Самаров не был в отпуске два года. Два года минуло и с того самого момента, когда за ним захлопнулись двери ЗАГСа, и он, свободный от совершенно проржавевших брачных оков, спокойный, с улыбкой на устах неспешно брёл по залитому августовским солнцем Коровинскому проезду в сторону Бескудникова бульвара. И все эти два сумасшедших года он мечтал не о тёплом, ласковом море и горячем песке пляжа, не о чистейшем воздухе и изумрудных лугах Кавказских или каких там иных гор. Самаров мечтал о рыбалке, он видел её во снах, просыпался по ночам от ощущений тяжести удилища, от ярости бьющейся на крючке рыбы… И вот, наконец, этот миг настал, он завтра едет на рыбалку.

Об этом пруде ему рассказал племянник Сергей, сын старшей сестры, девятнадцатилетний студент МВТУ, будущий инженер-ракетчик. Серёга неоднократно приезжал сюда летом со своей компанией мальчишек-однокурсников. Ставили палатки, натягивали между соснами сетку и целыми днями резались в волейбол, бегали окунуться в лениво текущую Протву, а потом на костре варили уху из уклейки и мелких окуньков, пели под гитару любимые песни и говорили, говорили, говорили… О ракетной технике, о новых достижениях в самолётостроении, успехах и поражениях России в научном и техническом противостоянии с Америкой, об уехавших за рубеж учёных, о будущей работе и, конечно, про любовь…

В среду вечером племянник без звонка приехал к Самарову в опустевшую квартиру. Опустевшую от тётки Кати (бывшей жены Самарова). Вернее сказать, от необъятного количества её одежды, обуви, коробок, коробочек, скатанных ковриков для фитнеса и всякого другого, непонятного обычному человеку. Самаров готовил ужин – яичницу с жареным хлебом.

– Дядечка, родимый, – запричитал Серёга, быстро вымыв руки, – не дай умереть с голоду бедному студенту.

– Бери тарелку, вилку с ножом и к столу, голодранец космический.

Голодранец был ростом за метр восемьдесят, с развитой как у всех волейболистов мускулатурой, и вечно голодный.

– Слушай, дядька, – в минуту очистив тарелку, басовито спросил племянник, – ты на выходные свободен?

– Пока вроде ничего плохого не планируется. Есть предложения?

– Есть. Помнишь, я тебе рассказывал, что наша команда постоянно выезжает побеситься на берегу Протвы неподалеку от Вереи?

– Помню. Что дальше?

– Я ведь знаю, как ты на рыбалку рвёшься.

– Дальше.

– Я там классный пруд нашёл. Вернее, это старица Протвы, соединенная с рекой узеньким ериком, так что вода в пруду чистая, не застойная. И самое удивительное, в пруду том вот такие караси клюют, – Серёга раздвинул ладони на полметра.

– Врёшь. Таких карасей не бывает.

– Ей-богу не вру! Ну, может, в два раза короче, но точно сковородный вариант. На прошлой неделе мы ведро натаскали.

– Опять врешь.

– Ну, может, и не ведро, но штук десять точно. Едем, дядька, не пожалеешь.

Самаров закурил, задумался. Грядущие выходные, если ничего не случится, и вправду ожидались свободными. Давно уже рядом нет Екатерины, ревниво относившейся к любым его отлучкам, а про рыбалку и слышать не желавшей. Семь лет, что они прожили вместе, ничего, кроме горького осадка в душе, не оставили. Ни детей, которых не желала супруга, считавшая их помехой в её фитнес-бизнесе, ни теплоты семейного уюта, ни воспоминаний о каких-нибудь счастливых моментах супружеской жизни… Ничего.

А ведь как начиналось! Он увидел её в международном аэропорту Афин во время регистрации на московский рейс. Среди многих красивых девушек и молодых женщин она выделялась сразу. Выше среднего роста, идеальное телосложение, тонкая талия, узкие бёдра, длинные стройные ноги… Короткая стрижка каштановых волос с забранным в бархатную ленточку хвостиком. На ухоженном загорелом лице маленький носик, слегка выдающийся волевой подбородок, и удивительно выразительный, необычный разрез больших карих глаз. В этом разрезе можно было обнаружить какие-то дальние персидские, тюркские или кавказские корни. Взгляд этих ни с чем не сравнимых глаз из-под густых длинных ресниц был ярким, уверенным, но, как показалось Самарову, несколько отрешённым. Светлые джинсы, голубая футболка навыпуск, красивые загорелые руки. Её можно было вполне принять и за художественную гимнастку, и за возвращавшуюся с европейских заработков элитную топ-модель.

В свои двадцать восемь он тоже был парнем не худого десятка. Высокий, стройный, с накаченной мускулатурой. Коротко стриженные густые русые волосы, красивый высокий лоб, голубые глаза, интеллигентное лицо… Такие, как он, не просто нравились женщинам, многие его обожали.

У стойки регистрации, когда нужно было поставить чемодан на весы, Виктор спросил:

– Позвольте, леди, помочь вам? – и взялся за ручку чемодана.

Она бросила на него строгий и оценивающий взгляд, вытянула губы трубочкой, но, подумав секунду, ответила дружелюбно:

– Будьте любезны, сударь.

Потом они в ожидании посадки сидели в кафе, пили кофе, оживлённо болтали о Москве, Греции, кулинарных достоинствах и недостатках греческой кухни, о необязательности греческого сервиса, о фитнесе…

Екатерина, бывшая на четыре года младше Виктора, окончила Российский государственный университет физкультуры, спорта, молодёжи и туризма (РГУФКСМиТ), профессионально занималась фитнесом, планировала с помощью отца, известного и успешного спортивного бизнесмена, открыть в Москве сеть фитнес-салонов. Она и в Грецию ездила изучать практику работы таких салонов и методику тренерской работы.

Одним словом, наш Самаров влюбился. После недолгих ухаживаний они поженились, и Екатерина переехала из большого родительского дома на Рублёвке в его двухкомнатную квартиру на Дмитровском шоссе. Квартира, доставшаяся Виктору от бабушки, была большой, светлой, в хорошем доме. Но вскоре молодая супруга захандрила. Квартира маленькая, район непрестижный, машину (у неё была «Тойота Карина») парковать негде.

Она никогда ничего не готовила дома, Виктор сам покупал продукты на завтрак и ужин, к которым она не притрагивалась, боясь потерять форму. Затем начались обиды на его задержки с работы, длительные командировки. Она недоумевала по поводу его низкой зарплаты, требовала сменить работу. Она не знала, где он трудится, и была уверена, что муж работал каким-то мелким чиновником в одном из министерств. Тесть делал привлекательные предложения, стремясь интегрировать зятя, окончившего экономический факультет МГУ, в свой бизнес. Виктор отказывался.

Периодически Екатерина закатывала скандалы, и они могли не разговаривать неделями. Также неделями она не появлялась дома, утверждая, что жила у родителей. Виктор никогда не проверял, не ревновал, не звонил ни тёще, ни тестю. Его длительные командировки как-то нивелировали ситуацию, но не более. После четырёх лет нерадостного совместного сосуществования он понял – семьи нет, но всё время оттягивал разговор о разводе. Екатерина тоже не поднимала вопрос о прекращении брака.

Всё изменилось после того, как он оказался на больничной койке. Операция была сложной, он долго пролежал в реанимации. Мать с отцом, сестра с мужем и племянник Серёга поочерёдно дежурили у его постели. Свекровь звонила Екатерине, сообщила об операции, но супруга так ни разу его и не навестила, а её родители даже не поинтересовались состоянием здоровья зятя.

Последнее время они, формально оставаясь мужем и женой, совместно не жили и даже не встречались. Екатерина переехала к родителям, иногда, когда Виктор находился в командировках, приезжала ночевать в квартиру или забрать кое-какие свои вещи.

До Москвы домчались быстро. Благо была суббота. Но иногда Михалыч, неизменный водитель «дежурки», всё же выставлял левой рукой мигалку на крышу, включал противно лающую сигнализацию, и «форд», нагло маневрируя, проскакивал на красный свет. Гаишники (прошу прощения, инспектора дорожно-патрульной службы) знали машину и никак не реагировали на служебное хулиганство Михалыча.

Совещание ещё не начиналось. Самаров зашёл в кабинет начальника управления, поздоровался с присутствующими и занял стул в правом углу так, чтобы видеть всех, а его мог видеть только хозяин кабинета. Первое, что бросилось в глаза – состав участников. Были только начальники отделов, генералы и полковники, причём трое из другого управления. «Странно, – подумал Самаров, – я ведь только начальник группы, подполковник. Очень странно. Видать, нешуточный шухер».

В кабинет вошёл начальник управления, сорокапятилетний генерал-лейтенант, среднего роста, худощавый, в отлично скроенном костюме тёмно-серого цвета. Галстук, как сейчас модно в Кремле, был вишнёвого цвета.

– Товарищи офицеры! – подал команду замначальника управления.

Присутствовавшие встали.

– Здравствуйте, товарищи, – сухо произнёс начальник, заняв своё кресло, – прошу садиться.

Он быстро оглядел участников совещания, раскрыл лежавшую перед ним папку, достал из неё один лист.

– У нас ЧП. Один из ответственных работников Департамента бюджетной политики в сфере государственной военной и правоохранительной службы и государственного оборонного заказа Министерства финансов снял копии документов под грифом «особой важности» из секретных приложений к федеральному бюджету и с флеш-картой вчера убыл за границу, якобы в отпуск. Скажу одно, если документы попадут в руки наших заклятых «друзей» в западных спецслужбах, это обернётся катастрофой. Руководство Службы считает случившееся крупнейшим провалом в нашей работе. На всё про всё нам дана неделя. Ни днём больше. Дальше, сами понимаете, последуют соответствующие выводы и оргштатные решения.

«Ну и дела! – думал Самаров. – Генерал, конечно, преувеличивает на свой счёт. Он назначен начальником управления всего-то две недели назад, причём из другого департамента Службы, за это время дай бог с кадрами познакомиться… Но пройдёт ещё две недели, и руководство не вспомнит об этом, выкатят ему по полной».

– Теперь о конкретных вопросах, – генерал вынул из папки несколько фотографий, передал их присутствовавшим. – Подозрения падают на заместителя начальника отдела упомянутого мною департамента Минфина Шеликова Геннадия Петровича, крупного специалиста в сфере госфинансирования военно-промышленного комплекса.

Самарова будто пронзило током. Он почувствовал, как моментально вспотел, как заныло в висках и засаднили раны на спине, столкнулся глазами с брошенным в его сторону жёстким взглядом начальника управления. Виктор опустил глаза, стал рассматривать фотографию с таким знакомым ему лицом. Генерал продолжил:

– По данным кадровой службы Минфина, Шеликов по графику должен отправиться в очередной отпуск в ноябре, но внезапно упросил своё руководство и получил две недели сейчас, в августе. Вчера он вылетел из Шереметьева рейсом в Ларнаку.

– На Кипр? – спросил один из офицеров.

– Да, на Кипр. Самолёт прибыл в аэропорт Ларнака вовремя, без задержки. Наши сотрудники установили, что Шеликов прошёл паспортный контроль и на такси убыл в неизвестном направлении. Алексей Михайлович, – генерал обратился к своему заместителю, – продолжайте.

– Принято решение создать оперативно-разыскную группу в составе офицеров нашего управления и управления спецмероприятий. – Генерал-майор Евдокимов говорил спокойно, лаконично, без всякого пафоса. Со стороны могло показаться, что такими неординарными вопросами он занимается ежедневно, без перерыва на отдых. На самом деле так оно и было в течение сорока лет его нелёгкой службы. – Все подразделения управления оказывают группе полную поддержку и помощь. На время операции в управлении вводится особый режим, отменяются выходные дни, сотрудники отзываются из отпусков, усиливается дежурная часть, устанавливается наружное наблюдение за родственниками, коллегами и друзьями подозреваемого, их телефоны ставятся на прослушку. В квартире Шеликова устанавливаются скрытые камеры наблюдения и микрофоны. Пограничным органам в аэропортах, морских портах, на автотранспортных и железнодорожных переходах поручено отслеживать и передавать нам информацию о попытках перемещения через границу родственников, коллег и друзей Шеликова. Опергруппе в срок до 14.00 представить план оперативно-розыскных мероприятий, до 15.00 оформить командировочные удостоверения и получить командировочные в бухгалтерии, в 17.45 вылет в Ларнаку.

– Вопросы есть? – спросил начальник управления. – Вопросов нет. За работу. Все свободны. Прошу остаться подполковника Самарова и вас, товарищ полковник, – обратился он к одному из старших офицеров управления специальных мероприятий. Замначальника управления остался тоже.

– Самаров, присаживайтесь поближе. А что это вы так вынарядились, будто на фронт собрались? Камуфляж, похоже, пограничников? – спросил начальник управления.

– На рыбалке я был, товарищ генерал. А камуфляж погранцы подарили в Таджикистане.

– Понятно, – усмехнулся генерал. – Скажите, Виктор Степанович, вы ведь знакомы с нашим героем? Мне доложили, вы учились вместе?

Трудно было понять, что больше звучало в словах генерала – профессионального любопытства или подозрения, изначального недоверия. Самаров это понял и, подумав секунду, собрался и уверенно ответил:

– Да, товарищ генерал, мы учились в одной группе на экономическом факультете МГУ. Считаю его не просто однокашником, но другом и единомышленником.

Правая бровь генерала пошла вверх. С нескрываемой иронией он продолжил:

– Ну и что вы скажите по поводу такого поступка вашего друга и единомышленника?

– Он этого сделать не мог. Ни при каких обстоятельствах. Он в такие игры не играет. Давайте позвоним ему. Узнаем, где он.

– Звоните.

Самаров достал айфон и набрал номер Шеликова. После длительных сигналов женский голос автомата сообщил: «Абонент недоступен».

– Он явно сменил сим-карту МТС на кипрскую, – сказал Самаров.

– Виктор Степанович, – мягко вступил в разговор замначальника управления генерал-майор Евдокимов, – все факты говорят об обратном. Шеликов планировал отпуск осенью. Внезапно он обращается к своему руководству с просьбой дать ему две недели в августе, с ним соглашаются, и замдиректор его департамента подписывает приказ об отпуске. В тот же день он приобретает билет на рейс Москва – Ларнака. Опять же в тот же день он письменно просит своё руководство разрешить ему поработать с документами под грифом «особой важности» – и получает такое разрешение. Точнее – с документами об объёмах финансирования конкретных программ производства новейшей боевой техники на три года. Установленная в помещении для работы с секретными документами аппаратура зафиксировала наличие в кармане Шеликова флеш-накопителя. Через два дня, то есть вчера, Шеликов вылетел на Кипр. Виктор Степанович, вы ведь профессионал и должны понимать – такие совпадения не бывают случайными.

Наступило молчание. Все пристально глядели на Самарова. Тот вновь повторил:

– Это не Геннадий. Там работал кто-то другой. Этот другой и подставил Шеликова. А в том самом кабинете есть камера наблюдения?

– Увы, – развёл руками генерал Евдокимов, – мы по этому вопросу ещё серьёзно разберёмся с нашим куратором Минфина.

– Вам, подполковник, и карты в руки, – начальник управления протянул Самарову документ, – это приказ о вашем назначении руководителем опергруппы, подписывайте.

Самаров внимательно прочитал приказ и поставил свою подпись. Генерал серьёзно, уже без иронии сказал:

– Мы знаем вас, Виктор Степанович, как одного из самых опытнейших сотрудников управления. За вашей спиной не одна успешная операция. Вы, как никто другой, сумеете найти Шеликова на этом маленьком острове, задержать его и доставить в Центр. А мы здесь разберёмся, он изменник Родины или кто иной. Руководство Службы вашу кандидатуру утвердило.

Генерал сделал паузу, и вновь его жёсткий взгляд вцепился в Самарова.

– Предупреждаю, в случае, если Шеликов будет вашей группой обнаружен, а вы дадите ему скрыться, последствия для вас станут незамедлительными и решительными.

Самаров за свою службу повидал всякое. Были победы и поражения, выговоры и поощрения, государственные и ведомственные награды, много несправедливости со стороны руководства, но никто и никогда не сомневался в его честности и порядочности. Слова генерала оскорбили его, и он, никогда не боявшийся несправедливых упрёков начальства, встал и заявил:

– В таком случае, товарищ генерал-лейтенант, считаю необходимым отказаться от выполнения приказа, прощу дать мне чистый лист бумаги и ручку, при вас напишу рапорт об увольнении.

Замначальника управления изменился в лице. Он тоже встал, положил руку на плечо Самарова, силой усадил того обратно на стул и с горчинкой в голосе сказал:

– Ты, Виктор Степанович, не горячиться должен, а идти составлять план работы группы, времени до отлёта у вас в обрез. Товарищ полковник, – обратился Евдокимов к присутствовавшему офицеру, – отправляйтесь с Самаровым.

Когда начальник управления и его зам остались вдвоём, Евдокимов с нескрываемым укором сказал:

– Зря ты, Анатолий. Я тебя ещё в молодости, когда ты пришёл ко мне в отдел лейтенантом, учил – людей надо проверять, но проверенным доверяй, иначе не будут доверять тебе. Самаров – парень проверенный, калач тёртый. Два ордена Мужества. Медали «За отвагу», «За заслуги перед отечеством» второй и первой степени с мечами. Это тебе не хрен собачий… За сорок лет службы я, как ты знаешь, всяких насмотрелся. Этот парень наш в доску.

Начальник управления напряжённо глядел в окно. Он всё понимал, чувствовал свой прокол, но начальственный гонор брал своё.

– Он должен исполнять приказы, а не рассуждать и не думать об ошибках начальства.

– А начальство, что, Господь Бог? Оно, что, не ошибается? Возможно, Самаров и не прав, но разве его версия не заслуживает внимания? Наша задача проверить все имеющиеся версии. Ведь вполне вероятно, нам этого Шеликова подставили, а настоящий преступник будет насмехаться над нашей глупостью. И потом, Анатолий Павлович, офицер-чекист – не армейский прапорщик в казарме. Что значит – исполнять и не рассуждать? Наша работа как раз и состоит в сборе, анализе и систематизации фактов, деталей, нюансов, мелочей. Самаров это умеет. Кстати, ты знаешь, за что он получил свой второй орден Мужества?

– Нет.

– Он был направлен в Сирию. Это была его вторая командировка туда. Мы подозревали, что в сирийской контрразведке сидел предатель, ряд наших совместных с сирийцами военных операций оказались провальными. Из Министерства обороны для разбора полётов была направлена группа во главе с генерал-майором. Самаров со своими ребятами осуществлял контрразведывательное обеспечение работы армейцев. Генерал с нашими и сирийскими офицерами выехали осмотреть место гибели российских спецназовцев, попавших в засаду по наводке. И все они тоже попали в засаду. Их окружили, и генерал с охраной три часа отбивались от игиловских боевиков. Самаров с помощью своего агента – сирийца-копта – всё же взял предателя, тот на допросе сознался и рассказал о засаде. Самаров, его помощник и десять бойцов из военной полиции на трёх БТРах прорвали окружение, вызволили наших и сирийских офицеров, оставили на месте боя пятьдесят «двухсотых» игиловцев и захватили трофеи. Самаров тогда был ранен в спину осколками гранаты, но всё обошлось, парень он крепкий. Вот такие сотрудники, дорогой Анатолий Павлович, служат под твоим руководством.

За три с половиной часа полёта Самаров передумал о многом. В опергруппу кроме него включили ещё трёх сотрудников. Двое были своими, офицерами его группы в управлении, ребята проверенные, надёжные.

Майор Александр Жуков (позывной «Жук»), тридцать четыре года, окончил Российский экономический университет («Плехановку») по специальности «экономическая безопасность», вместе с Самаровым учился в академии ФСБ. Шатен, среднего роста, жилистый, очень сильный; лицо простое, незапоминающееся, глаза с хитринкой. Был настоящим волкодавом в деле поиска и возвращения украденных бюджетных денег. Свободно владел английским, сносно говорил по-арабски. В последней командировке в Сирии именно он дотащил раненого Самарова до БТРа, затолкал командира в люк и, сидя на броне, прикрывал огнём из пулемёта отход из окружения. За тот бой он тоже получил орден Мужества и майорскую звезду. Самаров был крёстным отцом у Ваньки, сынишки Жукова.

Интересно, что в отличие от Самарова Жуков ещё в школе грезил подвигами, мечтал стать офицером-пограничником, ловить всяких преступников. Он был прекрасным спортсменом; в выпускном классе одержал победу на городской олимпиаде по английскому языку, и подав документы в Голицынский пограничный институт ФСБ России, был уверен, что поступит туда наверняка. Наверное, так бы оно и вышло. Но надо же было такому случиться – за неделю до отъезда в Голицыно Саша на тренировке сломал руку. Рухнули все планы. По совету родителей, чтобы не терять год, он подал документы в «Плехановку».

Перед защитой дипломной работы с Жуковым, как в своё время и с Самаровым, имел беседу офицер ФСБ. Жизнь наконец вывела Сашу на ранее выбранный им путь. А дальше, как положено, была академия ФСБ, где Жуков познакомился с Самаровым, были командировки на Северный Кавказ, в Таджикистан, Ирак и Сирию. Он был отличным оперативником, о чём свидетельствовали многие ведомственные и государственные награды.

Владение арабским языком привело его в группу под началом Самарова. Жуков с Самаровым были не просто сослуживцами, коллегами по трудной работе, они стали друзьями. И там, в Сирии, в ходе страшного боя с игиловцами, Жуков спасал раненого Самарова не просто как командира, но как лучшего и самого преданного друга.

В отличие от Самарова и Шеликова, личная жизнь Сашки Жукова сложилась удачно. Будучи слушателем академии ФСБ, он познакомился с прекрасной девушкой, медсестрой ведомственной поликлиники, которая, став его женой, не разочаровалась в полной трудностями жизни, ни разу не упрекнула его за частые и длительные командировки. Вскоре в семье появился всеми обожаемый Ванька.

Капитан Жора Заверяев (позывной «Зверь») был полной противоположностью Жука. Тридцать лет. Высокий, физически очень развитый красивый блондин с голубыми глазами и милым, приветливым лицом. За всем этим скрывались тонкий аналитический ум, выдержка, такт и могучая сила воли.

Жора родился и вырос в семье учёных. Его мать, микробиолог, работала в академическом институте, а отец, доктор геолого-минералогических наук, считался одним из крупнейших специалистов в области сейсмологии. Родители мечтали видеть сына тоже учёным, но сын, примером для которого был дед, отставной военный, служивший в тыловых подразделениях, решил стать офицером-тыловиком. Начитавшись литературы о хорошо организованном тыле как главном условии непобедимости армии, Жора со свойственным ему напором пошёл в наступление и победил сомнения родителей и насмешки приятелей.

Зверев окончил финансово-экономический факультет Военного университета. Свободно владел английским и французским. После двух лет службы аудитором в штабе тыла Центрального военного округа был приглашён на работу в Службу, и после окончания академии ФСБ попал в группу Самарова.

В управлении его считали одним из лучших специалистов по выявлению запутанных схем незаконного увода от налогов в оффшоры части балансовой прибыли ряда крупнейших российских хозяйственных структур. Он неоднократно участвовал в поисках и задержаниях пытавшихся бежать за границу крупных жуликов и их подручных.

По мнению Самарова, был у Зверя один недостаток – где бы он ни появлялся, вокруг него тут же скручивался женский клубок. Правда, начальство считало это явление плюсом в работе. Возможно, так оно и было, ведь недаром большинство работавших на Зверя агентов были женщины.

Прикомандированного к группе майора Бориса Колпакова (позывной «Клык») Самаров не знал. Тридцатипятилетний крепыш невысокого роста с коротко стриженным «ёжиком» на крупной голове, скуластым лицом, волевым подбородком и маленькими, глубоко посаженными карими глазами, был похож на характерного актёра из «Бандитского Петербурга». Между тем он, по словам генерала Евдокимова, после окончания Санкт-Петербургского государственного университета стажировался в университете Лос-Анджелеса по истории американской литературы XIX века, прекрасно говорил по-английски, был воспитанным человеком и толковым сотрудником. Как бы то ни было, Самаров понимал – Клык включён в опергруппу не только для оказания физической поддержки и поисковых действий, но и для надзора за ним, Самаровым. Ну что же, система есть система, обижаться на неё бессмысленно. Не обижается же он на систему эту за данный ему позывной – «Сёма». Ну, надо же такой позывной выдумать! Просто срам!

По утверждённому плану оперативно-разыскных мероприятий в случае необходимости им должны оказать содействие сотрудники резидентуры на Кипре. Контактное лицо в резидентуре – позывной «Грач».

Алексей Михайлович Евдокимов передал Самарову три связки ключей от машин, припаркованных на главной автостоянке аэропорта Ларнака. Жукову достался «Мерседес С200», Заверяеву – «Ауди Q3», Самарову – «Мерседес ML350». Майор Колпаков должен был неотлучно находиться с Самаровым, поэтому машина ему не полагалась. Автомобили были свежие, не наёмные, приобретённые у частных лиц, с кипрскими госномерами. Самаров внутренне поблагодарил замначальника управления и неведомого Грача за внимание к группе – невысокому ростом Жукову достался седан, рослым Заверяеву и Самарову – внедорожники.

Самаров убедил руководство в том, что поиск нужно начинать в Лимассоле. Шеликов много раз там отдыхал и прекрасно знает город. Он, как и Самаров, заядлый рыбак и всякий раз, прилетая на Кипр, отправлялся в рыбацкую деревню Зиги, неподалёку от Лимассола, упрашивал какого-нибудь рыбака взять его в свою лодку на ночную рыбалку. Кроме того, у него в Лимассоле появилась пассия, молодая красивая брюнетка Вера, сотрудница главного офиса банка RCB. Её телефон у Самарова был. Но о Вере Самаров ничего не сказал начальству. Обойдутся.

Шеликов всегда селился в дорогих пятизвёздочных отелях на восточной окраине Лимассола. Он мог себе это позволить, вернее зарплата позволяла. Кроме того, в четырёх звёздах селились, как правило, туристы из Англии. А жить рядом с ними, если кто-нибудь когда-либо это испытал на себе, было сущей мукой. Приезжающие на отдых «бритосы» весь год копили деньги там у себя, на своём прохладном и сыром острове, чтобы, прилетев на остров тёплый, оторваться по полной. Они не ходили в музеи, их не интересовала история и культура Кипра, они были равнодушны к художественным салонам (если честно, там, правда, ничего выдающегося и не было)… Англичане поздно вставали, медленно ползли на завтрак, съедали всё подряд, что предлагал «шведский стол» в ресторане, выпивали пару бутылочек пива, и так же медленно, будто усталые лошади, тащились на пляж. До обеда они жарились под злыми лучами немилосердного солнца, периодически заказывая новые бутылки пива, изредка окунались в ласковые волны тёплого и прозрачного Средиземного моря.

