю. Вдруг они будут неосторожны, отвлекутся на мгновение.

Но девушка ответила:

– Нет, они не отвлекутся. Я уверена, что они хорошо о ней позаботятся.

И Мэгги Джонс сказала:

– Да.

На что Гатри ответил:

– Но, ребята, будьте с ней осторожны.

И они качали малышку под низкорослым вязом у проволочного забора, качали по очереди на коленях прохладным вечером, пока голубые отсветы фонаря, висевшего во дворе, играли на ее лице.

Между тем, стоя у загонов, братья Макфероны и Гатри смотрели через забор на скотину с телятами. Рыженогая корова тоже была там. Гатри ее заметил. Старая корова зыркнула на него с ненавистью.

– Это она? – спросил он. – Та самая, о ком я думаю?

– Она.

– Она отелилась? Не вижу с ней малыша.

– Нет, сэр. Все это время была пустая, – сказал Рэймонд.

– Она без теленка этой весной?

– Без.

– И что вы собираетесь с ней делать?

– Отвезем ее в город, на аукцион.

Гарольд смотрел мимо рыжей коровы на темнеющий горизонт.

– Мы слышали, что Бекманы в городе нашли себе адвоката, – проговорил он.

– Да, – ответил Гатри. – Я тоже слышал.

– Что будешь делать?

– Пока не знаю. Еще не решил. Зависит от того, чем все закончится. Но со мной все будет хорошо. Займусь еще чем-то, если придется.

– Только не фермой, – сказал Гарольд.

– Нет. – Гатри улыбнулся. – Не фермой, – подтвердил он. – Я вижу, чем тут все заканчивается.

Он кивнул на дом:

– А что теперь с ней?

– Хочется надеяться, что она с нами надолго, – ответил Рэймонд. – Ей остался еще последний год в школе. И она пропустила последний семестр. Так что она тут еще побудет, мы думаем. Очень этого хотим.

– Может, она захочет поступить в колледж, – предположил Гатри.

– Мы поддержим. Но времени много, подумаем об этом позже. Не нужно ведь решать сейчас.

Высоко в кронах деревьев подул ветер, закачал верхние ветви.

В сумерках прилетели ласточки, начали охотиться на мошек.

Воздух стал мягче.

Старый пес встал со своей лежанки в гараже, побрел во двор, обнюхал штанины мальчиков, малышку, лизнул ее горячим красным языком в лоб, потрусил к женщинам на крыльце, взглянул на них, осмотрелся, сделал круг и улегся, крутя пыльным хвостом по земле.

Женщины стояли, подставив лица легкому прохладному ветру, расстегнув верхние пуговицы блузок, чтобы он остудил их грудь и подмышки.

А скоро, очень скоро они позовут всех ужинать. Но не сейчас. Вечером на самом излете мая в семнадцати милях к югу от Холта они постояли на крыльце еще чуть-чуть.

Каркас западный (Celtis occidentalis) – вид древесных растений семейства коноплевые. Распространен в Северной Америке, растет на сухих почвах в лесной и степной зонах. – Здесь и далее, если не указано иначе, примечания переводчика.

Кострец полевой, или костер ржаной (Bromus secalinus), – вид травянистых растений семейства злаки, непаразитный озимый сорняк.

Краснокоренник (Ceanothus americanus) – кустарники или небольшие деревья семейства крушиновые, индейцы делали из корней и коры растения чайный напиток.

Эквивалент аттестата о среднем образовании выдается по прохождении экзаменов по четырем базовым дисциплинам для тех, кто не закончил среднюю школу.

Столб с красно-белыми (иногда красно-бело-синими) спиральными полосками перед парикмахерской традиционно означает, что лавка открыта для посетителей. Этот знак возник в Европе в Средние века, когда парикмахеры не только стригли людей, но и выступали в роли хирургов: пускали кровь, драли зубы, делали небольшие операции. Красный цвет символизировал кровь, белый – повязки, а синий – вены. В настоящее время традиция таким образом маркировать парикмахерские сохраняется в США.

Александр Гамильтон (1755/57–1804) – американский государственный и политический деятель, один из отцов-основателей США, на момент дуэли с А. Бёрром – лидер партии федералистов.

Аарон Бёрр-младший (1756–1836) – третий вице-президент США, герой Войны за независимость США, республиканец. Бёрр смертельно ранил Гамильтона на дуэли, это ослабило партию федералистов, но также разрушило политическую карьеру самого Бёрра.

Чарльз Корнуоллис (1738–1805) – британский государственный и военный деятель.

Осада Йорктауна (1781) – финальный эпизод в Войне за независимость США, завершившийся решительной победой коалиции американских и французских войск над британскими войсками, которыми командовал Ч. Корнуоллис.

Томас Джефферсон (1743–1826) – один из отцов-основателей США и авторов Декларации о независимости (1776), третий президент США (1801–1809), философ эпохи Просвещения. Монтичелло – усадьба Т. Джефферсона на юге штата Вирджиния, недалеко от Шарлотсвилла.

Песня “You really had me going” (1990) кантри-исполнительницы Холли Данн.

Блэк-болди – гибрид крупного рогатого скота, который получают путем скрещивания быков породы герефорд и коров ангусской породы.

Метод плавного письма Остина Палмера был разработан в 1888 г. и начал терять популярность в США в 1950-е гг.

Шафлборд – настольная игра, в которой участники стараются ударом руки переместить шайбы в противоположный край стола, набрав максимальное число очков.

Решетчатое хранилище для кукурузных початков, сапетка.

В корпорацию Гейтса входят несколько заводов, включая первый в Денвере (основан Чарльзом Гейтсом-старшим в 1911 г.). Заводы производят приводные ремни и гидравлические силовые устройства, которые используются в разных отраслях промышленности и автомобилестроении.

Пуэбло – город, расположенный в глубине штата Колорадо, центр сталелитейной промышленности, которая пришла в упадок в 1980–1990-е гг. Уолсенберг – городишко на южной границе штата, в начале ХХ в. там добывали уголь, но теперь в нем живет всего около трех тысяч человек. Города стали скорее центрами экологического и исторического туризма.

Карточная игра, распространенная на Среднем Западе и в странах Британского Содружества.

День поминовения, День памяти павших воинов – отмечается в США 30 мая.