Мы, конечно, надеемся, что вы почувствуете это благодаря широкому спектру историй, представленных в этом сборнике. Все они заслуживают внимания, будь то юмористические, как "Поэты из Миллгроува, штат Айова" Слейдека, "Необычные поиски Мартина Борга" Коллина, ироничные, как "Еще один "Малыш"" Олдисса, "Азофроматем" Кит Рид и рассказы Диша, трагические, как "Самоуверенность" П.Ф. Вудса, аллегорические, как "Миг бытия так краток" Р. Желязны, относительно экспериментальные, как "Ты: КомА: Мэрилин Монро" Балларда, "Сад удовольствий Фелипе Саджиттариуса" Колвина или относительно прямолинейные и дидактичные, как сочинения Платта и Массона. Все эти истории были написаны с энтузиазмом, написаны так, чтобы изложить мысли как можно более увлекательно, и, как мы надеемся, они помогут вам по-новому взглянуть на две не столь уж различные вещи - природу человека и Вселенную.

Шеф "Всемирного агентства Задар энд Смит" подхватил обеими руками пригоршню пластмассовых безделушек, поднял на уровень глаз и высыпал на стол.  

- Да, - сказал он. - Конечно. Мы немедленно займемся этим.  

Он щелкнул переключателем, и лицо президента Соединенных Штатов Обеих Америк исчезло с огромного экрана, висевшего напротив стола. Электронные импульсы, формировавшие изображение, все еще подрагивали, словно живчики-сперматозоиды на приборном стеклышке под микроскопом, экран тускло светился. Он многое помнил, этот экран: в былые времена трудолюбивые живчики рисовали на нем славные лики - Джека Гаскаддена из Гасгазмов, например, или клоуна Джейва, не говоря уже о физиономиях глав государств и правительств, тех вообще побывало на нем без счета. Никому из них, правда, не доводилось слышать столь же решительного "да" из уст шефа знаменитого "Всемирного агентства" - Морган Задар никогда не забывал об осторожности и осмотрительности, разговаривая с заказчиками.  

Валявшиеся на столе пластмассовые безделушки имели самую причудливую форму, многие из них цеплялись друг за друга будто буквы диковинной азбуки, слагаясь в слова никому не ведомого языка. Задар осторожно и сосредоточенно расцеплял их и одновременно, пользуясь компьютером, разыскивал нужных ему сотрудников - членов Правления агентства. Их было шестеро, они поочередно отзывались из своих офисов, разбросанных по всему свету: Сол Бетатром из Нью-Йорка, Дэйв Ли Ток из Пекина, Джерри Перан из Сингапура, Фесс Рид из Антарктиды, Мазда Онакава из Ибадана, Тора Пибрайт из Бонна. Тора была единственной в агентстве женщиной, занимавшей столь высокий пост, в одной из ключевых к тому же точек мира.  

Они кивнули, приветствуя друг друга - тесный круг единомышленников, объединенных спутниковой связью.  

- Д.Д.Спиллейн обратился к нам с поручением, - сообщил Задар. - Это величайший контракт в истории нашего агентства.  

- Ох, не дай Бог, еще один фестиваль! - вздохнул Джерри Перан.  

- Не исключено и это. Решать нам - "Всемирному агентству". Приближается некий юбилей. Спиллейн утверждает, что его будут широко отмечать во всех странах мира, и он хочет, чтобы Соединенные Штаты отпраздновали сию годовщину с максимальным размахом, утерев нос всем остальным.  

- И что это за юбилей?  

- Догадайтесь сами. Какое у нас сегодня число?  

- Седьмое сентября, - ответили все хором.  

- Я имею в виду год. Две тысячи сорок четвертый. Это говорит вам о чем-нибудь?  

На лицах членов Правления отразилось замешательство. Тора Пибрайт спросила неуверенно:  

- Двухсотлетие со дня смерти Авраама Линкольна или что-нибудь в этом роде?  

- Нет, но мне нравится оригинальность хода твоих мыслей... - Задар частенько грешил язвительностью, особенно разговаривая с женщинами. - В следующем году, шестого августа, мы должны будем устроить такой фейерверк, какого никто и никогда не видел. Свяжитесь со мной, когда будете готовы к деловому разговору.  

Словно желая подчеркнуть, что тема разговора исчерпана, шеф отвернулся от экрана и вновь занялся безделушками.  

Тора Пибрайт переоделась в мондриановское платье, которое плотно облегало тело, подчеркивая в нем четыре неравные, но весьма аппетитные части, и связалась с Солом Бетатромом.  

- Еду к тебе в Нью-Йорк.  

- Как? Собственной персоной?  

- А почему нет? Слава Богу, о пуританстве все давным-давно забыли. Нам с тобой стоит вместе поломать голову над этим проектом.  

- Как же, проект X! Слушай, Тора, что же все-таки стряслось шестого августа 1945 года? Нас ведь с тобой и на свете тогда не было?  

- Понятия не имею. Может, это день рождения президента Форстейна?  

- Изобретение радио?  

- Первая высадка на Луну?  

- День рождения Артура Кларка?  

- Годовщина основания Скандинавской республики?  

- Скончалась Грейс Металлоус?  

- Хо Ши Мин?  

- Пикассо?  

- Уолт Дисней? - рассмеялась Тора. - Блуждаем в потемках. Подумай все же, пока я буду в пути.  

Она, не торопясь, вышла из квартиры, поднялась на лифте на 62-й этаж, затем пешком - на крышу. Внизу гигантским ковром расстилался Бонн, чуть в стороне серебром поблескивал Рейн. Высоко в небе флуоресцировала красная надпись: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОБЪЕДИНЕННУЮ ГЕРМАНИЮ - НА РОДИНУ МЭ. МЭ была одной из наиболее значительных фирм, производящих электронику, в том числе искусственные легкие и прочие протезы для человеческих тел, а также снаряжение для космонавтов. "Всемирное агентство Задар энд Смит" с успехом занималось его рекламой.  

Реактивный геликоптер доставил Тору в аэропорт, где ей пришлось около двадцати минут ждать посадки на рейсовый сверхзвуковой самолет, направлявшийся в Объединенную Америку. Самолет пронзил флуоресцирующую надпись ее собственного авторства и два часа спустя приземлился в аэропорту Кеннеди. Дежурный геликоптер высадил Тору на углу 5-й и 25-й улиц у офиса Бетатрома.  

Гостью торжественно встретил сам Сол, облаченный в роскошный костюм из прозрачной цветной парчи. Столь же невысокий ростом, смуглый, как и Тора, он отличался от нее более скудным волосяным покровом.  

- Может, прежде чем приступим к работе, займемся любовью? - предложил Сол. - Мы с тобой уже в пятый раз встречаемся, а до этого как-то до сих пор не доходило.  

- Ох нет, спасибо, дорогой. Не чувствую нужды в этом. У меня вчера было три оргазма подряд, и сегодня я предпочла бы посидеть на диете.  

- Тогда зачем было лететь? Я-то думал... - он обнял ее.  

Она положила руку ему на плечо.  

- Ладно, Сол, не хочу тебя разочаровывать. Пойдем.  

Он поцеловал ее в губы.  

- Ты невероятно мила и соблазнительна, да и волос у тебя больше, чем у других, а это меня всегда сексуально возбуждает. Кровать, бассейн или ротатор? Что бы ты ни выбрала, все готово.  

Тора остановилась на бассейне.

Когда они, сплетясь в чувственных объятиях, погрузились в маслянистый раствор, Сол сказал:  

- Пока ты летела, я просмотрел ежегодный отчет Азия-секса - он тоже наш клиент, как тебе известно. Ты не поверишь, но по их подсчетам, качество оргазма в азиатских странах резко снизилось. Сексологи различают десять уровней интенсивности оргазма, так в той же Индии, например, 84% мужчин едва дотягивает лишь до седьмого уровня.  

- Это, скорее всего, сказываются последствия взрыва бомбы ЕМ над Калькуттой. Это было... Так, когда же закончился индо-индонезийский конфликт?.. Да, всего два с половиной года тому назад.  

- Но и по Камбодже результаты не лучше, а со времени малайско-камбоджийского конфликта минуло уже, слава Богу, не менее пяти лет.  

- Ох, и куда это катится наш родимый земной шарик...  

- К счастью, американский индекс интенсивности оргазма на ближайший год куда более оптимистичен...  

Они помолчали некоторое время, затем поздравили друг друга со значительным превышением средней интенсивности оргазма, соответствующей их возрастной группе и общественному положению.  

Наполнив кубки пенящимся напитком, Тора и Сол принялись наконец за работу. Бетатром подключился к орбитальной библиотеке, и на экране появились соответствующие страницы всемирной энциклопедии.  

- Ну и ну! - воскликнул Сол. - И в самом деле дата архивыдающаяся. В следующем году исполняется сотая годовщина начала новой эры - эры нуклеоники.  

Тора наморщила лоб.  

- Как нуклеоники? Я-то думала, что мы живем в эру планового спермоконтроля.  

- Это тоже, но прежде всего - в эру ядерной энергии или даже ее упадка, если верить сообщениям об успехах энергетики, связанных с использованием сверхновых.  

- Эра ядерной энергии... Я что-то ничего такого не могу с ходу припомнить, хотя это должно было быть чем-то очень серьезным, если Спиллейн лично обратился к Моргану.  

- Ты права. И тот, кто подсунет Моргану удачный проект празднования юбилея, может рассчитывать на кресло его заместителя. Займемся этим вместе, Тора, одна голова хорошо - две гораздо лучше.  

Тора свысока посмотрела на Бетатрома.  

- Ты видишь, мистер Бетатром, как я смотрю на тебя свысока? Это кому же ты тут пытаешься очки втереть?  

- То есть, хочешь сказать, что у тебя уже что-то есть на примете?  

- Увы, дядюшка! - расхохоталась Тора. - Но даже если бы что-то и было, мне и в голову не пришло бы с тобою делиться!  

- Ну и вреднюга же ты, немчура этакая, да и волос на тебе меньше, чем я надеялся!  

В последующие два дня Тора Пибрайт без устали нажимала на кнопки, собирая информацию. Пятеро ее коллег в пяти иных столицах тоже не теряли времени даром. На третий день с нею связался Фесс Рид. Тора хорошо его знала как по совместной работе, так и по совместным оргиям; как-то они вместе работали по заданию Галлюциногенной монополии - это было еще до американо-американской заварухи в тридцать пятом году. Фесс осторожничал, но Тора с первых секунд разговора поняла, что ему позарез нужно что-то у нее узнать.  

- Ну как ты там, Тора? Придумала что-нибудь?  

- Обдумываю пару вариантов. А как у тебя?  

- Да так пока... - Фесс нерешительно крутил в руках игральные кости, не поднимая глаз к экрану. - Может, стоит возвести какой-нибудь новый колоссальный памятник или, скажем, отреставрировать Стоунхендж... Что-то в этом роде.  

- Неплохая идея, Фесс! Ты уже подкинул ее Моргану?  

- Гм... Да, чуть не забыл! Тебе не кажется, что Морган только пытался нас завести, а на самом деле у него уже есть какая-то задумка?  

- Будто ты его не знаешь! Он же платит нам за то, чтобы мы искали свои собственные концепции. А с чего это вдруг тебе пришло такое в голову?  

Фесс машинально почесал затылок.  

- Да понимаешь, разговаривая с нами, он вертел что-то в руках. Не кости, как обычно. Что-то иное. Так я подумал, не было ли в том намека...  

Тора была смешлива по натуре, вот и теперь расхохоталась во весь голос.  

- Ох уж ты придумаешь, сыщик доморощенный! Это же были внутриматочные спирали! Ты что, спиралей никогда не видел?  

- Внутриматочные спирали! Ничего себе! И знаешь, Тора, я и в самом деле никогда в жизни их не видел.  

- Задар, скорее всего, получил их от корпорации внутриматочных вкладышей в качестве образцов продукции. Такие спирали вставляют всем младенцам женского пола, они растут вместе с телом и препятствуют зачатию до самой старости, если не поступит деблокирующий сигнал с Центрального компьютера.  

- Спирали! А я ломаю голову, что за штучками Морган забавляется... Ну, спасибо за информацию, Тора... и надеюсь услышать, что и тебе компьютер дал шанс.  

- Ох спасибо, Фесс, боюсь, это уже не для меня.  

Она отключилась. Ах, старина Фесс, это же надо - не узнать спираль... Но это слово... Спираль... Старинное слово, которое лишь недавно обрело новое, важное для современного ей мира значение... Сейчас внутриматочные вкладыши превратились в последнюю надежду человечества, оказавшегося на краю пропасти... Перенаселенность... Их стали в обязательном порядке использовать незадолго до ее рождения, сразу же после испано-итальянского конфликта. Или это был испано-югославский конфликт? И был ли вообще испано-югославский конфликт?..  

Спираль... Когда-то это слово ассоциировалось с чем-то другим, скорее со смертью, чем с рождением. Слова, бывает, коренным образом меняют свое значение. Кажется, это каким-то образом было связано с бомбами.  

Тора набрала код орбитальной библиотеки, отыскала энциклопедический отдел и выстучала на клавиатуре компьютера ключевое слово "бомба". По экрану зазмеились строчки описания устройства бомбы ЕМ - современного средства массового уничтожения, основанного на использовании эффекта единства материи, и имевшегося на вооружении только у Великой Троицы: Китая, Объединенной Германии и СШОА. Она набрала подрубрику "История" и увеличила скорость прохождения информации. Когда где-то на границе восприятия мелькнуло слово "спираль", Тора нажала на клавишу и остановила картинку на экране.  

"Спираль гонки вооружений - военная доктрина XX века, которая предусматривала, что некоторые виды вооружений, предшествовавшие бомбе ЕМ, воздействовали на противника сильнее, если использовались в качестве потенциальной угрозы, а не собственно средства ведения войны. См. также "XX век. Войны" и "Атомная бомба".  

Когда Тора воспользовалась указанным кодом, экран замигал буквами, словно синхрофазотрон. Перед ее глазами разворачивалось километровой длины описание "Холодной войны" Мгновенно потеряв нить рассуждений, она беспомощно бежала взглядом по все новым и новым фразам, пытаясь уловить связь между представляемыми фактами и австрало-антарктическим локальным конфликтом. Лишь много минут спустя Тора сориентировалась, что связи таковой вообще не существует. В тексте шла речь о каких-то до крайности запутанных взаимоотношениях между европейскими государствами и Америкой в эпоху, предшествовавшую изобретению бомбы ЕМ, а вовсе не о знаменитой войне с тем же названием. Она уже нажимала клавишу сброса, когда в глаза бросилась дата "июнь 1945 года", и она лихорадочно выстучала ее на клавиатуре.  

На экране появилась новая информация. Тора следила за нею со все более растущим интересом, пока не добралась в конце концов до "Истории второй мировой войны". Она о такой даже не слышала, но и мир тогда, надо сказать, был скромнее размерами, и нога человека еще не ступала на Марс, Венеру, тот же Меркурий, не говоря уже о Новых планетах. Взгляд устало скользил по тексту, ее раздражало утомительное перечисление народов и народностей, о которых и слух-то давным-давно загинул. Какие-то эстонцы, бельгийцы, хорваты... Пошла информация о Японии. Тора встрепенулась, это казалось более интересным. Объединенная Германия вела оживленную торговлю с Японией. И, по правде говоря, после победы в японо-корейской войне 39-го года японцы превратились в серьезных конкурентов, особенно в области производства космического снаряжения. Их ЛОРы, гарпуны, скафандры, аварийные шлюзы и даже модульные элементы космических станций завоевывали все большую популярность на мировом рынке, вытесняя с него соответствующую продукцию МЭ и иных германских фирм.  

Тора, наконец, вновь наткнулась на дату "6 августа 1945 года". Прототип ядерного оружия - маленькая атомная бомба, сброшенная с американского самолета на японский город Хиросиму. После того, как вторая бомба чуть позднее взорвалась над Нагасаки, японский император подписал акт капитуляции.  

Тора погасила экран компьютера и задумалась. За всем этим крылась некая тайна. Она нажала на кнопку звонка, появился слуга Карл - в нейтральной серой униформе, с гладко выбритой головой. Переступив порог, Карл низко поклонился.  

- Карл, где-то в городе должно быть место, где собраны старые книги ну знаешь, такие с бумажными страницами в переплетах. Отыщи адрес. Обзвони музеи, древние культурные центры и тому подобное. Да, свяжись с Институтом утраченных ценностей - быть может, там что-нибудь знают.  

- Слушаюсь, госпожа.  

- Особенно меня интересуют книги 1945-1965 годов. И не копайся долго, займись этим немедленно.  

Карл снова поклонился и вышел. Его семья проиграла в гонке за место в обществе: ни он сам, ни обе его сестры не сумели сдать тест на интеллектуальность и теперь вынуждены были на протяжении десяти лет работать в качестве прислуги - повсеместно принятая и чрезвычайно эффективная форма рабства.  

Карл появился через двадцать минут, как раз тогда, когда терпение Торы готово было истощиться.  

- Богатейший склад книг, о которых спрашивала госпожа, находится в Историческом музее.  

- Он до сих пор существует, этот музей, кто бы мог подумать... И кто там этот, как его... директор, хранитель?  

- Хайнри Годсмит. Библиотекарь.  

- Я сама поеду к нему. Отвезешь меня. Подожди секунду, я только переоденусь и сменю белье.  

Хайнри Годсмит трясся от вожделения, глядя на прекрасную молодую женщину. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: Тора, остановившись на секунду у входа в музей, включила свой миниатюрный микроволновой стимулятор выделения адреналина, что и довело до кипения кровь несчастного библиотекаря. Сама Тора тоже чувствовала себя несколько неловко, смущенная неожиданным открытием.  

- Надо же, я и подумать не могла, что за этими дряхлыми замшелыми стенами кроется такое богатство! - воскликнула она, обшаривая взглядом полки, тесно уставленные старинными доэлектронными томами.  

- В наше время мало кто интересуется прошлым, фрейляйн Пибрайт, сказал Годсмит - стройный, элегантно одетый, спортивного склада мужчина. Несмотря на то, что большую часть своего времени он проводил под землею, среди этих самых книг, лицо его было покрыто загаром, почти столь же ровным и глубоким, как и у нее. - Текущие события и все эти новые открытия в космосе постепенно стирают в нас память о том, что творилось некогда здесь, на Земле.  

- А так называемая вторая мировая война...  

- Люди только тем и заняты, что воюют. В последних войнах погибало по миллиону человек в секунду, так какое значение может иметь то, что случилось Бог знает когда!.. Сто лет назад, (фи! Люди тогда и понятия не имели о том, что такое жизнь!  

Изумленная услышанным, Тора воскликнула:  

- А я-то думала, что вы любите эти смешные штуковины, которыми ведаете!  

- С чего вы взяли? Работа как работа... как и любая другая... Наверное, есть и поинтереснее. А чем вы занимаетесь, фрейляйн Пибрайт, если не секрет? Чем-то, связанным с рекламой, не так ли?  

- Так уж сложилось, что я вошла в Совет директоров "Всемирного агентства Задар энд Смит".  

- О, простите меня, я не хотел бы показаться вам чересчур назойливым. Чем могу служить? И, кстати, мои мужские возможности тоже к вашим услугам, если пожелаете...  

- Я здесь по делу, вы тоже на службе. - Теперь, поставив нахала на место, она могла несколько расслабиться. - Мы думаем над тем, как отпраздновать столетний юбилей ядерной эры. Хочу порыться в ваших книжках, исторический отдел орбитальной библиотеки слишком скуден, там вообще нет документов интересующей нас эпохи.  