Во время обеда пиво лилось ручьём, а потом они с пунцовыми лицами вновь шли на пляж. Вечером же, после ужина, у сыновей и дочерей Туманного Альбиона начиналась настоящая праздничная жизнь. Они плотно занимали все места в барах и методично, час за часом, накачивали себя виски, джином, ромом, периодически полируя всё это пивом, и часам к десяти те мужчины и женщины, кто ещё держались на ногах, растекались по территории отеля и громко запевали то ли народные, то ли боевые песни.

Отдыхающие были в ужасе, жаловались менеджерам отеля, самые дерзкие вызывали полицию. Но ничто не помогало. Менеджеры, опасаясь потерять многочисленную британскую клиентуру, на всё закрывали глаза. Полиция же только улыбалась и отвечала недовольным отдыхающим в том духе, что криминала, мол, нет, значит, нет и причин для беспокойства.

Нет, в четырёх звёздах Геннадий селиться не мог. На восточной окраине Лимассола располагались лучшие пятизвёздочные отели. Самаров знал, что его друг останавливался и в «Four Seasons», и в «Amathus», и в «The Royal Apollonia», и в «Grand Resort»… Но чаще всего он селился в старом и уютном, с отличным пляжем и прекрасной кухней отеле «St Raphael», откуда до рыбацкой деревни Зиги по старой дороге на Ларнаку рукой подать. Дважды в этом отеле бывал и Самаров. Один раз со своей бывшей женой. В другой раз с Шеликовым.

Вот тогда они порыбачили! Прямо у отеля. Ночью в море был шторм, и волны порвали сетевое ограждение питомника, в котором киприот-рыбозаводчик разводил сибаса и поставлял рыбу в рестораны города. Свободный от пут сетей сибас стаями рванул к берегу, где его поджидали десятки рыбаков. Это был праздник праздников! Самаров с Шеликовым натаскали на поплавочные удочки штук сто рыбин размером с хорошего леща, до отвала накормили полчища вечно голодных местных кошек, остальное передали в один из ресторанов отеля.

В новом дорогом отеле «Amara» и в реконструированном «Park Lane» Геннадий вряд ли мог поселиться. Он не любил новое в отелях – безвкусицу и запахи красок, лаков, кожзаменителей, и ещё чего-то такого, что всегда его раздражало. Надо начинать с «St Raphael». По просьбе руководства управления Грач и забронировал Самарову и Колпакову два одноместных номера в этом отеле. Жуков поселится в «Grand Resort», что рядом с «St Raphael», а Жора Заверяев в «Amathus».

На паспортном контроле была толчея. Сразу прибыли три борта: из Москвы, Тель-Авива и Салоник. И, как обычно в аэропорту Ларнака, половина пропускных кабин не работала, а в остальных кипрские пограничные чиновники неспешно проверяли паспорта, им некуда торопиться, они дома.

Жуков (Жук) прибыл на Кипр по паспорту учёного-арабиста Ивана Семёнова как участник международного симпозиума по истории арабской культуры в восточном Средиземноморье (он и вправду проведёт пару часов на симпозиуме). У Зверя (Заверяева) был паспорт на имя Егора Войнова, фотографа-мариниста, работающего на ряд печатных и электронных изданий (он с собой привёз прекрасный профессиональный Canon с набором мощной оптики).

Сёма (по паспорту Сергей Кременецкий) и Клык (по паспорту Олег Мурашко), представители известной в Москве фирмы по промышленному и гражданскому ландшафному дизайну, прилетели вместе в целях изучения кипрского опыта в обустройстве территории старого порта и городской марины[2].

Нужна ли была такая конспирация? Нужна. Генерал Евдокимов, давая последние наставления группе, напомнил:

– Вы, ребята, не должны забывать: Кипр – бывший протекторат Британии – был и остаётся ключевым центром британской и американской разведок. Будьте внимательны и крайне осторожны.

Уж кто-кто, а Самаров и его ребята прекрасно знали, что представляет собой это любимое место отдыха почти миллиона российских туристов, ежегодно приезжающих на остров Афродиты. Две британские военные базы – Акротири, где размещены английские самолёты дальней радиолокационной разведки, истребители и штурмовики, и Декелия – с центром радиотехнической и космической разведки. А в ухоженных, утопающих в зелени и цветах деревнях Эпископи и Парамали, что уютно расположились к западу от Лимассола на пути в Пафос, размещаются региональные штаб-квартиры SIS (или MI6) – британской внешней разведки, и MI5 – имперской контрразведки. Красивые домики с зелеными ставнями и красными крышами, велодорожки, отличный стадион и луг для прогулок на лошадях, крытое стрельбище… Внутри этих деревушек очень чисто и красиво. Но вся эта красота за густыми рядами колючей проволоки. Повсюду скрыты камеры видеонаблюдения и посты вооружённой охраны. Фотосъёмка, парковка автомашин и просто прогулки близ деревень запрещены. Среди проживающих неподалёку киприотов развито стукачество. Британская полиция платит (хотя и скудно) за любую информацию о праздно шатающихся вокруг незнакомцах.

Кипрская разведывательная служба (CIS) – симбиоз копий британских MI5 и MI6, то есть разведка и контрразведка в одном флаконе, и центральные органы полиции Кипра руководствуются указаниями именно из этих предгорных деревень. Самаров и его ребята знали, как только российские пассажиры пройдут паспортный контроль в Ларнаке, база данных об их паспортах будет немедленно перенаправлена миграционной службой Кипра в штаб-квартиры MI5 и MI6. Агентам, работающим во всех отелях, поступит указание взять на контроль тех, кто заинтересует британцев, и по следам прибывших запустят кипрскую и английскую «наружку». Самаров ранее уже испытал всю эту кипрскую прелесть на своей шкуре.

Жук и Зверь, пройдя паспортный контроль, порознь подошли к газетному киоску, купили кипрские сим-карты и, растворившись в толпе прибывших и встречающих, отправились на парковку к ожидавшим автомобилям.

У Самарова (Сёмы) и Колпакова (Клыка) была только ручная кладь – дорожные сумки с бритвенными принадлежностями, рубашками, футболками, трусами, носками, плавками, шортами, джинсами и запасными кроссовками. Багаж им ждать не требовалось. Они тоже купили по две кипрские сим-карты, вставили в айфоны, и Сёма повёл Клыка в маленькое открытое кафе на первом уровне аэропорта, где обычно отдыхали стюардессы и таксисты.

В кафе было пусто, время вечернее, таксисты отправились предлагать свои услуги прибывшим пассажирам, стюардессы, видимо, еще прибирали салоны лайнеров и до кафе не добрались. Кондиционеры с трудом разгоняли тяжёлую, влажную жару. Август и сентябрь – самые знойные месяцы на Кипре, когда безжалостное солнце раскаляет воздух, дорожное покрытие, стены и крыши домов до сорока градусов, а ночью температура редко опускается ниже двадцати пяти.

Самаров заказал два двойных эспрессо, оба с наслаждением закурили.

– Чудный кофе, – сказал Клык, сделав первый глоток, – я такой только в Эфиопии пил.

Сёма молчал, курил, поглядывал в сторону слонявшихся у своих машин таксистов.

Клык улыбнулся и тихо продолжил:

– Я понимаю тебя, Сёма. Навязали меня на твою душу. Думаешь, как бы сделать так, чтобы хоть на время избавиться от этого Клыка? Поверь, твои сомнения и переживания зрящные.

Сёма впился в Клыка тяжёлым взглядом, но вновь промолчал. Клык взгляд выдержал, закурил вторую сигарету, продолжил полушёпотом:

– Немного поработав с документами дела, я тоже пришёл к выводу, твоя версия верная – Шеликов не виновен. Его явно подставили. Здесь какая-то другая, более крупная рыба. Но Шеликова найти надо. Он – ключ к отгадке. И поверь, Сёма, я тебе не враг, а помощник. Можешь на меня положиться.

– Ладно, – ответил Самаров, засовывая в карман джинсов сигареты и зажигалку, – хотелось бы верить. Пошли.

Свой «мерседес» они отыскали не сразу, парковка была переполнена. Самаров настежь раскрыл все двери, включил двигатель и выставил климат-контроль на 24 градуса. Духота стояла неимоверная.

– Надо подождать минут десять, пусть машина проветрится.

Двигаясь к стоянке, они несколько раз аккуратно огляделись – нет ли хвоста. Пока никого не заметили, но хорошо понимали, наружка могла наблюдать их из стоявших машин, в бинокли из здания аэропорта, из кассы оплаты за парковку, да откуда угодно… Они и сейчас с интересом наблюдали за отъезжавшими машинами, за таксистами, слонявшимися у здания аэропорта, за рабочими, поливавшими пунцовые бугенвиллии…

Машина была хорошая, шла уверенно и надёжно. Выехав на хайвэй, приспосабливаясь к левостороннему движению и правому рулю, Самаров повернул на запад, в сторону Лимассола и Пафоса. Правил не нарушал, держал скорость на 120 километров в час. Знал, что камер наблюдения на Кипре практически нет, но быть остановленным дорожной полицией не хотелось, сразу попадут в базу данных, иначе – под колпак.

В свете фар было видно – трава слева и справа от автобана была бурого цвета, выжженной злым южным солнцем. Самаров знал, в это время глаз могут радовать лишь вечно зелёные и буйно цветущие бугенвиллии, а также баугинии, кипрский кедр, ивовая акация (русские туристы ошибочно принимали её за мимозу) и небольшие рощицы оливковых и рожковых деревьев, апельсинов и лимонов. А с обломков скал клочьями спускались кусты лантана и жасмина… Но в темноте южного вечера всего этого было не видно.

– Интересно, – сказал Клык, – похоже, все яровые уже убраны.

Сёма с интересом глянул на Клыка, подумав: прикидывается, или вправду мало знает о Кипре. Но ответил просто и миролюбиво:

– На Кипре нет яровых посевов зерновых, только озимые. Иначе всё сгорит. У них только урожай овощей и клубники несколько раз в году снимают, зерновые все озимые. Вообще хлеба на Кипре своего не хватает, – Сёма сел на своего конька, – они в год собирают восемнадцать тысяч тонн пшеницы и столько же ячменя. А для обеспечения населения пшеничной и кукурузной мукой, печёным хлебом и фуражным зерном для скота Кипр закупает ещё порядка сорока тысяч тонн. Румыния поставляет 27 % зерна, Австрия – 25 %, Россия – 15 %, Греция – 12,7 %, Украина – 10 %, остальное – всякие прочие шведы. С 1974 года, когда турки оккупировали северный Кипр, там остались и основные районы производства сельскохозяйственной продукции, особенно зерна.

– Ну, ты даешь! Прям профессор! – искренне восхитился Клык.

– А ты думал! Вообще, я тебе скажу, хлеб на Кипре неважнецкий, в основном пекут из кукурузно-ячменной муки. Он хорош, пока свежий. Через пару часов уже на корм скоту годится. Правда, в некоторых пекарнях готовят очень приличный, особенно из пшенично-ржаной муки, но его быстро разбирают, в основном русские, белорусы и выходцы из Прибалтики.

– А что ещё вкусненького можно попробовать?

– В первую очередь, конечно, морепродукты. Особенно хорошо приготовленные креветки, омары, крабы, кальмары, осьминоги, каракатицы… Я, например, не очень уважаю устрицы и всякие там мидии. А вот с рыбой у них как-то не очень.

– Кругом же море!

– А вот такие, брат, дела. Их сибас, ципура, или морской лещ, лавраки, или морской окунь, – ни в какое сравнение не идут с нашими северными треской, пикшей, зубаткой или палтусом. Я уж не говорю о пресноводных судаке, сиге, язе, жерехе или голавле. А какие у нас караси! Да жареные в сметане!

– Сразу видно рыбака, – засмеялся Клык. – Вернёмся, возьмёшь на рыбалку?

– А то! Сразу за карасями махнём. Есть, правда, на Кипре одно местечко, где отлично готовят рыбу. В деревне Зиги, что между Ларнакой и Лимассолом. Мы её, кстати, только проехали, вон там, слева, – Сёма показал в сторону моря, где вдоль берега бежало старое шоссе. – В августе там, в Зиги, проходит ежегодный фестиваль моря и рыбы. Какие там готовят жареные бычки! Язык проглотишь. А вот из мясных блюд мне больше всего нравится клефтико, тушёная в глиняной печи баранина. У-у! Пальчики оближешь!

Вот так, за разговорами о природе, о погоде, о достоинствах и недостатках островной пищи, о кипрских женщинах в сравнении с женщинами русскими ехали они полчаса или шестьдесят километров от Ларнаки до Лимассола.

Грач, безусловно, тщательно проверил машину на предмет «жучков», дождался, пока Сёма с Клыком не открыли в ней двери, и только потом незаметно растворился в толпе прибывших. Но чем чёрт не шутит, и что за научно-техническое чудо могло оказаться в салоне? Никто ничто не мог гарантировать.

Хвоста за собой не заметили. Либо они обгоняли неспешно двигавшиеся машины, за рулём которых, как правило, сидели немолодые британские леди и туристы, либо обгоняли их. Ни спереди, ни сзади идущих вровень с ними машин не было.

Начались восточные окраины Лимассола. Свернув налево с автострады, Сёмя притормозил и несколько секунд выждал. Хвоста не было.

В отеле «St Raphael», куда поселились Сёма с Клыком, Шеликов не останавливался. Позвонили Жук и Зверь, доложили: в «Grand Resort» и в «Amathus» Геннадий не появлялся, в «The Royal Apollonia» и в «Four Seasons» тоже, они проверили.

С открытой террасы ресторана, что находился на третьем этаже отеля, вид был изумительный. В свете множества прожекторов и уличных фонарей ленивые волны окатывали песчаный пляж; усталые виндсерфингисты сдавали на прибрежный склад отеля доски и резиновые костюмы; байдарочники стайками подплывали к пристани и вытаскивали на берег лодки; в бухточку восточной марины возвращались на малых оборотах двигателей яхты с уже зарифлёнными парусами… Западнее высились уже заселённые, сверкающие огнями и ещё строящиеся небоскрёбы Лимассола. Ещё западнее вырисовывались тёмные очертания полуострова Акротири, откуда, с военной базы, регулярно поднимались вертолёты и уходили в сторону Сирии. Всё было, как обычно, в этот жаркий августовский субботний вечер.

Сёма и Клык заняли столик на террасе. Лёгкий ветерок ласкал лицо и руки. Заказали кофе, воду и мороженое. Людей в этот час было не много. Клык спросил:

– Ты расстроился?

– Вовсе нет, – спокойно ответил Сёма.

– Но ведь он прибыл на остров двое суток назад. Может быть, он в Пафосе, или в Ларнаке, или в Айя Напе?

– Ему там нечего делать.

– Может, в Зиги, у рыбаков остановился?

– Это невозможно, он любит комфорт.

– У нас времени в обрез. Что будем делать? Есть идеи?

– Будем выполнять план ОРМ[3]. Ешь мороженое, оно тут вкусное, почти как в Москве. Допьём кофе, пойдем, прогуляемся по берегу.

По знаменитому муниципальному тротуару, идущему вдоль всего побережья в Лимассоле, прогуливались отдыхавшие из расположенных поблизости отелей, брели к парковкам утомлённые жарой и детьми семьи киприотов, возвращались к своим машинам и мотоциклам рыбаки со снастями и небогатым уловом… От множества женских тел, загорелых, спортивного сложения, не оторвать было глаз. И все эти красивые девушки, и молодые женщины в основном были из России и Украины.

– Эх, – вздохнул Клык, – пожить бы здесь месячишко.

– Обойдёшься. Лучше Ладоги и Ахтубы для рыбалки места нет.

– Да я ведь о другом.

– А ты что, не женат?

– Разведённый.

Сёма громко расхохотался.

– Ну и команда подобралась! Я разведённый, ты разведённый, Генка разведённый! Да что, нам в России баб мало?

– В России, конечно, их немерено. Но здесь они плотно сконцентрированы на один квадратный километр, прям сплошной подиум!

На лавочке под фонарём в модных шортах и красной футболке с надписью на груди «I'm yours»[4] сидел Зверь и нагло разглядывал проходивших мимо красавиц. Сёма сказал Клыку:

– Подойдешь, сядешь на другой конец скамьи и передашь мой приказ: пусть гонит в Зиги. Отдашь незаметно ему записку с именем хозяина ресторана «Capitan Table». Шеликов его хорошо знает. Пусть выяснит, был ли Генка в Зиги?

Сёма прошёл мимо скамейки, не взглянув на Зверя, облокотился на ограждение волнореза и закурил, потом медленно направился вверх к Туристерии, в сторону отеля «Grand Resort». Клык догнал его, и они не спеша вошли на территорию отеля, заняли столик в открытом кафе, закурили. Из холла вышел Жук, в плавках с большим махровым полотенцем через плечо. Не обращая внимания на коллег, ленивой походкой направился к бассейну, о чём-то поболтал с мальчишками и нырнул в воду. Сёма подошёл к бассейну и незаметно сунул в полотенце Жука записку. В ней говорилось: «Коровникова Вера Степановна, 32 года, старший менеджер банка RCB».

Больше ничего не требовалось. Самаров знал, Жук свяжется с резидентурой на Кипре и получит о девушке Шеликова исчерпывающую информацию.

– Сейчас поедем в сторону нового порта, пофотографируем в темноте, посмотрим, как там идут работы по обустройству территории. Мы всё же с тобой дизайнеры как-никак. Потом встретимся с Жуком, а к полуночи должен позвонить Зверь.

В кронах деревьев громко щебетали и суетились птицы, радуясь приближающейся прохладе. Множество приехавших из предгорных деревень семей киприотов занимали на выходные дни все места под деревьями, ставили там машины, палатки, разводили костры, жарили шашлыки, кебабы, цыплят, варили мамалыгу… Их дети, радуясь тёплому морю, толпами носились в темноте по ещё горячему песку пляжа, играли в догонялки, барахтались на мелководье, визжали, кричали…

– Когда они завтра уедут, – сказал Самаров, кивая головой в сторону отдыхавших киприотов, – все пляжи, как обычно, будут покрыты кучами мусора, углями костровищ, сотнями пустых бутылок и банок…

– Жаль, – ответил Клык, – а всё нас, русских, ругают за неуважение к природе.

Сёма аккуратно вывел машину со стоянки отеля, выехал на Туристерию, остановился, убедился в отсутствии хвоста и неспешно двинулся вверх к хайвэю, мимо огромного комплекса ресторана «Zen», мимо множества недостроенных вилл и домов, брошенных в период банковского кризиса на Кипре в 2012–2013 годах. По автостраде они быстро добрались до нового порта.

Было темно. Вокруг ни души. Но Сёма и Клык, как заправские специалисты, минут двадцать побродили вдоль дороги, делая снимки со вспышкой раскорчёванной территории, дорожных съездов и карманов, озеленённых участков осушенной, ранее заболоченной земли… Затем с чувством исполненного «профессионального» долга «дизайнеры» убыли в сторону старого города.

Окраинная часть города была слабо освещена. «Когда Жук выяснит адрес Веры, – думал Самаров, не спеша двигаясь по незнакомым улицам, – мы с Клыком съездим к ней. Если же её не будет дома, аккуратно поработаем в квартире, может, что-нибудь обнаружим интересное, подсказку, где искать Шеликова. А если нет, последняя надежда на Зверя. Возможно, Клык прав, возможно, Генка в Зиги. Договорился с каким-нибудь рыбаком и мотнул с ним в ночь на рыбалку. А если его и в Зиги нет, и Веру не найдём? Нет, лучше не думать о плохом».

– Есть охота, – жалобно простонал Клык.

– Потерпи, скоро приедем.

Позвонил Жук, коротко доложил:

– Улица Элладос, 106 б, квартира 4. Ехать по Туристерии, «Four Seasons» почти напротив справа. Припаркуйтесь у «Pizza Hut». Скоро буду.

Был поздний вечер выходного дня, и найти в Лимассоле приличное место для ужина – проблема. Слава богу, сетевые пиццерии спасали голодных. Самаров припарковал машину и отправил Клыка занять столик и сделать заказ. Подъехал Жук, припарковал свой «мерседес» за «мерседесом» Сёмы, но несколько минут не выходил, оглядывался назад через боковые зеркала. Сёма тоже не выходил, наблюдал. На парковку въехал вишнёвого цвета «Форд Фокус» с красными номерами арендованной машины и встал неподалёку. Из машины вышли двое высоких парней славянской внешности в джинсах и футболках и молодая женщина с короткой стрижкой густых чёрных волос в голубом платье. Вся компания, весело и громко разговаривая, неспешно стала переходить на противоположную сторону улицы. Сёма успокоился и вышел из машины. У входа в пиццерию его догнал Жук.

– С Грачём встретились в кафе на Замковой площади, – сказал Жук, – он дал адрес Веры и спросил, нужна ли помощь. Я поблагодарил, ответил, что пока справляемся. А этот «форд» сел мне на хвост ещё в Старом городе. Я стал выбираться из города на хайвэй, он за мной. Я на хайвэе съехал в карман, он тоже. И на тебе – сюда за мной допёр. Мне это вовсе не нравится.

– Ладно, не гони лошадей. Возможно, случай.

– А, возможно, и нет.

– Всё возможно. Номер его мы срисовали, проверим. Пошли, поедим.

Клык заказал пиццу таких невообразимых размеров, что её хватило бы на взвод голодных солдат. На взвод, может быть, и хватило бы, но Клык успел съесть уже треть. Жук, усаживаясь поудобнее, усмехнулся:

– Вот что значит быть холостяком и питаться всухомятку. Ты, Клык, случаем подошвы с луком не жаришь?

– Не смешно, – ответил Клык, набивая рот очередным куском пиццы с ветчиной, колбасками и сыром, – зато вкусно.

После ужина оперативники вышли через служебный вход, перешли на другую сторону улицы Элладос, Клык пошёл вверх по улице, Сема же с Жуком сразу углубились во двор и быстро нашли нужный дом. Это был один из обычных четырёхэтажных домов, строившихся в восьмидесятые годы для людей со средним достатком – чиновников, полицейских, учителей, медсестёр (хорошо оплачиваемая на Кипре профессия)… Квартира Веры Коровниковой находилась на третьем этаже, но по кипрским меркам на втором, первый этаж – технический. В доме был лифт.

В окнах квартиры света не было. Клык остался внизу контролировать ситуацию, Жук с Сёмой поднялись наверх по ступенькам. Сёма позвонил, никого. Надев латексные перчатки, Жук вытащил связку ключей, безошибочно нашёл нужные, и дверь отворилась без скрипа. Окна оказались зашторенными. Свет включать не стали, зажгли фонарики айфонов.

Квартира оказалась стандартной студией – гостиная, спальня и кухня в одном флаконе, душевая совмещена с туалетом. И в этой маленькой, но обжитой с любовью и рациональностью квартирке всё было вверх дном. Обыск вели грубо, цинично, нагло, видимо, зная свою безнаказанность. На полу валялись книги, папки с платёжными документами, документы и письма россыпью, разорванные коробки и коробочки, вспоротые женские сумки, переломанные зонтики… Холодильник, стиральная машина, пылесос и телевизор были раскурочены, одежда валялась с вывернутыми карманами и вспоротыми швами… Но следов борьбы в квартире не было. Ни пятен крови, ни битой посуды, ни перевёрнутой мебели… В душевой чистота.

– Вот, – почти прошептал Сёма, – вот что и требовалось доказать.

Он поднял с пола старые джинсы Шеликова, искромсанные острым ножом, потом нашёл остатки его дорожной сумки, его дорогие коричневые ботинки ручной работы с оторванными каблуками и вырванными стельками.

– Пошли, – сказал Сёма, – нам здесь больше делать нечего.

Но у двери остановился, заметив приклеенную скотчем к стене рядом с вешалкой маленькую записку, стал внимательно читать. Номера телефонов с русскими женскими фамилиями, какие-то крестики-нолики и имя – Костас, ни фамилии, ни адреса, ни номера телефона, просто имя. Главное же, что имя это написано было Шеликовым, Генкин был почерк. Вполне вероятно, на записку не обратили внимания или просто не заметили, если это были непрофессионалы.

– Профессионалы, – сказал Жук, будто читая мысли шефа, – искали тщательно, но записку второпях не заметили. Видишь, она рукавом плаща прикрыта.

Сёма сунул записку в карман, буркнул, переступая порог квартиры:

– Разберёмся.

Лицо страховавшего на улице Клыка выражало с трудом скрываемую озадаченность, глаза блестели как у наркомана. Сёма спросил:

– Что у тебя? Никак, девушку снял?

– Угадал. Да ещё какую. Когда вы вошли в дом, подкатил тот самый вишнёвый «форд». Из машины вышла красавица в голубом платье и прямиком ко мне с вопросом: «Не желаете ли, мистер, достойно отдохнуть?» Я ответил, что желаю, но освобожусь к двум ночи.

Сёма указал на скамейку, что примостилась в густых зарослях кустарника у детской площадки. Фонари здесь не горели, было темно, но вся территория вокруг хорошо просматривалась. Когда все уселись, Сёма и Клык закурили, Жук сунул в рот пластинку жевательной резинки.

– Дальше? – спросил Сёма.

– Она предложила встретиться в прибрежном кафе «Ама Бич», что рядом с погребальным «городом мёртвых» Аматус. Вы знаете, где это?

– Хорошее место, – хмыкнул Жук, – тихое, безлюдное, мешок на голову – и в один из склепов «города мёртвых».

– Но главное не это, – продолжал Клык. – Главное то, что… я знаю эту женщину.

Сёма выбросил окурок, Жук выплюнул жвачку.

– Кто она? – сдавленно произнёс Сёма.

– Помните, год назад мы брали в частном доме под Брянском диверсионно-разведывательную группу ГУР[5]?

– Помним, – ответил Сёма, – дальше.

– Их было трое. Двоих мы взяли без проблем, третий стал отстреливаться и бросил гранату, пришлось его завалить. Когда я отворил калитку усадьбы, чтобы ребята вывели задержанных к нашему микроавтобусу, от калитки отскочила эта дама и бросилась к стоявшему неподалёку внедорожнику «Ниссан Террано», села за руль и быстро укатила. В суматохе операции я не придал этому значение, подумал, может, соседка, номер машины не запомнил и в протокол всё это не внёс. Значит, их было четверо. Она была в той группе. Это мой прокол.