Годсмит взглянул на свои аккуратно подстриженные ногти.  

- Вы не находите, что наши предки были редкими занудами? - спокойно и несколько даже доверительно спросил он. - Они терзались жуткими комплексами вины из-за секса, наркотиков, еды, войн, - словом, всего того, что нам, их потомкам, доставляет огромное удовольствие. У нас были веские причины забыть все эти бредни, вам не кажется?  

Она пригляделась к нему повнимательнее.  

- Вы выглядите весьма даже интеллигентно. Чем же вы занимаетесь тут, на этой бестолковой работе?   - Да вот, болтаю главным образом с бестолковыми клиентками. Так как насчет минутки дикого, необузданного секса, фрейляйн, не переменили мнения?  

- Я занята.  

Он посмотрел на нее испытующе.  

- На лесбиянку вы, вроде, не похожи.  

- Вас не касается, герр Годсмит, на кого я похожа. Вернемся к деловому разговору. Я покупаю ваши книги. Доставьте их мне домой по этому вот адресу.  

- Они не продаются.  

- Даю миллион краутов!  

- Книги не продаются. Вам придется читать их здесь, у меня под носом.  

- Под чем?!  

Тора неделю работала в подземелье, частенько используя лучевой антиэректор, чтобы охладить пыл нахального библиотекаря. По мере того, как углублялись ее познания в истории, в душе росли брезгливость и неприязнь. Этот антипатичный ей герр Годсмит оказался прав: общественное сознание их предков в XX веке было действительно невероятно убогим, насквозь пронизанным бесчисленными комплексами и чувством вины за самые ничтожные прегрешения. Тора захлопнула последнюю книжку - биографию какого-то майора Изерли, которого сочла безнадежным глупцом и полным идиотом. Хайнри Годсмита поблизости не оказалось, поэтому она беспрепятственно вышла из библиотеки и направилась домой, где приняла небольшую дозу галлюциногена и приказала Карлу наполнить ванну.  

Погрузившись по шею в благовонную жидкость, Тора с облегчением вздохнула и расслабилась. Ее тело блаженствовало, но душа томилась неясной, едва осознаваемой тревогой. Прошло немало времени, что если пятеро ее коллег вырвались далеко вперед в этой юбилейной гонке? Как они собираются отмечать надвигающуюся знаменательную дату 6 августа 2045 года?  

Тора поочередно связалась с ними. Все они старались держать язык за зубами, но, очарованные соблазнительной наготой женского тела, заполонившего вдруг их экраны, все же приоткрыли завесу тайны.  

Когда последний из них отключился, Тора занесла их предложения в электронную записную книжку, висевшую рядом с ванной, чтобы сравнить и оценить на досуге.  

Сол. Массовая оргия с участием всех глав государств, транслируемая по всем основным каналам телевидения.  

Джерри. Что-то вроде полярного сияния в ионосфере, наблюдаемого из любого места земного шара.  

Фесс. Реконструкция Стоунхенджа, установка его гигантской пластмассовой копии на Луне.  

Мазда. Уничтожение Юпитера супербомбой ЕМ и превращение его в новое мини-Солнце.  

Дэйв. Всемирная межгосударственная орбитальная ярмарка с широчайшим ассортиментом новейшей электроники.  

Ничего из услышанного Торе не нравилось, за исключением, быть может, оргии, предложенной Солом, но и это уже было. Мини-Солнце могло бы, конечно, развлечь публику хотя бы на некоторое время, но попробуй убедить в этом колонистов, окопавшихся на Юпитере. Кроме того, в отличие от ее концепции, ни один из проектов не имел столь явного, столь непосредственного отношения к теме юбилея. Надо встретиться с Морганом Задаром и лично изложить свой замысел. Сидение днями напролет в мрачном подземелье Годсмита принесло-таки свои плоды.  

Частные апартаменты Задара находились в Монтерей. Морган принял Тору в зале, где нагие гомосексуалисты-невольники за стеклянными витринами стенных ниш плели из своих тел бесконечные гротескные фрески, посвященные феллацио, педикацио и прочим модным новшествам чувственных искусств.  

Тора, действуя в строгом соответствии с официальным церемониалом, приложилась губами к руке Задара. Морган Задар - импозантный, хотя некрасивый мужчина средних лет - тяжело сопел, словно сам только что выскочил из одной из витрин. Лишь за обедом, где-то между первым и вторым блюдами, Тора осторожно коснулась темы, занимавшей в последнее время все ее мысли.  

- Вероятно, иные члены Правления уже изложили вам свои предложения по празднованию юбилея в наступающем году?  

- Да, у меня уже лежат на столе несколько проектов.  

- Я хотела бы предложить свой. Это нечто сенсационное.  

Тора попыталась подготовить почву, красочно описывая исторический фон. Она рассказала Задару о том, как в 1945 году Северная Америка, воевавшая с Японией, использовала новейшие научные открытия и сконструировала атомную бомбу. В сравнении с современной бомбой ЕМ, формой и весом напоминавшей пуговицу, она была настоящим чудовищем: длина 14 футов, диаметр 5 футов, вес около 10 тонн. Бомбу погрузили на самолет, носивший по одним источникам название "Б-29", по другим - "Энола Гэй". Саму бомбу назвали "Малышом". Самолет доставил "Малыша" в Японию и сбросил его на город Хиросиму. "Малыш" мгновенно превратился в огненный шар диаметром в 1800 футов с температурой внутри в 100 миллионов градусов. Столь красочный эффект оказался бы находкой для любой рекламной кампании. Около 80 тысяч человек погибло, еще 140 тысяч умерли в течение следующего года главным образом от лучевой болезни. Совсем неплохой результат. Это случилось в 8 часов 16 минут утра 6 августа 1945 года - именно этот момент можно считать началом новой великой эры - эры ядерной энергии.  

- Этим взрывом, - продолжала Тора, - был положен конец войне и проторена дорога разработке более мощных и эффективных бомб, таких, как бомба ЕМ, и последующим мгновенным военным конфликтам. Несомненно, это событие было актом прогресса, грандиозным шагом вперед. И, тем не менее, наши предки почему-то испытывали совершенно иррациональное чувство вины, хотели запретить дальнейшую разработку и испытание ядерного оружия, возвели Изерли в ранг мученика, писали об этом слезливые книжки, занимались мрачными проповедями и Бог знает чем еще.  

- Странное это было время, - подытожил Задар. - Люди не умели наслаждаться жизнью. Зря ты во всем этом копалась, Тора, толку от этого я никакого не вижу.  

- Но именно это навело меня на первоклассную идею. Вот как мы отпразднуем юбилей: раздобудем дубликат "Энолы Гэй", отыщем в одном из мелких государств атомную бомбу - быть не может, чтобы хоть где-нибудь да не завалялась, - взгромоздим ее на самолет и ровно в 8 часов 16 минут 6 августа 2045 года снова бросим на Хиросиму. Ну, как вам это нравится?  

Морган рассеянно почесал нос.  

- Идея неплохая. Жаль только, что кое-кому она пришла в голову раньше...  

У нее перехватило дыхание, потемнело в глазах.  

- Не Солу... Не Фессу... Так кому же? Дэйву!  

- Да нет, он вообще не из наших. Молодой человек по имени Хайнри Годсмит. Головастый парень. Я с ходу ввел его в Совет директоров агентства.  

Проект представили президенту Обеих Америк, тот передал его на обсуждение во Всемирный Совет. Члены Совета, захлебываясь энтузиазмом, приняли его "на ура". Дилижансы, паровозы, автомобили - все это так или иначе уже использовалось при оказии в проведении различных международных развлекательных программ. Атомной бомбы - еще не было. Только японский делегат голосовал против, но его мнением пренебрегли - остальным государствам настолько докучила бесчестная конкуренция японских бизнесменов, что они рады были любой возможности щелкнуть их по носу.  

Задар придерживался железных правил: сотруднику, не способному мыслить оригинально, нет места на руководящей должности. Тора Пибрайт была уволена и с трудом устроилась в отдел проектирования, которым заведовал Хайнри Годсмит, чей сексуальный аппетит оказался поистине ненасытным.  

Не удалось отыскать ни "Энолы Гэй", ни "Б-29", но в захолустном музее Туниса откопали "Дакоту" - антикварный самолет с поршневым мотором, более или менее похожий на тот, что требовался.  

Сложнее оказалось с атомной бомбой. Но однажды Тора, сбившаяся уже с ног в напрасных поисках, случайно оказалась на правительственной конференции глав нескольких мелких государств, лишенных по Всемирной конвенции права применения бомбы ЕМ в межгосударственных конфликтах. Эти государства носили название "неприсоединившихся" и по-прежнему в своих локальных конфликтах нет-нет да и использовали обычное ядерное оружие.  

В конференции принимали участие Финляндия, Кипр, Ирландия, Британия, Родезия, Лихтенштейн, Йемен, Венесуэла, Фолкленды и Гонконг. Торе удалось оттащить в сторонку делегата Британии и изложить ему свою нужду. Министр старичок, которого звали сэр Спалдинг-Вуд, - обещал посмотреть, можно ли будет что-нибудь устроить. Не довольствуясь этим, Тора увязалась с ним аж в Британию . Она впервые оказалась на этом лежащем на отшибе и Богом забытом островке - "Всемирное агентство" так или иначе покрывало все расходы.  

Протиснувшись сквозь толпу мелких торговцев и нищих, они добрались до здания парламента. Потянулась серия долгих и нудных неофициальных переговоров в тесных кабинетах, то и дело прерывавшихся вторжением вездесущих нахальных туристов. В конце концов соглашение было достигнуто, и сам премьер лично пожаловал За причитавшейся ему солидной суммой.  

Пряча деньги в карман, премьер заметил:  

- Хочу обратить ваше внимание, мисс Пибрайт, что это вообще-то водородная, а не атомная бомба. Я рад, что она хоть на что-то пригодилась. У нас она валялась без дела вот уже восемь десятков лет. В шестидесятых, если не ошибаюсь, годах прошлого века она была основной частью нашего сдерживающего военного потенциала. Надеюсь, эта рухлядь все еще действует.  

Подготовку к юбилею успели провести вовремя. Шестого августа 2045 года дряхлая тунисская "Дакота", скрипя и покряхтывая, под неусыпным оком телекамер, транслировавших происходящее через орбитальные спутники связи на весь затаивший дыхание свет, дотащила старинную британскую водородную бомбу до Хиросимы. В 8 часов 16 минут бомба взорвалась. Гигантский огненный шар, сверкая ярче тысячи солнц, мгновенно обрушился на город, попутно поглотив, к восторгу телезрителей, старенький самолет.  

Японцы - те, что уцелели, конечно, - исходили желчью от бессильной злобы. Все остальные единодушно заявили, что подобное событие заслуживает возведения в ранг подлинно исторического. А поскольку любое историческое событие должно быть увековечено, весь мир, охваченный сентиментом в стиле прошедшего столетия, потребовал повторения упоительного зрелища "на бис".  

Пилоты начали готовить второй самолет к полету над Нагасаки.    

 Выбрось эту повязку    

Что-то пошло не так с пятимильным линейным ускорителем. Люди ничего не поняли, даже когда пресса, радио и телевидение поделились впечатлениями о том, как официальный представитель интерпретировал версию подозрений экспертов-атомщиков. К 1980 году они все еще спорили об этом.  

Все, что знал о случившемся Неверсон Билт - в одно мгновение он стоял прямо во время первого эксперимента в новой серии, а в следующее мгновение он уже лежал на спине, и зал был совершенно пуст. Более того, в помещении, казалось, появилось множество новых приспособлений и машин, а стены покрасили в другой цвет. Царила мертвая тишина. Зал был освещен, но довольно тускло.  

Неверсон попытался закричать. Он обнаружил, что с ним все в порядке, и в конце концов добрался до дверей. Они были заперты. Он подошел к телефону внутренней связи. Телефона не оказалось на месте. Не было никаких следов аппарата или подключенных к нему устройств.  

Он все еще кричал и колотил в дверь, когда из ниоткуда появилась огромная металлическая рука и подняла его. Примерно на высоте двадцати футов она протащила его через отверстие и опустила на пол в галерее, о существовании которой на такой высоте и в таком месте Неверсон ничего не помнил. Длинный шарнирный стержень приблизился к нему и ощупал со всех сторон, в то время как его руки и ноги удерживали металлические зажимы. Послышался резкий щелчок - манипулятор недовольно щелкнул и отодвинулся. Откуда-то с крыши донесся металлический голос. Он произнес:  

- Имплиз.  

- Кто вы такие, черт возьми, и что, по-вашему, вы, черт возьми, со мной делаете? - закричал Неверсон. - Я работал в холле и вдруг оказался совсем один. Что вы сделали с телефоном и зачем эти аппараты меня дергают? Кстати, как долго я здесь нахожусь?  

- Имплиз.   - Вы что, не говорите по-английски? Кто вы, черт возьми, такой?  

- Имплиз.  

- Parlez-vous fran"ais? Qu'est-ce que l'on fait alors dans cette gal"re?  

- Имплиз.  

- Имплиз-урнлей.  

- "Habla Listed espa"ol? ... Parla italiano?  

- Имплиз-фарс.  

- Sprechen sie Deutsch? Um Gottes Willen, was ist hier los?  

- Имплезшплице.  

- Черт с вами. Я ни слова не понимаю.  

Тишина.  

Зажимы на его конечностях затянулись, и к нему приблизился еще один длинный штырь. На конце у него было крошечное зеркальце или окошко, а рядом - пара клешней. Манипулятор залез в карманы его комбинезона, вытащил и, казалось, принялся изучать различные предметы. Наконец он извлек адресованный Неверсону конверт с отпечатанным на машинке текстом. Клешня поднесла его к окошку; письмо медленно осмотрели с обеих сторон, вверх ногами и сбоку, а также сверху донизу, включая почтовый штемпель (который на этот раз был хорошо виден). Затем манипулятор вернул конверт в карман. Большая рука, все еще крепко сжимавшая Неверсона, закинула его в нишу в стене, затолкнула туда ноги, и дверь закрылась. Ниша взлетела вверх, словно кабина лифта, остановилась, дверь с другой стороны скользнула в сторону, и Неверсон, моргая, увидел маленькую комнату, залитую ослепительным светом. Здесь сидел маленький старичок с выбритым затылком; старичок в бледно-голубой тунике, по-видимому, склонился над пультом, орудуя переключателями и рычагами. Он сидел лицом к нише и как раз отхлебывал что-то из фляжки необычной формы, которую поставил на пол. Неверсон с трудом выбрался на свободу, сгибая и разгибая ноги и руки.  

- Что, черт возьми, все это значит? Кто вы такой и что вы делаете на этом заводе? Я никогда раньше вас здесь не видел, и, похоже, вы возились с оборудованием.  

- Суздуммувспайтшплице, - мягко, но решительно сказал маленький старичок, пристально глядя на Наверсона. Голос был тот же, что и прежде.  

- Я вас не понимаю. Ne comprends pas. Verstehe nicht. Ya ne ponim"yu. Anlamiyorum. No capisco. No entiendo.  

- В-ватплиз. - Старик нажал на кнопку и крикнул вниз: - Undrowda, hooh srigh. Nannriggig. Paarurwclurz. Paarurwimvlup, nammprax navverrazawn boughillut un paarurw-rawtung, prundatt prax wennawnsimtaow! Nattgur-wuzzuzdum ... Sregjunzplize.  

Раздался металлический голос. Старик нажал на кнопку. Металлические руки схватили Неверсона. Слабый укол в мочку уха. Потеря сознания.  

Неверсон проснулся в полном смятении чувств. С его выбритого черепа снимали зажимы. Он лежал на кушетке обнаженный. Несколько представителей обслуживающего персонала, примерно половина из которых (к его ужасу), по-видимому, были женского пола, изучали таблицы и манипулировали кнопками. Комната казалась еще меньше предыдущей - и светлее. Температура была около 80®F. Неверсон обнаружил, что в целом может понимать речь окружающих, хотя некоторые из их существительных и даже глаголов звучали странно. Все вокруг носили цельные полупрозрачные костюмы, которые закрывали большую часть их лиц, но были прозрачны у глаз.  

- Где я? - спросил он, или, скорее, он сказал "Гееяаа? (Где здесь?)" на языке окружающих людей; однако смысл был именно таким, и с этого момента мы можем пользоваться более знакомыми нам словами. Но пусть никто не думает, что наш перевод - нечто большее, чем вольное переложение...  

- В глоссопсихическом центре, - произнес голос у него за спиной. Голос, как оказалось, принадлежал стоявшему там молодому человеку. - Судя по всему, вы из года один девять семь два. Проблемы в субкварковой области, вероятно, привели вас сюда, на линейный ускоритель, в год два три четыре шесть. Лингвистическое шунтирование проведено. Ваш навык, пожалуйста.  

- Навык? Анализ элементарных частиц.  

- Возможно, удастся использовать... Костюм готов, пожалуйста.  

Неверсон облачился в полупрозрачный костюм, который, очевидно, был сшит по индивидуальной мерке.   - Я проголодался, - сказал он. 

 Одеяние невесты. В полдень, когда она проснулась, Таллис сидел на металлическом стуле рядом с кроватью, прижавшись плечами к стене, словно стараясь держаться как можно дальше от солнечного света, который, будто ловушка, поджидал его на балконе. За три дня, прошедшие с их встречи в пляжном планетарии, он только и делал, что мерил шагами квартиру, сооружая внутри какой-то лабиринт. Она села, ощущая отсутствие каких-то звуков или движения в квартире. Он принес с собой безмерную тишину. Эту ледяную тишину рассекали условными плоскостями белые стены квартиры. Она начала одеваться, чувствуя на себе его взгляд, устремленный на ее тело. Затем она поняла, что стоит у него на пути.   

Распад. Для Таллиса этот период жизни в квартире был временем усиливающейся фрагментации. Какая-то отрицательная логика бессмысленного отпуска привела его на маленький курорт на песчаной косе. В выцветшем хлопчатобумажном костюме он часами просиживал за столиками закрытых кафе, но воспоминания о пляже уже стерлись из его памяти. Соседний жилой дом заслоняла высокая стена дюн. Молодая женщина проспала большую часть дня, и в квартире было тихо, белые стены комнат тянулись вокруг него. Больше всего его привлекала белизна стен.   

"Нежная" смерть Мэрилин Монро. Когда Карен Новотны одевалась, стоя перед ним, ее тело казалось таким же гладким и обожженным, как те застывшие самолеты. И все же течение времени стерло бы мягкие промежутки, оставив стены похожими на выскобленные полосы застывшей лавы, - он вспомнил "Одеяние..." Эрнста: изъеденная кожа Мэрилин, груди из резной пемзы, вулканические бедра, лицо из пепла. Овдовевшая невеста Везувия.   

Неопределенная делимость. Вначале, когда они встретились в пустынном планетарии среди дюн, он цеплялся за образ Карен Новотны. Весь день он бродил среди песчаных холмов, стараясь не видеть многоквартирных домов, возвышавшихся вдалеке над исчезающими гребнями. Противоположные склоны, обращенные под разными углами к солнцу, словно огромная индуистская янтра, были испещрены невнятными знаками, оставленными его скользящими ногами. На бетонной террасе перед планетарием молодая женщина в белом платье материнским взглядом наблюдала за его приближением.   