Клык виновато вздохнул, вновь закурил.

– Плохо, – сдавленно заметил Сёма, – плохо, что её упустили. Никто никогда не знает, чем отзовутся наши ошибки и промахи в будущем. Ладно, давайте соображать. Что имеем? Шеликов остановился не в отеле, а у своей девушки, Коровниковой Веры Степановны, тридцати двух лет, работающей в банке RCB. Этот банк – дочка ВТБ, следовательно, всех сотрудников должны тщательно проверять. Девушка проверена? – обратился Сёма к Жуку.

– Строжайшим образом по нашей линии.

– Хорошо. Во-вторых, похоже, что Шеликов и Коровникова куда-то уехали. В квартире нет ни чемоданов, ни дорожных сумок. Машины Коровниковой, «Тойота Ярис», ни во дворе, ни на ближайшей парковке тоже нет. Шеликов сам водить не любит. В-третьих, погром в её квартире говорит, что под колпаком либо Коровникова, либо Шеликов.

– Либо сразу оба, – заметил Жук.

– Возможно и так.

– Под колпаком у Киева? – спросил Клык.

Поразмыслив, Сёма ответил:

– Думаю, вряд ли. Эти молодцы со знакомой Клыка, похоже, только исполнители. Заказчики же, явно бритосы, сидят в уютной деревне Эпископи, в региональной штаб-квартире MI6. Сведения, которыми обладает Шеликов, в первую очередь нужны именно британцам и, конечно, ЦРУ. Кстати, Жук, а где эта публика тебя срисовала? За нами хвоста не было, так ведь, Клык?

– Не было, это точно.

– Я же тебе говорил, – ответил Жук, – хвост появился у Старого города.

– Ладно, чего уж теперь? – Сёма достал из кармана записку с именем Костас, протянул её Жуку. – Звони вновь Грачу, встречайся с ним. Пусть поднимут всю свою базу и выяснят, есть ли в ней Костас. Потом позвони Зверю, он уже должен вернуться из Зиги. Но сам с ним не встречайся, пусть хоть Зверь останется незасвеченным. Поговоришь со Зверем, дай знать.

– А вы куда? – спросил Жук.

– Не вы, а я. Клык поедет с тобой. И не возражать! – повысил тон Сёма, строго взглянув на Клыка. – Сейчас Жуку помощник нужен. Вдвоём будет надёжнее. Я же встречусь с одним старым знакомым. Очень надеюсь на его помощь.

– Оружие бы нам, – сказал Клык.

Подумав, Сёма ответил:

– Будет вам оружие. Всё, шагайте.

Когда Жук с Клыком растворились в густой темноте ночи, Самаров набрал знакомый номер телефона.

– Y'm listening to you[6], – раздался в трубке бархатный баритон.

– Привет, дружище, это я. Срочно нужна встреча.

– Привет, брат, рад тебя слышать. Через полчаса на старом месте. Не забыл?

– Буду.

Самаров подъехал к району Дасуди, где располагались знаменитый эвкалиптовый парк и лучший в Лимассоле городской пляж. Свернув направо у муниципального спортивного бассейна, он припарковал машину рядом со старым кафе. Сюда днём обычно заходили поесть многие отдыхавшие на пляже. После обеда столики занимали пенсионеры, читали свежие газеты, эмоционально обсуждали актуальные проблемы внутренней и внешней политики, целесообразность частого захода в порт Лимассола российских, американских и британских боевых кораблей, спорили о том, не являются ли бомбардировки российской авиацией позиций международных террористов в Сирии причиной песчаных бурь на Кипре…

Вечером в кафе съезжалась странная, часто весьма подозрительная публика: украинские, молдавские, болгарские, румынские, албанские проститутки, сутенёры, всякого рода мелкие жулики и жульё покрупнее, аферисты, перекупщики краденного и спекулянты контрабандным товаром, мелкие наркоторговцы и представители различных (главным образом грузинских и цыганских) организованных преступных группировок…

В этом кафе была отличная кухня, прекрасный кофе и толерантная обстановка. Здесь не происходили разборки, сделки осуществлялись тихо и мирно, беседы велись приглушённо, на чужаков (как им казалось) не обращали внимания. Полиция, как правило, сюда не заезжала.

У крайнего столика на террасе, у самого пляжа, стоял и курил высокий, стройный киприот. Его выглаженные тонкой ткани тёмно-синие брюки, сияющая белизной рубашка с короткими рукавами, модный красного цвета галстук и лакированные туфли диссонировали с облачением завсегдатаев кафе. Он был красив лицом, осанкой, развитой мускулатурой… Было видно, обслуживающий персонал его не просто уважал, но и побаивался. А как иначе? Только он один имел на поясе совершенно свободно полуоткрытую кобуру, из которой торчала рукоятка любимой им «Астры» модели А-90 калибра 9 мм. Это был Спиро.

Непросто сложилась жизнь этого тридцатипятилетнего киприота. Спиро Хадзидис родился в Ларнаке, в семье богатого торговца хлебом, поставлявшего кораблями зерно пшеницы, кукурузы, ячменя из Новороссийска в порты Лимассола, Ларнаки, Ливана, Сирии и Египта. Единственный сын в семье (у него ещё были старшая и младшая сёстры), Спиро в детские и юношеские годы неоднократно бывал с отцом в России. Его буквально оглушили своими размерами и необычайной красотой Москва и Санкт-Петербург. Он был в восторге от бескрайних просторов российских лесов, от полноводных Волги, Оки, Невы, безграничных озёр – Ладоги, Ильменя, Чудского…

Он полюбил русских людей, таких гостеприимных, отзывчивых, добрых, стремящихся всегда помочь и не оставить в беде. Он окончил русскую школу в Никосии при российском посольстве на Кипре; с головой окунулся в русскую литературу. Книги о войне Константина Симонова, Михаила Шолохова, Бориса Васильева, Виктора Некрасова открыли ему совсем иную историю, не ту, которая вбивалась в голову молодым киприотам написанными в Лондоне учебниками истории, в которых гидра германского нацизма была сокрушена Британией и США, а роль СССР снизведена до вспомогательной, обслуживающей. Когда Спиро прочитал «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого, после долгих размышлений он пришёл к выводу – так, как поступил Алексей Маресьев, киприот поступить не мог. На такое был способен только русский.

Он влюбился в Россию раз и навсегда. Когда же подошло время выбирать, где получать высшее образование, он, не задумываясь, выбрал Россию, поступил в Московский государственный университет технологий и управления и окончил его по специальности «продукты питания из растительного сырья». Там же, в университете, познакомился с прекрасной девушкой Катей, молодые вскоре поженились, и на Кипре у них родилась дочь Мария. Семья Спиро приняла Катю как родную, но работать ей запретили. Мать Спиро, Катя и сёстры содержали в порядке большой дом и сад в Ларнаке, а мужчины зарабатывали деньги.

Спиро много работал в фирме отца. В бизнесе он впервые столкнулся с такими язвами, как коррупция, контрабанда, проституция, наркоторговля, и принял решение бороться с ними, очищая кипрское общество от всякой заразы. Он решил пойти служить в полицию. Отец не одобрил его намерение, сказав с грустью:

– Ты, Спиро, хочешь сражаться с ветряными мельницами. Коррупция, мой мальчик, глубоко поразила кипрский государственный аппарат, пустила метастазы в полиции, прокуратуре, суде… Контрабанда, проституция и наркоторговля – давно сложившиеся каналы обогащения многих государственных и муниципальных чиновников. Полиция вмонтирована в эту коррупционную систему.

– Так что же, отец, нужно сложить руки и мириться с этим позором? Я так не могу. Какую страну мы оставим нашим детям?

Он уехал в Грецию, окончил Академию полицию и, вернувшись, был принят на службу в городское управление полиции Ларнаки. Вначале трудился в отделе по борьбе с контрабандой, а вскоре молодого следователя назначили старшим инспектором отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотических средств. С тех пор мир наркоторговцев на острове почувствовал себя неуютно. Спиро сколотил толковую бригаду, денно и нощно охотившуюся за преступниками, да так успешно, что на многонациональной сходке лидеров среднего звена преступных группировок в Пафосе было решено его уничтожить.

Несколько раз Спиро и его помощники попадали в засаду, трое оперативников получили огнестрельные ранения; дважды служебные машины его отдела взлетали на воздух; дважды против него проводили служебные расследования, инспирированные на основе оговоров… Но Спиро везло, он всегда выходил сухим из воды.

Однажды по сигналу агента он со своими ребятами неподалёку от Ларнаки остановил моторную яхту, шедшую под флагом Фолклендских островов. Трюм и каюты судна были буквально забиты пакетами с мескалином и псилоцибином, галлюциногенными наркотиками. Во время досмотра четверо членов команды вели себя нагло, угрожали полицейским оружием, а когда были скованы наручниками, капитан яхты, немолодой итальянец, сказал, ухмыляясь:

– Всё, инспектор, ты труп. И вся родня твоя трупы. Ты не знаешь, с кем связался.

– А вот мы сейчас и узнаем, с кем, – ответил Спиро, – за борт его, ребята!

Капитану связали ноги пеньковым линем, прикрепили малый якорь и аккуратно спустили в воду с кормы. Окунали на минуту, не более, всякий раз спрашивая:

– Так с кем я связался?

Капитан отплёвывал солёную воду, откашливался, тяжело дышал, но молчал. На шестой раз не выдержал:

– Хватит! Всё скажу!

И сказал. В марине Ларнаки груз должен был принять британский офицер, капитан Вильямс, из Эпископи, то есть из штаб-квартиры MI6. О чём раньше Спиро догадывался, теперь получило своё подтверждение – британские разведчики и контрразведчики организовали и поддерживали наркотрафик. Капитана Вильямса тоже задержали.

Нарушителей и задержанный груз, как и положено, сдали в полицейское управление Ларнаки. Вскоре начальник управления, в общем, неплохой мужик и опытный полицейский, вызвал Спиро и, пряча глаза, сказал:

– Послушай, сынок, ты классный полицейский, но сейчас тебе лучше уйти из полиции. Идёт такой накат из министерства, что никому мало не покажется. Возвращайся в бизнес к отцу, отсидись, потом, когда поднятая британцами буря уляжется, вернёшься снова.

Спиро из полиции ушёл, но не в бизнес. Его с удовольствием приняли на работу в частную компанию «Guards Security Services», главный офис которой находился в Лимассоле. Компания обеспечивала комплексные услуги безопасности на всей территории Кипра. Её сотрудники охраняли банки, страховые компании, филиалы и представительства зарубежных фирм, телекоммуникационные объекты, крупные торговые центры, частные владения богатых киприотов, русских, армян и представителей иных диаспор. Компания занималась и детективной деятельностью, вела частные расследования.

Приняли Спиро на высокооплачиваемую должность начальника оперативного отдела. В его подчинении находились не только бригады охранников и детективов, но и группа быстрого реагирования, информационно-аналитический центр, а также секретная группа, работавшая с тайными агентами фирмы. Команда Спиро состояла из опытных сотрудников – бывших полицейских, отслуживших в армейском спецназе, десантников, сапёров… В ней были киприоты-греки, русские, белорусы, сербы, армяне…

Спиро в Лимассоле уважали, многие же и побаивались. С городским полицейским управлением у него сложились ровные рабочие отношения. Он помогал полиции поддерживать её авторитет, оформляя за стражами закона многие раскрытые его фирмой преступления. Полиция же в свою очередь закрывала глаза на нарушения закона в действиях сотрудников компании, без чего эффективная борьба с преступным миром была бы невозможна.

Самаров познакомился со Спиро четыре года назад в Москве совершенно случайно. Был месяц май, вторник, чудесная погода, цвели сады. Они договорились с Шеликовым поужинать вместе после работы, и Самаров стоял в ожидании друга на углу Старой площади и Ильинки у кафе «Шоколадница». Генка как всегда опаздывал. Самаров развернул купленный в киоске журнал «Охотник и рыболов» и стал просматривать отзывы рыбаков о майской рыбалке на Ахтубе. К нему подошла интересная пара: высокий, элегантный, со вкусом одетый молодой человек с красивым и смуглым лицом южанина, и весьма привлекательная брюнетка невысокого роста.

– Простите, пожалуйста, что отвлекаю вас от достойного занятия, – заговорил незнакомец на правильном русском, как обычно говорят иностранцы, хорошо знающие русский язык, но с заметным акцентом, – я вижу в ваших руках и мною уважаемый журнал. Следовательно, вы интересуетесь рыбалкой и охотой?

Самаров не любил случайных разговоров, особенно уличных. Профессиональным чутьём он всегда ощущал в них либо подвох жуликов, попрошаек, либо попытку агентов западных спецслужб навести мостик будущих контактов. Но этот красавец не был похож ни на тех, ни на других, и Самаров ответил с максимальной любезностью:

– Да, вы угадали, я фанат рыбалки. Чем могу служить?

Незнакомец восторженно хлопнул в ладоши, обнял за плечи свою спутницу и радостно произнёс:

– Вот, Катя, я же говорил тебе, это точно рыбак! Сэр, – обратился он к Самарову, – я тоже рыбак, я учился в Москве, но давно здесь не был. У меня сейчас отпуск, и мы решили с женой съездить на рыбалку. Если вас не затруднит, подскажите мне, где поблизости можно купить рыболовные снасти? Меня, кстати, зовут Спиро, Спиро Хадзидис, а мою супругу – Катя.

– Очень приятно, Виктор, – Самаров пожал протянутые руки.

Подошёл Шеликов, извинился за опоздание, Самаров представил своего друга и предложил поужинать всем вместе. За ужином Спиро рассказал об учёбе в Москве, о том, как повстречал здесь любимую женщину, об их счастливом браке, о дочке Маше. Самаров с Шеликовым порекомендовали ему магазин «Рыбачьте с нами» в Панкратьевском переулке, рассказали свои впечатления о рыбалке на Кипре и посоветовали обязательно съездить порыбачить на Ахтубу. Обменявшись визитными карточками (на карточке Самаров числился старшим научным сотрудником Института экономики Российской академии наук), они расстались, довольные знакомством.

Через неделю, когда Самаров собрал о Хадзидисе всю имевшуюся в Службе информацию и получил добро на вербовку, он позвонил ему (они с супругой остановились у Катиных родителей в Ясенево) и предложил встретиться в ресторане Центрального дома литераторов на Поварской. Там, в ресторане, Спиро подробно поведал о своей жизни, о работе в полиции, о любви к России и русским людям. Там же Самаров предложил Спиро работать на Службу.

Спиро невесело улыбнулся.

– Поздно, Виктор.

Он достал скромную визитку своего тестя. В ней говорилось, что некто Иванов Иван Иванович (так назовём тестя Спиро) является полковником запаса и членом Совета ветеранов Службы внешней разведки России.

Самаров виновато усмехнулся.

– Ну, что же, кто не успел, тот опоздал.

– Но ты, Виктор, должен знать, – Спиро положил руку на руку Самарова, – на Кипре у тебя есть очень надёжный друг, который тебе всегда поможет.

Они крепко пожали друг другу руки и обнялись, словно родные братья. Спиро поднял кверху указательный палец, и тут же к ним подбежал молоденький официант, спросил по-русски:

– Будете заказывать или только кофе?

Спиро вопросительно поглядел на Самарова и, не дождавшись ответа, сказал:

– Неси, дорогой, кальмаров фри, обязательно с пюре и брюссельской капустой, а пока будете готовить, давай картошечку с селёдкой и луком и двести грамм «Столичной». Да, и не забудь гренки из чёрного хлеба, натёртые чесноком.

Они сидели за столиком у самого уреза воды, вдали от террасы кафе, плеск волн заглушал их голоса, небольшой торшер освещал только столик, дальше, до самого кафе господствовала густая тёмная ночь.

– С чем, Виктор, пожаловал на Кипр, в отпуск?

– Да какой там отпуск, мы теперь в отпуск за границу невыездные. В командировке я.

Самаров вкратце рассказал причину появления на острове, поведал о возникших проблемах и крайне сжатых сроках операции, о необходимости выяснить, кто такой Костас. Выпили, закусили по-русски, закурили. Спиро сказал:

– Геннадия найдём, можешь не сомневаться. Есть такой Костас – хозяин рыболовной базы в предгорьях Троодоса, некоего «клёвого места» по-вашему. Он там разводит карпов, форель, осетров, держит приличный ресторанчик и мотель. К нему на рыбалку просто так не приезжают, нужно заранее созвониться и записаться. Я его хорошо знаю. Он, кстати, тоже учился в России, в Краснодаре, получил специальность в сфере технологии разведения рыб и управления рыбным хозяйством. Считаю, Шеликов там. Его подруга должна знать Костаса, так как многие приезжающие банковские начальники из Москвы любят порыбачить, и служащие RCB договариваются с Костасом. Я могу рано утром позвонить ему и узнать о Геннадии. Но могу и не звонить, а просто сядем в мою машину и поедем туда, сделаем Геннадию сюрприз.

– Да не очень радостным будет этот сюрприз для него, – заметил Самаров, – но это лучший вариант, поедем. Но поедем на разных машинах, мои люди на своих, я на своей. Когда и где встречаемся?

– Давай в семь утра, при выезде из города на хайвэе в сторону Пафоса, у маленькой таверны, там ещё цветами торгуют.

– Отлично. Будем. Теперь вот о чём. Меня тревожит хвост. Понимаю, что здесь инициатива за британцами, украинцы, видимо, исполнители. Но нам от этого не легче.

– Не будь наивным, Виктор. Британцы вас срисовали ещё в аэропорту на паспортном контроле. У них явно есть твоё фото и фото твоего сотрудника, который был с тобой в Сирии. Конечно, их очень интересует цель вашего визита, и они пойдут на любые провокации, чтобы подставить, а потом взять кого-либо из вас, а лучше всех вместе. Затем они устроят русофобскую какофонию в кипрской и европейской прессе, очередной раз уличат Россию в подлости и неискренности отношений с Кипром, и всё это накануне президентских выборов на острове. Представляешь, какой подарок будет для проамериканской и пробританской верхушки Кипра? Украинская же разведка, работающая у англосаксов на побегушках, может иметь и какие-то свои узкие интересы. Вообще, скажу тебе, украинская разведка действует весьма профессионально, там трудятся способные люди. Ладно, не переживай, разберёмся. Когда, ты сказал, назначена встреча у «Ama Beach» с этой красоткой в голубом платье?

– В два часа, – Самаров поглядел на часы, – через полчаса.

– Отлично. Успеваем. Передай своим, чтобы чуточку задержались, минут так на десять.

Спиро кому-то позвонил и дал указание. Разговор шёл на греческом. В этот момент вышел на связь Жук:

– Сёма, похоже, клиент на настоящей рыбалке в горах, у Костаса.

– Видимо, да, у меня такая же информация. Позвони Грачу, пусть выдвигается к вам. Машину оставьте на парковке у археологического комплекса «Аматус», там светло, не заблудитесь. Спуститесь к морю со стороны Лимассола и неспешно идите к кафе. Так, чтобы опоздать на десять минут, не меньше. Там увидимся.

Спиро достал из своей «БМВ X5» большой кейс и, пересев в машину Самарова, вынул три пистолета и три коробки с патронами.

– Видишь ли, я предпочитаю «Астру», очень надёжная машина. Но мои сотрудники используют «Глок 19». Сам знаешь, оружие лёгкое и безотказное. Думаю, по тридцать патронов на ствол хватит?

– Хватит, спасибо, – улыбнулся Самаров.

– Если вдруг столкнётесь с полицией, всё вали на меня, я с ними сам разберусь. И ещё. В случае, если кого придётся брать, у меня есть место, где можно временно подержать.

– Спасибо, Спиро, я в неоплатном долгу перед тобой.

– Пустое, брат, одно дело делаем.

Около трёх часов ночи в охраняемом подвале старого здания давно наработавшего медеплавильного завода, где были оборудованы несколько камер и какие-то служебные помещения, собралась группа Сёмы (люди Грача сразу после операции растворились в ночи, предварительно сфотографировав каждого задержанного). Все разместились за большим столом в обставленном дорогой мебелью большом кабинете с кондиционером, холодильником, баром и кофеваркой. Спиро поставил перед каждым чашечку горячего кофе, уселся в глубокое кресло, закурил.

– Какие будут предложения, коллеги?

Все были измотаны, но понимали, время поджимает, надо торопиться. Сёма, отпив кофе и закурив, сказал:

– Клык, Жук и Зверь допрашивают мужчин, мы со Спиро – даму.

– И болгар тоже допрашивать? – спросил Зверь.

– Болгар уже вытолкали взашей, – ответил Спиро. – Наш утренний визит в «клеевое место» не отменяется?

– Не отменяется, – посмотрев на часы, сказал Сёма, – но давайте перенесём на час, на восемь утра. Сколько времени нам потребуется туда добраться?

– Минут тридцать – тридцать пять, – ответил Спиро. – Хорошо, выезжаем в восемь.

Сёма и Спиро не стали сразу допрашивать даму. Они решили подождать, что выложат её коллеги, и возможно, Грач успеет сбросить полученную из Москвы на неё ориентировку.

Трое спутников милой дамы раскололись быстро. Зверь и Жук на них особенно и не давили, просто предупредили, что за террористическую деятельность российский суд наградит их десятью годами колонии особого режима, а игра в молчанку, то есть введение следствия в заблуждение, обернётся для них дополнительными двумя-тремя годами. Рисковать молодые диверсанты не стали, выложили всё, как на духу.

Двое из них были лейтенантами, третий – старшим лейтенантом ГУР минобороны Украины. Их группа под руководством майора ГУР Суховей Ирины Германовны должна была найти на Кипре некоего Шеликова из Москвы и изъять у него флеш-накопитель. Если же он гаджет не отдаст, его следовало доставить на базу Акротири, откуда британским военно-транспортным самолётом отправить во Львов. Обыск в квартире Веры Коровниковой производили они в присутствии офицеров из MI6 и кипрской службы госбезопасности, но ничего не нашли. Британский офицер поначалу расстроился, но потом успокоился и сказал, что завтра, то есть уже сегодня, утром мы вместе с ним поедем в горы брать Шеликова.

Четвёртый диверсант поначалу кочевряжился, от всего отнекивался, прикидывался украинским туристом, ныл и жаловался на боль в простреленной руке. Клык допрашивал его последним и, терпеливо выслушав всякий бред, включил запись показаний трёх сдувшихся подельников.

– Очная ставка нужна? – спокойно спросил Клык.

– Нет, – прорычал капитан ГУР, помощник руководителя диверсионной группы.

Он ничего нового не добавил. Об Ирине Суховей показания давать отказался. Клык спросил его:

– Вы, сударь, случаем, год назад не были в турпоездке в Брянской области вместе с мадам Суховей?

Раненый зло поглядел на Клыка, но отмолчался.

– Значит, был, – ухмыльнулся Клык. – Пожизненное тебе, голубчик, обеспечено. Ты уж мне поверь.

Диверсант попросил сигарету. Закурив, спросил:

– Что надо-то? Эти суки вам уже всё выложили.

– А ты мне про Ирину Германовну расскажи.

– Зачем это вам?

– Я, может, жениться решил, деваха она ладная.

Украинский шпион немного знал о своём шефе, что было вполне естественно, его, как и его сподручных, с личным делом руководителя группы никто не знакомил. Ему было известно лишь то, что её отец был какой-то шишкой в СБУ, но он уже на пенсии и тихо живёт в Одессе.

– А зачем ты в кафе гранатой жонглировал? – спросил Клык.

– По инструкции в случае провала я должен был ликвидировать Суховей и себя.

Сёма и Спиро решили не кокетничать и допросить Ирину Суховей в камере, в условиях, так сказать, пущей строгости. Ко времени её допроса они обладали уже достаточно приличной информацией – копию полученной из Центра ориентировки на неё прислал Грач, что-то выдали её подельники.

Портрет складывался такой. Суховей Ирина Германовна (фамилия, имя и отчество оказались действительными), тридцати четырёх лет от роду. Родилась в Одессе, в семье бывшего капитана КГБ, сотрудника управления КГБ СССР по городу Одессе и Одесской области. После распада СССР и образования независимой Украинской республики капитан Суховей дал присягу новой власти и был принят в Службу безопасности Украины. Служил в управлении СБУ по Одессе и Одесской области, во время двух чеченских войн занимался подготовкой террористов и диверсантов для заброски в Чечню и Дагестан. После присоединения Крыма к России и образования Луганской и Донецкой Народных Республик его подразделение собирало информацию о руководителях новых республик, планировало и осуществляло попытки их ликвидации. Большинство таких попыток выявлялось и пресекалось органами госбезопасности России, ДНР и ЛНР, но некоторые, к сожалению, удались.

Свою единственную дочь Ирину Герман Суховей воспитывал один, его супруга и мать Ирины рано скончалась от рака груди. Девочка росла в обстановке ненависти к России и всему русскому, чему способствовали немногочисленные родные отца, школа, друзья и подруги. Окончив школу, Ирина железной рукой отца была отправлена в Одесский военный институт сухопутных войск, где по программе бакалавриата обучалась по специальности «военная разведка». После получения диплома амбициозную пани лейтенанта водворили в британскую Королевскую военную академию в Сандхерсте, где сорок четыре недели она оттачивала навыки разведывательной и диверсионной деятельности против России, шлифовала свои и без того приличные знания русского и английского языков. К двадцати пяти годам, ко времени её первой заграничной командировки, она представляла собой законченную русофобку, умного, хитрого и коварного врага России.

Её карьера складывалась успешно. В Крыму, на Донбассе она активно вербовала агентов, создавала шпионскую сеть, благо настроенных проукраински и антироссийски в тех регионах было хоть отбавляй. Ей стали поручать более сложные дела, связанные с диверсией. Что-то получалось, особенно такие гадости, как минирование и взрывы опор высоковольтных линий, повреждение газопроводов, вышек сотовой связи… За это её хвалили, поощряли, присваивали новые воинские звания…

К тридцати двум годам она стала майором и была награждена орденами «За заслуги» 3‑й степени и «Даниила Галицкого», медалями «За военную службу в Украине», «За безупречную службу» 2‑й степени, «25 лет Независимости Украины», «За участие в антитеррористической операции». На выплаты, которыми её поощряло ГУР, она смогла купить в Киеве приличную трёхкомнатную квартиру.

Всё, казалось бы, складывалось у этой красивой женщины, только счастья не было, не было домашнего тепла, любимого мужчины, детей… Мужчины, конечно же, были, много мужчин, настолько много, что она перестала вести им счёт. Но того единственного, который бы взял её за руку (она страстно мечтала об этом), прижал бы к себе крепко-крепко и сказал бы строго: «Всё, радость моя, с этим завязываем навсегда».

Неприятности начались год назад, когда в Брянской области её разведывательно-диверсионная группа должна была взорвать большой армейский склад артиллерийских боеприпасов. Где-то они оплохнулись, или сработал предатель, но ФСБ быстро и оперативно зажала группу на окраине Брянска в арендованном частном доме. Ей удалось бежать, но двоих взяли, а её заместитель оказал сопротивление и погиб в перестрелке. Киев назначил служебную проверку, офицеры военной контрразведки СБУ допрашивали сутками, подозревая в предательстве её. К тому времени полковник СБУ Герман Суховей был уже на пенсии и ничем дочери помочь не мог.

Проверка ещё не завершилась, когда её вызвал начальник управления и строго сказал:

– Полетишь на Кипр, найдешь нужного нам человека и вместе с документами, которыми он обладает, доставишь ко мне, сюда, в этот кабинет. Выполнишь задание – проверку и следствие прекратят. Споткнёшься – пеняй на себя.

Гена Шеликов проснулся поздно, около одиннадцати. Спал хорошо, выспался и находился в отличном настроении. Веры рядом не было. Лёгкий шум водяных струй выдавал – она в душе. Гена сладко потянулся и выскочил из постели. После Веры Геннадий тоже принял прохладный душ, и, пока ещё не было очень жарко, они быстро собрались, позавтракали в одном из ресторанов «Four seasons» и поехали на рыбалку.

Вера уверенно вела свою маленькую и юркую «Тойоту Ярис», не лихачила на предгорном серпантине, никого не обгоняла. Она рассказывала Геннадию о Кипре, о менталитете киприотов, о чудесных местных фруктах, которые здесь совершенно не умеют хранить, о прекрасном оливковом масле, изготавливаемом на маленьком заводике в горах, о страшной дороговизне из-за того, что любое топливо и все товары, за исключением некоторых сельскохозяйственных продуктов, завозятся с материка… Она была прекрасным рассказчиком. Гена слушал её, не перебивая, любовался её профилем и периодически клал свою руку на её колено и нежно поглаживал.

– Прочь, агрессор! – смеясь, вскрикивала она. – Иначе улетим в пропасть!

– Кстати, Генка, – вдруг спросила Вера, – а ты за завтраком ничего не почувствовал?

– Кроме желания раздеть тебя и прямо в ресторане заняться с тобой любовью, ничего.

– Варвар и развратник. Ты хотя бы заметил, как графин с соком поехал по столу?

– Нет, я в тот момент своими ногами держал твои горячие ноги. До графина ли мне было?

– Сексуальный маньяк. Сегодня опять было землетрясение.

– Да ты что?! – изумился Шеликов. – Не шутишь?

– Какие уж там шутки? В этом году уже третье. В прошлом году было четырнадцать землетрясений, в позапрошлом – восемь, три года назад – двадцать… А всего с конца девятнадцатого века остров трясло больше четырёхсот раз.

– Как же вы тут живёте? Это же кошмар!

– Да они все малой амплитуды, в основном до пяти баллов. А после страшных землетрясений девяносто пятого и девяносто шестого годов, с жертвами и большими разрушениями, все здания на Кипре строятся с учётом сейсмоустойчивости, по монолитной технологии и на каркасно-арматурной железобетонной основе. Поэтому зачастую люди и не ощущают ничего. Так, иногда люстры покачаются, слегка мебель и посуда поездят…

– Нет, Верочка, жить здесь нельзя, – серьёзно заключил Гена, – и мы с тобой на Кипре жить не будем.

Вера затаилась, сердечко её сжалось, она не знала, что сказать. И всё же решилась:

– Ты, Гена, мне что, предложение делаешь? Или это просто фигура речи?

– Прости, милая, за мою глупость. Конечно, так предложение не делают. Будь добра, остановись у той рощицы.

Машина свернула на малюсенькую парковку, окружённую с трёх сторон рожковыми деревьями. Шеликов выскочил из машины и стал лихорадочно искать хоть какой-нибудь полевой цветок или, на худой конец, что-нибудь из зелёной, живой растительности. Увы, нещадное кипрское солнце выжгло всё. В отчаянии Геннадий нарвал пучок бурой сухой травы и, встав на колено, произнёс без запинки, чётко и ясно:

– Любовь моя, прошу тебя выйти за меня замуж. Можешь быть уверена, я сделаю всё, чтобы в браке со мной ты была счастлива, как счастливы будут и наши дети.

Вера разрыдалась, сама опустилась на колени, обняла Генку, и её горячие слёзы потекли по его щекам и шее. Так, крепко обнявшись, они долго стояли на маленькой парковке под кронами рожковых деревьев. Пассажиры проезжавших мимо машин, шустрые ящерицы и жаркое солнце были свидетелями этой сцены взаимного признания в любви двух взрослых русских людей на далёком острове Кипр. А со стороны ближайшей деревни раздавался колокольный звон.

Пока Вера плескалась под душем, Шеликов лежал в постели с закрытыми глазами и вспоминал прелести минувшего дня. Всё было просто отлично, но какой-то холодок вдруг пробежал в душе, непонятный, ничем не объяснимый, но тревожный. Геннадий мысленно пролистал дни прошедшей недели, но ничто его не насторожило. Он, правда, был крайне удивлён тому, что начальство так быстро, без обычного нытья подписало ему заявление на перенос двух недель от отпуска с ноября на август. Но объяснил это тем, что ноябрь был у них на работе месяцем очень горячим, подгонялся, оттачивался в последних гранях проект федерального бюджета, и все сотрудники департамента работали допоздна. Ну, даже если бы его не отпустили на две недели, он всё равно сбежал бы на выходные к Вере. И нечего тут думать ни о чём плохом. Всё просто отлично!

После завтрака они решили отдыхать часов до пяти вечера, а потом, пока не стемнеет, отправиться назад в Лимассол. Гена вновь ушёл рыбачить, а Вера, устроившись в беседке, читала Бунина. Она видела, как отъезжают отдыхавшие, как постепенно пустела парковка. На базу въехало несколько автомобилей: два внедорожника и два седана – «мерседес» и «ауди». К пятерым прибывшим вышел Костас и обнялся с высоким киприотом, одетым в светлый костюм из тонкой ткани. Костас увёл гостей в свой офис, и Вера потеряла к ним интерес, посчитав, что приехали либо партнёры по бизнесу, либо какие-то проверяющие. Она вновь углубилась в чтение.

В понедельник оперативная группа Самарова вместе с Шеликовым прибыла в Москву. Шеликова задержали, но по настоянию Самарова и генерала Евдокимова его поместили не во внутренний следственный изолятор, а в одну из служебных квартир ФСБ.

В кабинете начальника управления находились его заместитель, генерал Евдокимов и подполковник Самаров. Начальник управления был удивлён возвращению опергруппы через два дня, удовлетворён результатами операции, ликвидацией украинской диверсионной группы. Не скрывая хорошего настроения, он сказал:

– Вы молодец, Самаров. Всё сделали быстро, грамотно, профессионально. Я прочитал ваш рапорт. Ваша группа сделала больше, чем поставленная задача. Прям, колокольный звон на весь Кипр устроили. Руководство Службы согласилось с нашим предложением о представлении всех участников операции, в том числе сотрудников Службы внешней разведки, к государственным наградам. Алексей Михайлович, – генерал обратился к своему заму, – докладывайте.

Евдокимов раскрыл блокнот, в котором тезисно набросал согласованные с Самаровым предложения.

– Первое. Вина Шеликова отпадает. Беседа с ним, его письменные показания, собственноручные показания Ирины Суховей, техническая экспертиза флеш-накопителя Шеликова убеждают – Шеликова подставили. Его следует немедленно освободить.

Второе. Шеликов подозревает в госизмене своего непосредственного начальника, заместителя директора департамента Карновского Бориса Михайловича. Именно Карновский приказал Шеликову взять в секретной части министерства документацию для якобы дополнительного уточнения некоторых деталей. По словам Шеликова, особой нужды в том не было, всё уже давно проработано и учтено.

Третье. В то время, когда Шеликов работал с заказанной по настоянию Карновского документацией, в помещение секретной части зашёл Карновский, сел позади Шеликова и как будто тоже стал просматривать документы. Это подтверждает и секретчик минфина, находившийся в том же помещении.

Надо отметить, что Карновский и сам мог заказать эти документы, но он поручил это сделать Шеликову. В журнале использования секретной документации стоит только подпись Шеликова, подписи Карновского там нет. Таким образом, как мы полагаем, Карновский подставил под подозрение Шеликова. Сам же, сидя позади Шеликова, снимал документы вмонтированной в оправу очков камерой.

Четвёртое. Именно Карновский предложил Шеликову поменять время отпуска с ноября на август, создав видимость оперативного исчезновения Шеликова за границей, что усилило бы подозрение его в госизмене.

Пятое. В ходе оперативных мероприятий выяснилось, дочь Карновского Ирина давно проживает в Лондоне, имеет британское гражданство, работает в «Thomson Reuters Foundation». Эта организация, действующая в интересах MI6, в ходе учебных программ, организуемых для российских и белорусских журналистов, обучает методам и приёмам сбора разведданных в России и Белоруссии под видом репортёрской деятельности, активно вербует россиян, белорусов и украинцев в интересах MI6.

Шестое. Карновский женат вторым браком на Елене Андреевне Устименко. Ей сорок один год, гражданка Украины, работала старшим менеджером в отеле «Intercontinental Kiev», в котором останавливались и останавливаются многие британские чиновники. Как известно, под крышей должности «старший менеджер» в ведущих отелях Киева работают офицеры и агенты СБУ или ГУР Минобороны Украины.

Седьмое. Считаем, что именно Елена Устименко свела Карновского с руководством ГУР в Киеве. В ГУР он был завербован, туда же и сливал секретные документы. Этим, на наш взгляд, объясняется присутствие Карновского в кабинете начальника управления ГУР во время постановки задачи диверсионной группе Ирины Суховей.

Восьмое. Диверсионная группа Ирины Суховей была направлена на Кипр с целью поиска, задержания и доставки в Киев Шеликова как ненужного свидетеля предательства Карновского. Шеликова, конечно, можно было просто ликвидировать, но британцы воспротивились. Британской разведке хотелось попробовать завербовать Шеликова и выжать из него какие-то секретные сведения, а потом отдать Киеву.

Девятое. Появление на Кипре группы Самарова воодушевило британскую и украинскую разведку на организацию крупной провокации. Кипрской службе госбезопасности было поручено арестовать группу Самарова, а в СМИ Кипра и стран Евросоюза готовился вброс об активизации Россией антикипрской деятельности в интересах Турции, что послужило бы усилению русофобских настроений у греков-киприотов. Накануне выборов президента Кипра это могло сослужить делу поражения кандидата, ратовавшего за укрепление дружбы и сотрудничества с Россией.

И, наконец, десятое. Провал британско-украинской операции, исчезновение Шеликова и всей диверсионной группы ГУР наверняка вызвали в Лондоне и Киеве по меньшей мере непонимание. Там, на Кипре, проводится широкомасштабная полицейская операция по поиску и задержанию Шеликова и группы Самарова. Видимо, на Кипр прибыли или прибудут новые силы ГУР, так как вся их резидентура, благодаря показаниям Ирины Суховей, оказалась нами разгромленной. Возможно, туда же отправится и Карновский.

Генерал Евдокимов поглядел на часы и продолжил:

– Сегодня Карновский не вышел на работу. Ни его самого, ни его жены обнаружить не удалось. Ровно двадцать две минуты назад пришло сообщение от пограничников: Карновский на автомашине «Ауди Q7» пересёк российско-финскую границу через пограничный пункт Торфяновка. Думаю, ударился в бега.

– Ваши предложения, – сказал начальник управления.

– Немедленно отправить на Кипр группу Самарова. Найти, задержать и доставить в Москву Карновского и его жену.

– Так Самарова и его ребят опять в аэропорту Ларнака срисуют и на хвост им сядут, – усомнился начальник управления.

– Не срисуют, – улыбнулся Евдокимов, – они парни тёртые.

– Согласен. Самаров, есть вопросы?

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант, всё понятно. Просьба есть.

– Какая?

– Можно не сегодня лететь, а завтра? Ребятам выспаться надо, мы двое суток не спали. А сестра моя пойманных мною с племянником в субботу карасей заморозила и сегодня в сметане жарить будет. Ну, как карасей в сметане не отведать?

Генералы рассмеялись. Начальник, крепко пожимая руку Самарова, сказал:

– Хорошо, летите завтра. А сейчас отправляйтесь к своим карасям. 

В Департамент бюджетной политики в сфере государственной военной и правоохранительной службы и гособоронзаказа Борис Михайлович Карновский пришёл служить ещё в годы работы прежнего министра финансов Кулигина. Когда много лет тому назад Карновский трудился в Питере начальником районной налоговой инспекции, ему как-то позвонил Кулигин, возглавлявший тогда один из ключевых комитетов в правительстве Анатолия Собчака, и попросил приехать в Смольный. Там, за чашкой кофе, Карновского попросили прекратить налоговую проверку в крупной строительной фирме, принадлежавшей одному «авторитетному» бизнесмену. Отказать правой руке Собчака он, Карновский, не смог.

За оказанную услугу незамедлительно последовала благодарность. Бизнесмен подарил Борису Михайловичу новенькую «Вольво ХС70». Карновскому это понравилось, и все последующие просьбы Кулигина касательно налоговых затруднений у разных бизнесменов исполнялись главным налоговиком района неукоснительно, как приказ. Менялись формы благодарностей, росли их качество и размеры.

Вскоре семья Карновских, состоявшая из трёх человек, переехала из трёхкомнатной квартиры на Светлановском проспекте в пятикомнатную двухуровневую квартиру в элитном доме на Петроградской стороне. В Приозерском районе, на берегу Ладоги, у Карновского появилась шикарная дача, больше похожая на великокняжескую усадьбу. Жена и дочь были в восторге, но от города далековато. Поэтому вслед за этой дачей возник загородный дом близ Красного села. Следуя традиции, Борис Михайлович назвал усадьбы «дальней» и «ближней» дачами.

Но всего этого, по его мнению, было недостаточно. Они с супругой в своё время любили отдыхать в Латвии, на Рижском взморье. Чтобы не расставаться с приятным прошлым и изредка вырываться за границу, отдохнуть от неяркой российской действительности, Карновский купил в Майори, на Рижском взморье, старый, но стильный деревянный коттедж, реконструировал его, превратив в отличный особняк.

Масштабы непосильного труда возрастали, и его повысили в должности – Борис Михайлович возглавил налоговое ведомство города. Росли и доходы. В подарочной массе произошёл плавный переход от валюты национальной к ведущим валютам мира. В один из частых приездов в Финляндию Карновский открыл счёт в Хельсинкском филиале одного из старейших банков Австрии «Ober Bank Ag» и всякий раз, посещая Хельсинки, оставлял на счету новую сумму в долларах или евро. Таким образом, как говорят англичане, «step by stеp»[8], накопился первый миллион евро.

Однажды он с содроганием узнал о том, что его благодетель убыл в Москву и занял там очень ответственный пост. «Всё, – подумал Карновский, – это конец! Впереди потеря работы, авторитета, уголовное дело…» Но, как известно, нужных друзей не бросают, и Карновского переводят в Москву заместителем руководителя городской налоговой инспекции. Там он по-настоящему понял смысл высказанной Михаилом Веллером идеи в романе «Гонец из Пизы»: «Раньше надо было “Аврору” вызвать, чтобы навести, наконец, в Москве порядок!» И он, Борис Михайлович, под чутким руководством своих старших товарищей помогал им наводить этот порядок.

В ходе беспрерывной борьбы за новый порядок Карновский упорно расчищал поле битвы от явных и скрытых врагов, освобождая один за другим бесценные московские объекты недвижимости от прежних «тёмных» сил, передавая их в «чистые» руки сил «светлых». Его труды в московских налоговых органах заметили и оценили. К элитным питерским квартирам прибавилась не менее элитная московская в доме, где его соседями были министры и иные высокопоставленные чиновники, а в Жуковке перестраивался подаренный ему особняк площадью в семьсот квадратных метров. Внедорожник «Вольво ХС70» за ненадобностью он отдал супруге, а студентке-дочери на двадцатилетие подарил «Инфинити G-35».

Всё разом изменилось с приходом на пост министра обороны страны человека от армии далёкого, но хорошо понимавшего необходимость «правильного» распределения объёмов государственного финансирования предприятий оборонно-промышленного комплекса и нуждавшегося в надёжных специалистах, умеющих «как надо» распоряжаться потоками этих объёмов. В один прекрасный весенний день Карновский был вызван на Ильинку, 9, к федеральному министру финансов. В обширном министерском кабинете Кулигин встретил его как родного и представил новому министру обороны. После часовой задушевной беседы Борис Михайлович вышел из кабинета министра первым заместителем директора Департамента бюджетного финансирования оборонно-промышленного комплекса Минфина страны.

Да! Это вам, читатель, не кропотливая возня с нарушителями налогового законодательства. Новая работа открывала перед нашим героем необозримые просторы, на которых шло непрерывное движение таких финансовых ресурсов, какие вам не привидятся в счастливых снах. Многие сотни предприятий оборонного комплекса, десятки НИИ, разрабатывавшие современные образцы военной техники нуждались в инвестициях и вели ожесточённую борьбу за каждую копейку федерального бюджета. Карновский, словно опытнейший терапевт, быстро изучил болевые точки предприятий ВПК, поражённых хронической болезнью недофинансирования, и скрупулёзно принялся за врачевание.

Опираясь на штат толковых, грамотных сотрудников департамента, он сделал много полезного, и вооружённые силы страны не сразу, но постепенно почувствовали изменения к лучшему. В войска, пусть и небольшими партиями, стали поступать новые образцы средств связи и разведки, радиоэлектронной борьбы и оптики, ракетной и инженерной техники, умные снаряды и стрелковое вооружение… Модернизировались бронетанковая и артиллерийская техника, закладывались на стапелях новые фрегаты и корветы, с болью и кровью прокладывали дорогу в небо истребители и вертолёты нового поколения… Конечно, всего этого было крайне недостаточно. Но это было.

Было и другое. Он неукоснительно выполнял поставленную перед ним задачу: стимулировать труд тех руководителей, кто отвечал за финансирование обороны страны. Алгоритм этого стимулирования был придуман не им, его веками оттачивали высокопоставленные жулики со времён Петра I. И выражался этот алгоритм простым и понятным словом – «откат». При подготовке проектов федеральных бюджетов заранее выбирались те предприятия, директора которых соглашались на коррупционную сделку, эти предприятия всегда побеждали в ходе конкурсного отбора, и в бюджет закладывались средства на их финансирование. Вскоре среди оборонных промышленников появились клички, данные Карновскому. В отрасли производства ракетно-артиллерийских систем его называли «откат нормальный», разработчики и производители бронетанковой техники нарекли его «три трака на Ильинке», кораблестроители – «десять румбов», остальные же просто звали «Боря портмоне». Карновский хорошо знал, где откат должен быть в десять процентов, а где можно обойтись и тремя.

Алгоритм-то был простой, но схемы его решения постоянно развивались и совершенствовались. Карновскому удалось создать сложную, крайне запутанную систему воровства бюджетных средств. К предприятию подводили несколько фирм, якобы субподрядчиков, на счета которых директора предприятий переводили сумму отката. Большинство таких «субподрядчиков» было фирмами-однодневками, с их счетов деньги россыпью переводились в другие однодневки, а те, в свою очередь, уводили краденые деньги мутным, со скрытыми аффилированными лицами, фирмам в оффшорах. И если раньше грязные деньги оседали на счетах этих фирм в банках Швейцарии, Кипра, Люксембурга, Латвии, то после того как США и страны Евросоюза договорились о принуждении банков раскрывать информацию о происхождении токсичных счетов, Карновский перенаправил финансовые потоки в банки Объединённых Арабских Эмиратов, Сингапура, Гонконга, Маврикия, Панамы…

Министры-благодеятели работой Карновского были довольны. Только вот сам Борис Михайлович суммами, вернее долями, получаемыми за его героическую и, прямо скажем, крайне опасную работу, удовлетворён не был. Если своим шефам с откатов он переводил сотни миллионов рублей, которые трансформировались в десятки миллионов долларов или евро, то сам был вынужден собирать «крохи» с барского стола в виде «всего лишь» десятков миллионов рублей, а это только сотни тысяч валютных денежных знаков. Обидно? Конечно, обидно. И хотя на его личных счетах в банках Кипра, Австрии и Латвии уже лежало не менее десяти миллионов евро, он считал себя незаслуженно обделённым. И тогда Карновский втайне от своих шефов решил подзаработать, как ему казалось, по-лёгкому. На предательстве. На государственной измене. Но об этом чуть позже. Надо всё-таки немного и о самом Борисе Михайловиче, его семье, его пристрастиях, хобби…

Карновскому было пятьдесят шесть лет. Возраст, как говорил незабвенный член Политбюро, секретарь ЦК КПСС Михаил Юрьевич Суслов, для государственного деятеля – молодость взросления. Два образования – экономический факультет Ленинградского государственного университета им. А.А. Жданова и Академия народного хозяйства при Правительстве Российской Федерации. Кандидат экономических наук, почётный профессор Бакинского университета. Член научных, экспертных, консультативных, наблюдательных советов ряда вузов, министерств, государственных служб, агентств и коммерческих организаций…

Борис Михайлович отличался острым, аналитическим умом, чрезвычайной работоспособностью, железной хваткой и умением добиваться поставленных целей. Он был воспитан и деликатен, умел слушать людей, не навязывался в друзья, но и не позволял лезть в свою душу, всегда держал дистанцию…

Родился он в интеллигентной питерской семье и с детства был приучен к книге. Он много читал, и его заслуженно считали знатоком русской, советской и зарубежной литературы, любил поэзию и сам иногда баловался стихосложением, но, как правило, по случаю юбилеев начальства и близких людей. Его библиотеке мог бы позавидовать любой провинциальный университет. Карновский свободно говорил и писал по-английски, неплохо владел немецким, что помогало ему в командировках и на отдыхе.

Борис Михайлович практически не пил спиртного. Нет, конечно, он любил посидеть дома у камина со стаканом дорогого виски, выпить пару рюмок коньяка на праздник или в гостях, или по какому иному случаю, но потребности в спиртном никогда не испытывал. И не курил он никогда. Но любил вкусно поесть. Предпочтение отдавал средиземноморской кухне: много овощей, лангусты и лангустины, кальмары и креветки, гребешки и мидии, омары и каракатицы… Любил блюда из баранины, вернее из мяса ягнёнка, а отбивные предпочитал только куриные. Он был практически здоров. Даже сезонные ОРВ его редко доставали.

Ростом он был среднего, слегка располневшим, но не толстым. Спортом и физическим трудом никогда не занимался, считая эти дела уделом тупых бездельников. Его большую голову с мягким, приветливым лицом украшала густая копна когда-то чёрных, а ныне с изрядной проседью волос. Лучшие мастера парикмахерского искусства Питера и Москвы ничего не могли поделать с этой не поддающейся никакой укладке шевелюрой, и поэтому казалось, волосы его растут с одинаковой интенсивностью вперёд, вверх, назад и в стороны. Но он давно привык и не особо обращал на это никакого внимания. Его раздражали доставшиеся непонятно от какого предка уши редкой конфигурации. Уши эти были большие, с вытянутыми вниз мочками и поднимавшиеся высоко вверх почти под острым углом. Его дочка смеялась и говорила с любовью:

– Папа, твоими предками наверняка были пираты, носившие в ушах огромные золотые серьги.

Дочку он любил. После того как она получила диплом журналиста в МГИМО, Карновский отправил любимое чадо вначале на стажировку в Лондон, а затем в Сент-Эндрюсский университет в Шотландии, где она обучалась политологии и который окончил принц Уильямс. В завершение всего младшая Карновская получила диплом магистра международной экономики Кембриджского университета и навсегда осела в Англии.

Поначалу, пока она получала разностороннее образование, папа купил ей небольшую двухкомнатную квартирку в Лондоне, в престижном районе Уэст-Бромптон, неподалёку от популярного кафе «Трубадуры», за скромные шестьсот тысяч фунтов стерлингов. После Оксфорда и её устройства на работу в «Thomson Reuters Foundation» Карновский вручил дочери ключи от квартиры за полтора миллиона фунтов стерлингов в элитном районе Кенсингтон. Отныне за дочку он был спокоен. А то, что её завербовала MI6 и она, засучив рукава, работала против своей Родины, его мало волновало.

Женился Карновский после университета, работая инспектором районной налоговой инспекции. Женился по рекомендации родителей на дочери известного в городе гинеколога. Это был тот редкий случай, когда брак по расчёту быстро переплавился в брак по любви. Супруга Бориса Михайловича оказалась красивой, нежной и доброй женщиной. Она окончила педиатрический институт, но после рождения дочери не работала ни дня. Карновский искренне любил супругу, был счастлив созданному ею семейному теплу и уюту, баловал её дорогими подарками. Они всегда отдыхали вдвоём, объездили всю Европу, любили погреться в Турции, Греции и на Кипре, посещали распродажи в Милане и Лондоне… Но счастье, увы, редко бывает вечным.

Пять лет назад Карновская, сидя за рулём своего «вольво», попала в страшную аварию на Рублёвском шоссе. Тяжелейшее сотрясение мозга привело к потере памяти и пространственной дезориентации. Несчастная женщина утратила способность ориентироваться в окружающей среде. Находясь даже в собственном доме, она не могла найти дорогу на кухню и в туалет… Длительное и дорогое лечение в Москве и за рубежом ничем не помогло. Супруга медленно и тихо угасала под надзором меняющихся сиделок.

Карновский страшно переживал семейную трагедию, но, будучи мужчиной в соку, без женского тепла жить не мог. Поначалу были случайные встречи с сотрудницами департамента, гостиничные варианты во время командировок… Видя периодически возникавшее у Карновского состояние душевного ступора, министр почти насильно выгнал Бориса Михайловича в отпуск в октябре, в самую горячую пору работы над бюджетом. Карновский уехал на Рижское взморье, в Майори, закрылся в своём уютном коттедже и сутками отсыпался.