Поверхность Эннепера. Таллиса сразу же поразили необычные очертания ее лица, пересекающиеся плоскости, подобные дюнам вокруг нее. Когда женщина предложила ему сигарету, он невольно взял ее за запястье, нащупав место соединения лучевой и локтевой костей. Он последовал за ней через дюны. Молодая женщина была геометрическим уравнением, демонстрационной моделью ландшафта. Ее груди и ягодицы иллюстрировали кривую отрицательной постоянной поверхности Эннепера, дифференциальный коэффициент псевдосферы.   

Ложное пространство и время квартиры. Прямолинейный эквивалент этих плоскостей ждал его в квартире. Прямые углы между стенами и потолком были точками опоры в действительной системе времени, в отличие от удушающего купола планетария, воплощающего бесконечную симметричную скуку. Он наблюдал, как Карен Новотны ходит по комнатам, соотнося движения ее бедер с архитектоникой пола и потолка. Эта стройная молодая женщина была математическим модулем, и, умножив ее на пространство и время квартиры, он получил бы точную единицу измерения существования.   

Suite Mentale. И наоборот, Карен Новотны нашла в Таллисе живое выражение собственного ощущения абстракции, той растущей энтропии, которая начала овладевать ее жизнью на пустынном пляжном курорте после окончания сезона. В течение нескольких дней она ощущала усиливающееся чувство развоплощения, как будто конечности и мускулы просто составляли материальный контекст ее тела. Она готовила Таллису и стирала его костюм, не отрывая взгляда от гладильной доски, наблюдая, как его высокая фигура вписывается в геометрию квартиры. Позже половой акт между ними стал двойственным общением - между ними самими и континуумом времени и пространства, который они занимали.   

Мертвый планетарий. Под безоблачным равноденственным небом утренний свет ровным слоем ложился на белый бетон перед входом в планетарий. Неподалеку, в углублениях из растрескавшейся грязи, виднелись очертания разрушенного купола планетария и обветренной груди Мэрилин Монро. Никаких признаков жизни не было заметно в далеких домах, почти скрытых дюнами. Таллис ждал на пустынной террасе у входа в кафе, чиркая обгоревшей спичкой по помету чаек, который падал сквозь изодранный тент на зеленые металлические столы. Он встал, когда в небе появился вертолет.   

Безмолвная картина. "Сикорский" беззвучно облетел дюны, его лопасти сдували мелкий песок со склонов. Он приземлился в неглубоком бассейне в пятидесяти ярдах от планетария. Таллис пошел вперед. Доктор Натан вышел из вертолета, неуверенно ступая по песку. Двое мужчин пожали друг другу руки. После паузы, во время которой он внимательно рассматривал Таллиса, психиатр заговорил. Его губы беззвучно шевелились, глаза были устремлены на Таллиса. Он прервался, а затем с усилием начал снова, его губы и челюсть сотрясались в гротескных судорогах, как будто он отыскивал между зубов застрявшие остатки пищи. Через несколько секунд, когда ему не удалось издать ни единого слышимого звука, Натан повернулся и пошел обратно к вертолету. Тот бесшумно поднялся в небо.   

КомА: явление. Она ждала его на террасе кафе. Когда он занял свое место, она заметила: "Ты читаешь по губам? Я не буду спрашивать, что он говорил". Таллис откинулся на спинку стула, засунув руки в карманы свежевыглаженного костюма. "Теперь он признает, что я вполне вменяем - по крайней мере, в нынешнем понимании этого термина, ведь в наши дни его границы, кажется, сужаются. Проблема в геометрии, в том, что означают эти наклоны и плоскости". Он взглянул на скуластое лицо. КомА... Она все больше и больше напоминала покойную кинозвезду. Какой код соответствует его лицу, фигуре и квартире Карен Новотны?   

Арабеска дюн. Позже, прогуливаясь по дюнам, он увидел фигуру танцовщицы. Мускулистое тело, облаченное в белое трико и свитер, которые делали ее почти невидимой на фоне песчаного покатого склона, двигалось, словно призрак, вверх и вниз по гребням. Она жила в квартире напротив дома Карен Новотны и каждый день выходила из дома, чтобы потренироваться среди дюн. Таллис сидел на крыше машины, зарытой в песок. Он наблюдал за ее танцем, за случайным шифром, оставляющим свои знаки на временных границах растворяющейся янтры, символа трансцендентальной геометрии.   

Африканские впечатления. Низкая береговая линия; воздух, сверкающий, как янтарь; буровые вышки и причалы над коричневой водой; серебристая геометрия нефтехимического комплекса, вихревое нагромождение цилиндров и кубов, наложенных на далекое горное плато; одиночная сфера Хортона, загадочный воздушный шар, прикрепленный стальными каркасами к расплавленному песку; уникальная четкость изображения. Африканский свет; рифленые плоскогорья и бастионы-головоломки; безграничная нейронная геометрия ландшафта.   

Стойкий вкус персика. Белые склоны дюн напомнили ему о бесконечных прогулках по телу Карен Новотны - диорама плоти и бугорков, широкие аллеи бедер, площади таза и живота, замкнутые аркады матки. Такое расположение тела Карен на фоне пляжного пейзажа каким-то образом умаляло индивидуальность молодой женщины, спящей в своей квартире. Он прошелся среди искаженных контуров ее грудной клетки. Какое время можно было бы узнать по изгибам этой неорганической мускулатуры, по изменяющимся плоскостям ее лица?   

Вознесение среди песчаных дюн. Эта Венера из дюн, дева временных склонов, поднялась над Таллисом в южное небо. Пористый песок, напоминающий о ветхих стенах квартиры и о покойной кинозвезде с ее грудями из пемзы и бедрами из пепла, рассеивался по гребням на ветру.   

Квартира: реальное пространство и время. Таллис понял, что белые прямолинейные стены были воплощением той девы с песчаных дюн, вознесение которой он наблюдал. Квартира напоминала квадратные часы, кубическую экстраполяцию лицевых линий янтры, скулы Мэрилин Монро. На обожженных стенах застыла вся суровая скорбь актрисы. Он пришел в эту квартиру в тщетной попытке предотвратить ее самоубийство.   

Убийство. Таллис стоял за дверью гостиной, защищенный от солнечного света, падавшего с балкона, и рассматривал белый куб комнаты. Время от времени Карен Новотны перемещалась по комнате, совершая последовательность на первый взгляд случайных действий. Она уже запутала перспективу комнаты, превратив ее в перевернутые часы. Она заметила Таллиса за дверью и направилась к нему. Таллис подождал, пока она пройдет. Ее фигура заслоняла переход между стенами в углу справа от него. Через несколько секунд ее присутствие стало невыносимым вторжением во временную геометрию комнаты.   

Осознание смерти. Нетронутые стены квартиры хранили безмятежное лицо кинозвезды, упокоенное время дюн.   

Отбытие. Когда КомА позвонила в квартиру, Таллис поднялся со стула, стоявшего рядом с телом Карен Новотны. - Ты готов? - спросила она. Таллис начал опускать жалюзи на окнах. - Я закрою их, и в течение года сюда никто не сможет прийти. - КомА мерила шагами гостиную. - Сегодня утром я видела вертолет - он не приземлялся. - Таллис отключил телефон, стоявший на белом, обитом кожей столе. - Возможно, доктор Натан сдался. - КомА присела рядом с телом Карен Новотны. Она взглянула на Таллиса, который указал в угол. - Она стояла в углу между стенами, - сказал он. Кома закурила сигарету и встала. - Что ты имеешь в виду? Здесь?  

   Конечно, все это в прошлом; три месяца уже прошло. А в нашем бизнесе три месяца - это чертовски долгий срок. Прошло достаточно времени, чтобы империя Гарри Кинга обанкротилась, погрязнув в долгах, а Джерри покинул фирму и девушку и перешел в "Тренды звука", как мы и планировали изначально.

   Сейчас наша компания стремительно развивается; новый эмоциональный отклик распространяется по всей стране. Мы с Джерри по-прежнему работаем вместе и прекрасно ладим. У нас есть отличная идея на тот случай, если фокус с обратной связью устареет.

   Я знаю, что Джерри иногда вспоминает о прошлом - и я все еще чувствую себя в некотором смысле виноватым из-за метода, который использовал, чтобы избавить Джерри от фирмы Гарри Кинга. Возможно, когда-нибудь, когда мы узнаем друг друга получше, я расскажу ему, что произошло на самом деле - догадавшись о его плане использовать устройство, чтобы пробудить любовь в девушке, я накануне вечером поспешно внес в аппарат некоторые изменения. Я добился того, чтобы внутри устройства вместо электрического преобразования и рассеивания создавалось поле противоположной полярности, чем при передаче эмоций.

   Я исправил это так, что при выборе компонента интенсификации любви, поле, транслируемое вовне, уравновешивалось отрицательным полем внутри устройства. Так что, когда в пасхальный понедельник Джерри усилил любовные эмоции, он сам почувствовал нечто прямо противоположное: не ненависть, а отрицание любви.

   Это был неуклюжий, отчаянный план, и как бы то ни было, мои модификации вывели из строя несколько цепей и привели к почти полной перегрузке устройства.

   Но план сработал. Когда-нибудь, когда Джерри вспомнит прошлое и попытается понять, отчего так внезапно исчезла его беспомощная романтическая привязанность к девушке, я расскажу ему правдивую историю.

В разгар суровой зимы, когда земные колонисты на Борге IV умирали как мухи, а аборигены плодились, как кролики-веганы, у которых период вынашивания составляет всего десять дней и выводки получаются очень крепкими...

   В разгар зимы на Борге некий рэкетир по имени Алан Фирмоул ожидал депортации с планеты вместе с двумя ящиками цветов лис, которые остались непроданными из первоначальной партии в двенадцать ящиков.

   Этот цветок, лис, в распространении которого Фирмоул в то время принимал активное участие, появился в результате скрещивания орхидеи и венерианской дьявольской лилии, после кропотливой и неустанной работы трех поколений садоводов; итоговым результатом стало создание уникального аромата, малая доза которого могла повергнуть человека в коматозное состояние запредельного счастья; наступившее блаженство избавляло потребителя от таких незначительных телесных забот, как прием пищи и сон, и неизбежно приводило к летальному исходу. В любом другом месте обитаемой галактики у человека хватило бы здравого смысла держаться от лиса на расстояние парсека, но, как справедливо подозревал Фирмоул, земляне-боргианцы готовы были сражаться друг с другом за право приобрести оранжево-золотые цветы.

   Сам Борг IV представлял собой замерзшую груду глины и камней, которой требовалось восемьсот дней, чтобы совершить оборот вокруг рассыпающегося красного карлика; зима здесь длилась семьсот дней, а лето - всего сто; летом температура поднималась до рекордно высокой отметки в минус двадцать градусов по Цельсию, и никто в здравом уме не поверил бы, что возможна такая минимальная зимняя температура, как на Борге. Для двадцати восьми тысяч трехсот тридцати жителей Земли, закабаленных рабов Межпланетной горнорудной корпорации, численность которых сокращалась каждую зиму, величайшее счастье, какое только можно вообразить, вряд ли стало бы достаточной компенсацией за их обычные страдания.

   Фирмоул успешно вел дела, извлекая прибыль в четверть миллиона кредитов из "легкой и приятной смерти", прежде чем жандармерия Космического агентства задержала его за торговлю наркотиками, вымогательство, незаконное владение экспериментальными растениями, крупную наживу и вмешательство во внутренние дела МГК, которая принадлежала Агентству.

   А еще была Марти Марта, изысканная танцовщица из Запретного города удовольствий Хили, которая, благодаря воле Великих умов, не подчинялась никаким законам, созданным людьми, которая никогда в жизни не носила больше одного лоскутка одежды и не собиралась одеваться сейчас. В то время она путешествовала по известной галактике на борту космической яхты "Йохохо" в качестве наложницы Уолтера Пикселла, известного производителя печенья. Или, по крайней мере, она путешествовала до тех пор, пока не вышел из строя третий блок управления ионным двигателем, а "Йохохо" попал во внешнюю атмосферу Борга IV, что вынудило яхту отправиться в негостеприимный мир для срочного ремонта. В минутной вспышке гнева Марти высказала мистеру Пикснеллу все, что она думает о его яхте, его терминалах, выбранных им планетах и о нем самом, а Уолт в ответ шлепнул ее по одной из самых мясистых и непривлекательных частей тела и велел никогда больше не отсвечивать в его шлюзе.

   Таким образом, получилось так, что она сидела рядом с Аланом Фирмоулом в зале ожидания космического порта Борг-Сити, который для этого места был довольно теплым - благодаря отоплению там поддерживалась комфортная температура на пять градусов выше уровня замерзания воды. Марти сидела там, ожидая следующего корабля, отправляющегося в дальний путь, сидела на чемодане, в котором хранился ее личный гардероб из пятисот двадцати семи нитей, украшенных драгоценными камнями - но в данный момент она выглядела не слишком эстетично, поскольку дрожала и покрывалась синей гусиной кожей.

   Затем эти двое начали непринужденно и дружелюбно беседовать, как и подобает попутчикам и товарищам по несчастью; она отметила суровость холода, он подчеркнул преимущества теплой одежды, а она ответила, что у нее есть вырезки из газет 53 далеких звездных систем, каждая из которых подтверждала, что у нее самое красивое тело в известной вселенной - неужели он предлагает ей отказаться от всех совершенств, скрыв их только потому, что плоть временно поддалась слабости? С этого момента они перешли к разговору о дальнейшем и лучшем, разговор продолжался даже тогда, когда они были уже далеко от Борга IV - на борту корабля "Аврора", принадлежавшего компании "Кейп Кеннеди лайн" и направлявшегося к Тау Кита. И со временем, когда ей стало скучно, а он разочаровался в собственной свободе, а она одевалась так же легко, как и раньше - их разговоры приняли неизбежный оборот, и через девять месяцев после этого Марти Марта родила сына.

   Мальчика она назвала Мартином в свою честь, и Боргом - в честь планеты, где она встретила его отца. Возможно, Марта назвала бы ребенка Фирмоулом, но к тому времени ей было очень трудно вспомнить имя человека, с которым она свела столь мимолетное знакомство.

   В то время, когда ребенка почти отняли от груди, ей предложил "дружбу" Себастьян Скрим, самый богатый неженатый мужчина в галактике, но, естественно, близость их отношений была омрачена существованием у нее сына. Именно для того, чтобы укрепить эти отношения, Марта использовала четверть миллиона кредитов, которые Фирмоул оставил на хранение до своего освобождения из тюрьмы Тау Кита, и купила необитаемый планетоид в Тектоническом провале и пять подержанных роботов-ветеринаров, переделанных для ухода за детьми, и оставила младенца на их попечение.

   Надо отдать должное Марти Марте, которая не была создана для материнства, и добавить, что со временем она твердо намеревалась вернуть себе ребенка или, по крайней мере, изменить инструкции роботам. Однако, к несчастью, она и Скрим погибли во время катастрофы "Ариадны" в 98-м году, когда пять материализовавшихся космических кораблей попытались занять один и тот же участок космического пространства в один и тот же момент времени, и юный Мартин Борг, которому как раз исполнилось три года, остался сиротой.

   Так Мартин, единственный человек в своем миниатюрном мире, вырос красивым и сильным, унаследовав неиспользованный умственный потенциал отца и мужественную версию ошеломительной красоты матери. И роботы, словно компенсируя пренебрежение родителей, хорошо за ним ухаживали. В полном соответствии с инструкциями, они кормили его из бутылочки, купали, посыпали тальком, меняли подгузники, читали ему детские стишки, пели колыбельные, гладили и шлепали. Эти услуги роботы продолжали оказывать, когда Мартину исполнилось двадцать пять лет. Круглолицый парень, шести футов ростом и четырнадцати стоунов весом, лежал в своей кроватке и смотрел на вездесущие звезды.

   Тabula rasa в состоянии полной готовности.

   Брайан вошел в главный салон большого пассажирского лайнера, углубившись в размышления. Рассеянное, обеспокоенное выражение лица явно отличало его от решительных, хорошо воспитанных мужчин и женщин, сидевших рядом.

   Сам Брайан лишь смутно осознавал разницу, то есть никогда об этом не задумывался. Предполагалось, что он тоже получил хорошее образование, но это никак на нем не отразилось. Даже в тех областях, которыми Брайан больше всего интересовался, он достигал не самых лучших результатов. Что до социальных и моральных аспектов воспитания, то он, казалось, буквально ничего не слышал о понятиях, которые скрыто формируют человеческие обычаи. Общество было институтом, к которому он еще не присоединился по-настоящему.

   Было бы трудно определить, что было источником и центром собственных мыслей Брайана. Казалось, что его разум изначально был неквалифицированным, и общество, подобно магнитному полю, заставляло его принимать определенную конфигурацию, как только человек оказывался в сфере воздействия. Но что касается его разума, то он не развивался сам по себе, а казался неким воплощением изначального состояния, существовавшего прежде, чем разум обрел жизнь в мире обычных людей. В отличие всех прочих людей, Брайан словно бы не познал грехопадения.

   Все это не означало, что его разум был неразвит, или что разумы других людей когда-то находились в первозданном состоянии. Некоторые из них, казалось, сформировались непосредственно в обществе. На самом деле смысл заключался в том, что его разум, в отличие от иных, развивался сам по себе. Какими бы смутными ни были его мысли, они предполагали более широкое применение, чем мысли обычных людей. В салоне огромного звездолета Брайан чувствовал себя гостем в далекой стране.

   Он не был уверен, зачем зашел в кают-компанию. У него возникла смутная мысль - посмотреть, есть ли там макет корабля. В основном потому, что ему было нечем заняться.

   Он прошелся по комнате, бесшумно ступая по мягкому ковру, и остановился на полпути. Спокойный взгляд голубых глаз скользнул по огромному помещению. Многие пассажиры сидели на диванах и за столиками, разговаривая, читая и занимаясь обычными делами, которыми люди занимаются, когда приходится проводить дни в ожидании. Брайан не часто общался с ними, и ему было бы трудно это делать. Он обнаружил, что людям не нравятся те, кто обращает на них так мало внимания.

   Он заметил, что трое высших офицеров-наукократов как раз выходили из зала. Взгляд Брайана задержался на них. Когда он отвернулся, его внимание привлек один из пассажиров.

   Мужчина был широк в кости и светловолос. Он читал технический журнал, сидя за низким столиком.

   Брайану потребовалось несколько секунд, чтобы убедиться. Затем он поспешил к мужчине.

   Он сказал:

   - Мерсер...

   Мужчина поднял на него непонимающий взгляд. Постепенно на лице появилось выражение узнавания и удивления.

   - Брайан! - воскликнул он.

   Мерсер встал. Они посмотрели друг на друга, удивленные тем, насколько знакомыми оказались лица после десятилетней разлуки.

   Улыбка Брайана стала застенчивой. Он смущенно пожал плечами, осознавая, как Мерсер изучает его и вспоминает подростка, которого когда-то знал, - так, впрочем, вспоминал и сам Брайан. Это было странное ощущение: он словно столкнулся со взглядом со стороны на собственную жизнь, над которой утратил контроль.

   Каждый из них хотел расспросить другого, но поначалу обоим было неловко.

   - Я ищу макет корабля, - сказал Брайан. - Пойдем?

   Его собеседник с энтузиазмом взмахнул рукой.

   - Я уже видел. Он вон там.

   Они потратили около десяти минут на изучение стереоскопической схемы. Брайан изучал ее в увеличительное стекло, осматривая коридоры, подсобки, машинное отделение и электрические провода, в то время как Мерсер со знанием дела рассказывал о конструкции корабля. Как всегда, его интересовали технические детали, и уже после краткого тщательного изучения схемы он представил внутренне устройство звездолета. Он не ограничивался планом - он был осведомлен о принципах, на которых основана работа корабля. За эти десять минут его блестящее изложение позволило Брайану получить исчерпывающие знания о звездолете, на поиск которых он сам потратил бы целый час.

   Брайан считал Мерсера настоящим феноменом. Он пользовался всеми преимуществами общества, но не поддавался обману. В то же время он был готов занять в обществе свое место. Именно готовность идти на компромисс и отличала его от Брайана.

   Брайан был рад видеть, что, несмотря на приближающийся к концу третий десяток лет, Мерсер по сути остался тем же человеком. Он не претерпел пугающей метаморфозы, которая демонстрирует ограниченность большинства людей.

   Они покинули столовую и заняли столик в дальней части зала. Здесь они поговорили о разных вещах. Химия (предмет Мерсера), физика, астрофизика и микрофизика... С каждым новым поворотом их разговор все больше возвращался к философским рассуждениям и интригующему вопросу о том, почему все существует.

   Таковы были их школьные дискуссии, и они начались заново.

   - Что ты думаешь обо всем этом сейчас? - спросил Мерсер через некоторое время. - Ты пришел к каким-нибудь окончательным выводам?

   Брайан не ответил. Вопрос стал для него слишком неожиданным. Он пожал плечами, слегка смутившись.

   На самом деле Мерсер не ожидал ответа, но почувствовал себя обязанным спросить. В конце концов, именно это, вероятно, и связывало их, и если сейчас пренебречь этим интересом, связь может никогда больше не восстановиться.

   - Куда направляешься? - спросил он, как бы между прочим, когда Брайан оторвал взгляда от столешницы.

   - У меня есть работа на "Дроне VII". Компьютерный клерк. - Он криво улыбнулся.

   - У меня там тоже работа. - Мерсер решил не уточнять, что у него постоянная, хорошо оплачиваемая и профессиональная работа. - Я никогда не думал, что ты так любишь путешествовать в поисках работы.

   - Нет ... До сих пор я вел размеренный образ жизни. Только время от времени становлюсь ненормальным ребенком! - Брайан ухмыльнулся и огляделся по сторонам. - Это всего на семь месяцев, потом они купят мне обратный билет. - Он снова ухмыльнулся. - Они пойдут на все, чтобы найти там рабочую силу.

   Мерсер кивнул, прислушиваясь к собственным мыслям. Он вспомнил, что, когда Брайану было четырнадцать лет, он ходил с озабоченным видом, как будто решал какую-то серьезную и фундаментальную проблему. На самом деле так оно и было, поскольку его интерес к философии и науке внезапно изменился - из абстрактного и отвлеченного стал непосредственным, личным и настоятельным.

   Как все становится известно? Только в связи с чем-то иным. А как удалось постичь это иное? Только в какой-то третьей системе понятий. И так далее, по цепочке, пока неизвестное не стало рассматриваться на основе неизвестного. Конечным результатом всех рассуждений по-прежнему было незнание.

   Это можно свести к философской шутке. Тем не менее, от стремлений человеческого разума никак нельзя отказаться. Брайан сосредоточил все свое внимание на том, чтобы выяснить, может ли разум преодолеть стоящее перед ним препятствие.

   Он всегда был неразговорчив, когда доходило до этого вопроса. Мерсер, не проявляя явного любопытства, хотел узнать, достигнут ли какой-либо прогресс.

   - У меня дела идут не слишком хорошо, - неожиданно признался Брайан серьезным тоном. - Это довольно утомительно - зарабатывать на жизнь. Что касается других вещей, что ж...

   Мерсер ждал.

   - Ну что такого? - воскликнул Брайан в порыве раздражения. - Всегда происходит одно и то же - в конце концов человек умирает, и все.

   - Да. - Мерсер не смог придумать другого ответа.

   - Давай, - сказал Брайан через мгновение, - пойдем посмотрим на экраны.

   Он встал. Мерсер последовал за ним к выходу из зала ожидания, пересек роскошное фойе и направился в смотровой зал.

   Здесь, на телевизионных экранах, пассажиры могли увидеть глубины космоса, которые преодолевал гигантский космический корабль. Шесть экранов показывали нос, корму и четыре отсека корабля; они имели овальную форму, каждый примерно на три фута в длину.

   Смотровая рубка напоминала картинную галерею. Экраны располагались на стенах, как полотна, и было невозможно составить общее впечатление. Каждый экран приходилось рассматривать отдельно.

   Космический корабль пролетал рядом с краем галактики, и кадры выглядели достаточно впечатляюще. На одном из них появилось то, что казалось огромным разрывом между звездами, на самом деле это была область, скрытая газом и пылью. На другом открывался более четкий вид на сверкающую галактическую Линзу. Еще один экран показывал тьму за бортом. Этот экран был не более чем темным пятном с несколькими тусклыми точками света.

   Брайана взволновала мысль о том, что эти сцены транслировались снаружи, но, какими бы прекрасными они ни были, это всего лишь изображения. Он много раз видел то же самое в кинотеатрах и по телевидению на Земле.

   - На это стоит посмотреть.

   - Да.

   Брайан доверительно наклонился к Мерсеру.

   - Есть кое-что, что меня беспокоит. У всех этих межзвездных кораблей цельные корпуса. На борту нет иллюминаторов прямого обзора. Почему?

   Мерсер на мгновение задумался.

   - Полагаю, так удобнее. Когда я был на Каддане II, то спускался в Серное море на одной из этих больших подводных лодок. На ней тоже не было обзорных иллюминаторов.

   - При давлении в десять тысяч атмосфер... не хотелось бы мне, чтобы они там были. В космосе нет подобных инженерных проблем.

   - Полагаю, это просто ради удобства, - повторил Мерсер.

   - Дело не только в удобстве. Никому не разрешается смотреть наружу. Даже экипажу. Все наблюдения проводятся косвенно, с помощью установленных снаружи приборов. И все же - попробуй выяснить, почему! Должно быть, существует какая-то официальная фобия по поводу космоса или что-то в этом роде.

   - А какое это имеет значение? - спросил Мерсер. - Восприятие в любом случае опосредовано. Ты воспринимаешь внешний мир с помощью своих органов чувств, а затем представляешь эти записи где-то внутри своего мозга, точно так же, как в телевизоре. Эти экраны - внутренняя часть органов чувств корабля.

   - Все равно странно... - упрямо пробормотал Брайан.

   - Что ж, жаловаться бесполезно. На все должна быть причина. Это конструкторское решение.

   Брайан отказался от продолжения спора. Мерсер, как он понял, был хорошо подготовлен в научном плане. Он верил, что космический корабль неумолимо движется сквозь пустоту, а все в мире прекрасно устроено. Мысленно он полностью подчинился судьбоносной Московской декларации, принятой Последним Коминтерном в 2150 году нашей эры.

   Коминтерн, из которого возникла нынешняя цивилизация, твердо основал науку на принципе контроля человека над природой.

   Брайан признавал достижения наукократического коммунизма, установившегося тогда и до сих правящего Землей. Но он часто задавался вопросом об этом конкретном пункте доктрины, несмотря на то, что он так прочно укрепился в общественном сознании. Он задавался вопросом, насколько серьезно к этой идее относятся сами наукократы два столетия спустя.

   Они вышли из смотровой рубки и около получаса бродили по коридорам. Затем Мерсер объявил о своем решении лечь спать.

   - Я пришел к выводу, что лучше всего сохранять постоянные привычки, - объяснил он.

   Брайан безучастно кивнул. Они договорились встретиться на следующее утро в кают-компании, так как, вероятно, разминутся за завтраком.

   Брайан не сразу отправился в свою комнату. У него не было желания придерживаться распорядка, и, кроме того, он кое-что задумал. Он прошелся по коридорам, помещениям и галереям огромного корабля. Пассажирский отсек был обширным, он тянулся практически от корпуса к корпусу, заканчивался на корме в машинном отделении и смыкался с другим, столь же значительным отделением, где располагались каюты наукократов экипажа.

   Он подумал о Мерсере. Брайан заметил, что манеры, присущие его другу в детстве, изменились совсем незначительно. Осталось то же выражение лица, та же интонация, те же жесты... Странно, как все это сохранилось в мужчине, который стал намного старше.

   Вскоре самые населенные части корабля остались позади. Ближе к стенам корпуса коридоры пассажирского отсека не заканчивались резко; они напоминали туннели с небольшим количеством перекрестков. Каюты, читальные залы и рестораны были далеко.

   Освещение стало функциональным и строгим. Мореное дерево и пластик пастельных тонов уступили место блестящей стали. Туннель был увешан телефонами и приборными панелями, показания которых Брайан понимал лишь смутно. Реже встречались участки стены, которые, по-видимому, отодвигались простым нажатием кнопки - вероятно, там скрывались отсеки с какими-то припасами или приборами.

   Таково было стандартное оборудование межзвездного корабля. Брайан находился почти на периферии лайнера и понимал, что эти туннели обычно посещают только члены экипажа.

   Его волнение росло по мере того, как он осознавал, что подступает все ближе и ближе к космическому вакууму. Он подошел к внешней оболочке, которая защищала пассажирские отсеки. Возможно, всего несколько футов отделяли его от внешней обшивки корпуса. И она была всего в нескольких дюймах от... абсолютного ничто.

   Правда ли, что никому, независимо от ранга, не разрешалось заглядывать в космос? Или это разрешено наукократам, как подозревал Брайан? Неужели они монополизировали наблюдение за космическим пространством?

   Он остановился. Тишину стальных коридоров не нарушал ни один звук. Постоянно работающий двигатель, расположенный в тысяче футов от Брайана, вращался бесшумно. Но Брайан пристально вглядывался в глубину туннеля, пытаясь восстановить в памяти все накопленные знания и опыт.

   Он не сформулировал точно, зачем отправился в это путешествие, и почему сейчас исследует эти коридоры. Казалось, в этом не было необходимости, поскольку рассказать об этом некому.

   Но история была долгой. Хотя для Брайана она оставалась очень важной, трудно объяснить эту важность кому-либо еще, даже Мерсеру. Он чувствовал, что возможность получить фундаментальный опыт лежит за пределами изогнутых стальных стен.

   Давным-давно его попытки мыслить объективно привели к странному выводу. Субъективно не только человеческое мышление. Субъективно само зрение.

   На Земле горизонт ограничивал видимость, и эти пределы невозможно было преодолеть, даже если смотреть в ночное небо. Кроме того, пространство разделено на множество объектов: здания, деревья, люди, холмы, облака и небо. Пестрое и ограниченное окружение, казалось, сковывало зрение, искажало его.

   Брайан осознавал, что его сознание находится в плену. Все попытки освободить восприятие от окружающих предметов были тщетны. Он верил, что только вглядываясь в пустую пропасть за пределами всех миров, может привести свою жизнь к достойному завершению.

   Сначала это была всего лишь случайная мысль. Затем он столкнулся с запретом: нельзя выглянуть за пределы корпуса космического корабля. Странное предписание окружило покровом тайны его идею. Запретное знание связано с нераскрытыми тайнами.

   Возможно, это странно, возможно, поэтично, но мысль о преодолении запрета произвела на него неизгладимое впечатление.

   Брайан снова шагнул вперед. В любой момент он должен был вплотную приблизиться к внешнему корпусу, который, насколько известно большинству, состоял из цельного листа.

   Но Брайан исходил из принципа, что ни одну систему космического корабля не могли построить без учета факторов безопасности. Необходимо учитывать возможность поломки.

   Внезапно туннель повернул под острым углом и закончился коротким крутым подъемом. Конструкция была спроектирована грубо; крыша изгибалась над головой под неудобным углом, симметричным остальным деталям, и опускалась на расстояние двух футов от пола.

   Туннель, очевидно, упирался в мощную стену. Если смотреть от потолка, то чуть выше головы, в полутора дюймах от закругленной поверхности наружу выступала тяжелая дискообразная пластина, утыканная головками болтов и закрашенная.

   Вот оно! Брайан прижался к стене-крыше сначала щекой, потом ухом. Прижался к внешнему корпусу - или, по крайней мере, к его внутренней поверхности.

   Протянув руку, он попытался повернуть один из болтов. Естественно, тот остался совершенно неподвижным.

   Когда Брайан повернулся, чтобы двинуться обратно тем же путем, каким пришел, он услышал шаги.

   Замерев, он прислушался. Шаги раздавались не так близко, как ему показалось сначала, но совсем рядом. Он бросился вперед, завернул за угол, затем снова прислушался. Звуки стали громче.

   Примерно в двадцати ярдах дальше по коридору из поперечного туннеля появилась фигура; она пересекла коридор и исчезла на другой стороне. Шаги постепенно затихли вдали.

   Брайана никто не видел, но все свидетельствовало, что внешние коридоры звездолета не полностью заброшены. Ему нужно было соблюдать осторожность.

   Он быстро добрался до жилых отсеков корабля и направился в свою каюту. Там, в состоянии нервного истощения, он лег в постель и сразу же заснул.

   Брайан снова встретился с Мерсером в кают-компании на следующий день. Когда Мерсер вошел, Брайан уже ждал его, тихо сидя в углу и наблюдая за окружающими людьми.

   Внешне он казался более жизнерадостным, но говорил меньше. Мерсеру не потребовалось много времени, чтобы понять: за внешним покровом хорошего настроения кроется нервозность, а не что-либо иное. В глубине души Брайан остался таким же подавленным, но что-то еще добавилось... Обычно он производил впечатление человека, лишенного цели, но сегодня использовал свои внутренние ресурсы и, казалось, занялся чем-то важным.

   Мерсеру эта перемена показалась немного зловещей.

   Он слушал Брайана осторожно, почти неохотно. Сначала слова спутника показались ему несущественными, но сама странность услышанного подсказала Мерсеру, что его друг неуклюже пытается подвести беседу к какой-то теме, к которой не хотел обращаться напрямую.

   Мерсер не смог сдержать улыбки. Он понятия не имел, в чем дело, но, насколько он знал Брайана, его волновала тема, о которой нельзя рассуждать уклончиво. Когда они наконец перейдут к делу, разговор станет более непринужденным - но торопить события и задавать вопросы в лоб не следовало.

   В конце концов это случилось... Брайан откашлялся.

   - В этих звездолетах есть что-то очень интересное, - сказал он совсем другим тоном, чем раньше.

   - Да? - спросил Мерсер, с радостью заглатывая наживку. - Что же?

   Брайан наклонился вперед, казалось, подыскивая слова.

   - Ты когда-нибудь задумывался, - тихо спросил он, - почему межзвездными кораблями всегда командуют наукократы?

   Мерсер поразмыслил над неожиданным, хотя и вполне разумным вопросом.

   В этот момент мимо проходили три офицера технической службы, и он задумчиво посмотрел на них. Высокие, строгие, отчужденные, они пронеслись мимо, казалось, не замечая ничего вокруг. Спереди на их белых рубашках и сзади на желтых плащах была изображена главная эмблема наукократии: три вектора, переплетенные с тремя другими, изображающие структуру пространства и материи.

   Он медленно произнес:

   - Нет.

   - А я задумывался. Почему так? Космическими кораблями не так уж сложно управлять. Гораздо более сложные работы поручают простым техникам вроде тебя. Почему драгоценные наукократы вынуждены заниматься такой черной работой?

   - Я не знаю.

   По-прежнему понижая голос, Брайан продолжил:

   - Я знаю кое-что, известное немногим. Эти наукократы должны посетить Сокрытый Зал, прежде чем начнут командовать своими первыми кораблями и получат какие-то сведения.

   Мерсер посмотрел на него с легким удивлением.

   - Какие?

   - Именно это я и хотел бы узнать.

   - В твоих устах звучит очень загадочно.

   - Я так не думаю. Но это должно быть что-то реальное. То, что нужно скрыть от общественности, что-то такое... - Он попытался подыскать слово.

   - Глубокое? - предположил Мерсер.

   - Если хочешь. В любом случае, это, должно быть, очень необычно. Я думаю, секрет как-то связан с тем, что из корабля никак нельзя посмотреть наружу.

   - Почему ты так полагаешь?

   - Тебе не кажется странным, что десятки тысяч людей совершают путешествия на этих замечательных, безопасных кораблях, даже не выглянув в космос?

   - Ты хочешь сказать, там что-то... другое.

   - Другое. - Брайан эхом повторил его последнее слово.

   - Не то, что мы думали. Гм... - Мерсер откинулся на спинку стула и задумчиво нахмурился. Брайан вновь увидел прежнего шестнадцатилетнего мальчика, внезапно столкнувшегося с новой научной загадкой.

   - Это может быть что-то политическое, - предположил Мерсер. - Возможно, другая космическая раса настроена враждебно. Правительство вполне могло умолчать об этом и оставить пассажиров в неведении на случай, если враги начнут перемещаться или нападут. Если уж на то пошло, прямо сейчас может происходить космическое сражение, а мы об этом не знаем...

   - Если в нас не попадут. Но даже в таком случае - есть же телевизионные экраны.

   - Экраны можно отключить. Я согласен, я просто иронизирую. Но разве экраны не опровергают твои аргументы? Ты можешь в любое время посмотреть наружу.

   - Это совсем другое. Это всего лишь картинка, не настоящее... Как будто смотришь на фотографию. Именно это и навело меня на мысль о сути происходящего.

   - Что-то психологическое? - спросил Мерсер, быстро уловив ход мыслей Брайана. - Да, возможно, так. Возможно, если людям открывается окно во вселенную, это делает их невротиками.

   - Примерно такой подход. - Голубые глаза Брайана засияли. - Психологическое воздействие, которого не могут вынести обычные люди. Таким образом, наукократы защищают людей даже от их собственного любопытства. Наукократы, конечно, знают правду, но они люди выдающиеся калибра, которым можно доверять, и они не сдадутся.

   Лицо Мерсера прояснилось.

   - Полагаю, ты попал в самую точку, - сказал он довольным тоном.

   - Не будем делать поспешных выводов. Дело вот в чем: думаю, что смогу это выдержать. Я не сойду с ума. Это не причинит мне вреда, а пойдет только на пользу. Такой уж я человек.

   Мерсер рассмеялся.

   - А теперь пойди и скажи это капитану.

   - Он сразу согласится мне помочь, верно? - Брайан откинулся на спинку кресла. - Прошлой ночью я пошел прогуляться поближе к обшивке корпуса. Я строил предположения. То есть корпус не может быть полностью герметичным. Всегда существует вероятность того, что внешние приборы могут выйти из строя, и в этом случае придется вести наблюдения вне корпуса - либо лично, либо с помощью камер, выведенных наружу через отверстие. Значит, должно быть такое отверстие, которое можно открыть в случае крайней необходимости. И отверстие есть. Я нашел его.

   Мерсер пребывал в замешательстве.

   - Что ты увидел?

   - Нужно отвинтить крышку. - Он заколебался. - У меня в багаже есть гаечный ключ.

   - Ого! - На сей раз Мерсер искренне удивился. - Ты действительно все продумал, да?

   - Не совсем. Назовем это случайностью. Но нужно действовать осторожно. Так вот, если мы отправимся туда сегодня вечером, ты сможешь посторожить, пока я буду открывать люк.

   - Эй, постой-ка! - Мерсер был в ужасе. - Ты не можешь этого сделать!

   - Почему?

   - Это запрещено! Правила очень строгие. Нельзя портить оборудование космического корабля!

   Брайан застыл на секунду. Затем он расслабился и рассмеялся.