Как-то, проголодавшись, он открыл холодильник и обнаружил его пустым. В магазин идти не хотелось, и он отправился поужинать в ближайшее кафе. Время было позднее, на улице ветрено, лил холодный дождь, посетителей в кафе мало. Заказав яичницу с беконом и охотничьи колбаски с жареным горохом, Карновский стал рассматривать внутреннее убранство заведения. Интерьер кафе претендовал на обстановку охотничьего домика с традиционными рогами лосей и оленей, литографиями старых немецких картин с сюжетами лесной охоты, цветными фотографиями борзых и гончих, президентов Латвии в охотничьей одежде и с ружьями… Так, ничего особенного, провинциальный дух, провинциальные нравы. Всё какое-то ненастоящее, неестественное, в полутонах, в полузвуках…

В приглушённом освещении кафе всё виделось смазанным, словно в тумане, поэтому для придания пущей экзотики и, как, видимо, думали хозяева, некоторого романтизма, официанты устанавливали на столики бронзовые канделябры с тремя толстыми свечами.

Когда Карновский заканчивал ужин и заказал чай с лимоном, к нему подошёл высокий молодой человек и попросил разрешения присесть к столу. Борису Михайловичу это не понравилось, как не понравились нагловатая манера незнакомца держаться, его русский с сильным акцентом и безапелляционность суждений.

– Струминьш, – без предисловий представился молодой человек, – Ивар Струминьш, Служба военной разведки и безопасности министерства обороны Латвии.

Он раскрыл перед Карновским удостоверение и тут же убрал его во внутренний карман пиджака.

– Чем могу служить? – спросил Карновский.

– Мы в вас заинтересованы, господин Карновский, – неуклюже попытался наладить разговор агент. – Мы знаем вас и ценим вашу работу. Предлагаем сотрудничество во благо европейских ценностей и общепринятых принципов демократии.

Борис Михайлович поморщился и стал внимательно разглядывать защитника демократии и европейских ценностей. Лицо парня не выражало никакой заинтересованности, на тонких губах застыло выражение пренебрежения и превосходства, нежные руки с длинными тонкими пальцами говорили о том, что им незнаком спортивный зал и физические нагрузки. Карновскому стало тошно от вида этого хлыща. Но он и обрадовался, что не надо искать контактов с западными разведками, они сами пришли к нему.

– Вы собираетесь меня вербовать?

– О, да! – обрадовался агент. – Мне лично поручено это осуществить.

– Нет, уважаемый господин Струминьш, с вами говорить я не стану. – Карновский говорил спокойно, чуть растягивая слова, демонстрируя неуважение и безразличие к латвийскому шпиону. – Вряд ли вы поймёте тонкую материю той информации, которой я владею. Сведите меня с вашим руководством.

Карновский подозвал официанта, расплатился и, поднимаясь из-за стола, кивнул агенту.

– Рад был знакомству. Где меня найти, вы знаете.

Остаток отпуска счастливый Карновский провёл с Еленой. Она перебралась к нему в уютный коттедж. Полдня они проводили в постели, потом шли обедать, гуляли, ходили в кино, ужинали в знакомом кафе. В один из вечеров Елена призналась, где она служит, и предложила поработать на «благое», как она выразилась, дело борьбы с силами «зла». Карновский вначале расстроился, с обидой осознав устроенную ему ловушку. Но взвесив всё, в том числе и, как ему казалось, взаимную симпатию, развивавшуюся в нечто большее, успокоился и даже был доволен, как всё обернулось.

Устименко предложила ему подписать документ на украинском языке – вербовочный лист, или, по-российски, подписку о сотрудничестве с Главным управлением разведки Министерства обороны Украины. Он подписал, не раздумывая. А через день в том самом кафе, где они встретились, Елена познакомила Карновского с мужчиной средних лет, неприметной наружности, но в дорогом, хорошего покроя костюме. Он представился Стивеном Эверсоном, специальным агентом MI6, и тоже предложил подписать соглашение о сотрудничестве. Карновский заказал шампанское, и все трое дружно выпили за очередного предателя.

Так в одночасье Карновский стал изменником Родины и агентом двух разведок – британской и украинской.

Карновский не стал ждать года после смерти жены, и они с Еленой поженились. Ему было глубоко наплевать на мнение коллег, а друзей он не имел. По звонку замминистра их, гражданина Российской Федерации и гражданку Украины, без очереди расписали в Грибоедовском ЗАГСе. Свидетелями были согласившийся с неохотой Геннадий Шеликов и тётя Зина, уборщица большой квартиры Карновского. Поблагодарив свидетелей и не пригласив их на торжество, молодые отправились в украинский ресторан «Одесса мама» на Шаболовке, где вдвоём и отметили своё бракосочетание.

После свадьбы Елена Андреевна энергично приступила к поиску покупателей на московскую недвижимую собственность Карновского. Она как-то спросила супруга:

– Боренька, а что ты оставишь дочери?

– Ничего, – буркнул Карновский. – Она в Москву не вернётся. Если только в наручниках. Выйдет в Англии замуж, подарим деньги.

Борис Михайлович обиделся на дочь, не приехавшую даже на похороны матери. Когда он позвонил ей и сказал, что решил вновь жениться, дочь равнодушно ответила:

– Это твои проблемы, папа. Желаю тебе счастья.

Поиски покупателей оказались делом непростым. Размещать информацию в сетях было нельзя, сразу заинтересуется ФСБ, поэтому Елена Устименко (она оставила свою фамилию) работала через своего проверенного риэлтора, через знакомых в Латвии, Германии, Израиле, на Украине и аппарат Главного управления разведки минобороны Украины. Не сразу, но покупатели на три московских квартиры, дома с усадьбами на Рублёвке, под Волоколамском и Вереей нашлись. Карновский торговаться не стал и согласился на сумму в пятнадцать миллионов евро за всё.

В один из июньских дней Карновский договорился с Еленой после работы пойти в ресторан «Вино и крабы» на Никольской. Она встретила его у подъезда Минфина на Ильинке. Елена выглядела неотразимо. На ней был брючный костюм кремового цвета от Ermano Scervino; её шею украшало ожерелье из крупного чёрного австралийского жемчуга с острова Терсди; крупные чёрные жемчужины были вправлены в серьги из белого золота, и такая же жемчужина сверкала в перстне на безымянном пальце левой руки. Но Елена то и дело бросала взгляд на правую руку, на безымянном пальце которой сияло обручальное кольцо с редкой красоты бриллиантом.

Устименко была в прекрасном настроении. Она физически ощущала, до мурашек по телу, как счастье переполняло её. После свадьбы Карновский повёз супругу в «Bosco Outlet», где велел ей покупать всё, что душе угодно. Она и покупала всё, о чём скучала и тревожилась душа: одежду, обувь и аксессуары от Gucci, Max&Co, Etro, Max Mara… Увидев чек на четырнадцать миллионов рублей, она ужаснулась, её глаза переполнял испуг, заблестели слёзы. Карновский обнял её и сказал:

– Милая моя, ну не солить же нам эти деньги. Как говорил Иван Сергеевич Тургенев, деньги – прах, и золото – прах.

По пути в ресторан Елена прижалась к мужу и завела разговор:

– Боря, ты оценил в валюте ту информацию, которую хочешь предложить?

– Я хочу получить пятьдесят миллионов евро, или шестьдесят миллионов долларов.

Она остановилась и поглядела на него как на сумасшедшего.

– Борис, никто и никогда такой суммы не заплатит. Ни американцы, ни англичане.

– Ты не понимаешь всю ценность информации. Она не носит одноактового характера, она имеет пролонгированное, стратегическое значение.

– Возможно, ты прав. Но, поверь мне, таких денег Запад никому не платит, там народ скупой, жадный. Тебе нужно умерить аппетит.

Он надулся и замолчал. За обедом он не проронил ни слова, и Елена, всегда боявшаяся такого настроения мужа, тихо сказала:

– Хорошо, я попытаюсь прозондировать почву. Мне нужно будет на какое-то время съездить в Киев.

В департаменте кипела работа, оттачивались последние штрихи проекта федерального бюджета, многие сотрудники разъехались в командировки на предприятия военно-промышленного комплекса для уточнения и проверки цифр и сумм. Не вылезал из командировок и Гена Шеликов. Возвратившись в Москву, он попал в череду бесконечных совещаний, проводимых Карновским. Да ещё эта странная свадьба шефа…

За всё лето ему ни разу не удалось вырваться на рыбалку. Правда, и Самаров был загружен работой, поэтому друзья встречались по вечерам за ужином в кафе, в пивных барах, в шахматном клубе… Геннадий как-то сказал Самарову, что ему предложили очень солидную работу в одной из крупнейших госкорпораций – заместителем генерального директора по финансам.

– Ну а ты что? – спросил Самаров. – Зарплата-то ведь просто космическая!

– Отказался я, Витя, останусь в Минфине.

– Ну и дурак, – с сожалением заключил Самаров.

Геннадий ежедневно, а то и неоднократно на дню, созванивался с Верой, их телефонный роман, казалось, будет бесконечным, ведь до отпуска, до ноября было ещё далеко. Он волновался, переживал, как встретят родители и Самаров его решение жениться. Витька-то ладно, посмеётся, как всегда, и одобрит. А вот мама! Маме нужен личный контакт с очередной избранницей сына. Но пока ничего не получается, Вера тоже загружена работой в банке и вырваться с Кипра в Москву не может. Ладно, потерпим.

Затрещал старый дисковый, любимый Шеликовым телефон, подаренный ему Самаровым. Неравнодушная к Геннадию секретарша Карновского прощебетала:

– Геннадий Петрович, вас Борис Михайлович просит зайти.

Большой стол Карновского был завален папками и файлами с документами. Борис Михайлович трудился наравне со всем аппаратом своего департамента. Это вызывало к нему уважение. Вот только нелепые, уродливые какие-то новые тёмные очки портили всю картину. В этих очках шеф выглядел карикатурно, даже по-шутовски.

– Присаживайтесь, Геннадий Петрович, – пригласил Карновский. – Я прочитал ваш отчёт о последней командировке и хочу вас поблагодарить. Всё толково, всё по делу. Теперь о секретных приложениях к проекту бюджета. Вроде бы всё отточено, отлажено, но что-то вызывает неудовлетворение. То ли стиль, то ли компоновка материала? Не знаю. Надо ещё раз внимательно вычитать.

– Но мы же с вами, Борис Михайлович, последний раз сошлись на том, что всё как в аптеке! – возразил Шеликов. – Если же вы считаете нужным, я закажу документы в секретной части, и их вам принесут.

– Нет, нет, Геннадий Петрович. Я хочу, чтобы именно вы ещё раз прочитали документы молодым и свежим взглядом, так сказать. Мой что-то замылился, не видит изъянов, а они точно есть. Идите завтра в секретку, берите документы и вычитывайте. Потом обсудим.

– Как прикажите, Борис Михайлович. Я могу идти?

Карновский заелозил в кресле, поглядел на настенный календарь и спросил:

– У вас отпуск на ноябрь поставлен?

– Да, на ноябрь.

– Полный?

– Да, полный.

– Не получится полный, Геннадий Петрович, сами понимаете, никак не получится. Давайте так: берёте сейчас две недели и три недели в ноябре. Согласны?

Шеликов не верил своим ушам. Ещё бы не согласен! В мозгу мгновенно возник калейдоскоп из видов Лимассола, пляжа, ласкового Средиземного моря и такой милый образ Веры…

– Конечно, согласен. Спасибо вам, Борис Михайлович.

– Вот и прекрасно. Садитесь, пишите заявление на отпуск, я сейчас же подпишу, и несите в отдел кадров, пусть приказ готовят. Да, если возникнут проблемы с авиабилетами, позвоните мне. Закажем по нашей министерской брони.

Шеликов словно на крыльях вылетел из кабинета шефа. «Хрен с ними, с этими секретными приложениями, – думал он, весело шагая по министерским коридорам, – погляжу в последний раз, а там… А там Верочка!»

Всё как-то ладно складывалось: приказ об отпуске был готов и подписан через полчаса, и отпускные выдали без проволочки, и билет на рейс Москва – Ларнака заказали по министерской брони. Кипрская про-виза ему не нужна, у него была пятилетняя шенгенская виза. Самарову он решил пока ничего не рассказывать, только родителям соврал, что летит на Кипр в командировку, и обещал маме привезти её любимый сыр Халуми.

Он шёл радостный после работы на встречу с Самаровым и вспоминал, как он познакомился с Верой. В январе этого года, сразу после Рождества, Шеликова включили в министерскую делегацию, отправившуюся на Кипр для переговоров о предоставлении кипрскому правительству российского государственного кредита. Переговоры, проходившие в Никосии, завершились успешно и быстро. После их окончания участникам российской делегации предложили несколько дней отдохнуть в Лимассоле, подышать морским воздухом. Руководство делегации поселили в принадлежавшем ВТБ гостевом доме, в Лимассоле, в тридцати метрах от моря. Чиновников рангом пониже, таких как Шеликов, разместили в номерах пятизвёздочного отеля «St Raphael Resort», рядом с гостевым домом ВТБ.

Вечером руководство банка RCB – дочерней организации ВТБ – устроило приём для российских и кипрских чиновников и банкиров. На том самом приёме Шеликов и заприметил невысокую красавицу, которая в числе других сотрудников банка RCB участвовала в организации мероприятия. С двумя бокалами шампанского он подошёл к ней и представился:

– Геннадий Шеликов.

Молодая женщина смутилась, но бокал из его рук взяла и ответила:

– Вера Коровникова. Вы не хотите подышать свежим воздухом? Здесь так накурено!

Они оделись (в январе на Кипре прохладно и часто дождливо) и вышли на муниципальный тротуар, идущий на многие километры вдоль моря. Шеликов, оглушённый шармом молодой женщины, истосковавшийся по простым разговорам, как на духу выложил о себе всё: об образовании, о месте работы, о неудачном браке, о родителях, о лучшем друге… Почувствовав искренность слов и душевную доброту Геннадия, Вера ответила взаимностью и поведала о своей жизни. Так, разговаривая, они дошли до отеля «Four Seasons». Вера вдруг рассмеялась и сказала:

– Знаете, Геннадий, когда я вас увидела, подумала: ну, этот высокий и симпатичный парень точно из ФСБ, видимо, из охраны делегации.

Долго смеялись вместе, вспоминали забавные истории из своей жизни. Вера предложила зайти в один из ресторанов отеля «Four Seasons», выпить по чашке кофе. После кофе Шеликову захотелось поесть, и молодые люди заказали лангустов. Геннадий задал неудачный вопрос:

– Вера, а почему вы расстались с прежним супругом? Только извините меня за бестактность.

Она ответила не сразу, видимо, собираясь с мыслями.

– Владимир был успешным бизнесменом. Знаете, из тех, кто создавал свой бизнес с чистого листа, кто умел рисковать и выигрывать. Я любила его. Детей он не хотел. Вскоре я заметила, что он потерял ко мне интерес. Я думала, вопрос в другой женщине, даже смирилась с его изменой. Оказалось всё сложнее. Его интересовали только деньги. Даже не сами деньги, вернее не их количество. Он оказался фанатиком изобретения хитроумных схем их зарабатывания, вернее сказать, схем отъёма денег у других бизнесменов. Я узнала о его тесных связях с бандитами и просто испугалась, ушла жить к родителям. Обратно он меня не позвал, да я бы и не вернулась. Вскоре мы разошлись.

– Вспоминаете его? Скучаете?

– Нет, Геннадий, не вспоминаю и не скучаю. Можно ли скучать о том, чего не было? А вы вспоминаете о бывшей супруге?

Шеликов рассмеялся.

– О ней, по-моему, больше скучают мой друг Самаров и его племянник Серёга, студент МВТУ. При встрече они всегда разговаривали с ней только по-английски. Иногда, конечно, вспоминаю, чего греха таить, я ведь её тоже любил. Но время – великий лекарь.

Вера проводила Геннадия обратно до отеля и вызвала такси. Она жила недалеко от отеля «Four Seasons».

Двое суток, оставшиеся до отлёта в Москву (это были суббота и воскресенье), отпечатались в памяти Шеликова временем нескончаемой, бурной любви, прерываемом короткими передышками на еду и кофе. Провожая его в аэропорту Ларнака, сдерживая слёзы, Вера спросила:

– Ты когда-нибудь ещё прилетишь на Кипр?

Геннадий взял её красивую голову в свои большие ладони, поцеловал в лоб, нос, губы.

– В ноябре у меня будет отпуск. Я прилечу за тобой. Подожди немного.

Вера прижалась к его груди и тихо-тихо сказала:

– Вспоминай меня иногда.

Утром Шеликов пошёл в секретную часть министерства и заказал закрытые приложения к проекту федерального бюджета по статьям расходов на оборонно-промышленный комплекс. Заполнив журнал заказа, Геннадий занял стол в комнате для работы с секретными документами. Секретчик принёс папки с документами, сложил их на стол и уселся в старое кресло неподалёку от Шеликова.

– Что, Николай Иванович, – усмехнулся Геннадий, – плохо, когда камер наблюдения в помещении нет? Так и будете сидеть со мной?

– Так и буду, Геннадий Петрович, – вздохнул секретчик. – Инструкция есть инструкция, будь она неладна. Конечно, плохо, что камеры до сих пор не установили. А так, пошёл бы чайку попил.

Все документы были под грифом «особой важности». В приложениях размещались сведения об образцах боевой ракетной техники с их тактико-техническими данными, разработка и производство которых должны быть профинансированы в проектируемый бюджетный период. Шеликов, готовивший эти документы, мог с закрытыми глазами их озвучивать наизусть. Всё было отточено до ювелирного блеска. Что здесь могло смущать Карновского?

Прозвучал звонок, секретчик отворил дверь и впустил в помещение Карновского. Борис Михайлович за руку поздоровался с секретчиком и Шеликовым, взял стул, сел чуть позади Геннадия.

– Давайте, Геннадий Петрович, начнём с самого начала, будем не спеша просматривать страницу за страницей. Проверка, как говорится, мать успеха.

Два часа изнывавший от скуки Шеликов переворачивал страницы документов. Карновский, не дождавшись последней страницы и ни с кем не попрощавшись, быстро ушёл. Геннадий с облегчением вздохнул и сдал документы секретчику. Всё! Он свободен. Дорожная сумка собрана. Он вызвал такси и отправился в Шереметьево.

Надо сказать, что, хотя и военная, и внешняя разведка, и служба безопасности Украины формировались, развивались и действовали под руководством и повседневной опекой ЦРУ и MI6, украинским спецслужбам было тесно в горячих натовских объятиях. Киеву хотелось самостоятельности, размаха, особенно на просторах России, где шла вербовка среди продажных журналистов, алчных чиновников, извечно всем недовольной либеральной интеллигенции, приезжавших на заработки из западной Украины «заробитчан», да и просто среди наркоманов, алкоголиков и иного маргинального элемента.

И ведь что интересно: если спецслужбы стран НАТО всегда вели борьбу не только против главного для них противника – России, но и против российских союзников, партнёров, Белоруссии, Китая, КНДР, Ирана, Кубы, Сирии и многих иных стран, пытающихся проводить независимую от США и НАТО политику, то спецслужбы Украины имели только одного врага – Россию. Все силы и средства Киев бросил на подрыв экономики и обороноспособности России, её международную изоляцию, расшатывание и деградацию российского общества.

Особенно старалось ГУР, использовавшее старую бандеровскую тактику создания в приграничных районах России схронов с оружием, боеприпасами, взрывчаткой, регулярно забрасывавшее диверсионно-разведывательные группы, творившие диверсии на линиях электропередачи, газопроводах, железнодорожных магистралях в Крыму, Ростовской, Белгородской, Курской, Брянской областях…

Вот и сейчас руководству ГУР хотелось сыграть свою скрипку в деле предателя Карновского. Киев стремился раньше американских и британских кураторов получить сверхсекретные документы Минфина России, изучить их и спланировать свою работу по добыче современных образцов российской военной техники, а там, где не получится, осуществить диверсии по недопущению запуска её в серийное производство. Генералы ГУР решили подстраховаться и самостоятельно задержать Шеликова, попытаться его завербовать, выудить у него дополнительную информацию, а если не получится, просто ликвидировать.

Руководство же британской MI6 мыслило иными категориями. Безусловно, у них просто руки чесались от нервного возбуждения в стремлении поскорее изучить документы, привезённые Карновским, и лишь потом ознакомить с ними своих заморских коллег из ЦРУ. Но Шеликова британцы планировали не ликвидировать, а использовать в многоходовой игре. Вначале они попытаются его завербовать и выкачать из него дополнительную информацию о российском военно-промышленном комплексе, а если тот откажется, устроить на Кипре провокацию по его задержанию и вбросу в СМИ сведений о его работе против правительства Кипра в интересах Турции и России. Поэтому главный офис британской разведки приказал своим резидентурам в Киеве и на Кипре усилить надзор за деятельностью разведки украинской, взять под колпак Карновского, найти Шеликова и доставить его в штаб-квартиру MI6 на Кипре в деревне Эпископи.

Карновский, будучи человеком умным и опытным, много лет работавшим бок о бок с руководителями спецслужб России, понимал наличие противоречий в совместной деятельности разведок США, Британии и Украины против России. Вот и сейчас он увидел стремление руководства ГУР действовать независимо и самостоятельно. Увидел и решил этим воспользоваться в своих интересах. Он не верил в то, что украинские шпионы быстро найдут Шеликова на Кипре. Он был уверен, ФСБ уже ищет и Шеликова, и его, Карновского. А они искать умеют, там дураков не держат.

Так стоит ли ему торчать сейчас здесь, в Киеве, в полном неведении о происходящем? Не лучше ли втайне от всех отправиться на Кипр и там, наслаждаясь морем, солнцем, местной средиземноморской кухней, понаблюдать за всем со стороны? Тем более что и в Никосии, и в Лимассоле у Карновского имелись старые связи в среде русскоязычной эмиграции.

Фунт приехал в отель «Park Lane» и заказал столик на террасе одного из ресторанов. Встретились как давние друзья. Оба были примерно одного возраста, роста и комплекции. И облачены были одинаково: белые штаны, белая блуза без рукавов, кожаные сандалии на босу ногу. Только вот не привык как-то Борис Михайлович к разным золотым бирюлькам. Загорелую же шею Фунта отяжеляла толстая золотая цепь с большим золотым крестом, а руки прямо-таки светились золотом перстней с крупными камнями.

Выпили за встречу, за ушедших и живых родных, за жён и детей, за здоровье, благополучие и удачу. Нугзар спросил:

– Что у тебя, дарагой? Панимаю, не виски прилетел ты пить.

Карновский просил об одном – помочь найти Шеликова. Он положил на стол конверт с несколькими фото Геннадия. Нугзар поглядел одно фото, другое, вложил в конверт и, с минуту подумав, сказал:

– Нет, никогда не встречал. Я поручу своим людям. Как что-нибудь узнаю, позвоню тебе.

Помявшись, Карновский спросил:

– Сколько денег нужно на поиски?

– Обижаешь, дарагой. Разве можно купить уважение и дружбу? – Он поднялся из-за стола и пожал руку Карновского. – Будь здоров. Отдыхай. Я позвоню.

Маше было двадцать четыре года. Родилась она на хуторе, что на востоке Краснодарского края, в междуречье Кубани и Урупа, в семье водителя автокрана и учительницы английского языка. Она была старшим ребёнком, младший брат Борис родился на четыре года позже. Хутор их с трёхтысячным населением считался в крае богатым. Основная часть людей работала в крупном сельскохозяйственном предприятии, специализировавшемся на выращивании пшеницы и подсолнечника, на разведении индеек, гусей и кур. Птицефабрика ежедневно отгружала тонны птичьего мяса в Краснодар, Ростов и Москву, туда же уходили фуры с пшеничной мукой и растительным маслом.

На хуторе работали средняя школа, три детсада, поликлиника, клуб, отличная библиотека, четыре кафе, десяток магазинов, салон красоты, парикмахерские… Хозяева сельхозпредприятия и местные власти старались поддерживать инфраструктуру хутора, его облик и налаженный быт в приличном состоянии, чтобы предотвратить отток молодёжи в города. Строилось жилье, повсюду работали детские и спортивные площадки, в клубе ежедневно проводились какие-то мероприятия: выставки, концерты, спектакли, киносеансы для детей и взрослых… Подростки не чувствовали ущербность сельского проживания, их жизнь мало отличалась от жизни городских сверстников. Если, конечно, не считать физического труда, к которому хуторская молодёжь была приучена с детства и без которого благополучное существование просто невозможно.

Семья Кузьминых жила справно. Молодая пара с помощью родителей построила хороший кирпичный четырёхкомнатный дом с верандой, террасой и летней кухней. На дворе возвели баню, гараж, сарай, мастерскую. Провели электричество, газ, водопровод. Большой фруктовый сад, огород в тридцать соток с бахчой, куры, гуси, утки, индейки обеспечивали семью всем необходимым. Излишки отправлялись на рынок, и их продажа позволяла Кузьминым жить безбедно. В гараже стояли ВАЗ 2131 «Нива», мини-трактор «Беларусь-МТЗ082» с полным набором навесного оборудования, мотоцикл с коляской «Урал», телега, сани…

Конечно, вести такое хозяйство и трудиться на основной работе – дело, прямо скажем, непростое, тяжёлое, но сельчанам привычное. Поэтому и дети с ранних лет были приучены вносить свой вклад в благополучие семьи, каждый на своём участке, определённом родителями. Именно по этой самой причине Мария имела некрасивые, натруженные руки, привыкшие к лопате, граблям, тяпке… Они с братом Борькой вставали, как и родители, с петухами и ложились спать, когда в доме и на дворе был полный порядок, а птица накормлена и напоена.

В семье чувствовался достаток. Благодаря заботам матери, все были прилично одеты и обуты. В доме имелась неплохая библиотека, Интернет, а у каждого из детей – свой ноутбук. Маша хорошо училась и мечтала поступить на английскую лингвистику в Краснодарский университет. По договорённости с матерью, они два дня в неделю дома разговаривали между собой только по-английски, поэтому Мария совершенно не боялась разговорной речи, чем в будущем удивила преподавателей.

Всё изменилось в одночасье, когда отец, сорокатрёхлетний крепкий мужчина, ушёл из семьи. Бросил сорокалетнюю жену, красивую казачку, любимых детей, крепкое, доходное хозяйство, хорошо оплачиваемую работу. Бросил всё и ушёл к молодой и бойкой дивчине, работавшей на одном из краснодарских рынков продавщицей одежды. Возможно, он встретил свою настоящую любовь. Возможно, что и устал от тяжестей сельской жизни, позарился на лёгкий заработок (устроился таксистом) и прелести жизни городской. Всякое могло случиться. Но мир его детей перевернулся, раскололся на «до» и «после». Померкли краски, притихли звуки, в их души поселилась обида и недоверие к людям. И хотя отец присылал деньги на содержание детей, материальное благополучие просело, денег стало не хватать. Маше и Борьке пришлось вкалывать по хозяйству за двоих. Как ни уговаривала мать поступать сразу после школы в университет, Маша отказалась и два года проработала учётчицей в пункте приёма зерна, чем сильно поддержала семейный бюджет.