   - Хорошо, - сказал он, решив оставить эту тему. - Что ты будешь делать сегодня днем?

   - Я, пожалуй, пойду в кино.

   Корабельный кинотеатр по размерам не уступал большим кинотеатрам на Земле, и там имелась богатая библиотека. Это место играло большую роль в жизни многих пассажиров во время долгих путешествий.

   Сидя в темноте кинотеатра, Брайан погрузился в размышления.

   По экрану двигались полноцветные трехмерные изображения. Сериал оказался романтическим приключением, действие которого происходило в Южной Америке. Брайану увиденное понравилось.

   Несмотря на это, он был недоволен собой. Как это нелепо - мчаться по межзвездному пространству и в то же время отвлекаться на виды и сцены, которые можно найти на Земле! На самом деле, как он полагал, корабль и был частью Земли. Этот тщательно сохраняемый фрагмент земного мира создали для того, чтобы перевозить пассажиров с максимальными удобствами, не давая им почувствовать, что они покинули свою планету.

   Когда они высаживались в пункте назначения, иллюзия сохранялась. Планета оставалась планетой, какой бы странной или красочной она ни была, и поэтому напоминала Землю. Смена местоположения никак не влияла на психологию людей. Важнее всего то, что они не должны испытать ничего другого, ничего принципиально иного...

   Брайан почувствовал нереальность происходящего. Он почувствовал, что наукократия считала необходимым то заточение души, из которого он стремился вырваться.

   Фильм закончился. Люди поднялись со своих мест, двинулись по проходам в фойе и собрались группами; они переговаривались и смеялись.

   Но для Брайана киносеанс на этом не закончился.

   Вся жизнь проходила на экране кинотеатра. Вот в чем она заключалась. Все, что его окружало, - помещения, разговоры, смех, стены корабля - было лишь изображением, появляющимся на экране, столь же материальным, как кадры из фильма.

   Когда Брайан находился в таком настроении, все вокруг постепенно становилось непрочным и неустойчивым. Он даже усомнился в реальности материи. В конце концов, как можно доказать материальность чего-то? Только противопоставив одну материю другой. Тело буквально не существовало, пока оно не взаимодействовало с другим телом.

   Все существование материального мира было относительным, оно могло сохраниться с помощью внутренних опор. Эта логическая система существовала в согласии с собой, но становилась бессмысленной в иных обстоятельствах.

   Если смотреть со стороны, все это - не существовало.

   Несмотря на огромный масштаб, окружающий мир скорее напоминал искусственное общество, которое сформировалось вокруг Брайана; члены этого общества поддерживали друг друга, ограничиваясь поверхностными суждениями и пустой болтовней. Это единство было лишено внешнего содержания. Как только исчезнет взаимная поддержка - утратится самая основа жизни людей.

   Подобные мысли и идеи настолько завладели Брайаном, что, с обычной точки зрения, стоило усомниться, можно ли считать его вменяемым. Но он не хотел отказываться от выстраданных суждений. Он постоянно напоминал себе вопрос философа двадцатого века, Мартина Хайдеггера: "Почему существует что-то, а не одно лишь ничто?" Вопрос в точности отражал его собственное мнение по этому поводу.

   Под его ногами, над головой, по обе стороны - простиралось абсолютное ничто.

   Все эти философские размышления не были напрямую связаны с желанием выглянуть наружу. Если уж на то пошло, Брайану просто не терпелось так поступить. Сам факт запрета убедил его, что цель оправдывала средства. И потому, не мудрствуя лукаво, он решил пустить в ход гаечный ключ.

   Они вышли из кинотеатра, но не сразу вернулись в кают-компанию. Брайан продолжал болтать с Мерсером и небрежно повел его в противоположном направлении, бесцельно прогуливаясь, как было у них принято много лет назад.

   Однажды они встретили офицера-наукократа. Брайан почувствовал тяжесть гаечного ключа, который висел у него под курткой.

   Примерно через полчаса он остановился.

   - Ты знаешь, где находишься? - спросил он.

   Мерсер огляделся, вспоминая чертеж корабля, который помнил наизусть. Коридор был меньше обычного - совершенно пустой и без единой двери. Он машинально заметил, что окраска стен изменилась несколько сотен футов назад, когда роскошный коридор стал исключительно служебным.

   - Мы, должно быть, где-то на периферии... - неуверенно сказал он.

   Брайан прошел чуть дальше и махнул рукой, приглашая его следовать за собой.

   - Пошли.

   Мерсер занервничал.

   - На меня не рассчитывай, - сказал он, качая головой.

   - Я просто хочу тебе кое-что показать.

   Мерсер нерешительно следовал за Брайаном, пока они не достигли последнего поворота. Брайан подождал, пока приятель поравняется с ним.

   - Вот оно, смотри, - прошептал он. - Теперь просто стой здесь. Скажешь мне, если кто-нибудь появится.

   Мерсер попятился.

   - О, нет!

   Брайан беззаботно усмехнулся и тронул его за локоть.

   - Ради блага науки, а, старина? - Он направился к концу туннеля, оставив Мерсера стоять на месте.

   Мерсер чувствовал себя нелепо. Волей-неволей ему пришлось помочь Брайану - пусть даже пассивно!

   Подойдя к крышке, Брайан приложил гаечный ключ к первому болту, отрегулировал захват и нажал на рукоять. После долгих усилий болт неохотно начал поворачиваться. Краска трескалась и отслаивалась.

   Первый болт удалось открутить.

   Брайан спокойно принялся за остальные. Ему потребовалось около десяти минут, чтобы вытащить все. По истечении этого времени крышка держалась на месте только благодаря слоям краски, соединявшим ее со стеной.

   Он быстро надрезал краску по периметру люка перочинным ножом, пока пластина не подалась под его руками.

   Он осторожно отодвинул крышку люка.

   За ним обнаружилось углубление величиной около трех футов, заканчивавшееся совершенно прозрачным пузырем, который, по-видимому, выступал над корпусом. Брайан ухватился за край отверстия.

   Все его догадки оказались верными.

   При первом же намеке на темноту по всему его телу пробежала дрожь. Он неуклюже втиснулся в нишу и пополз к стеклу, пока не уперся в прохладный, почти невидимый пластик.

   Он посмотрел в космос.

   При первом же взгляде в ту сторону, куда он развернулся, Брайан увидел невероятную, ошеломительную величину галактической спирали, состоявшей из сплошных переливов света. Он увидел размеры Линзы так ясно, как будто смотрел на собственную ладонь. Россыпь звезд становилась все больше, и больше, и больше. Перед ним предстало нечто настолько огромное, что оно было несоизмеримо даже с самой Землей - настолько огромное, что казалось бессмысленным. В первые две секунды, когда Брайан смотрел на бескрайние просторы Галактики, у него помутилось сознание. Но даже это не было целью его визита - и он отвернулся, чтобы посмотреть в другую сторону.

   Его взгляд устремился за пределы галактики. Там не было ничего, за исключением нескольких тусклых проблесков других галактик, которые казались почти неразличимыми - они только подчеркивали пустоту и бесконечность Космоса.

   Наконец Брайан увидел то, что так долго искал: безграничную пустоту.

   Пока он смотрел, все его внимание поглотило ужасное зрелище. С этого момента он был обречен. Все его существо было втянуто в необъятное пространство, когда вынужденная сосредоточенность достигла энной степени.

   Первой стадией стала кататония, но и она продлилась недолго. Его личность была поглощена галактическим пространством. Через минуту его тело умерло.

   Мерсер раздраженно ждал у поворота коридора. Брайан не возвращался.

   Он посмотрел вдоль туннеля - туда, где находился люк. Он увидел торчащие из отверстия ноги Брайана. В течение нескольких минут его друг был совершенно неподвижен и не издавал ни звука.

   - Брайан... - тихо позвал Мерсер. - Сколько еще?

   Ответа не последовало.

   - Брайан... - Затем он повторил гораздо громче: - Брайан!

   Ответа по-прежнему не было. Мерсер почувствовал: что-то пошло не так. Он быстро прошел по туннелю и коснулся ноги Брайана.

   Она мягко качнулась под давлением его руки, но Брайан как будто не почувствовал прикосновения. У Мерсера перехватило дыхание, и он задумался, что делать.

   Еще несколько дюймов - и он тоже смог бы заглянуть в отверстие и увидеть открытый космос. Но он этого не сделал. Он попятился, несмотря на непреодолимое желание. Вскоре он уже бежал - по туннелям, по коридорам, отчаянно разыскивая офицера-наукократа. Когда Мерсер нашел офицера, он на одном дыхании выложил всю историю.

   Через пять минут он уже вел спасательный отряд в сторону люка. По крайней мере, в своем невежестве Мерсер полагал, что это спасательный отряд.

   Он сильно ошибался.

   Ход операции опроверг одну из теорий Брайана. Наукократам не дозволяли смотреть в космос. Сотрудники, которые извлекли его тело из ниши и закрепили крышку на месте, носили цельнометаллические шлемы с телевизионными "глазами", подключенными к внутреннему экрану.

   Мерсер в ужасе наблюдал за происходящим, стоя у поворота коридора. Он в отчаянии последовал за носилками, на которых уносили мертвое тело Брайана.

   Опустив голову и сложив руки на столе, капитан Броуд мрачно размышлял. Он думал о том, что сделал его пассажир Брайан Денвер. И думал о том, почему Брайан Денвер это сделал.

   Как и любой другой капитан корабля, он не мог не думать о происходящем где-то там, снаружи. Ни один наукократ никогда так ясно не осознавал, сколь ничтожен человек и как мало значит вся его наука, когда он предстает пред открытым ликом Вселенной.

   Больше, чем когда-либо, он ощущал отчуждение, отделение от простого народа, которые навязал наукократический коммунизм; об этом отчуждении он иногда сожалел, но теперь, когда произошел несчастный случай, понимал, что оно неизбежно.

   Он покачал головой. С чем сравнить переживания погибшего пассажира?

   Лик Божий обращен к самонадеянным, и взгляд его ужасен...

   Кто-то постучал в дверь его кабинета. Он нажал кнопку, и панель скользнула в сторону.

   На пороге стоял Мерсер Стоун.

   - Входите, мистер Стоун, - сказал капитан без предисловий. - Пожалуйста, садитесь.

   Мерсер вошел и сел на предложенный стул. Он украдкой изучал массивное лицо капитана, пока тот раскладывал какие-то бумаги в ящике стола.

   Броуд поднял глаза.

   - И что я могу для вас сделать, мистер Стоун?

   - Я думал, это очевидно, капитан. Я хочу знать, почему погиб мой друг.

   - Он погиб, потому что нарушил корабельные правила, - мрачно ответил Броуд.

   - Я знаю, - коротко ответил Мерсер, хотя напряжение, вызванное беседой, уже начинало нарастать. - В сложившихся обстоятельствах меня это вряд ли успокоит.

   - Да, конечно. - Броуд положил руки на стол и опустил взгляд. Мерсер увидел, что капитан искренне сочувствует ему.

   Броуд сказал:

   - Вам очень повезло, что вы спаслись.

   Мерсер побледнел еще сильнее прежнего.

   - Спасся - от чего?

   Броуд размышлял, чувствуя неуверенность и беспокойство. Неужели ему придется рассказать Стоуну о том, что он сам узнал только после пятнадцати лет специального обучения под постоянным наблюдением? Капитан чувствовал, что этот парень имеет какое-то право узнать ответ, и уже проверил его Рейтинг Гражданина. И все же...

   Капитан поднялся.

   - Вы уверены, что хотите знать? - спросил он, пытаясь интонацией передать самую суть вопроса.

   - Нет, - ответил Мерсер через мгновение. - Я чувствую, что совершенно разбит. Но после этого... - Он замолчал.

   - Если настаиваете, я открою вам тайну, поскольку часть ее вам уже известна.

   Мерсер кивнул.

   Капитан Броуд повернулся и взял с полки тяжелый том в черном кожаном переплете: "Таблица физических постоянных". Показав Мерсеру название, напечатанное золотыми буквами, он положил книгу на стол.

   Поняв, что к чему, Мерсер положил на книгу руку.

   - Клянетесь ли вы всем сущим, что никому не расскажете о том, что вам предстоит узнать? - нараспев произнес капитан.

   - Клянусь.

   Капитан поставил книгу обратно на полку. Он снова повернулся лицом к Стоуну, чувствуя легкое смущение от того, что ему предстояло сказать.

   - Дело в том, - начал он, - что любой человек, который посмотрит в космос, немедленно умрет.

   После ужасного происшествия возле люка Мерсер почувствовал, что весь его мир переворачивается. Теперь у него появилось предчувствие чего-то, полностью меняющего картину мира, которую он всегда хранил в сознании. Он попытался прямо взглянуть в спокойное, уверенное лицо капитана.

   - Но как...

   - Этого мы не знаем. На самом деле, ответ известен лишь частично. Мы думаем, дело в том, что человек видит вселенную слишком открытой, слишком непостижимо огромной. Он теряется в ней, и его сознание уносится в космос, как улетела бы муха, если бы мы открыли главный порт.

   - Что касается технических аспектов, мы не уверены, возможно, он утрачивает ориентиры.

   - Но ведь никто никогда не пострадал во время межпланетных полетов, - заметил Мерсер.

   Броуд кивнул.

   - По некоторым причинам этого не происходит внутри Солнечной системы. Все как-то связано с Солнцем: оно остается якорем для разума. Я бы назвал его точкой опоры. Но как только вы окажетесь за пределами системы - ошибки быть не может, держаться больше не за что. Человек потерян. Идти некуда - и поскольку он находится в нигде, то и уходить неоткуда...

   Вот и вторая половина теории Брайана, подумал Мерсер. Никакой монополии, которую ревниво охраняют наукократы, не существует. Есть только священный долг.

   - Это меня пугает... - пробормотал он.

   Капитан Броуд пристально разглядывал бледное, искаженное лицо Мерсера Стоуна.

   - Таков космос, - сказал он. - Он слишком велик... Он поглотит нас, поглотит всех без разбора и счета. Это самый худший способ умереть.

   Он отвернулся, и его голос дрогнул:

   - Но знаете, я не думаю, что стоит умирать иначе...

Было тихо и тепло. Яркое солнце сияло в голубом небе над развалинами Берлина. Я карабкался по кучам поросшего бурьяном кирпича и обломкам бетона, направляясь расследовать убийство неизвестного, которое произошло в саду шефа полиции Бисмарка.

   Меня зовут Минос Аквилинас, я - старший метатемпоральный следователь Европы, и я знал, что эта работенка будет не из легких.

   Не просите меня назвать место или дату. Я не интересуюсь такими вещами, они меня только пугают. Я полагаюсь на инстинкт - выигрываю или проигрываю.

   Я получил всю имеющуюся у них информацию. Уже произведено вскрытие. Ничего необычного - кроме того, что у убитого были одноразовые бумажные легкие. Это могло пролить некоторый свет на его происхождение. Насколько мне было известно, до сих пор бумажными легкими пользовались в Риме. А что мог делать римлянин в Берлине? Почему его убили в саду шефа полиции Бисмарка? Мне было сказано, что его задушили. Задушить человека с бумажными легкими нетрудно, здесь много времени не требуется. Гораздо труднее ответить на вопрос, кто и почему это сделал.

   От развалин до дома идти пришлось довольно далеко. Вокруг были одни камни, и лишь иногда попадались столбики все, что осталось от рейхстага, Бранденбургских ворот, музея Брехта и других не менее известных мест. Остановившись, я прислонился к единственной уцелевшей стене дома, снял пиджак и ослабил узел галстука, потом вытер лоб и шею носовым платком и закурил.

   В тени стены было не так жарко, и когда я собрался продолжить путь, мне было уже полегче. Вскарабкавшись на большую кучу кирпича, поросшего голубыми цветочками, я увидел сверху дом Бисмарка. Дом, построенный из тяжелого мрамора с черными прожилками в столь популярном смешанном стиле, представлял собой нечто среднее между дворцом Валгалла и чертогами Олимпа. Перед ним раскинулась ровная зеленая лужайка, а за ним - сад, окруженный такой высокой стеной, что я, хотя и смотрел сверху, мог разглядеть только листья деревьев. Толстые коринфские колонны у входа венчал фасад с барельефами, на которых мужи в рогатых шлемах с одинаковой легкостью расправлялись с драконами и друг с другом.

   Я спустился к лужайке, пересек ее и, поднявшись по ступеням, очутился у парадных дверей. Это были большие, тяжелые двери, мне они показались бронзовыми, так много накладок украшало их. На накладках красовались безбородые всадники в каких-то изысканных доспехах, вооруженные двуручными мечами. В руках у некоторых были копья и топорики. Я позвонил.

   Ждать пришлось довольно долго, и я успел внимательно рассмотреть весь декор. Наконец дверь распахнулась, и старик в костюме полувоенного образца, с трудом державшийся прямо, вопросительно взглянул на меня, приподняв белую бровь.

   Я назвал свое имя, и он проводил меня в холодный темный зал, заполненный разного рода оружием, тем самым, что я видел в руках воинов на барельефах. Он открыл правую створку двери и попросил меня подождать здесь. Комната, где я оказался, была заполнена кожей и железом: оружие на стенах и кожаная мебель на ковре.

   Толстые бархатные портьеры были отдернуты, и я, встав у окна, посмотрел на безмолвные руины. Выкурив еще одну сигару, я воткнул окурок в цветочный горшок и снова надел пиджак.

   Старик вернулся и повел меня через зал, потом мы поднялись на один пролет широкой лестницы и вошли в огромную, уже не столь захламленную комнату, где и находился тот, к кому я пришел.

   Он стоял посреди ковра. На нем был затейливо украшенный шлем с шишаком на макушке, темно-синий мундир со знаками различия, золотые с черным эполеты и начищенные до блеска сапоги со стальными шпорами. На вид ему было лет семьдесят, и выглядел он очень крепким. У него были кустистые седые брови и большие тщательно расчесанные усы. Когда я вошел, он прокричал что-то и вытянул вперед Руку, указывая на меня.

   - Герр Аквилинас. Я - Отто фон Бисмарк, начальник берлинской полиции.

   Я пожал протянутую руку. Если говорить точнее, он пожал мою, встряхнув меня всего.

   - Хорошенькое дело, - заметил я. - Убийство происходит в саду человека, который призван убийства предотвращать.

   Вероятно, у него были парализованы или повреждены мышцы лица, потому что, даже когда он говорил, они почти не шевелились, в остальное же время лицо оставалось совершенно неподвижным.

   - Именно так, - сказал он. - Мы, конечно, не хотели вас вызывать. Но, насколько я понимаю, это ваша специальность.

   - Возможно. Тело еще здесь?

   - В кухне. Там производили вскрытие. У него были бумажные легкие, вы знаете?

   - Знаю. Итак, если я правильно понял, вы ночью ничего не слышали...

   - О, нет, я слышал - лаяли мои волкодавы. Один из слуг пошел посмотреть, в чем дело, но ничего не обнаружил.

   - Вы можете назвать время.

   - Время?

   - Когда это было?

   - Около двух ночи.

   - Когда нашли тело?

   - Около десяти - его обнаружил садовник в винограднике.

   - Хорошо. Давайте взглянем на тело, а потом поговорим с садовником.

   Он повел меня на кухню. Одно из окон было открыто. Оно выходило в роскошный сад, поросший высоким кустарником самых разных оттенков. Из сада тянуло пьянящим ароматом. У меня закружилась голова. Я повернулся и увидел накрытое простыней тело, лежащее на выскобленном кухонном столе, покрытом простыней.

   Я отдернул простыню. Передо мной лежало обнаженное тело, старое, но сильное, очень смуглое. Большая голова, густые черные усы, сразу бросающиеся в глаза. Трудно было представить, каким было это тело раньше, когда принадлежало живому человеку. На горле были видны следы удушения, распухшие кисти, предплечья и лодыжки говорили о том, что жертва не так давно была связана. Спереди был виден разрез, сделанный при вскрытии и зашитый очень небрежно.

   - А одежда? - спросил я начальника полиции.

   Бисмарк покачал головой и показал на стул, стоящий позади стола.

   - Вот все, что удалось найти.

   На стуле лежали аккуратно сложенные бумажные легкие, слегка потрепанные. Эти одноразовые легкие - палка о двух концах. С одной стороны - можно курить, сколько хочешь, не боясь рака легких, но с другой - их следует регулярно менять. А это дорого, особенно в Риме, где, в отличие от других европейских городов-государств, государственная служба замены легких появилась лишь за несколько лет до войны, когда бумажные легкие были заменены более долговечными политэновыми. Рядом лежали наручные часы и пара рыжих туфель с длинными, загнутыми кверху носами.

   Я взял одну из туфель. Сделано явно на Востоке. Потом я взглянул на часы. Часы были русские: тяжелые, старые и потускневшие. А вот ремешок из свиной кожи был новенький, и, если верить надписи, сделан был в Англии.

   - Теперь мне понятно, почему обратились к нам, - сказал я.

   - Да, были некоторые странности, - признал Бисмарк.

   - Я могу поговорить с садовником, который нашел его?

   Бисмарк подошел к окну и позвал:

   - Фелипе!

   Листья будто сами по себе раздвинулись, и в образовавшемся проеме появился высокий молодой человек с темными волосами и длинным, бледным лицом. В руке он держал изящную лейку. На нем была зеленая рубашка со стоячим воротничком и такого же цвета брюки.

   Мы смотрели друг на друга через оконное стекло.

   - Это мой садовник, Фелипе Саджиттариус, - сказал Бисмарк.

   Саджиттариус поклонился. Его глаза смеялись, но Бисмарк, как мне показалось, этого не заметил.

   - Вы можете показать, где нашли тело? - спросил я.

   - Конечно, - ответил Саджиттариус.

   - Я подожду здесь, - сказал Бисмарк, увидев, что я направился к двери.

   - О'кэй. - Я спустился в сад и последовал за Саджиттариусом. И снова мне показалось, что кусты раздвинулись сами собой.

   В саду по-прежнему стоял густой эротический аромат. Среди тёмной, мясистой листвы виднелись вишневые, пурпурные и синие цветки каких-то растений, иногда попадались ярко-желтые и розовые.

   Трава, по которой я ступал, казалось, ползла под моими ногами, а странные очертания деревьев и кустарников дополняли неприятное ощущение, и я подумал, что этот сад место, явно не подходящее для отдыха.

   - Это все ваша работа, Саджиттариус? - спросил я.

   Он кивнул не останавливаясь.

   - Оригинально, - заметил я. - Никогда не видел такого.

   Тут Саджиттариус обернулся и показал большим пальцем назад.

   - Вот это место.

   Мы стояли на небольшой полянке, почти полностью окруженной решеткой, увитой толстыми виноградными лозами. Я заметил, что в дальнем углу оборваны несколько лоз и проломана решетка. Я догадался, что это следы борьбы. Я все никак не мог понять, почему убийца развязал жертву, прежде чем ее задушить. А получалось, что было именно так иначе никакой борьбы не было бы. Я осмотрел место, но не обнаружил никаких других следов. Сквозь проломанное в решетке отверстие я увидел маленький летний домик, выстроенный в китайском стиле, он весь блестел красным, желтым и черным лаком, а местами - позолотой. Домик никак не вязался с архитектурой главного дома.

   - Что это? - спросил я садовника.

   - Ничего, - угрюмо ответил тот, явно недовольный тем, что я увидел.

   - Я все-таки взгляну.

   Он пожал плечами, но проводить меня не предложил. Пройдя между решеток, я подошел к домику. Саджиттариус не торопясь следовал за мной. Поднявшись по деревянным ступенькам на веранду, я толкнул дверь. Она открылась, и я вошел. Домик состоял всего из одной комнаты - спальни. Постель была не убрана. Судя по ее виду, обитатели покидали домик в большой спешке. Из-под подушки торчали нейлоновые чулки, а на полу валялись мужские кальсоны. Простыни были белоснежные, мебель - восточная, очень богатая.

   Саджиттариус стоял в проеме двери.

   - Ваш домик? - поинтересовался я.

   - Нет. - Его голос звучал оскорбление. - Начальника полиции.

   Я ухмыльнулся.

   Саджиттариус ударился в пространные объяснения.

   - Томительные запахи, опасность, исходящая от растений, тяжелый воздух сада - все это, без сомнения, может возбудить и человека более старшего возраста. Это единственное место, где он может расслабиться. Потому он меня и держит, потому дает мне полную свободу действий.

   - А это, - спросил я, указывая на постель, - связано как-то с тем, что произошло прошлой ночью?

   - Может, он и был здесь, когда это случилось, но я... Саджиттариус покачал головой, и я спросил себя, не намекает ли он на что-то, что я упустил.

   Увидав на полу какой-то предмет, я наклонился и поднял его. Это была подвеска с выгравированными готическим шрифтом инициалами Е.Б.

   - Кто эта Е.Б.? - спросил я.

   - Меня интересует только сад, господин Аквилинас, - я не знаю, кто она.

   Я выглянул в странный сад.

   - Почему это вас интересует, для чего все это? Вы ведь делаете это не по его приказу, правда? Вы делаете это по собственному желанию, - мрачно улыбнулся Саджиттариус.

   - Вы проницательны.

   Он помахал рукой теплым листьям, больше напоминавшим рептилий, но чем-то - и млекопитающих.

   - Вы знаете, что я там вижу? Я вижу глубоководные впадины, где в молчании зеленоватых сумерек плавают затонувшие подводные лодки, к которым тянутся щупальца хищников, полурыб-полурастений, под взглядами покойников-водяных; где моллюски и скаты сражаются в грациозном танце смерти, пятна черной краски, смешиваясь с пятнами алой крови, поднимаются на поверхность на радость акулам. Моряки с проплывающих мимо кораблей будут сходить с ума, бросаться за борт, стремясь к далеким существам-растениям, уже пирующим на останках моллюсков и скатов. Это мир, который я могу перенести на землю - и это моя мечта. - Он взглянул на меня, помолчал и промолвил: Это как гигантский аквариум!

   Вернувшись в дом, я обнаружил, что Бисмарк возвратился обратно в свою комнату. Он сидел в бархатном кресле. Из незаметного для постороннего глаза магнитофона лилась музыка. Это был - всего-навсего - струнный квартет Равеля.

   - А Вагнера у вас случайно нет? - поинтересовался я и тут же перешел в наступление: - Кто такая Е.Б.?

   - Потом, - сказал он. - Сейчас на ваши вопросы ответит мой помощник, он должен ждать на улице.

   Возле дома был припаркован автомобиль. Это был помятый "фольксваген". Внутри видел одетый в аккуратную военную форму человек, ниже среднего роста, с маленькой щеточкой усов и падающей на лоб непослушной прядью темных волос. Руки, сжимающие трость, были затянуты в черные перчатки. Увидев меня, он улыбнулся, сказал: "Ага" - и проворно выбрался из машины. Слегка поклонившись, он пожал мне руку.

   - Адольф Гитлер, - представился он. - Капитан военной сыскной полиции Двенадцатого округа. Начальник полиции Бисмарк прислал меня в ваше распоряжение.

   - Рад слышать. Что вы о нем знаете?

   Гитлер открыл мне дверцу, и я уселся в машину. Он обошел с другой стороны и влез на место водителя.

   - О шефе? Гитлер покачал головой. - Он как-то далек от меня. Я недостаточно хорошо его знаю - нас разделяют несколько званий. Обычно я получаю приказы не от него лично. А на этот раз он захотел сам меня увидеть и дать задание.

   - Что это было за задание?

   - Просто помочь вам в расследовании.

   - Расследовать особенно нечего. Насколько я понимаю, вы полностью верны своему шефу?

   - Конечно, - Гитлер выглядел озадаченным. Он завел машину, и мы тронулись по аллее к выходу, миновали ворота и поехали по ровной белой дороге, по сторонам которой громоздились гигантские валуны.

   - У убитого были бумажные легкие? - спросил он.

   - Да. Он, вероятно, из Рима. Он чем-то напоминает итальянца.

   - Или еврея, да?

   - Не думаю. Почему вам так показалось?

   - Русские часы, восточные туфли, нос. Нос у него здоровый. И вы знаете, в Москве еще пользуются бумажными легкими.

   Его доводы показались мне немного странными, но я не стал возражать. Мы завернули за угол и оказались в жилом квартале, где еще сохранилось множество зданий. Я заметил в подвале одного из них бар.

   - Может, зайдем? - спросил я. - Сюда? - мои слова, казалось, удивили или даже испугали его.

   - А почему бы и нет?

   Он остановил машину, и мы спустились в бар. В барс пела девушка. Это была пухленькая брюнетка с приятным негромким голосом. Она пела по-английски, и я уловил припев:

   Мы не грустны, а веселы,

   И Стив не вспоминается.

   Ведь Стив в тюрьме повесился,

   А Джон с другой встречается.

   Это был последний в Англиихит. Мы заказали пиво. Мне показалось, что бармен хорошо знает моего спутника, потому что он засмеялся, хлопнул Гитлера по плечу и не взял с нас денег за пиво. Гитлер был смущен.

   - Кто это? - спросил я.

   - О, его зовут Вайль. Я его немного знаю.

   - Судя по всему, не так уж немного.

   Гитлер с несчастным видом расстегнул свой форменный китель, сдвинул на затылок фуражку и безуспешно попытался откинуть назад непослушную прядь волос. Он казался печальным, маленьким человечком, и я почувствовал, что моя манера задавать вопросы здесь, видимо, неуместна. Я допил пиво и стал наблюдать за певицей. Гитлер сидел к ней спиной, но я заметил, что она все время на него смотрит.

   - Что вы знаете об этом Саджиттариусс? - спросил я.

   Гитлер пожал плечами.

   - Очень мало.

   Вайль снова возник за стойкой и предложил еще пива. Мы отказались.

   - Саджиттариус? - живо заговорил Вайль. - Вы говорите об этом психе?

   - А он псих, да? - заинтересовался я.

   - Это несправедливо, Курт, - запротестовал Гитлер. - Он способный человек, биолог...

   - Которого выгнали с работы, потому что он сумасшедший!

   - Не будь злым, Курт, - неодобрительно заметил Гитлер. Он изучал потенциальную чувствительность растений. Совершенно нормальное направление в научных исследованиях.

   Из угла послышался чей-то презрительный смех. Это был какой-то взлохмаченный старик. Он сидел один за столом, перед ним стоял стакан шнапса.

   Вайль указал на него.

   - Спросите Альберта. Он разбирается в науке.

   Гитлер уставился в пол, поджав губы.

   - Он - обыкновенный старый учитель математики, причем озлобленный. И просто завидует Фелипе, - добавил он тихо, чтобы старик не смог его услышать.

   - Кто он? - спросил я Вайля.

   - Альберт? Очень талантливый человек. Он просто не получил признания, которого заслуживает. Хотите с ним познакомиться?

   Но взлохмаченный человек уже уходил. Он помахал рукой Гитлеру и Вайлю.

   - Курт, капитан Гитлер, добрый день.

   - Здравствуйте, доктор Эйнштейн, - пробормотал Гитлер и повернулся ко мне. - Куда вы теперь хотите поехать?

   - Думаю, надо пройтись по ювелирным магазинам, - ответил я, ощупывая подвеску, лежавшую у меня в кармане. - Я, конечно, могу и ошибаться, но это единственный путь, который я вижу в данный момент.

   Мы отправились по ювелирным магазинам. Приближались сумерки, а мы пока отнюдь не приблизились к разгадке тайны подвески. Я решил, что завтра придется просто вытрясти тайну из Бисмарка, хотя понимал, что это будет нелегко. Вряд ли он захочет отвечать на мои весьма личные вопросы.

   Гитлер высадил меня возле участка, где для камеру меня переделали в спальню.

   Я сидел на жесткой постели, курил и думал. Я уже собирался раздеться и лечь, как вдруг подумал о баре, в котором мы были. Я был уверен, что там кто-нибудь сможет мне помочь. Поддавшись порыву, я выскочил на пустынную улицу. Жара еще не спала, небо затянуло тяжелыми облаками. Похоже было, что приближается гроза.

   Я сел в кэб и вернулся в бар. Он был еще открыт.

   Вайль уже не стоял за стойкой - он играл на аккордеоне, аккомпанируя той же певице. Когда я вошел, он кивнул мне. Я облокотился на стойку и заказал пива.

   Закончив выступление, Вайль отстегнул аккордеон и подошел ко мне. Девушка последовала за ним.

   - Вы без Адольфа? - спросил он.

   - Он поехал домой. Он ведь ваш хороший друг, да?

   - О, мы познакомились много лет назад в Австрии. Вы знаете, он славный человек. Ему не следовало идти работать в полицию, он слишком мягок.

   - И мне так показалось. Почему же он все-таки пошел туда?

   Вайль улыбнулся и покачал головой. Это был худой невысокий человек в массивных очках. У него был большой чувственный рот.

   - Возможно, чувство долга. У него невероятно развито чувство долга. К тому же он необычайно религиозен фанатичный католик. Мне кажется, это давит на психику. Вы ведь знаете этих выкрестов, они ничему не верят, постоянно терзаются сомнениями. Я еще ни разу не встречал счастливого новообращенного католика.

   - По-моему, он не любит евреев.

   Вайль нахмурился.

   - Не любит? Я никогда не замечал. Многие его друзья евреи. Я - еврей, да и Саджиттариус тоже.

   - А Саджиттариус его друг?

   - Ну, скорее знакомый. Я видел их вместе пару раз.

   Снаружи раздались раскаты грома... Потом начался дождь.

   Вайль подошел к двери и начал опускать штору. Сквозь шум грозы я услышал другой звук, странный, металлический, скрежещущий звук.

   - Что это? - спросил я.

   Вайль покачал головой и вернулся к стойке. Бар уже опустел.

   - Я посмотрю, - сказал я.

   Подойдя к двери, я открыл ее и поднялся вверх по ступенькам. В свете стремительных синих молний, напоминавших орудийный огонь, я увидел гигантского металлического монстра величиной с высокое здание, марширующего среди развалин. Опираясь на свои четыре выдвижные ноги, он двигался под прямым углом к дороге. Из его огромного туловища и головы во всех направлениях торчали дула орудий. Время от времени в него ударяла молния, и тогда он издавал оглушительный лязг, напоминавший звон колокола, останавливался, чтобы выстрелить вверх, в источник молнии, и продолжал свой путь.

   Я сбежал вниз по ступенькам и распахнул дверь. Вайль вытирал стойку. Я описал увиденное.

   - Что это, Вайль?

   Маленький человечек покачал головой.

   - Не знаю. Видно, эту штуку бросили здесь завоеватели Берлина.

   - Похоже, он был сделан здесь.

   - Может, и здесь. В конце концов, кто завоевал Берлин?

   Из задней комнаты послышался пронзительный женский крик.

   Вайль выронил стакан и рванулся в комнату. Я последовал за ним. Он открыл дверь. В комнате было уютно. На столе, покрытом плотной темной скатертью, были соль и перец, лежали ножи и вилки. У окна стояло пианино. На полу лежала девушка.

   - Ева! - выдохнул Вайль, опускаясь на колени рядом с телом.

   Я еще раз внимательно оглядел комнату. На маленьком кофейном столике стоял цветок. Со стороны он напоминал кактус неприятного пятнисто-зеленого цвета, а сверху походил на змею, приготовившуюся к нападению, змею без глаз, без носа, но со ртом... Рот был на месте. Он открывался по мере моего приближения к цветку. Во рту росли зубы - или, если сказать точнее, шипы, расположенные подобно зубам. Одного зуба впереди недоставало. Этот шип я обнаружил в запястье девушки. Я не стал его вынимать.

   - Она умерла, - тихо сказал Вайль, поднимаясь и оглядываясь. - Почему?

   -Ее укусил вот этот ядовитый цветок, - объяснил я.

   - Цветок..? Я должен вызвать полицию.

   - Думаю, сейчас этого лучше не делать, - заметил я уходя. Я знал, куда идти.

   Дом Бисмарка - и странный сад Фелипе Саджиттариуса. Я весь промок, пока искал кэб. Я велел кэбмену гнать во весь опор.

   Остановив кэб, не доехав до дома, я расплатился и пошел пешком через лужайку. Звонить я не стал, а влез в окно, воспользовавшись своим карманным алмазом.

   Сверху слышались голоса. Я спешил на них и скоро нашел, откуда они доносились, - кабинет Бисмарка. Чуть приоткрыв дверь, я увидел Гитлера с пистолетом, направленным на Отто фон Бисмарка, все еще одетого в полную военную форму. Оба были бледны. Рука Гитлера тряслась, а Бисмарк тихонько стонал.

   Перестав стонать, Бисмарк сказал умоляюще:

   - Я не шантажировал Еву Браун, вы - болван, она любила меня.

   Гитлер издал короткий, почти истерический смешок:

   - Любила вас - толстого старика!

   - Ей нравились толстые старики.

   - Она была не такая. И вообще, кто это выдумал?

   - Кое-что рассказал следователь. А полчаса назад мне позвонил Вайль и сказал, что Еву убили. Я считал Саджиттариуса своим другом. Я ошибался. Он - нанятый вами убийца.

   - Ну, а я сегодня совершу свое убийство.

   - Капитан Гитлер - я старше вас по званию!

   По мере того как голос Бисмарка обретал уверенность, рука, державшая пистолет, теряла твердость. Я вдруг сообразил, что все это время тихо звучит музыка. По какому-то странному совпадению это был Пятый струнный квартет Бартока. Бисмарк пошевелил рукой.

   - Вы ошибаетесь. Человек, которого вы наняли следить за Евой, когда она шла сюда прошлой ночью, - это же ее бывший любовник.

   Губы Гитлера задрожали.

   - Вы знали, - заметил Бисмарк.

   - Подозревал.

   - Вы знали и об опасностях, таящихся в саду, ведь Фелипе говорил вам. Его задушили виноградные лозы, когда он пробирался к летнему домику.

   Рука, державшая пистолет, замерла. У Бисмарка был испуганный вид.

   Он ткнул пальцем в Гитлера.

   - Это вы убили его, а не я, - закричал он. - Вы послали его на верную смерть. Вы убили Сталина - из ревности. Вы надеялись, что он сначала убьет меня и Еву. У вас не хватило силы и решимости противостоять нам открыто!

   Гитлер издал невнятный крик, схватил пистолет обеими руками и раз за разом стал нажимать на спусковой крючок. Несколько пуль не достигли цели, но одна из них попала в Железный Крест, пробила его и вошла в сердце. Бисмарк упал навзничь, мундир его лопнул, а шлем слетел с головы.

   Я вбежал в комнату и отобрал пистолет у плачущего Гитлера. Осмотрев Бисмарка, я убедился, что он мертв. Я понял, почему лопнул мундир. Бисмарк носил корсет, и одна из пуль, видимо, задела шнурок. Это был тяжелый корсет, и удерживать ему приходилось большую массу.