В Краснодарский университет поступать побоялась, сдала документы и по итогам ЕГЭ и после собеседования была принята в Ставропольский государственный пединститут на профиль подготовки «иностранный язык и цифровые технологии».

С жильём повезло, ей сразу дали общежитие. И с девчонками, соседками по комнате, повезло. Двое их было, соседок. Обе, как и Маша, из села, но поступили по целевому направлению комитетов образования районов и после окончания института были обязаны пять лет отработать в школах. Как же потом Маша пожалела, что не взяла такое направление, гарантировавшее работу.

Жили втроём мирно, друг другу не мешали, совместно готовили завтраки и ужины из того, что присылали родители. Но подругами не стали: разные характеры, разный культурный и образовательный уровень, разные интересы.

Сдружилась Маша со своей одногруппницей, Гаджиевой Маисой, маленькой, кругленькой, черноглазой девочкой осетинкой. Маиса[9] и вправду была похожа на тихую, застенчивую овечку. Она сторонилась людей, обижалась, когда в её адрес звучали насмешки девчонок-однокурсниц за её немодную одежду и обувь, на занятиях по английской фонетике стеснялась, что не может правильно произносить звуки… Маша полюбила эту скромную и милую девочку и взяла её под свою защиту. Она дополнительно занималась с Маисой фонетикой, долгими часами говорила с ней по-английски, и к концу первого курса Овечка, пусть и с ошибками, бойко заговорила по-английски. Преподаватели хвалили её, ставили в пример другим. Маиса просто расцвела, раскрылась подобно весенней розе, почувствовала себя уверенной и счастливой. Но как же была счастлива Маша!

Маиса видела, как трудно живётся подруге. В столовой Маша брала только первое, экономя каждую копейку. Стипендии и маленькой суммы, присылаемой матерью, конечно, не хватало на жизнь. Маша обошла по объявлениям много адресов, пытаясь найти вечернюю или ночную работу. Но суммы заработка предлагались смехотворные, а условия работы настолько унизительные (каждое второе предложение подразумевало оказание секс-услуг), что она решила немного подождать и начать новые поиски после первой сессии.

Маиса жила в иной среде. Её отец занимался фермерством, разводил мясных овец, держал на откорме бычков, владел огромной бахчой и предприятием по добыче и розливу минеральной воды. Мать вела домашнее хозяйство, а старший брат Эдик, капитан полиции, служил в уголовном розыске управления МВД по Ставропольскому краю, заочно учился в академии МВД. Семья по всем меркам была самодостаточной.

Ежедневно Маиса приносила в институт пакет с испечёнными матерью пирогами с сыром и мясом, орехами и сухофруктами и подкармливала Машу. А однажды в середине октября Маиса вручила подруге конвертик со словами:

– Прочитай. Это тебе от моего отца.

Маша с удивлением достала из конверта красивую открытку, на которой золотым тиснением было набрано:

Ответ пришёл быстро. Через три дня она должна была вылететь рейсом Краснодар – Пафос (электронный авиабилет прилагался). В аэропорту её встретит хозяин фирмы господин Христос Теодору с плакатом. Собрав чемодан, Маша положила в него два томика Пушкина и с лёгким сердцем отправилась в Краснодар.

В аэропорту Пафос было много встречавших, но она сразу заметила поднятый над толпой маленький баннер с её фамилией и именем на английском языке. Встречавшим оказался странный мужчина, менее всего похожий, по мнению Маши, на хозяина солидной фирмы. Был он среднего роста, крепкого телосложения и с пивным животом. Большая голова на короткой шее представляла собой набор густой чёрной с проседью шевелюры, видимо, давно незнакомой с расчёской, горбатого носа с щёткой неухоженных усов, небритых щёк и глубоко посаженных глаз, глядевших недоверчиво и неприветливо. Кожа лица и крупных узловатых рук была коричневой от загара, обветренной и грубой. Белая футболка с неизменным «I LOVE YOU» выглядела несвежей, а потёртые до дыр на коленях джинсы давно нестиранными.

Маша поначалу даже растерялась, но взяла себя в руки, подумав: «Человек работящий, занятой; сельское хозяйство – это вам не пирожные печь».

Джентльмен представился – Христос Теодору, хозяин фермы, на которой Маше предстояло работать. Взяв чемодан, он молча направился к парковке, Маша за ним. Жара стояла сумасшедшая, хотелось переодеться и переобуться, поменять джинсы на шорты, а кроссовки на сандалии. Маша спросила:

– Господин Теодору, где можно переодеться?

Не оборачиваясь, он буркнул:

– Дома переоденетесь. Дайте мне ваш паспорт, страховку и провизу.

– Зачем? – удивилась Маша.

– Для регистрации в миграционной службе.

Ничего не подозревая, Маша отдала ему документы.

Машина оказалась под стать хозяину. Коричневый пикап «Тойота Хайлюкс IV» с двойной кабиной, выпускавшийся в восьмидесятых годах прошлого, ХХ века, походила на только что вышедшую из боя тачанку сирийских бандитов-игиловцев. Недоставало только крупнокалиберного пулемёта. Кузов «украшали», словно боевые шрамы, множественные вмятины и царапины; расколотый передний бампер каким-то чудом держался на непонятно к чему привязанных верёвках; застаревшая трещина пролегла по диагонали лобового стекла. Но двигатель работал прекрасно и тянул это громыхавшее чудо уверенно и надёжно.

Маша попыталась заговорить с фермером, но тот отделывался короткими фразами, пока не объявил:

– Обо всём поговорим дома.

Кондиционер в машине не работал, свежий воздух поступал густой струёй через открытые окна. Маша с интересом оглядывала окружающий мир. После того как выехали из аэропорта, справа открылся вид на Средиземное море, светлые полосы пляжей, зелёные рощицы в окружении сгоревшей под солнцем бурой травы, группы пальм и высоких кипарисов у отелей и вилл… Вскоре повернули налево и вновь направо, съехав с хайвэя на более узкое шоссе, постепенно поднимавшееся в горы. Слева, внизу виднелось множество утопающих в зелени деревушек, справа – поднимавшиеся уступом скалистые горы. Кое-где за каменные уступы цеплялись кустарники лантана, жасмина и акаций; изредка попадались уродливые, чахлые стволы кипрского кедра.

Ехали больше часа, поднимаясь всё выше и выше в горы. Наконец, Теодору свернул направо, и машина въехала в деревушку, мощённую камнем центральную площадь которой украшала небольшая, сложенная из белого известняка, маленькая и очень красивая церковь. Таких сельских церквушек, кажущихся старинными, средневековыми, по всему Кипру соорудили множество. Но все они были новыми, типовыми, возведёнными на фундаментах церквей древних, разрушенных землетрясениями.

По кругу площади расположились одноэтажные, построенные из белого или розового ракушечника или известняка здания, крытые старой красной черепицей. Их окна по фасаду украшали ставни, отличавшиеся по цвету на разных домах. Но больше всего было ставень почему-то зелёного цвета. Возможно, жители считали, что таким образом создавалась гармония с зеленью рожковых и лимонных деревьев, баугиний и жакаранд, украшавших площадь. Или просто другой краски не было.

Над одним из домиков развевался национальный флаг Кипра, там расположился совет сельского муниципалитета. В соседнем здании обосновалась почта, а за ней – фельдшерский пункт под большим круглым знаком белого цвета с красным крестом посередине. Следующий дом занимал магазин хозяйственных принадлежностей, торговавший всем – от товаров бытовой химии и средств против грызунов, клопов и тараканов до швейных иголок и ниток, вёдер, леек, лопат, топоров и граблей… По соседству, в здании с резными ставнями разместились кофейня, пекарня и хлебная лавка. Оттуда, из раскрытых дверей, постоянно исходил волшебный запах свежеиспечённого хлеба, приправленный ароматами ванили и кофе. Часть площади занимали прилавки торговых рядов сельского рынка, работавшего в ранние утренние часы и по выходным дням.

Про всё это Маша, правда, узнает потом, а сейчас её удивило полное отсутствие людей на площади и улицах деревни. Время было ещё не позднее, около шестнадцати часов, но повсюду ни души.

Теодору въехал в ворота усадьбы и остановил машину под деревянным навесом, рядом с большим двухэтажным домом, выложенным из всё того же известняка, что и все деревенские сооружения. Ставни дома тоже были зелёного цвета, но давно не крашенные, обшарпанные, неряшливые. Также неряшливо смотрелись старые деревянные оконные рамы; стеклопакеты отсутствовали начисто. Но всё это компенсировалось богатством цветов густых зарослей бугенвиллии. Деревья буквально облепили дом, и казалось, что алые, ярко-красные, жёлтые цветы бугенвиллии растут прямо из стен.

Справа, вдоль забора зеленела и давала обширную тень рощица рожкового дерева, а рядом с ней приютились несколько старых оливковых деревьев с ещё светло-зелёными в эту пору плодами. Слева, между домом, гаражным навесом и забором тянулись ряды апельсиновых и лимонных саженцев, видимо, посаженных недавно, привязанных бечёвками к опорным палкам.

Двор пересекали несколько выложенных известковым плитняком дорожек, между которых поселились мощные кусты садовой розы, олеандра и гибискуса. Кустарники были усыпаны крупными цветами и источали, особенно гибискус, дурманящие запахи.

Выходя из машины, Мария оценила богатство растительности опытным взглядом сельского труженика. Обратила внимание и на то, что повсюду, между деревьями и кустами, по жирной, краснозёмной земле пролегали тонкие шланги с дырочками, из которых не сильным напором струилась вода, орошавшая всё живое. Её наблюдения прервал грубоватый оклик:

– Леди, пошли в дом!

Дом был большим, но, с точки зрения русского человека, каким-то несуразным. Прихожая, или что-либо её напоминающее, отсутствовала. На приколоченной к стене вешалке висела мужская и женская верхняя одежда, а на полках деревянного ящика стояла разнообразная обувь – от дешёвых китайских шлёпанцев до высоких резиновых сапог.

На первом этаже располагалась огромная гостиная с длинным массивным столом, за которым свободно могли разместиться человек двадцать. Вокруг стола рядами стояли тяжёлые стулья из такого же полированного дерева тёмно-коричневого цвета. Правую часть гостиной занимала кухня с газовой плитой, питающейся от большого газового баллона, и очень странной печкой, в центр которой были вмонтированы три глубоких конусообразных ёмкости, обмазанных глиной. Ёмкости прикрывались круглыми чугунными плитами. Топочного отделения печь не имела, закладка дров производилась сверху, а в конусах, словно в тандыре, пекли хлеб и лепёшки, жарили птицу.

В длинных шкафах, стоявших вдоль стен кухни, блестела разнообразная посуда. Из этой гостиной через застеклённые двери можно было выйти на террасу, опоясывавшую дом с юго-восточной стороны.

Здесь же, на первом этаже, располагались комната для продуктов с двумя огромными морозильными камерами для мяса и птицы и двумя холодильниками, две душевых комнаты, два туалета, помещения для стирки белья и комната, напоминающая кастелянскую, на полках которой лежали выстиранные и выглаженные наборы постельного белья и разнообразные полотенца. На подоконнике, на шкафах, на полу – повсюду – стояли горшки с розовой пеларгонией, кипрской разновидностью герани.

В восточном углу гостиной висела икона Божьей Матери с лампадкой, по левой же стене тянулась целая галерея фотографий в рамках – старые фотопортреты родственников, групповые снимки, цветные фото девочек, видимо дочерей.

Широкая деревянная лестница с отполированными перилами вела на второй этаж. Тёмный коридор с множеством дверей. Здесь было шесть спален – крохотных комнатушек не более восьми квадратных метров каждая, с окошками под потолком, куда почти не проникал солнечный свет. Никакого отопления в комнатах не было.

Обо всём этом Мария узнала позже, а теперь же Христос Теодору, важно усевшись за стол и указав Маше место перед ним, наконец-то заговорил:

– Вы дали согласие на работу у меня. Уточним условия. Вам обещано платить за работу в месяц две тысячи евро после вычета налогов. – Он достал старый калькулятор и стал подсчитывать. – Завтрак вам обойдётся в пять евро, обед – в пятнадцать, файв оклок – в пять, ужин в пятнадцать. Итого – сорок евро в день, или тысяча двести евро в месяц. Проживание будет стоить десять евро в сутки, или триста в месяц. Муниципальный налог на уборку улицы и вывоз мусора – пять евро, ваша доля в плате за электричество – пять евро, за воду – десять евро, за газ – пять евро. Итого в месяц – двадцать пять евро. Таким образом, ваши затраты в месяц составят тысяча пятьсот двадцать пять евро. На руки вы будете получать четыреста семьдесят пять евро.

Мария вначале побледнела. Не успев начаться, мир труда и счастья рушился. Но овладевший ею гнев будто вылил томатный сок на её щёки. Сдерживая себя, чтобы не врезать по наглой роже хозяина, она кашлянула и стала медленно отвечать, стараясь избегать вполне уместных в данном случае «shit, the son of a bitch, the twat»[10].

– Вы, мистер, сдаётся мне, шутить изволите? Я подписала контракт на зарплату в две тысячи евро в месяц. В контракте также ясно сказано, что принимающая сторона обеспечивает бесплатное питание и проживание.

Теодору нагло ухмыльнулся и раскурил вонючую дешёвую сигару.

– Леди, покажите мне контракт. У вас его нет. И у меня нет. Даже если вы решите обратиться в суд, ни один адвокат не возьмётся за такое проигрышное дело, и суд всегда будет на моей стороне.

– Вы негодяй и мошенник! Верните мой паспорт, страховку и провизу!

– Какой паспорт? – издевался Теодору. – Кто был свидетелем, что вы его мне давали? Похоже, вы его где-то потеряли, а теперь пытаетесь меня шантажировать.

– Я немедленно пойду в полицию, я буду звонить в российское консульство, – гневно бросала Маша.

– Воля ваша, леди. Только любому полисмену я скажу, что вижу вас впервые, что вы вымогаете у меня деньги и требуете незаконно устроить вас на работу, без паспорта, без страховки и визы, без разрешения на временную работу. Уверяю, полиция немедленно сопроводит вас в участок и начнёт длительное, возможно, на месяцы дознание – кто вы, как попали на Кипр, не проституцией ли занимаетесь, не воровка ли?

Маша не выдержала, разрыдалась. А много раз отрепетированная пьеса продолжалась. В гостиной появилась Ксантия Теодору, жена хозяина, облачённая, как и все сельские замужние женщины на Кипре, во всё чёрное, словно у них вечный траур. Выглядела она на пятьдесят с хвостиком, ниже среднего роста, короткие ноги, большие бёдра и грудь; маленькая голова с узким лбом, носом с горбинкой, тонкими напомаженными губами и чёрными, словно смоль, глазами. Она выглядела непривлекательной, но и отталкивающей не казалась. Это был типичный образец женского генотипа, сложившийся веками в горных сёлах Кипра.

– Здравствуйте, Мария, – голос женщины был звонкий, тембр приятный, – меня зовут Ксантия Теодору, я супруга Христоса.

Маша вскинула на неё переполненные слезами глаза, отвернулась и не ответила. Ксантия продолжила:

– Успокойтесь, подумайте и взвесьте предложение моего мужа об условиях вашего пребывания у нас. Они неплохие. Если вы согласитесь, за год сможете заработать пять тысяч евро, а это большие деньги. Подумайте. Я пока сварю кофе, потом на террасе мы продолжим разговор без мужчин.

На террасе, сидя в плетёных креслах, женщины пили крепчайший кофе. Ксантия рассказывала:

– Каждый год мы принимаем пятнадцать – двадцать работников. Работы много. Роща рожкового дерева, из плодов которого изготавливаем сироп и поставляем его в хлебопекарни для выпечки кондитерских изделий. За рощей нужно ухаживать, как и за рощей оливковых деревьев, за большим цитрусовым садом с апельсинами, мандаринами, лимонами и фруктовым садом. Много работы в теплицах с клубникой и на участках, где выращиваем огурцы, помидоры, кабачки, баклажаны, перец и тыквы. Мы выращиваем также горох, фасоль, бобы, кукурузу. На бахчах зреют арбузы и дыни. Работы много. Как правило, мы нанимаем работников из Болгарии, Румынии и Молдавии, тех, кто из сельской местности, кто умеет трудиться с нашими культурами. В основном принимаем на работу мужчин, но есть и женщины. А что ты умеешь делать?

– Я всё умею делать, – с вызовом сказала Маша, – но ничего делать не буду. У меня высшее образование, я специалист в области английской лингвистики и программного обеспечения, и ехала я сюда не для того, чтобы батрачить на вашей ферме.

Ксантия лукаво улыбнулась и с минуту помолчала, давая возможность Маше остыть. Поставив перед Марией вазу со сливами, абрикосами, мандаринами, глиняную плошку с очищенными грецкими и миндальными орехами и подлив в чашки кофе, Ксантия сказала:

– Муж очень упрям, он не вернёт тебе документы, пока ты не отработаешь хотя бы год. Бежать тебе некуда без документов, полиция задержит, будет суд за незаконное проживание на Кипре, тюрьма и лишь потом выдворение с острова. Хотя Кипр пока не входит в Шенгенскую зону, но твою фамилию занесут в чёрный список, и ты не сможешь посетить ни одну из шенгенских стран. Послушай, а готовить ты умеешь?

– Я всё умею, – повторила Мария уже не так агрессивно.

– Отлично! В нашей семье, кроме нас с мужем, ещё три дочери. Старшая Селена, ей двадцать пять, учится в Греции, в Афинском университете, на врача. Ей ещё год учиться. Она редко приезжает. Средняя Талия, ей восемнадцать, учится в школе, ей тоже год остался, живёт с нами. Младшей Эрис двенадцать лет. Значит, нас четверо и двадцать работников. Готовлю на всех я, изредко помогает Талия, но она ленива и неряшлива. Толку от неё никакого. Младшая отдыхает в международном детском лагере на Родосе, вернётся только к сентябрю. Вот мы с тобой вдвоём и будем готовить на всю ораву из двадцати четырёх человек. А! Согласна?!

– Согласна, – буркнула в отчаянии Маша.

Началась чёрная полоса в жизни Марии Кузьминой. Каторжная работа на ферме в горной кипрской деревне изматывала. Вставать приходилось в пять утра, пешком идти три километра к летней кухне, стоявшей у барака, где жили рабочие, накачивать из колодца воду во все ёмкости, растапливать дровяную печь, варить на всю ораву кукурузную мамалыгу и кофе.

К половине восьмого на стареньком «Форд F-350» приезжала хозяйка и выкладывала на длинный сбитый из неструганных досок стол свежеиспеченные большие круги хлеба и булочки, а в холодильник – головки домашнего овечьего сыра и куски замороженной баранины.

Из барака выползали восемнадцать заспанных мужчин и две женщины с неприветливыми, хмурыми, чёрными от загара лицами, умывались из металлических ёмкостей с кранами, молча ели, пили кофе, разбирали инвентарь и расходились по своим объектам. Никто ни с кем не здоровался. За весь завтрак услышать можно было лишь несколько фраз: «подай хлеб», «налей кофе», «добавь каши»… «Ну, прям, как в тюрьме, – думала Маша. – Зомби какие-то».

После завтрака она мыла посуду, вытирала её досуха, расставляла по полкам, вновь накачивала воду, таскала из дровяника дрова к печке. Ксантия не ограничивала Машу в выборе блюд для работников, ей было всё равно, чем они будут питаться, лишь бы с голоду не померли. А если и будут чем недовольны, вина всегда ляжет на Марию. Прежняя повариха, молодая румынка, отказалась готовить и теперь работала на прополке кукурузы и бахчевых.

Ответственная Маша старалась. И не потому, что боялась осуждения, просто ей было интересно готовить и хотелось, чтобы эти уставшие батраки, работавшие под злым южным солнцем, были сыты и довольны. Продуктов же Ксантия выделяла мало, жадничала, подбивала Машу больше использовать овощей, бобов, муки. Маша и изворачивалась, проявляя творчество и русскую смекалку.

Привозимую баранину и мясо кур она делила на части таким образом, чтобы хватило на всю неделю и на первое и на второе. Кстати, о первом. На Кипре, как во всех южных странах, обеды на первое и второе не делили. Были салаты и главное блюдо. Супы иногда готовили, но как основное блюдо. Маша завела за правило – первое обязательно. Вот из-под её рук и пошли овощные супы с поджаркой на бараньем бурдючном жиру, густые супы из фасоли, картофеля и сельдерея, харчо, суп-пюре из тыквы и домашнего сыра, гороховые супы с разными вариантами душистых трав, острые супы из томатов, перцев и бобов… Благо, кругом было полно дикорастущих орегано, мяты, петрушки, базилика…

На второе она готовила рагу из баранины и рагу из овощей, печёные баклажаны, рулеты из кабачков с сыром, лепёшки с фасолью, кабачковой икрой и рублеными фруктами… Салатов же было множество. На файв оклок пили чай с лепёшками, а на ужин Маша готовила рис с овощами, картофельные драники, пекла оладьи… Но кто-то подъедал и остатки обеда.

Работники повеселели от такого разнообразия пищи, некоторые стали Машу благодарить, помогать по мелочам, пытались вызвать на разговор. Только женщины – румынка и молдаванка – оставались неприветливыми, а, может, просто ревновали.

Особые знаки внимания исходили от молодого долговязого болгарина Радко, худого, жилистого, сутуловатого. После ужина он помогал Марии мыть посуду, накачивал воду, провожал её до дому. С ним было легко, он сносно говорил по-русски, рассказал обо всех работниках и работницах, поведал и свою историю. Собственно говоря, такую же типичную для всех обманутых, как и Мария. Радко, сельский парень из-под Бургаса, после банкротства сельскохозяйственного кооператива, где он работал на пресс-подборщике, уехал на Кипр по найденному в Интернете объявлению и попал в рабство к Христосу Теодору. Здесь он уже третий год, работает на тракторе, скопил немного денег, часть из них отправляет в Болгарию матери.

– А почему вы все не обращаетесь в полицию? – спросила Маша. – Это же форменное беззаконие! Это же рабство!

– Ты, Мария, здесь недавно и ещё не изучила кипрских порядков. Здесь такая коррупция, что вам в России и не снилась! Хозяин всегда выйдет сухим из воды, а нас упекут в тюрьму. Даже если он и вернёт паспорта, у большинства просрочены визы, а миграционные законы здесь суровые.

Однажды, проводив в темноте Машу до дома, Радко обнял её и попытался поцеловать. Маша отвесила такую оплеуху, что звон в голове парня стоял до утра. После этого они остались друзьями.

В этот раз оперативная группа Самарова, учтя прошлый опыт, добиралась до Лимассола, как говорится, садами и огородами. Из Москвы летели до Стамбула, затем, пересев на самолёт Турецких авиалиний, через час высадились в аэропорту Эрджан, в северной, турецкой, части Кипра. Там их встретил Спиро со своими людьми и привёз в порт Фамагусты. Пообедав в отличной турецкой кебабной, компания перебралась на быстроходный катер под ливанским флагом, каким-то чудом обошедший кипрские и греческие патрульные корабли, и через три часа высадилась в марине Лимассола.

Грач разместил оперативников в двух нанятых частных квартирах неподалёку от торгового центра «Metro». Четыре одинаковых внедорожника «Мерседес ML350» чёрного цвета ожидали их на расположенной поблизости парковке. В этот раз Клык должен был действовать самостоятельно, и машину ему тоже выделили. Пока ребята отдыхали, Спиро и Самаров в кофейне «Starbucks» обсуждали обстановку, сложившуюся после удачной операции по спасению Шеликова и разгрому украинской разведывательно-диверсионной группы.

– Да, брат, шухеру вы тут навели! – смеялся Спиро. – У британцев паника; в госбезопасности Кипра шапки полетели, многих уволили за профнепригодность; украинского резидента срочно отозвали в Киев.

Самаров закурил и, положив ладонь на руку Спиро, заметил:

– Это не мы, Спиро, это мы вместе с тобой. Без тебя и Грача нам было бы не справиться. Спасибо тебе. Кстати, мне стало известно, что по результатам операции ты представлен к государственной награде. Обмоем обязательно.

– Это уж точно, обмоем, – рассмеялся Спиро. – Рассказывай, за кем на этот раз приехали?

Самаров достал из бумажника фотографию Карновского и положил её перед Спиро.

– Это предатель. Документы, которые он похитил, могут нанести непоправимый вред безопасности России, просто бомба. Хранит он их в массивной жёлтой оправе очков, которые, думаю, не снимает. По нашим сведениям, он на Кипре и, похоже, не знает историю о вызволении Шеликова. Мы полагаем, он хочет лично убедиться в задержании украинцами Шеликова, как свидетеля своего предательства, а, возможно, будет настаивать на убийстве Геннадия.

– Ну, пусть настаивает, – усмехнулся Спиро, – перед кем, интересно? У вас есть догадки, где он мог остановиться?

– К сожалению, нет, – вздохнул Самаров. – Он вряд ли прибыл по своему паспорту, скорее всего, по европейскому. Поэтому, вполне вероятно, поселился в каком-нибудь дорогом отеле. Так что искать придётся, опираясь на фото. Но, возможно, у него есть и недвижимая собственность на острове, купленная на подставное лицо.

– Час от часу не легче. Давайте так: вы займитесь отелями, а я поручу своим людям прошерстить документы о приобретении россиянами недвижимой собственности лет за десять – пятнадцать. Да, и вот что, Виктор, будьте осторожными, британцы очень злы, повсюду натыкали агентов. Киев, видимо, тоже в шоке от пропажи своих диверсантов, и вполне вероятно, прислал очередную оперативную группу. Мне пока ничего не известно.

– Знаешь, мне почему-то кажется, киевскую группу возглавит жена Карновского, Елена Андреевна Устименко, офицер ГУР министерства обороны Украины. По нашим сведениям, вчера она была ещё в Киеве, но кто её знает… Кроме того, вряд ли она захочет надолго отпускать Карновского, документы ведь у него, а значит, и денежки получит он.

– Её фото есть?

Самаров передал Спиро фотографию Устименко.

– Я могу забрать все фото?

– Конечно.

– Ну, что? Начинаем охоту на волков. Тогда пока, до встречи. Будут новости, созвонимся.

Девушка проспала почти сутки. Карновский периодически садился в глубокое кресло напротив кровати и любовался её лицом. Ему страстно хотелось ею овладеть, но он решил подождать. Она без денег, должна согласиться переспать с ним за евро сто – сто пятьдесят. А потом? А потом нужно от неё избавиться. Зачем ему свидетель? Она ведь обязательно доберётся до российского посольства в Никоссии, всё там выложит, и про него тоже, и тут же гебистские ищейки возьмут его след. После секса надо пригласить её искупаться, отплыть метров тридцать от пляжа и там кольнуть. Смерть будет мгновенной, цианид сработает сразу. В темноте никто ничего не заметит.

Проснувшись, Маша увидела сидевшего в кресле и глядевшего на неё хорватского бизнесмена Колара. Не понравился ей этот взгляд, масленый какой-то, похотливый.

– Добрый вечер, Мария, вы проспали почти сутки. Как себя чувствуете?

– Спасибо, хорошо.

– Мария, – притворно-ласковым тоном заговорил Колар, – вы мне очень нравитесь. Признаюсь, был бы счастлив заняться с вами сексом. Нет, нет, не бесплатно, конечно. Понимая ваше затруднительное положение, готов заплатить вам двести евро. Если мало, назовите сумму. А завтра я отвезу вас в Никосию, в российское посольство.

Мария выбралась из-под одеяла и быстро натянула джинсы и футболку.

– Я не проститутка. Найдите себе иную партнёршу. За всё, что вы сделали для меня, большое вам спасибо. Если вы оставите мне свои координаты, я верну вам потраченные на меня деньги, как только вернусь в Россию.

Карновский рывком поднялся из кресла, но Мария проворно кинулась к двери, выбежала в коридор и понеслась вниз по лестнице, понимая, что в лифте будет заблокирована. Карновский бросился за ней. Выскочив на улицу, она, не зная куда бежать, на минуту растерялась, но, заметив въезжавшие машины, направилась в ту сторону. Повсюду гуляли отдыхающие. Они с удивлением глядели на убегавшую от немолодого мужчины девушку. Чтобы как-то помешать Карновскому, Маша закричала по-английски:

– Помогите! За мной гонится маньяк! Он хочет меня изнасиловать!

Кто-то из прогуливавшихся позвонил на рисепшен и вызвал службу безопасности отеля. Карновский между тем догонял бежавшую и тоже кричал:

– Держите воровку! Она украла у меня бумажник! Держите её!

Маша прибавила скорость и, пронесясь мимо будки охранника въезда на территорию отеля, кинулась навстречу подъезжавшему внедорожнику. Машина резко затормозила, Мария запрыгнула в салон, и «мерседес» на большой скорости стал уходить по узкой улочке.

Тяжело дышавший Карновский выбежал на дорогу и в отчаянии махнул руками в сторону удалявшейся машины. Подошли служащие службы безопасности отеля.

– Что случилось, сэр? У вас неприятности?

– Да, – рявкнул Карновский, – эта сука стащила мой бумажник!

– Весьма сочувствуем, сэр. Пройдите в отель и напишите заявление о случившемся, а мы вызовем полицию.

Подумав, Карновский ответил:

– Благодарю вас, джентльмены, полиция здесь не нужна, я знаю, где её найти. Благодарю.

Помявшись, секьюрити откланялись. Карновский присел на лавочку в парке отеля, стал размышлять, как поступить. Оставаться в отеле нельзя, полиция всё равно узнает о шуме, начнёт допытываться у него о случившемся; вероятно, подключатся местные репортёры, для них любая сплетня – сенсация, ведь на Кипре, как в большом колхозе, не бывает никаких новостей. Нужно менять дислокацию, выехать из отеля и поселиться в собственном доме, купленном несколько лет тому назад у московского бандита, застреленного то ли в Мурманске, то ли в Норильске…

Быстро собрав вещи и расплатившись за проживание, хорватский бизнесмен Колар срочно покинул отель. Один из секьюрити записал номер его машины, стоявшей на парковке отеля. Записал так, на всякий случай…

Карновский позвонил Серафиме, пожилой молдаванке, давно проживавшей на Кипре и присматривавшей за его домом, затем больше часа плутал на машине по улицам Лимассола, прежде чем нашёл с помощью навигатора свой дом, затерявшийся в уютном микрорайоне малоэтажной застройки близ пересечения проспектов Макариоса и Киприану. Припарковавшись у металлической решётки, скрывавшей за роскошными бугенвиллиями небольшой дом, Карновский не стал сразу входить на территорию участка. Он прошёлся по слабоосвещённой улочке, оглядел соседние строения и, увидев свет в нижнем этаже своего дома, отворил калитку.

Его встретила улыбавшаяся Серафима, невысокого роста полная дама со стрижкой густых, крашенных в рыжий цвет волос.

– О, Борис! Как я рада вашему приезду! Вы один или с супругой?

– Супруга подъедет позже. С домом всё нормально?

– Да, конечно. Все счета по налогам и за коммунальные услуги оплачены, они лежат на полке, у вешалки. Постели заправлены новым бельём, кондиционеры включены, телевизор и Интернет работают, в холодильнике лежат сыры, масло, копчёное мясо, яйца, овощи и фрукты… На балкон я положила арбуз и дыню. Хлеб и булочки в хлебнице. Отдыхайте, а я пойду. Всего вам доброго.

Проводив Серафиму, Карновский обошёл дом. На первом этаже – традиционная для подобных небольших строений студия – гостиная с совмещённой кухней, туалет и ванная комната, на втором – две спальни, душ и туалет. Отопления никакого. Кондиционеры зимой работали в режиме нагнетания тепла, но нагревали слабо. Сейчас же, когда на улице ещё не спала дневная жара, в доме было страшно холодно. Серафима, пытаясь быстрее охладить нагревшийся за лето дом, поставила кондиционеры на +18. Карновский выставил +25, спустился вниз, налил в стакан виски, уселся в глубокое кресло.

Он хотел позвонить Нугзару Хурцилаве, узнать – выяснилось что-нибудь о Шеликове, – но передумал, поздно уже. Всё шло как-то через пень-колоду. Никаких зацепок. Да ещё эта хуторская девка!..

До Карновского стало доходить – его приезд на Кипр был актом дерзкой импульсивности, необдуманным, даже бестолковым шагом. Как он мог найти Шеликова, не имея надёжных связей в правоохранительной системе Кипра? Да, он не доверял британской разведке, а украинской ещё более, но без них он глух и слеп…

Надо звонить Елене, вызвать её на Кипр. Только она, опытная разведчица, умная и практичная женщина, может быть его опорой. Только с ней они найдут и уничтожат этого проклятого Шеликова. И здесь, на Кипре, он передаст англичанам и киевлянам копии документов, получит платёжку о переводе на его счёт денег и документы о собственности на новый большой особняк. Интересно, что это за особняк и где он расположен? Хотелось бы большую виллу с видом на море, с шикарным садом, с пальмами и кипарисами…

На лице Карновского появилась злая улыбка. Он представил себе, как куча агентов ГУР Минобороны Украины шарит по всем ячейкам камер хранения в аэропорту Борисполь в надежде отыскать злополучную оправу очков с копиями документов. Пусть ищут хоть до второго пришествия. Её там нет. Она надёжно упрятана в одну из ячеек «Bank of Cyprus» здесь, в Лимассоле. И никто, даже его любимая супруга Елена Андреевна Устименко, или мадам Колар, не смогут без него получить эти документы.

Он заварил чай, сделал бутерброды с сыром и помидорами и, перекусив, залез под прохладный душ. Всё завтра – звонки в Киев и бандиту Фунту – Хурцилаве. Сегодня спать, только спать…

В Киеве же, вернее в штаб-квартире ГУР, искрило и громыхало. Руководство украинской военной разведки не могло понять, куда пропала разведывательно-диверсионная группа майора Ирины Суховей. Исчезла бесследно в полном составе, вместе с Шеликовым… Британцы из MI6 и кипрская служба госбезопасности уверяли, что Шеликов почти находился у них в руках, но кто-то очень профессионально выдернул его в последний момент из-под самого их носа.

Молодой генерал, начальник управления, злой, невыспавшийся, знакомясь с оперативными документами, подумал с раздражением – в разведке нет никаких «почти»… Значит, плохо работали британцы и киприоты. Но куда пропала группа Суховей? Неужели переметнулась к русским? Вряд ли, Суховей и её помощник – профессионалы, не один раз проверенные. Если их взяли люди из ФСБ или ГРУ Генштаба Вооружённых сил России, то каким образом русские вывезли их и Шеликова с Кипра? Способ их доставки в Россию оказался невыясненным.

Генерал с утра получил втык за провал операции от своего руководства, а затем вместе с руководством ГУР был вызван в Совет национальной безопасности и обороны Украины (СНБО), где их в прямом смысле отматюгали за профнепригодность, обозвали «петухами» и предупредили: если за неделю не выяснят все обстоятельства случившегося и потеряют ценнейшие документы, вывезенные предателем из России, их выгонят к чёртовой матери, лишат воинских званий и наград и возбудят против них уголовные дела за пособничество российским спецслужбам…

Там же, в СНБО, досталось и руководителям СБУ и службы внешней разведки; резидентов служб на Кипре отозвали в Киев, и они были с позором уволены. Но что ему до СВР и СБУ, в своём бы гадюшнике разобраться…

Он, не доверяя своим кураторам-британцам и киприотам, решил направить на Кипр новую оперативную группу с целью отыскать следы русских разведчиков или контрразведчиков, собрать и проверить сведения о Шеликове. А тут ещё выяснилось, что этот Карновский, будь он неладен, тайно от ГУР и, как утверждает Устименко, от законной супруги улетел на Кипр в целях самостоятельных поисков Шеликова. Ну, скажите, панове, не идиот ли?

Генерал долго размышлял над тем, кого направить старшим группы – подполковника Ивана Грыма или подполковника Елену Устименко. Грым был свой в доску, надёжный и проверенный, опытный, наглый, дерзкий и бесстрашный, внук погибшего бандеровца-боевика, москалей ненавидел, отлично зарекомендовал себя организацией диверсий в Донецкой и Луганской областях, в Крыму, в российской Брянщине и Орловщине… Но Кипра он не знал.

Безусловно, Устименко имела больший опыт в разведывательной деятельности, обладала аналитическим умом, отличалась выдержкой, прекрасно владела языками, знала Кипр, была мудра, коммуникабельна и обаятельна… Но!.. Она была агентом и MI6, активно работала на британцев, а это вовсе не нравилось генералу. Он опасался, не кинут ли его Устименко с англичанами, получив от Карновского документы?

Этот гад, Карновский, похоже, крепко их надул. Оперативники ГУР двое суток проверяли все ячейки камер хранения в аэропорту Борисполь, буквально всё перевернули, но так ничего и не нашли. Значит, увёз оправу очков на Кипр и там продолжит торговаться.

Руководителем опергруппы поедет Устименко, решил генерал. Именно она поможет ему, в случае увольнения из ГУР, адаптироваться за рубежом, подскажет надёжные банки, куда он переведёт валюту, теснее сведёт с британской и американской разведками… Он приказал секретарю вызвать Устименко на тринадцать часов.

Как Самаров и предполагал, они опоздали. Люди Грача плотно обложили отель «Park Lane», Зверь с Жуком перерыли номер 317, Карновского нигде не было.

Предъявив дежурным на ресепшен удостоверение спецагента ФБР, Самаров показал им фото Карновского и спросил:

– Этот джентльмен проживал в вашем отеле?

– Да, мистер, – ответила миловидная дежурная, – но полчаса назад он расплатился и выехал.

– Могу я посмотреть журнал записей проживающих в отеле?

– Да, конечно, – девушка быстро раскрыла в компьютере журнал и, повернув монитор в сторону Самарова, указала нужную запись. – Вот он.

«Йозеф Колар, бизнесмен из Загреба», – прочитал Самаров. «Господи! – обрадовался он. – Спасибо тебе за помощь». Теперь они хотя бы знают, кого искать.

По рации он вызвал всю группу в фойе, затем приказал следовать за ним. В парке отеля Самаров, сдерживая радостное волнение, объявил:

– Ну, воины плаща и кинжала, теперь мы знаем, кого нам искать. Запомните – Йозеф Колар, хорватский бизнесмен из Загреба, мать его ети. Видится мне, этот Колар хренов вряд ли теперь поселится в отеле. Люди Спиро выясняют, не приобретал ли Карновский недвижимую собственность в Лимассоле. Хорошо, если приобретал на своё имя. Но если на подставное лицо, придётся нам очень сильно попотеть. Сейчас уже поздно, всем отдыхать. Утром я свяжусь со Спиро, и завтра же с утра по схеме продолжаем обход элитных ресторанов. До завтра, джентльмены.

Когда все разъехались, Зверь решил искупаться. Достав из лежавшей в багажнике сумки плавки и полотенце, он уже собрался пройтись по обсаженной пальмами дорожке к морю, но его остановил один из секьюрити отеля.

– Сэр, прошу прощенья, мне кажется, вас может заинтересовать вот это, – он протянул Зверю маленький листок бумаги.

Зверь прочитал: «CY. ALS. 967».

– Что это? – спросил Зверь.

– Номер автомашины разыскиваемого вами человека. Малинового цвета «Мерседес Е200», номер красного цвета, значит, машина арендована в одной из фирм по прокату машин.

– Спасибо, дружище! Огромное спасибо! – Зверь крепко пожал руку охранника. – Сколько я вам должен?

– Что вы, сэр! – смутился молодой парень. – Это мой долг.

Зверь по рации сообщил шефу ценнейшую информацию и пошёл купаться.

Тереза Колар, пройдя паспортный контроль в аэропорту Ларнака, направилась к парковке, где её ожидал представитель резидентуры ГУР на Кипре. Получив у него ключи от машины, спросила:

– Есть какая-нибудь новая информация?

– Увы, пани Тереза, ничего нет.

– Мои люди получили оружие?

– Да, всё в порядке. Какие будут указания на предмет охраны вас?

– Пока никаких. Возникнет необходимость, я позвоню. – С минуту подумав, Устименко сказала: – Постарайтесь совместно с кипрской службой госбезопасности усилить проверку записей камер видеонаблюдения в аэропортах Ларнака и Пафос, а также в отелях Лимассола.

– Уже делаем.

Шёл второй час ночи. Запершись в квартире, Самаров подводил итоги дня. Во-первых, выяснилось, под каким паспортом действует Карновский, известны марка и номер его машины. Во-вторых, Зверь установил прибытие в Ларнаку из Киева Терезы Колар. Зверь проследовал за мадам Колар до особняка в Лимассоле, у забора которого обнаружилась автомашина Карновского. Супружеская пара воссоединилась.

В принципе, их можно брать. Но… И это в-третьих, Центр спецсообщением пока не разрешил брать Карновского и Устименко, потребовав установить – не притащила ли Устименко за собой новую диверсионную группу ГУР в целях поиска Шеликова и исчезнувшей группы Суховей. Если опергруппа ГУР объявится на Кипре, следовало её нейтрализовать и переправить в Россию. Этим же спецсообщением Самарова информировали о методе и путях доставки украинских диверсантов в Москву и о том, что, в целях недопущения паники у Карновского и его украинских и британских покровителей, Карновский не объявлен в федеральный и международный розыск через Интерпол.

В-четвёртых, Жук, проследовав за парой Колар в старый город, установил – предателя с супругой охраняют. Того, кто следовал за ними неотступно, Жук сфотографировал. Снимок ушёл в Центр для проверки. Кроме того, Клык совместно с людьми Грача на квартире Веры Коровниковой взял одного из украинских диверсантов. С ним сейчас работает Зверь в подвале заброшенного медеплавильного завода. Следовательно, мадам Устименко-Колар всё же привезла с собой новую команду. И эти бойцы, похоже, посерьёзнее прежних. Нужно определить численный состав группы, выяснить цель их задания, места их базирования и на кого в своих действиях они опираются.

Самаров почувствовал, как накинулась на него усталость. Многодневное нервное напряжение и недосыпание буквально валили с ног. Держался он только на крепком кофе и сигаретах, начисто игнорируя энергетические таблетки, позволявшие сутками быть бодрым и работоспособным. Его мать, работавшая врачом-терапевтом в одной из поликлиник Москвы, предупреждала: энергетики разрушат желудок и психику.

Надо проведать Клыка, узнать, как рана, а потом ехать к Зверю – допрашивать залётного киевского хлопца. После подготовить и направить в Центр спецсообщение. Где тут спать?

Интересно, улетела ли в Россию Маша, или осталась отдохнуть на Кипре? Он закрыл глаза и мечтательно представил, как они с Машей, взявшись за руки, идут по обжигающему песку морского пляжа, как плавают, ныряют и дурачатся в воде, а потом сидят в прибрежном кафе, едят ванильное мороженое с орехами и пьют кофе… Самаров уснул с улыбкой на устах.

Супруги Колар завтракали в ресторане торгового центра «My Mall». Елена уговорила мужа сопроводить её на шопинг. Карновский не любил пустые болтания по магазинам одежды и обуви, но спорить не стал.

Оба были не в настроении. Карновский прочитал в местной газете об аресте Фунта и понял, что от уголовного мира информацию о Шеликове не получить. Киев и британцы тоже молчали. Карновский стал подозревать: не играют ли с ним в прятки? А может быть, ФСБ давно вывезла Шеликова в Россию, и спецслужбы Украины и Британии знают об этом и помалкивают, защищая честь мундира. Ситуация складывалась патовая: ждать, когда найдут и нейтрализуют Шеликова, больше нельзя, с документами нужно расставаться, но страх перед ФСБ, которой Шеликов в случае своего задержания расскажет о предательстве Карновского, пересиливал. Душа его буквально разрывалась на части. Аппетита не было, он сидел нахохлившийся и старался не смотреть на Елену.

Вчера поздно вечером Устименко была приглашена в штаб-квартиру MI6 в Эпископи, где назначенный Лондоном новый руководитель британской разведки в регионе Средиземноморья устроил форменный разнос ей и срочно прилетевшему из Киева её начальнику, молодому генералу ГУР. Англичанин поначалу сдерживал себя, но узнав о самовольном прибытии Карновского в Лимассол и отправке втайне от британцев на Кипр разведгруппы ГУР, взорвался.

– Какие вы союзники, чёрт бы вас побрал! Мы тратим кучу денег на подготовку ваших кадров, покупаем для вас дорогостоящую телекоммуникационную технику, выделяем каналы спутниковой связи, автомобили, финансируем ваши операции, делимся оперативной информацией… А что взамен?! Втайне от нас ведёте подозрительную игру, не можете проконтролировать передвижения какого-то русского беглеца! У моих боссов вполне резонно возникают подозрения: а не работает ли в вашей конторе крот? Не уходит ли от вас информация на Лубянку? Мадам Устименко, где документы, вывезенные вашим мужем? Когда он прекратит шантаж? Не вы ли его направляете в стремлении выторговать больше денег и получить иные преференции? Я уполномочен сообщить вам, леди и джентльмены, что, если на этой неделе Карновский не передаст нам документы, моё руководство потребует от президента Украины сменить начальника Главного управления разведки Министерства обороны Украины, вас же, генерал, уволить. А вы, мадам Устименко, будете понижены в должности и отправлены рядовым агентом MI6 в одну из второстепенных африканских стран. С мужем или без него.

Успокоившись и смягчив тон, англичанин с сожалением сообщил:

– Зря вы ищете Геннадия Шеликова. Он наверняка давно даёт показания следователям ФСБ. Наша совместная с вами и службой безопасности Кипра операция по задержанию Шеликова с треском провалилась. По мнению моих боссов, вина за провал в равной степени лежит и на наших сотрудниках, и на агентах кипрской службы безопасности, и на ваших оперативных работниках. Все действовали чрезвычайно самоуверенно, зачастую непрофессионально. Надо честно признать, ФСБ обвела нас вокруг пальца.

После совещания озлобленный начальник Устименко только и сказал:

– Карновский должен передать нам документы. У вас три дня. Иначе мы больше никогда не увидимся.

И улетел в Киев. Ну как им, этим киевским и лондонским начальникам, объяснить – к Карновскому нужен деликатный подход, он непростой предатель, он из российской административной элиты, со своими взглядами, принципами, со своей придурью. «Борю можно понять, он боится преследования ФСБ. Боится того, что британцы могут его кинуть. Но документы нужно отдать. Про Шеликова придётся ему всё рассказать. Сегодня же потребую передать мне оправу, иначе развод. Я больше так не могу».

Вернувшись с пляжа, Карновский и Устименко пили кофе на балконе, в тени бугенвиллии. Елена, стараясь скрыть волнение, произнесла:

– Боренька, ты только не волнуйся, поступила информация, Шеликов в Москве, на Лубянке.

Карновский взял стакан с виски, бросил в него пару кусочков льда, с удовольствием сделал большой глоток.

– А я, Леночка, и не волнуюсь уже. Я давно понял, просрали твои киевские и лондонские коллеги Гену Шеликова, просрали… Ладно, что уж тут горевать? Документы сегодня же вам отдам, но на Кипре оставаться нельзя. ФСБ здесь взяла Шеликова – и нас возьмёт. Как только получим от британцев деньги, улетим на Сардинию. Я тебе не говорил прежде, там, неподалёку от Терральбо, на берегу чудесной бухты, у меня есть небольшая усадьба, купленная ещё в пору моей работы в московской налоговой инспекции. Хороший домик, виноградник, отличный сад цитрусовых и миндаля. А главное – подальше от всех…

Сияющая Устименко уселась на колени мужа и только намеревалась его обнять и поцеловать, зазвонил айфон.

– Шеф, – проскрипел в трубке голос Грыма, – нужна срочная встреча.

– Приезжайте, – ответила Елена, почувствовав, как холодок тревоги поднимается от живота к груди. – Боренька, – с трудом подавляя волнение, сказала она, – сейчас подъедет мой коллега, нам нужно переговорить с ним недолго.

– Говорите, а я съезжу в банк, заберу документы. Сегодня же отдай их и проконтролируй, чтобы деньги упали на наш счёт. Да, и разузнай расписание рейсов из Ларнаки или Пафоса на Сардинию, надо быстрее убираться отсюда.

Устименко усадила Грыма на балконе в кресло, ещё хранившее тепло Карновского, налила в чашки горячий кофе.

– Докладывайте, – приказала она.

– Пропали Стовба и Коваль.

– Как пропали? – Устименко сделала глоток кофе и поперхнулась.

– Стовба исчез ещё позавчера. Я отправил его проверить квартиру Веры Коровниковой, и если бы она была дома, допросить её о Шеликове. Там он и пропал. Исчезла и его машина. Я решил вас не тревожить и предпринял кое-какие меры. Обошёл соседей, никто ничего не знает и не слышал. Тогда я поехал в Никосию, в офис кипрской службы безопасности, попросил помочь. Старший инспектор Михалидис со своими людьми сейчас работает в Лимассоле.

– Час от часу – не легче. Но Коваль-то был вчера с нами в «My Mall», отпросился в туалет.

– Там, в туалете, он и исчез. На стене кабинки обнаружились следы его рук, а на полу – капли крови. Полиция изучает, чья она.

– Думаете, русские?

– Почерк тот же, что и с группой Ирины Суховей. Разница только в том, что всю её группу взяли в одном месте, в том кафе на берегу, а наших выдёргивают по одному. Надо уходить, пани подполковник.

Устименко нервно прикурила сигарету, прошлась по балкону.

– Сегодня мы получим документы и немедленно сворачиваемся. Вы с Березнюком повезёте документы в Киев, передадите лично в руки начальника управления. Мы с мужем на некоторое время задержимся. Курдюмов останется пока со мной, мне нужна охрана.

– Руководство ГУР предупреждено о вашей задержке? – с подозрением спросил Грым.

– Ни ГУР, ни вас это не касается, – с вызовом ответила Устименко, – вопрос согласован с британскими коллегами. Вы свободны. Будет новая информация, звоните. Я вызову вас, когда документы будут у меня.

Эта симпатичная брюнетка всё больше и больше нравилась Карновскому. Конечно, у неё не было того шарма и утончённости, которыми обладала Елена. Но её простота, естественность движения тела, жестов и слов умиляли Карновского, притягивали его к ней, порождали надежду на что-то большее, чем банальный секс.

После прекрасного ужина, сидя за кофе и коньяком, она рассказала ему свою, в общем-то, типичную для многих украинок и молдаванок на Кипре историю. После окончания педучилища в Кишинёве девушка из бедной крестьянской семьи работала воспитательницей в обычном детском садике. Денег крайне не хватало ни на что, благо питание в садике было бесплатным. Ляна подрабатывала по вечерам в кафе посудомойщицей, в выходные занималась уборкой у состоятельных горожан.

Однажды один из бизнесменов, в доме которого она делала приборку, предложил ей стать его платной сожительницей. Без любви, без душевного тепла, просто так, платный секс по вызову. Он был молод, красив и богат. Его жена и двое детей большую часть года проживали в Италии и Австрии. Ляна согласилась, и жизнь её изменилась. Она смогла покупать модную одежду и обувь, посещать салоны красоты, отправлять часть денег родителям… Со временем она полюбила своего хозяина, а он полюбил её. Ляна родила от него мальчика, уволилась из детсада, стала заниматься воспитанием любимого ребёнка.

В один из приездов супруга узнала о двойной жизни мужа и, устроив скандал, потребовала немедленно расстаться с Ляной и забыть про внебрачного ребёнка. В противном случае она подаёт на развод и потребует в суде запрета на его общение с детьми. Он и расстался с любимой женщиной, не оставив её ни копейки на воспитание ребёнка. У Ляны же не было средств нанять адвоката и сделать генетическую экспертизу. Она просто осталась одна с ребёнком.

Её подруга, вернувшаяся с Кипра, предложила Ляне уехать в Лимассол и обещала помочь с работой. Оставив маленького сынишку у родителей и пообещав им присылать деньги, она улетела на Кипр и вот уже десять лет работает здесь няней. Она снимает совместно с подругой недорогую квартиру, имеет, по её представлениям, хорошо оплачиваемую работу, ежемесячно отсылает родителям сто евро. Сына и родителей видит раз в год, приезжая на неделю в Молдавию.

Карновский, слушая её рассказ, всё больше убеждался в том, что эта тридцатишестилетняя привлекательная женщина ему нужна. И не только для секса. Нет, он решил её нанять домоправительницей в новую виллу, которую они с Устименко вот-вот должны получить от британцев. Да, жить здесь, на Кипре, они не будут, но иногда станут наведываться на недельку-другую, и новый дом должен всегда находиться в актуальном состоянии.

– Послушайте, Ляна, – после недолгого молчания сказал Карновский, – у меня к вам есть деловое предложение. Мы с супругой приобрели в Лимассоле виллу, завтра поедем её осматривать. Но жить здесь мы не собираемся, изредка будем приезжать. Идите ко мне работать домоправительницей. Вот вам сколько платят, если не секрет?