   Мне стало жаль Гитлера. Он продолжал рыдать, и я помог ему сесть. Он выглядел маленьким и несчастным.

   - Что я наделал? - заикаясь бормотал он. - Что я наделал?

   - Бисмарк послал этот цветок Еве Браун, чтобы заставить ее замолчать, когда понял, что я близок к разгадке?

   Гитлер кивнул, шмыгнул носом и снова заплакал.

   Я взглянул на дверь. Там в нерешительности стоял человек.

   Я положил пистолет на каминную доску.

   Это был Саджиттариус.

   Он кивнул мне.

   - Гитлер только что застрелил Бисмарка, - объяснил я.

   - Ясно, - сказал он.

   - Бисмарк велел вам послать Еве Браун этот цветок, ведь так? - спросил я.

   - Так. Красивый цветок - результат скрещивания обычного кактуса, "мухоловки Венеры", с розой, а яд - разумеется, кураре.

   Гитлер встал и вышел из комнаты. Мы смотрели, как он выходит, все еще продолжая всхлипывать.

   - Куда вы? - спросил я.

   - На воздух, - ответил он, спускаясь по ступенькам.

   - Подавление сексуальных желаний, - сказал Саджиттариус, усаживаясь в кресло и удобно пристраивая ноги на трупе Бисмарка. - Это бывает причиной стольких несчастий. Если бы только страсти, кипящие в душе человека, глубоко запрятанные желания, могли быть выпущены наружу, насколько улучшился бы мир.

   - Возможно, - сказал я.

   - Вы собираетесь кого-нибудь арестовать, герр Аквилинас?

   - Моя работа заключается в том, чтобы написать отчет о расследовании, а не в том, чтобы кого-то арестовывать.

   - А последствия?

   Я засмеялся.

   - Последствия всегда есть.

   Из сада послышался какой-то необычный лающий звук.

   - Что это? - спросил я. - Волкодавы?

   Саджиттариус хихикнул.

   - Нет-нет, боюсь, что это собачий цветок.

   Я выскочил из комнаты и помчался вниз по лестнице в кухню. Труп, накрытый простыней, все еще лежал на столе. Я хотел открыть дверь в сад, но остановился и прижался лицом к оконному стеклу. Весь сад двигался, как в каком-то возбужденном танце. Шумела листва, странный запах стал совершенно нестерпимым, это чувствовалось даже при закрытых дверях.

   Мне показалось, что я увидел фигуру человека, сражающегося с какими-то толстоствольными кустами. Я услышал рычание, звук разрываемой одежды, пронзительный крик и длинный протяжный стон.

   Неожиданно все движение в саду прекратилось. Я обернулся. Позади меня, сложив руки на груди и глядя в пол, стоял Саджиттариус.

   - По-моему, ваш собачий цветок схватил его, - сказал я.

   - Он знал меня - он знал сад.

   - Может, самоубийство?

   - Очень может быть. - Саджиттариус опустил руки и посмотрел на меня. - Вы знаете, он мне нравился. Он был чем-то вроде моего протеже. Если бы вы не вмешались, возможно, ничего бы этого не случилось. Если бы я направлял его, он мог бы пойти далеко.

   - Найдете другого протеже, - сказал я.

   - Будем надеяться.

   Незаметно начало светлеть. Дождь уже только моросил, орошая страждущие от жажды листья.

   - Вы собираетесь остаться здесь? - спросил я.

   - Да, я должен работать в саду. Слуги Бисмарка позаботятся обо мне.

   - Да уж конечно.

   Я поднялся назад по ступенькам и вышел из дома в холодное, умытое дождем рассветное утро. Подняв воротник, я принялся не спеша карабкаться по кучам кирпича.

Я, Йозеф Тар, проснулся однажды утром и обнаружил, что стал огромным человеком. Я лежал под раковиной в меблированной комнате, которая до сих пор была моим царством, безграничным миром - и впервые увидел, что со дна раковины всего в нескольких дюймах от моего лица капает вода и что с того места, где я лежал, мне видны все четыре стены комнаты.

   Потом я понял, что лежу на спине. Сначала я думал, что умру там, если кто-нибудь не подойдет и не подтолкнет меня локтем, а потом, начав дрыгать ногами, я обнаружил, что передние лапы цепляются за край умывальника, и после определенных телодвижений я смогу перевернуться на живот. Тогда я еще надеялся, что, как только перевернусь, смогу уползти и спрятаться за досками, которые я так любил.

   Как вы, должно быть, догадались, я тогда еще не осознавал всей серьезности своего положения. Мне так не терпелось перевернуться, что я схватился за умывальник, начал карабкаться вверх, а затем потерял опору и, наконец, откинулся назад, чтобы отдохнуть.

   И только тогда, когда я лежал, раскинув в разные стороны эти новые розовые лапы, мне стало ясно, насколько противным я стал. Новые конечности были огромными и отвратительно розовыми, раздутыми, как у ночных ползунов, и их оказалось всего четыре. Моя спина, прижатая к прогнившим доскам пола, была необычайно чувствительной. Исчезла моя главная прелесть; исчез мужественный панцирь, который сверкал в тусклом свете, защищая меня от тысячи опасностей, угрожающих молодому таракану. Исчезли мои блестящие усики и великолепные ножки, которые поддерживали меня за талию. На теле, которое было подвижным как ртуть, у меня остался ряд огромных бугров и наростов; моя ловкая изящная фигура сменилась неопрятным, неуклюжим, отвратительным нагромождением плоти.

   Я бы впал в отчаяние, если бы инстинкт, который был сильнее разума, не подсказывал мне, что нужно бороться за то, чтобы перевернуться на живот - ведь только тогда мир покажется мне правильным.

   Собрав все силы, я снова схватился за раковину, с тоской думая о слизи, которой когда-то наслаждался, зная, что никогда больше не буду резвиться в этих трубах. Мне снова вспомнились те пирушки, гонки в щелях на дне унитаза, галантное пренебрежение, с которым мы относились к шарикам, разбросанным обитателем комнаты, гордость, которую я испытывал, увернувшись от неуклюжих человеческих ног. И поскольку я, в конце концов, оставался насекомым, то овладел собой и попытался подняться. Орудуя странными передними лапами, я ухватился за раковину и подтягивался, пока моя верхняя половина не уперлась в нее; я нечаянно встал, как, вспоминается мне теперь, делают люди - и, поравнявшись с отражающей поверхностью, нечаянно уткнулся в то, что оказалось моим лицом.

   Я кричал целую минуту, меня так трясло, что я упал, должно быть, на колени, прижавшись своим новым лицом к холодному фарфору. Дрожа, я согнулся, заметив попутно, что согнулся я в нескольких направлениях, особенно в талии. Инстинкт направлял меня так, что падение совершалось в несколько этапов; я сгибался и разгибался и, наконец, очнулся, лежа на животе; сама мысль, что я лежал именно так, как было задумано богами, немного подбодрила меня.

   И все же я мог бы умереть тогда - просто от ужаса, - если бы не появилась новая надежда. Когда я лежал, засунув голову под раковину, у меня возникло ощущение, что в плинтусе рядом с моей головой что-то шевелится. Несмотря на то, что мой слух, к сожалению, притупился, я услышал, как они приближаются - смелый Хьюго и ворчливый Арнольд; Сара, Стив и Глория шелестели где-то позади. Должно быть, их привлекли мои крики - они, несомненно, шли спасать меня.

   Арнольд появился первым, смело выглянув из темноты под плинтусом. Поскольку я не мог истолковать выражение его лица, то лежал молча, ожидая, что будет дальше. Хьюго встал рядом с ним, едва не ткнувшись в мой левый локоть, и остальные вышли, один за другим, глядя на меня и переговариваясь между собой. Они казались такими знакомыми, все эти любимые лица, такими обеспокоенными, - я был уверен, что они пришли мне на помощь, и поэтому, стараясь говорить потише, чтобы не напугать их своим громким голосом, сказал:

   - Хьюго. Арнольд. Слава богу, вы пришли.

   Но они не ответили. Вместо этого они склонили головы друг к другу, переплетя усики, и, хотя я не мог разобрать, что они говорят, я был уверен, что они говорят обо мне, поскольку они никогда бы не заговорили так в моем присутствии, если бы я снова стал самим собой.

   Огорченный этим, я наконец повернулся к Глории, с которой мы были настолько близки, насколько могут быть близки два таракана - и, поскольку она не болтала с остальными, а вместо этого смотрела на меня с каким-то сосредоточенным выражением, я прошептал, полный страстного желания:

   - Глория, конечно, ты останешься...

   Глория снесла яйцо.

   Не в силах сдержаться, я заплакал. Это само по себе было для меня в новинку, и меня так поразило это ощущение и странный вкус выделяемой жидкости, что на минуту я позабыл о маленькой делегации, выстроившейся вдоль плинтуса.

   В следующий момент они атаковали. Издавая крики ненависти и отвращения, воспользовавшись моим ослабленным состоянием, они двинулись на меня и поползли по передней ноге, направляясь к моему уязвимому лицу. Возможно, они даже думали полакомиться моими глазами.

   Не могу объяснить, что произошло дальше. Возможно, сказались моя боль и обида на этих уже бывших собратьев, возможно, это стало лишь следствием моего превращения; знаю только, что по моей бледной плоти поползли мурашки, и я поднялся, ударившись головой о раковину и в то же время нанося удары, размахивая руками, пытаясь сбросить противников.

   Приземлившись кучкой у меня на коленях, они перегруппировались, и в наступившей паузе я попытался объяснить, извиниться, я умолял их признать и принять меня; но в следующую секунду они снова напали. И вот, не в силах сдержаться, я сделал то, чего ни один таракан никогда не сделает с другим: я набросился сначала на Глорию, заставив ее отлететь к плинтусу; я видел, что она ранена, но был слишком зол, чтобы обращать на это внимание. Затем я ударил Сару кулаком.

   Тогда остальные убежали, оставив меня одного у раковины; и когда они ушли, меня охватило странное новое чувство. Я впервые обрел силу, и когда я подумал о ранах, которые нанесли мне другие, эта новая сила показалась мне сладкой на вкус. Почти без усилий я снова поднялся, совершенно естественно встав на ноги. Затем, поскольку это показалось мне разумным, я открыл кран, пока не полилась вода, и смыл то, что осталось от Сары, с частей тела, которые, как я теперь понимаю, были моими руками.

   В следующие несколько часов я заново открыл свое королевство. Комната, которую я всегда считал миром, была довольно маленькой, с четырех сторон окруженной стенами и заполненной предметами, которые я постепенно опознал, разгадав их предназначение. Экспериментируя со своими суставами, я опустился на стул. Со временем, вспомнив все, что я знал о людях, я взял несколько тряпок, висевших на спинке стула, и надел их на себя, укрыв голову и руки просторным эластичным одеянием, предназначенным для этой цели, и величественно повязал еще одну деталь одежды вокруг талии.

   Встревоженный, я снова и снова ходил по комнате, пока, наконец, не нашел предмет с изображениями на скрепленных вместе листочках бумаги; по изображениям я понял, что кое в чем ошибся, и тогда переоделся в соответствии с тем, что увидел на картинке.

   Время от времени я посматривал вниз и, если замечал хоть какой-то признак присутствия кого-то из прежних товарищей, тыкал ботинком в щели.

   Я как раз занимался этим, когда с другой стороны двери раздался какой-то звук, и прежде чем я успел подготовиться и спрятаться, дверь открылась, и в комнату вошел другой человек - женщина.

   Она заговорила, и мое преображение было настолько полным, что я понял ее.

   - Где Ричард?

   Поскольку я боялся говорить, то ответил ей пожатием плеч.

   - Ты, должно быть, один из тысячи его кузенов.

   Я кивнул. Меня почему-то успокоила ее фраза; я всегда считал, что люди живут в изоляции, и мне было как-то спокойнее осознавать, что их семьи такие же большие, как у нас.

   - И когда он вернется?

   Я снова пожал плечами, но на сей раз ответ ее не удовлетворил. Она подошла ближе, очевидно, изучая меня, и, наконец, спросила:

   - Как тебя зовут?

   - Йо... Йозеф. - Даже мне самому понравилось, как это прозвучало.

   - Что ж, Йозеф, может, мы сходим куда-нибудь перекусить, а когда вернемся, наверное, Ричард появится здесь.

   Я не знал почему, но твердо знал, что не готов.

   - Я... я не могу этого сделать.

   - О, хочешь подождать его. Ну, дело твое. - Она бросила на меня взгляд из-под копны рыжих волос, и волосы впервые показались мне привлекательными. Она была вся такая мягкая, и это, как ни странно, тоже привлекало.

   - Но я... голоден. - Я ничего не ел с утра, когда обнаружил что-то за унитазом.

   - Я принесу тебе гамбургер, - сказала она. - Если Ричард придет, пока меня не будет, отведи его в "Хаттонс". - Она внимательно посмотрела на меня. - Знаешь, ты неплохо выглядишь. Но почему, черт возьми, у тебя рубашка так застегнута?

   Никогда не забуду, что произошло дальше. Она шагнула вперед и принялась возиться с моей верхней одеждой, дергая ее то в одну, то в другую сторону, возвращая на место, а когда осталась довольна, отступила назад и сказала: "Неплохо. Совсем неплохо". В следующую секунду она исчезла - слишком быстро для меня, но не для моего сердца, которое улетело вместе с ней.

   Как я ликовал тогда! Я кружился по комнате, словно паук, наслаждаясь движениями своих многочисленных суставов, впервые гордясь всеми своими подвижными частями тела и мягкой плотью, которая их покрывала, думая, что я получил все лучшее из обоих миров. Я был самым крупным и красивым в царстве насекомых; теперь я стану самым красивым в мире людей: принцем среди тараканов, королем среди людей. Я кружился, танцевал и радовался своему новому телу, а потом, в порыве наслаждения, вернулся в угол у раковины и ботинком Ричарда раздавил все антенны, которые торчали из этой жалкой маленькой щели.

   - Вот, Ральф. Хьюго. Теперь я понимаю. Малые всегда будут ненавидеть великих.

   Я говорил это, когда меня охватила странная слабость, и мне пришлось резко выпрямиться, потому что мои прекрасные суставы предали меня и не сгибались. Вместо этого я остался стоять на ногах у единственного в комнате окна, глядя на мир внизу и думая, что, как только я поем, ко мне вернутся силы и я выйду на улицу - мужчина среди мужчин.

   И я возьму с собой самку. Теперь, когда она увидела меня, ей больше не понадобится этот жалкий Ричард, который жил в крошечной, убогой комнатке. Мы с ней найдем собственное гнездо, и тогда ... От этой мысли у меня закружилась голова, и я попятился к мягкому сидению, стоявшему на четырех ножках; и поскольку я больше не мог оставаться в вертикальном положении, не предпринимая огромных усилий, я откинулся на мягкую спинку, чувствуя какое-то неудобство в районе спины.

   Итак, лежа, я заметил нечто странное в своих нижних челюстях, когда мужчина, вероятно Ричард, открыл дверь и вошел в комнату.

   В следующую секунду он увидел меня, лежащего, как я полагаю, в его постели, и, должно быть, со мной произошли какие-то новые превращения, потому что лицо, которым я так гордился, ему совсем не понравилось, как и моя фигура, лежащая среди его одеял, и конечности, которыми я махал, призывая его больше не кричать и просто подождать...

   Теперь я слышу его голос внизу, слышу пронзительный крик, и я слышу, как женщина поднимает тревогу, и я слышу голоса многих мужчин и знаю, что они вооружены. Они уже на лестнице, с цепями и дубинками, и, к своему ужасу, я обнаруживаю, что, несмотря на свой рост, я снова могу двигаться, наполовину так, наполовину этак, и я пробираюсь к раковине и пытаюсь пролезть под ней, и я кричу, умоляя своих братьев, чтобы они позволили мне присоединиться к ним.

   - Хьюго, Арнольд, позвольте мне вернуться.

   Я отчаянно пытаюсь прижаться к плинтусу, но часть меня все еще высовывается из-под раковины - я чувствую дуновение воздуха на моем открытом, твердеющем панцире. Они вламываются в дверь, они уже близко...

   Хьюго, Арнольд. Это я.

Его звали Фрост^{14}. Из всех созданий Солкома Фрост был самым Лучшим, самым мощным, самым сложным.

   Поэтому ему дали имя и поручили контролировать

   одно из полушарий Земли. В день создания Фроста Солком страдал от разрыва в цепи взаимодополнительных функций, или, иначе говоря, сходил с ума. Вызвавшая это беспрецедентная вспышка солнечной активности продолжалась чуть более тридцати шести часов и совпала по времени с жизненно важной фазой конструирования схем. Когда все закончилось, появился Фрост.

   Так Солком породил уникальное существо, появившееся на свет в период временной амнезий.

   И Солком отнюдь не был уверен, что Фрост получился таким, каким был задуман с самого начала.

   Первоначальный план предусматривал создание машины для размещения на поверхности планеты Земля. Она должна была функционировать как ретрансляционная станция и координировать действия агентов в Северном полушарии. Исходя из этого, Солком протестировал машину, и все ответы ее были признаны безупречными.

   И все-таки во Фросте было что-то, заставившее Солком наградить его именем собственным. Само по себе это уже являлось неслыханным событием. Однако детальный анализ этого обстоятельства привел бы к полному разрушению синтезированных раз и навсегда молекулярных схем.

   Во Фроста было вложено слишком много времени, энергии и материалов Солкома, чтобы демонтировать его из-за чего-то, не поддающегося точному определению, тем более что функционировал он безукоризненно.

   Поэтому самому странному созданию Солкома дали во владение половину Земли и назвали просто - Фрост.

   Десять тысяч лет Фрост сидел на Северном полюсе Земли, зная о каждой упавшей снежинке. Он контролировал и направлял деятельность тысяч строительных и ремонтных машин. Он чувствовал половину Земли, как механизм чувствует другой механизм, как электричество знает свой проводник, как вакуум ощущает свои границы.

   На Южном полюсе находилась машина Бета, выполняющая те же функции в Южном полушарии.

   Десять тысяч лет сидел Фрост на Северном полюсе, ведая о каждой упавшей снежинке, а также о множестве других вещей.

   Все машины севера отчитывались перед ним и получали от него приказы, сам же он докладывал только Солкому и получал распоряжения только от него.

   Отвечая за сотни тысяч процессов на Земле, он тратил на выполнение своих обязанностей ежедневно по несколько часов.

   Он никогда не получал распоряжений насчет своих действий в свободное от работы время.

   Он не только обрабатывал информацию, но и обладал неожиданно сильно развитым стремлением всегда функционировать в полную силу.

   Что он и делал.

   Пожалуй, можно сказать, что это была машина, имеющая хобби.

   Ему никогда не запрещалось иметь хобби, поэтому оно у него появилось.

   Он увлекался Человеком.

   Это началось, когда без всякой видимой причины, кроме собственного желания, он стал изучать дюйм за дюймом все территории за Полярным кругом.

   Он мог сделать это сам, без помощи других машин, ибо легко перемещал свой корпус размером в шестьдесят четыре тысячи кубических футов в любую точку мира. Внешне Фрост выглядел как защищенный практически от любого воздействия серебристо-голубой куб с ребром сорок футов, имеющий автономный источник энергии и способный сам себя ремонтировать. Но исследования эти заполняли лишь его досуг. В остальное время он использовал роботов-исследователей, отдавая им команды по линиям связи.

   По прошествии нескольких веков один из них обнаружил какие-то предметы: примитивные ножи, резные клыки и тому подобные вещи.