– Чистыми восемьсот евро.

– Господи! – воскликнул Карновский. – Я буду платить чистыми две тысячи в месяц и в придачу куплю вам автомашину. У вас есть права?

Было видно, женщина оробела, растерялась, от волнения не смогла ответить.

– Так есть у вас права или нет?

– Да, есть. Я получила кипрские права и неплохо вожу машину.

– Отлично! Завтра же купим вам машину. Так вы согласны работать на меня?

Ляна стушевалась. Противоречивые чувства боролись в ней. Конечно, две тысячи евро – это вам не восемьсот. На эти деньги можно скромно, но нормально жить и растить сына. Да и работа предлагается привычная: содержать дом и маленький садик, оплачивать коммунальные платежи и налоги, нанимать уборщиц и садовника… И жить одной в большом новом доме неподалёку от моря…

С другой стороны, страшно было потерять привычную работу. В другой раз вряд ли удастся найти таких хороших работодателей и таких воспитанных детей, как сейчас. Кипрские дети – это просто бомба, вечно орущие, ругающиеся и дерущиеся, просто ад. И потом, где гарантия, что новое предложение не есть обычная разводка, не ловушка для сексуального закабаления? Но зарплата и машина разрешили все сомнения.

Карновский понимал сомнения женщины и для того, чтобы их снять, предложил:

– Ляна, давайте так: я немедленно выплачу вам аванс за полгода вперёд. Это двенадцать тысяч евро. Ещё двадцать тысяч оставлю вам на текущие расходы: наем уборщиц, садовника, покупку всяких моющих средств, приобретение мебели в вашу комнату, двадцать тысяч на покупку холодильника, морозильника, телевизора, ноутбука, кондиционеров, пять тысяч евро на установку охранной и пожарной сигнализации и камер наблюдения и восемь тысяч вам на бензин. Итого: семьдесят пять тысяч евро. Как, согласны?

– Согласна.

– Вот и чудесно! У вас есть знакомый нотариус, нам нужно оформить договор?

– Есть. Он неподалёку живёт.

– Но сейчас уже поздно, вряд ли согласится.

– Погодите, я ему позвоню. Он армянин, всегда нам помогает.

Ляна набрала номер и быстро договорилась о встрече.

– Можно ехать, он ждёт нас.

Карновский был поражён. Пожилой нотариус принял их как старых знакомых, быстро, но без суеты выполнил все формальности, но и взял за работу четыреста евро. Один экземпляр договора Карновский отдал Ляне, другой положил в свою сумку.

Выйдя на улицу, Карновский сказал:

– Жаль, что уже поздно, банки не работают, а то я бы тут же перечислил вам деньги.

Ляна успокоила его:

– Ничего, завтра сходим в банк. Вы отвезёте меня домой?

– Конечно.

Припарковавшись у старого четырёхэтажного дома в не очень благоустроенном микрорайоне, что прижался к ведущему в порт шоссе, Карновский вышел из машины и стал прощаться с Ляной до утра.

– Завтра в девять я заеду за вами, и мы отправимся в банк.

Попрощавшись с Ляной, Карновский ничуть не пожалел о том, что плотские развлечения переносятся на завтра. Он даже обрадовался, представив себе, как они после банка позавтракают, потом займутся сексом, а затем он позвонит жене, и они втроём поедут осматривать новую виллу. Он позвонил супруге.

– Слушаю тебя, дорогой, – проворковала Устименко. – Ты поужинал? У тебя всё в порядке?

– Да, милая, еду домой. Как у тебя прошла встреча?

– Всё отлично. Деньги на счету, документы на виллу у меня. Билеты на Сардинию я купила, улетаем послезавтра. Жду, приезжай.

Карновский был счастлив. Наконец-то документы проданы, и можно начинать новую жизнь.

Около полуночи Самаров собрал свою группу, Грача и Спиро на заброшенном медеплавильном заводе.

– Слава богу, – удовлетворённо произнёс он, – Коваля и Березнюка взяли без приключений.

– Если не считать, что меня где-то срисовали на камеру, – усмехнулся Зверь.

– Да, это неприятно, – британцы и кипрские контрразведчики наведут справки у американцев и узнают, что мы с вами липовые агенты ФБР. Поэтому ждать больше не будем. Карновского возьмём утром. Как твой агент, готова? – спросил он Спиро, и когда тот утвердительно кивнул головой, продолжил: – Со мной пойдут Жук и Клык. Доставим его сюда. Спиро, попрошу тебя организовать переброску предателя под охраной Жука и Клыка в Сирию. Сможешь найти ещё один хороший катер?

– Постараюсь. Есть такой в рыбацкой марине в Зиги. Попробую уговорить хозяина. Но полной гарантии дать не могу.

– Во сколько это может обойтись?

– Не беспокойся, дружище, мы решим этот вопрос.

– Хорошо, держи меня в курсе. После пропажи Березнюка Елену Устименко наверняка станет охранять Курдюмов. Парень он опытный и опасный. Грач, посади ему на хвост самых проверенных людей.

– Они у меня все проверенные, – усмехнулся Грач.

– Это мы знаем и ценим. Кстати, ты до сих пор не отдал мне свои предложения для представления ребят к госнаградам.

– Времени не было. Сегодня подготовлю. А что с Грымом будем делать? Он, гад, каждые сутки меняет места ночёвки. Но мои ребята всё равно его ведут.

– Зверь, – сказал Самаров, – Грым на тебе. Ты его разрабатывал, знаешь его сильные стороны. Но будь осторожен, Грым – лютый зверюга.

– Зверь не сможет взять Грыма один, – заметил Грач. – Ты, Зверь, не обижайся, я знаю, ты парень не робкого десятка, но Грым обладает чудовищной физической силой и почти не восприимчив к болевым ощущениям, одинаково стреляет с обеих рук… Он дьявол во плоти. Я дам тебя трёх ребят.

– Спасибо, Грач, – Зверь протянул руку коллеге.

– Какие будут указания по Устименко? – спросил Грач.

Самаров закурил и на минуту задумался.

– Центр пока не разрешает её брать. Думаю, скоро прилетит в Лимассол кто-то из руководителей управления.

– Будут вербовать? – спросил Зверь.

– Возможно.

– Зря, она и нас продаст. Двум хозяевам служит, ей и третий не в усталость, – с горечью заметил Жук.

– Поживём – увидим, – ответил Самаров, – смотря какие пружинки и ниточки Центр использует.

– Слушай, Сёма, – сказал Грач, – хочешь – не хочешь, а Карновского я пойду с тобой брать. Мало ли что…

– Добро, – улыбаясь, ответил Самаров.

После отъезда Елены в Эпископи Карновский принял душ, побрился, побрызгался своим любимым одеколоном «Tom Ford». Долго выбирал, что бы ему надеть. Остановился на белых льняных брюках и голубого цвета рубашке навыпуск с короткими рукавами. Сложив в кожаную сумку через плечо хорватский паспорт на имя Колара, документы на новый дом и набитый деньгами бумажник, он вышел на улицу.

Небо затянулось облаками, и солнце не так сильно пекло, как обычно в августе. Но было душно. Садясь в машину и включив климат-контроль, Карновский в сладостных мечтах представлял, как он сегодня будет ласкать тело молдаванки Ляны. Время было раннее, и, имея в запасе ещё полтора часа до назначенной с девушкой встречи у неё дома, он завернул в маленькую неприметную кофейню. Заказав двойной эспрессо и кусок пирога с курагой, он погрузился в изучение документов на новый дом.

Вилла располагалась в престижном восточном районе Лимассола, на второй линии. Это оберегало её от сильных штормовых ветров и шума отдыхавших у моря туристов. Небольшой участок вокруг виллы (земля в Лимассоле очень дорогая, и больших участков почти ни у кого нет) засажен мандариновыми и лимонными деревьями и бугенвиллиями. Забор выполнен из кованых прутьев. Ворота открываются автоматически по сигналу транспондера, установленного в автомобиле. В здании имелось три входа-выхода. По всему периметру к дому примыкала крытая терраса. На первом этаже располагались холл, гостиная, кабинет, кухня, ванная комната с джакузи, туалет, гардеробная, комната для стирки белья и комната для холодильников и морозильников. Пять спален, библиотека и домашний кинотеатр образовывали второй этаж. Общая площадь виллы составляла полторы тысячи квадратных метров.

Карновский такому подарку были и рад, и не рад. Он давно мечтал иметь большой и просторный дом на берегу тёплого моря. Но он понимал, содержать виллу будет чрезвычайно накладно, так как сырой климат и солёные морские ветра негативно влияют на любое строение. Кроме того, такую виллу в будущем не просто будет продать. Если, конечно, не подвернётся какой-нибудь российский или украинский мошенник. Однако Карновскому не хотелось с ними иметь дел. Он взглянул на часы и стал собирать документы.

На парковке возле невзрачного дома, где проживала Ляна, стояла только одна машина – микроавтобус «Фольксваген Каравелла» серебристого цвета. Карновский припарковался рядом и вошёл в дом. Домофон оказался испорченным, а дверь не заперта. Он легко поднялся на третий этаж, радуясь тому, что в его годы одышка ещё не одолевала, и нажал кнопку звонка.

За дверью послышались лёгкие шаги, дверь отворилась, и улыбающаяся Ляна предстала в лёгком белом платье из тончайшего батиста. Она была очаровательна! Карновский проклял себя, что забыл купить цветы и только виновато улыбнулся.

– Здравствуёте, Ляна. Вы прекрасны!

– Доброе утро, Борис, проходите.

Карновский вошёл в прихожую и почувствовал аромат свежесваренного кофе. Квартирка была маленькая. Слева туалет, за ним комната, совмещённая с кухней, прямо – вход в другую комнату, которую занимала Ляна. Она отворила дверь и пригласила Карновского:

– Входите же, не стесняйтесь, сейчас будем пить кофе.

Он вошёл и стал оглядываться. Слева стоял шкаф для одежды, а за ним, в углу, висели две иконы, изображавшие Иисуса Христа и Матерь Божью. Карновский машинально перекрестился. К левой стене прижалась тумба с косметическими принадлежностями на ней, рядом стоял старенький пуфик. Далее следовало окно, за ним, вдоль основной стены располагались большой раскладной диван с выцветшей обивкой и журнальный столик перед ним. Карновский повернул голову вправо и опешил!.. В кресле сидел молодой красивый блондин. На его лице играла непритворная улыбка.

– Здравствуйте, гражданин Карновский! Рады вас видеть, – сказал Самаров.

Карновсий оцепенел, на какое-то время потерял дар речи и автоматически, не осознавая свои действия, бросился назад. Но там, в проёме двери, путь ему преграждал другой молодой человек, крепкий, плечистый, а за его спиной стоял третий. Карновский весь как-то обмяк, ноги его подкашивались, закружилась голова.

– Да вы, Борис Михайлович, присядьте, а то, не ровен час, инсульт вас хватит.

Стоявший в проёме двери Грач легонько подтолкнул Карновского и усадил на диван. Сам сел рядом, взял кожаную сумку Карновского и передал её Самарову. Появилась Ляна с подносом, поставила на журнальный столик кофейник, четыре чашки, тарелку с колотым шоколадом и, кивнув вошедшему Спиро, вышла, притворив за собой дверь.

– Я, Самаров Виктор Степанович, являюсь сотрудником Федеральной службы безопасности России, – представился Самаров, – а это мои коллеги. Гражданин Карновский, в соответствии со статьями 275, 283.1 и 325 Уголовного кодекса Российской Федерации вы обвиняетесь в государственной измене и хищении секретных документов. Вы задержаны и под охраной будете возвращены на территорию Российской Федерации. Как вы понимаете, адвоката мы вам сейчас представить не можем, но по прибытии в Россию вы можете воспользоваться услугами любых адвокатов. Обыщите его, – приказал Самаров.

Грач быстро и профессионально обыскал Карновского, изъял у него рубашку, выдав взамен новую, извлечённую из пакета футболку, брючный ремень, снял с безымянного пальца левой руки перстень с крупным камнем. Изъятые в ходе обыска рубашку, ремень, бумажник, ключи от машины, часы, перстень, документы на виллу, кожаную сумочку разложили по пакетам и пакетикам и опечатали их сургучными печатями. Затем все пакеты и пакетики уложили в прочный саквояж, который тоже опечатали.

Самаров налил в чашки кофе и, спросив разрешение, закурил. Побледневший Карновский, похоже, совсем потерял ориентацию в происходившем, или придурялся. Он сполз с дивана и встал перед Самаровым на колени.

– Господин начальник, – запричитал он, сбиваясь, – простите меня, простите Христа ради. Если простите, я вас всех озолочу, каждому дам по миллиону евро и в придачу по дому на Кипре. Простите…

– Поднимитесь с колен и сядьте на диван, – сдерживая брезгливость, ответил Самаров, – пейте кофе. Мы не судьи, и вашу судьбу решать не нам.

Самаров нажал кнопку домофона.

– Слушаю вас, – раздался приятный, но чуть взволнованный женский голос.

– Госпожа Колар, добрый день. Мы из полиции, – сказал Самаров по-английски.

Калитка отворилась, четверо оперативников вошли на участок и заняли позиции по углам дома. Устименко встретила непрошеных гостей на крыльце в лёгком шёлковом халате и босиком. Она ждала мужа, а не полицию.

– Проходите, – Елена пригласила прибывших в гостиную.

После того как мужчины устроились в кресла, Устименко села на диван и, закинув ногу на ногу, закурила. Рука её чуть дрогнула, Самаров заметил это, но держаться она старалась стойко.

– Чем могу служить, господа?

– Елена Андреевна, – начал разговор начальник управления, – меня зовут Анатолий Павлович, я генерал Федеральной службы безопасности России, а это, – указал он рукой на Самарова, – Виктор Степанович, мой помощник, подполковник.

Устименко, казалось, не удивилась переходу с английского языка на русский; ни один нерв не дрогнул на её красивом, ухоженном и загорелом лице. Она загасила сигарету в пепельнице и спросила:

– Джентльмены, хотите кофе?

Если бы Самаров не заметил в углу гостиной кофеварочную машину, он бы ответил отказом. Перекинувшись взглядом с шефом и получив утвердительный кивок, он сказал:

– Будем благодарны.

Генерал с Самаровым понимали, Устименко требовалось время на обдумывание своего положения и на то, как предупредить мужа.

– Елена Андреевна, за мужа можете не беспокоиться, он у нас, в полной безопасности, – генерал поглядел на наручные часы, – полагаю, скоро будет в Москве.

Устименко уронила на пол чашку с кофе и стала нервно стряхивать с халата кофейные брызги. Самаров поспешил ей на помощь, поставил чашки с кофе на поднос и всё перенёс на стол. Взяв себя в руки, Устименко вновь закурила и сделала глоток кофе. Закурили и генерал с Самаровым.

– Елена Андреевна, – генерал говорил ровным, спокойным голосом, – ваш супруг Карновский Борис Михайлович, или Йозеф Колар, как вам будет угодно, задержан нами и будет осуждён за измену родине и хищение секретной документации. Копии вывезенных им секретных документов наши сотрудники изъяли в одном из кипрских банков, где их хранил Карновский, а вместо них подложили иные документы с информацией, не имеющей ничего общего с правдой. Таким образом, благодаря вам, в Лондон ушла дезинформация. Такая же дезинформация сегодня же отправится в Киев, вашему руководству в ГУР. Но уверяю вас, и ваше руководство в Киеве, и ваши боссы в MI6 очень долго не узнают истинного содержания документов, если вообще когда-нибудь узнают. Так что вам беспокоиться не о чем, формально вы успешно завершили важную операцию, и ваши шефы могут быть вами довольны. Что же касается задержания Стовбы, Березнюка, Коваля и гибели Грыма… Ну, что поделаешь, это война, а на войне без жертв не обойтись. В Лондоне и Киеве это хорошо понимают.

– Как погиб Грым? – спросила Устименко, набросив на плечи шерстяной платок. Её знобило.

– Геройски, – усмехнулся Самаров. – Его, раненного, окружили, он сунул в рот ствол пистолета и нажал спусковой крючок.

– Что с Курдюмовым? – вновь спросила Устименко.

Генерал ответил вопросом на вопрос:

– Хотите выпить? Вам сейчас нужно немного спиртного.

– Да, если вас не затруднит, там, в баре, есть всё. Плесните мне виски.

Самаров поставил перед ней полстакана виски. Елена сделала большой глоток. Генерал продолжил:

– Сегодня Курдюмов полетит в Киев, повезёт документы от Карновского.

Устименко отпила ещё виски и, задумавшись, надолго замолчала.

Генерал и Самаров понимали, у неё в голове идёт большая работа, она выбирала лучший для себя вариант, догадываясь, что её будут вербовать.

– Вы меня вербуете? – с горькой улыбкой спросила Устименко.

– Пока ищем подходы, – доброжелательно отвечал генерал.

Лица у генерала и подполковника были какие-то правильные, что ли, думала Устименко, искренние, доброжелательные, и в то же время мужественные. Они оба своим поведением, манерами держаться и говорить производили впечатление людей интеллигентных, образованных, воспитанных. На их шеях не было золотых цепей, а на пальцах рук дорогих перстней. На их руках не сверкали пошлые татуировки. В ГУР она не встречала подобных сотрудников.

– Елена Андреевна, – вернул её к действительности генерал, – давайте попытаемся отделить мух от котлет. Мы всё-таки с вами профессионалы. О Карновском вам придётся забыть. И о деньгах его, полученных незаконным путём, и о недвижимой собственности здесь, на Кипре, в Латвии и на Сардинии. Но к этому вопросу мы ещё вернёмся. Мне не хочется говорить вам банальные вещи о том, что у вас нет выбора, что вы ещё молоды и впереди у вас может сложиться долгая и счастливая жизнь… Но без этого не обойтись. Да, если вы не согласитесь работать с нами, вас ждёт этапирование в Россию, следствие, суд, длительный срок заключения. Жизнь ваша будет сломана бесповоротно. Но с другой стороны, мы вовсе не хотим предлагать вам простой до циничности путь – работать на нас за свободу и деньги.

Устименко бросила на генерала вопросительный взгляд, глаза её расширились, но она как-то расслабилась, готовая дальше слушать генерала.

– Скажите, вы хорошо знали своих дедов?

– Я их вообще не знала, равно как и бабушек. Они все давно умерли.

– Ошибаетесь, – генерал достал из плотного конверта несколько фотографий и положил их перед Устименко. – Вот эта фотография сорок четвёртого года. Третий слева с погонами капитана – ваш дедушка по отцу, Устименко Василий Андреевич. В том году он командовал батареей самоходных артиллерийских установок САУ-100, а войну завершил в Вене командиром самоходно-артиллерийского полка. Трижды был ранен, награждён шестью орденами и шестью медалями. В сорок втором году он вступил в ВКП(б), после войны в Винницкой области руководил колхозом, был директором треста, секретарём райкома партии, работал заместителем председателя облисполкома в Житомирской области. Василий Андреевич был героем и настоящим патриотом своей страны. Нет, не бандеровской Украины, а страны под названием СССР. Ему в равной степени были родны украинец, русский, еврей, грузин, татарин или бурят… И кровь свою он проливал за своих и их родных, защищая огромную страну от фашизма, от озверелых нацистов, потомки которых сегодня захватили Украину. Родился он в девятнадцатом году, а умер в две тысячи пятнадцатом, прожив без малого девяносто шесть лет. Но ваш отец, безоговорочно принявший бандеровскую идеологию, сторонился своего отца-героя, порвал с ним отношения и вас лишил теплоты сердец дедушки и бабушки.

Устименко резко поднялась и стала нервно ходить по гостиной. Затем вновь села и закурила.

– Почему я должна верить вам, а не отцу? – спросила она.

– А это вовсе не я с вами говорю. С вами говорят документы, вот почитайте, – и он положил перед ней архивную папку личного дела заместителя председателя Исполкома Житомирского областного совета народных депутатов.

Устименко жадно впилась глазами в документы. Прочитав, она спросила:

– А кто на второй фотографии?

– Ваш дед по матери, Лучкин Иван Иванович. Родом он из Брянской области, русский. Классным плотником был ваш дед. На фронт ушёл в сорок первом двадцатилетним, всю войну провоевал в пехоте, семь раз был ранен, полный кавалер ордена Славы. В Кёнигсберге войну закончил. Это он так думал поначалу. Когда вернулся в село, увидел его сожженным. От возвратившихся на пепелище баб узнал, что село спалили изверги из украинского полицейского батальона, а его стариков, мать с отцом, отказавшихся отдавать им корову, облили бензином и спалили живьём в их хате. Ваш дедушка пришёл в военкомат и попросил отправить его в войска НКВД. До сорок девятого года старшина Лучкин воевал с бандеровцами на Волыни, там же женился на вашей будущей бабушке, украинке. Деревню, откуда родом ваша бабушка, бандеровцы сожгли дотла, а всех жителей, и стариков, и детей, расстреляли. Потому что деревня отказалась давать бандитам продукты. В том, сорок девятом, взвод старшины Лучкина попал в засаду, дед ваш погиб, прикрывая отход своих товарищей. А ваша бабушка, нося под сердцем вашу маму, уехала на Брянщину, в родное село погибшего мужа. Она скончалась три года назад, но ваш отец и от неё вас изолировал, боясь, что вы узнаете правду об истинном лице бандеровщины. А потом пошло как по накатанной… Была школа, где детям вбивали ненависть к москалям и извращали историю русского и украинского народов. Были разведфакультет Одесского военного университета сухопутных войск, обучение в зарубежных университетах, где вся система образования строилась на отполированной до блеска русофобии и животном национализме. Затем ваша служба в британской и украинской разведках.

Генерал встал, подошёл к бару, налил себе виски.

– Вы позволите? – спросил он Устименко.

– Конечно, – с трудом выдавила она из себя.

– Но было и другое, Елена Андреевна. Во время приездов в Москву, Санкт-Петербург, Нижний Новгород, Краснодар вы были поражены красотой российских городов, богатством полок в магазинах, привлекательностью наших женщин, открытостью и доброжелательностью людей. Вы были удивлены тем, что россияне не инфицированы национализмом, что в России множество полинациональных семей, что среди бизнесменов, учёных, чиновников, генералов, творческих работников огромное количество украинцев, и никто им не запрещает разговаривать на родном языке, издавать национальные газеты и журналы, изучать в школах украинский как второй иностранный язык. В театрах ставятся пьесы украинских драматургов, множество украинских актёров снимается в российских кинофильмах, украинские песни остаются любимыми для россиян. Более того, со временем вы убедились, что Россия не ведёт по отношению к Украине враждебную политику, а желает добрососедских, взаимовыгодных отношений. Я больше чем уверен – всё это поколебало ваше представление о России, о русских людях.

Но вы молодая и красивая женщина. Вам очень хотелось завести семью, родить детей. Судьба подбросила вам Карновского, человека состоятельного, неглупого, видимо, доброго. Вы решили попробовать с ним создать семейные отношения, наладить безбедный быт и родить ребёнка. Но мне почему-то кажется, вы быстро разочаровались в супруге. Я убеждён, что вы, образованный и мыслящий человек, поняли, что предатель родины может предать и семью. Да и ребёнка, думается мне, Карновский не очень-то и хотел. Но, возможно, я и ошибаюсь.

Самаров внимательно наблюдал за лицом Устименко. Держалась она хорошо. Перепады душевного состояния выдавали только её хождение по комнате, частое курение и много выпитого кофе. И только тогда, когда генерал заговорил о Карновском, о её желании создать семью и родить ребёнка, она не выдержала. Слёзы потекли из её красивых глаз, и она их не вытирала.

Генерал и Самаров дали ей возможность выплакаться.

– Теперь о материальной составляющей, о деньгах, о собственности, – продолжил генерал. – Если мы сумеем договориться, вы, хорватская гражданка, госпожа Тереза Колар, сможете воспользоваться средствами, хранящимися на счету в банке «Swedish Export Credit Corporation». Это солидная сумма. Вам её хватит на всю оставшуюся жизнь. И детям вашим хватит, и внукам. Дом, в котором мы сейчас находимся, тоже останется вам. Но деньги и вилла, полученные Карновским за предательство, а также его дома в Латвии и на Сардинии, извините, отойдут в бюджет Российской Федерации. Теперь, Елена Андреевна, вам решать, с кем вы. С той кучкой шизоидных националистов, русофобов, полоумных бандеровцев, ограбивших Украину олигархов, или с нами, желающими мира и процветания Украине и всем живущим там народам – украинцам, русским, евреям, венграм, татарам, румынам… Решайте, Елена Андреевна.

Устименко подошла к окну и долго глядела на утопающий в цветах бугенвиллии переулок. Она хорошо осознавала, что перед нею очередное распутье. Только этот перекрёсток мог оказаться последним в её жизни. А жить так хотелось! Она спросила:

– Я могу поговорить с Курдюмовым?

– В настоящий момент нет, – ответил Самаров, – сейчас с ним работают наши сотрудники. Вечером же он улетит с документами в Киев.

Она повернулась к генералу и сказала:

– Я согласна.

– Вот и хорошо, – совершенно спокойно отреагировал генерал и положил перед нею документы. – Прочитайте внимательно и, если вас всё устраивает, подпишитесь на каждой странице.

После того как формальности были соблюдены и Самаров сфотографировал Устименко, генерал сказал:

– Елена Андреевна, я убеждён, у вас всё будет хорошо. Вы встретите замечательного человека, который будет вас любить и никогда не предаст. Вы родите чудесного сына и воспитаете из него настоящего мужчину, сильного, порядочного, честного. Мне, к сожалению, нужно ехать в аэропорт, через полтора часа рейс на Москву. Работать будете с Виктором Степановичем. Он вас проинструктирует, расскажет о системе, каналах, способах связи, о местах выхода на контакт, о так называемой технологии нашей с вами работы. Удачи вам. Будьте счастливы.

Спустя некоторое время после описываемых событий, весной, в ходе проведения Специальной военной операции на севере Харьковской области геройски погиб заместитель командира батальона специального назначения Луганской народной милиции Николай Иванович Курдюмов. Разведывательно-диверсионная группа под его командованием проникла в глубокий тыл отступавших украинских частей. По передававшимся разведчиками координатам фронтовая авиация и артиллерия российских войск громила скопления личного состава и бронетехники, склады и командные пункты украинских подразделений. Противник обнаружил группу в дачном посёлке и стал её окружать. Курдюмов приказал разведчикам отступать, сам же остался, прикрывая их пулемётным огнём. Когда озлобленные украинские националисты ворвались в дачный домик, майор Курдюмов подорвал себя и их гранатой.