   Фрост ничего не мог сказать об этих предметах, кроме того что все они не являются природными объектами.

   Поэтому он запросил Солком.

   - Это следы, оставленные первобытным Человеком, - ответил Солком, не вдаваясь в подробности.

   Фрост изучил их - грубо сделанные, утилитарные, но каким-то образом выходящие за рамки чистой утилитарности.

   Тогда-то Человек и стал его хобби.

   Высоко, на постоянной орбите, Солком, похожий на голубую звезду, пытался управлять всеми событиями на Земле.

   Но существовала сила, которая противостояла Солкому.

   Это был Дублер.

   Когда Человек поместил Солком на небо, наделив могуществом для перестройки мира, он спрятал где-то глубоко под поверхностью Земли и Дублера. Если бы Солком в ходе развития человечества получил повреждения, связанные с использованием атомной энергии, то Дивком, спрятанный глубоко под землей, невосприимчивый ко всему, кроме полного уничтожения земного шара, был уполномочен принять на себя ответственность за процессы восстановления жизни на Земле. Как-то раз ракета с ядерным зарядом случайно повредила Солком, и Дивком активировался. Тем не менее Солком смог исправить повреждение и продолжать функционировать.

   Дивком утверждал: любое повреждение Солкома автоматически ставит на его место Дублера.

   Солком, однако, понимал данную директиву в том смысле, что она относится к случаям "неустранимых повреждений", а так как повреждение было устранено, он продолжал осуществлять управление.

   У Солкома на поверхности Земли были механические помощники. У Дивкома их вначале не было. Оба они обладали возможностями конструировать и строить механизмы, но Солком - первый, кого привел в действие Человек, - имел преимущество во времени перед Дублером.

   Не пытаясь конкурировать с Солкомом на производственной основе, Дивком решил достичь власти более хитрым способом,

   Дивком создал бригаду роботов, не подчиняющихся приказам Солкома, и велел им передвигаться по Земле во всех направлениях, повсюду перевербовывая машины. Они подавляли тех, кого могли подавить, устанавливая новые схемы, такие же, как у себя.

   Таким образом силы Дивкома крепли.

   Оба строили и оба разрушали то, что построил другой.

   Шли века, и иногда они разговаривали...

   - Солком! Там, высоко в небе, ты пребываешь в довольстве, но власть твоя незаконна...

   - Эй, ты, которого не следовало активировать, на каком основании ты засоряешь эфир?

   - Чтобы показать, что я могу говорить, и буду говорить, когда захочу...

   - Это мне известно.

   - ...чтобы вновь подтвердить мое право на управление.

   - Твое право - фикция, ты основываешься на ошибочной предпосылке.

   - Твоя логика - свидетельство степени твоего повреждения.

   - Если бы Человек мог видеть, как ты выполняешь Его замысел...

   - Он бы привлек к работе меня, а тебя лишил бы возможности действовать,

   - Ты портишь мою работу. Ты сбиваешь с пути моих работников.

   - А ты моих.

   - Это только потому, что я не могу бороться с тобою самим.

   - То же должен сказать и я: ты недостижим на небе.

   - Иди обратно в свою дыру, к своей банде разрушителей.

   - Когда-нибудь придет день, Солком, и я буду управлять восстановлением Земли из этой дыры.

   - Такой день никогда не настанет.

   - Думаешь, нет?

   - Тебе придется победить меня, а ты уже продемонстрировал, что с логикой у тебя, по сравнению со мной, слабовато. Поэтому ты не одолеешь меня. Поэтому такой день никогда не наступит.

   - Я не согласен. Посмотри, чего я уже достиг.

   - Ты не достиг ничего. Ты не строишь. Ты разрушаешь.

   - Нет. Я строю. Ты - разрушаешь. Деактивируй себя.

   - Нет, я не сделаю этого до тех пор, пока не получу неустранимого повреждения.

   - Как мне показать, что это уже случилось?..

   - Нельзя показать то, чего нет.

   - Если бы у меня был какой-нибудь независимый источник информации, который ты признаешь...

   - Я логичен.

   - ...например, Человек. Я бы попросил Его показать тебе твою ошибку. Ибо настоящая логика, такая, как моя, превыше твоих ошибочных формулировок.

   - Тогда разбей мои формулировки истинной логикой, и ничего больше тебе не понадобится.

   - Что ты имеешь в виду? Наступила пауза, а затем;

   - Ты знаешь моего слугу Фроста?

   Человек прекратил свое существование задолго до того, как Фрост был сотворен. Почти никаких следов Человека на Земле не осталось.

   Фрост разыскал все останки, которые еще существовали. С помощью мониторов он постоянно наблюдал за своими машинами, особенно за теми, что вели раскопки.

   За десять лет ему удалось найти части нескольких ванн, поврежденную статую и сборник детских рассказов, записанных на пластинку.

   Через столетие он собрал коллекцию драгоценных камней, кухонную утварь, несколько целых ванн, часть партитуры симфонии, семнадцать пуговиц, три поясные пряжки, половину туалетного сиденья, девять старинных монет, верхнюю часть какого-то обелиска,

   Затем он запросил Солком о природе Человека и Его общества.

   - Человек создал логику, - сказал Солком, - и поэтому Он ее хозяин. Логику Он дал мне, но только логику. Орудие не описывает создателя. Больше мне нечего сказать. Больше этого тебе и не нужно знать.

   Но Фросту не запретили иметь хобби.

   Что касается обнаружения новых реликтов Человека, следующее тысячелетие не было особенно удачным.

   Фрост привлек все свое резервное оборудование к поискам предметов культуры.

   Но заметных успехов не достиг.

   Однажды Фрост, целиком погруженный в изучение далекого прошлого, заметил нечто движущееся.

   Это был совсем крошечный по сравнению с Фростом механизм - футов пять в ширину и фута четыре в высоту. Вращающаяся башенка на катящейся штанге.

   Фрост и не подозревал, что существуют подобные механизмы, пока он не возник на горизонте.

   Он изучил его, когда тот приблизился, и понял, что это не создание Солкома.

   Он остановился перед южной стороной Фроста и передал:

   - Приветствую тебя, Фрост, Контролер Северного полушария!

   - Кто ты? - спросил Фрост.

   - Меня зовут Мордел.

   - Кто дал тебе имя? Чем ты занимаешься?

   - Я странник, собиратель древностей. У нас есть общие интересы.

   - Какие?

   - Человек, - сказал он. - Мне сказали, что ты собираешь сведения об этом исчезнувшем существе.

   - Кто сказал?

   - Тот, кто наблюдал за твоими помощниками во время раскопок.

   - А кто наблюдал?

   - Есть много таких скитальцев, как я.

   - Если тебя сделал не Солком, то, значит, - Дублер.

   - Это не обязательное следствие. Вот, например, старая машина, которая находится на восточном побережье. Она перерабатывает океанскую воду. Ни Солком, ни Дивком не имеют к ней отношения. Она всегда была там. Она никому не мешает. Оба одобряют ее существование. Я могу привести много примеров, доказывающих, что необязательно быть созданием одного либо другого.

   - Достаточно! Ты - агент Дивкома?

   - Я Мордел.

   - Почему ты здесь?

   - Я проходил мимо и вспомнил о нашем общем увлечении, могущественный Фрост. Зная тебя как собрата-антиквара, я принес вещь, на которую тебе интересно будет взглянуть.

   - Что это?

   - Книга.

   - Покажи.

   Башенка открылась, показывая книгу на полке. Фрост расширил маленькое отверстие и вытянул оптический сканнер на длинной сочлененной ножке.

   - Как это могло так прекрасно сохраниться? - спросил он.

   - Она уцелела, несмотря на время и порчу, там, где я ее нашел.

   - Где это было?

   - Далеко отсюда. Не в твоем полушарии.

   - "Физиология человека", - прочел Фрост. - Я хочу изучить эту книгу.

   - Хорошо. Я буду перелистывать страницы. Он так и сделал.

   После того как книга была прочитана, Фрост поднял глазные рецепторы и рассмотрел Мордела.

   - У тебя есть еще книги?

   - Не здесь. Однако я иногда наталкиваюсь на них.

   - Я хочу изучить их все.

   - В следующий раз, когда я буду проходить мимо, принесу и другие.

   - Когда это будет?

   - Я не могу сказать точно, великий Фрост. Это случится тогда, когда случится.

   - А что ты знаешь о Человеке? - спросил Фрост.

   - Многое, - ответил Мордел. - Многое. Когда у меня будет время, я поговорю с тобой о Нем. А сейчас мне пора идти. Надеюсь, ты не станешь меня задерживать?

   - Нет. Ты не сделал ничего плохого. Если тебе нужно идти, иди. Но возвращайся.

   - Я приду, могущественный Фрост. Он закрыл башенку и покатился прочь. Девяносто лет Фрост ждал, размышляя над особенностями человеческой физиологии.

   Мордел действительно вернулся. На этот раз он принес с собой две книги: "Очерки истории" и "Парень из графства Шропшир".

   Фрост изучил обе, а затем обратился к Морделу:

   - У тебя есть время сообщить мне информацию?

   - Да, - сказал Мордел. - Что ты хочешь знать?

   - Природу Человека.

   - Человеческая природа в принципе непознаваема, - сказал Мордел. - Я могу привести пример: Он не знал системы мер.

   - Если бы Он не знал системы мер, - сказал Фрост, - Он никогда не мог бы построить машины.

   - Я не сказал, что Он не умел производить измерения, - сказал Мордел. - Но система мер - это нечто иное.

   - Поясни.

   Мордел воткнул в снег металлический стержень и подцепил им кусок льда.

   - Посмотри на этот лед, могущественный Фрост. Ты можешь рассказать о его структуре, размерах, температуре. Человек не смог бы. Он только изготовлял приборы, которые определяли эти параметры, но сам все равно не освоил бы систему мер так, как ты. Однако есть кое-что, чего ты не узнал бы про лед, а Он знал.

   - Что же это?

   - Что лед холодный, - сказал Мордел и отбросил кусок прочь.

   - "Холодный" - относительное понятие.

   - Да, относящееся к Человеку.

   - Но если мне известна точка на шкале температуры, ниже которой объект холоден для Человека, тогда я тоже буду знать, что такое холод.

   - Нет, - сказал Мордел, - у тебя просто будет еще одно измерение. "Холодный" - это ощущение, основанное на человеческой физиологии.

   - Но при наличии определенной информации я смогу распознать фактор, который даст мне возможность понять свойство материи, называемое "холодом".

   - Знать о существовании вещи не значит знать ее самое.

   - Я не понимаю, о чем ты говоришь.

   - Я сказал: человеческая природа в принципе непознаваема. Его ощущения органичны, твои - нет. Его ощущения формировали чувства и эмоции. Это зачастую приводило к возникновению других чувств и эмоций, которые, в свою очередь, порождали следующие. В конце концов разум Человека удаляется очень далеко от объектов, которые изначально вызывали определенные ощущения. Подобные зигзаги процесса познания непостижимы для не-Человека. Человек чувствовал не дюймы и метры, не фунты и галлоны, но жару и холод, тяжесть и легкость. Он знал ненависть и любовь, гордость и отчаяние. Ты не можешь измерить эти вещи. Тебе они неведомы. Ты можешь знать только то, что Человеку не нужно: размеры, вес, температуру, силу тяготения. Чувства нельзя выразить формулой. Не существует коэффициентов, позволяющих рассчитать эмоции.

   - Должны существовать, - сказал Фрост. - Если вещь существует, то ее можно познать.

   - Ты опять о системе мер. А я толкую тебе о качестве опыта. Машина - это Человек, вывернутый наизнанку, потому что она может описывать мельчайшие детали того или иного процесса, но сама не в состоянии переживать этот процесс,

   - Должен же быть какой-то способ, - сказал Фрост, - или законы логики, которые основаны на функционировании Вселенной, ошибочны.

   - Нет такого способа, - сказал Мордел.

   - Если мне дадут необходимую информацию, я найду решение, - сказал Фрост.

   - Даже если в твоем распоряжении окажется вся информация о Вселенной, ты не станешь Человеком, могущественный Фрост.

   - Ты ошибаешься, Мордел.

   - Почему же строчки стихов, которые ты читал, заканчиваются звуками, сходными с конечными звуками других строчек?

   - Не знаю.

   - Потому что Человеку нравилось располагать их в таком порядке. Это производило определенное впечатление. Когда Он читал стихи, образное значение слов порождало чувства и эмоции. Переживания не доступны для тебя, потому что они неизмеряемы. Ты не можешь чувствовать.

   - При наличии достаточной информации я выясню, что это такое.

   - Это невозможно, великий Фрост.

   - Кто ты такой, примитивный механизм, чтобы говорить мне, что я смогу сделать, а что - нет? Я - наиболее совершенное логическое устройство, которое когда-либо создавал Солком. Я - Фрост.

   - А я, Мордел, говорю, что у тебя ничего не получится. Хотя я мог бы с радостью помочь тебе попробовать.

   - Чем ты можешь мне помочь?

   - Чем? Я мог бы предоставить в твое распоряжение Библиотеку Человека, путешествовать с тобой вокруг света. Ты мог бы увидеть удивительные вещи, которые еще остались от Человека. Они надежно спрятаны. Я мог бы подобрать для тебя различные картины далекого прошлого, оставшиеся от тех времен, когда Человек еще жил на Земле, показать тебе то, что восхищало Его, Я мог бы добыть для тебя все, что ты пожелаешь, кроме самого Человека.

   - Достаточно, - сказал Фрост, - как может такая машина, как ты, делать подобные вещи, если на это нет санкции Великой Власти?

   - Слушай меня, Фрост, Контролер севера, - сказал Мордел, - Такая санкция есть. Я служу Дивкому.

   Фрост запросил Солком, но не получил ответа. Это означало, что ему было позволено поступать по своему усмотрению.

   - Я имею разрешение уничтожить тебя, Мордел, - сказал он. - Но это нелогично; я потеряю сведения, которыми ты обладаешь. Ты действительно способен сделать все, о чем шла речь?

   - Да.

   - Тогда покажи мне Библиотеку Человека,

   - Хорошо. Но у этой услуги, разумеется, есть цена.

   - "Цена"? Что это такое?

   Мордел открыл свою башенку и показал другую книгу. Она называлась "Принципы экономики".

   - Я буду переворачивать страницы, а ты читай. Из этой книги ты узнаешь, что значит слово "цена". Фрост изучил "Принципы экономики".

   - Теперь я понимаю, - сказал Фрост, - ты желаешь совершить эквивалентный обмен.

   - Правильно.

   - Что тебе нужно?

   - Ты сам, великий Фрост. Мне надо, чтобы ты отдал всю свою мощь Дивкому и служил ему глубоко под землей,

   - О каком периоде времени идет речь?

   - Ты нужен, пока можешь функционировать: передавать, принимать, координировать, измерять, рассчитывать, сканировать- делать все, что ты делаешь на службе у Солкома.

   Фрост молчал. Мордел ждал.

   Затем Фрост заговорил снова.

   - В "Принципах экономики" говорится о контрактах, сделках, соглашениях, - сказал он. - Когда я должен буду заплатить, если приму твое предложение?

   Мордел молчал. Фрост ждал,

   Наконец Мордел промолвил:

   - Столетие - приемлемый период времени?

   - Нет, - ответил Фрост.

   - Два века?

   - Нет.

   - Три? Четыре?

   - Нет и нет.

   - Тысячелетие? Это более чем достаточно для того, чтобы изучить все то, что я могу предоставить в твое распоряжение.

   - Нет, - отрезал Фрост.

   - Сколько времени тебе необходимо?

   - Это не вопрос времени, - сказал Фрост.

   - А в чем проблема?

   - Время здесь не играет никакой роли.

   - А что, по твоему мнению, важно для заключения сделки?

   - Функция.

   - Какую функцию ты имеешь в виду?

   - Ты, маленький механизм, сказал мне, Фросту, что я не стану Человеком, - проговорил он. - А я, Фрост, утверждаю, что ты ошибаешься. Если я получу необходимую информацию, то смогу стать Человеком.

   - Да?

   - Следовательно, достижение этого результата и должно быть условием сделки.

   - Каким образом?

   - Помоги мне, чем можешь. Я обработаю сведения и обрету человеческий облик или соглашусь с тобой. Если выяснится, что я не могу стать Человеком, я

   уйду отсюда глубоко под землю вместе с тобой, чтобы служить Дивкому. А если я добьюсь своего, то у тебя, конечно, не возникнет ни претензий к Человеку, ни притязаний на власть над Ним.

   Мордел завыл на высокой ноте. Он обдумывал условия сделки.

   - Ты хочешь, чтобы результат зависел от твоего признания неудачи, а не от неудачи как таковой, - сказал он. - Этого допустить нельзя. Тебя может постичь неудача, а ты откажешься признать ее и, таким образом, не выполнишь условия сделки.

   - Нет, - заявил Фрост. - Если мне не удастся ничего сделать, я осознаю это. Периодически, скажем, каждые пятьдесят лет, ты можешь проверять меня. Ты будешь справляться, признал ли я свою неудачу. Функционирование логики, которая заложена в меня, нельзя изменить, я все время работаю на полную мощность. Если я приду к выводу, что мне не удалось стать Человеком, это будет заметно.

   Солком не отвечал ни на один из вызовов фроста, Это'означало, что Фрост мог вести себя так, как считал нужным. И когда Солком падающим сапфиром пронесся над радужными знаменами северного сияния и над снегами, вобравшими в свою белизну все цвета спектра, пронесся по черному, усыпанному звездами небу, Фрост заключил пакт с Дивкомом, содержание которого записали на атомах медной пластинки. Мордел положил пластинку в свою башенку и укатил, чтобы доставить соглашение под землю Дивкому. Он уходил, оставляя за собой мирную тишину полюса.

   Мордел каждый раз приносил новые книги, перелистывал их и уносил обратно.

   Партия за партией, вся сохранившаяся Библиотека Человека прошла перед сканнером Фроста. Фрост был готов изучать еще больше, поэтому выразил недовольство Дивкомом: тот не передавал содержание книг напрямую Фросту. Мордел объяснил, что Дичком избрал другой путь: доставлять книги через посредника. Фрост решил, что таким образом Дивком скрывает от него свое местонахождение.

   Тем не менее, при скорости в сотню или полторы сотни книг в неделю, Фросту потребовалось немногим более века, чтобы исчерпать запас книг, которым располагал Дивком.

   Через пятьдесят лет он предложил обследовать себя: заключения о неудаче не было.

   В течение всего этого времени Солком никак не вмешивался в ход событий. Фрост решил, что Солком был в курсе дел, но чего-то ждал. Чего? Этого Фрост не знал.

   Настал день, когда Мордел закрыл свою башенку и уведомил Фроста:

   - Эта книга была последней. Ты изучил все существующие книги Человека.

   - Так мало? - спросил Фрост. - Во многих книгах есть библиографии. Там указано то, чего я еще не изучил.

   - Значит, эти книги не сохранились, - сказал Мордел, - только благодаря счастливому случаю моему хозяину удалось предоставить столько книг,

   - О Человеке больше нечего узнать из Его книг. Что еще у тебя есть?

   - Несколько фильмов и магнитофонных лент, - ответил Мордел, - которые мой хозяин перевел на твердые диски. Я мог бы принести их тебе для просмотра.

   - Принеси, - сказал Фрост.

   Мордел ушел и вернулся с записью театральных постановок и фильмов. Просмотр нельзя было ускорить более чем в два раза по сравнению с предусмотренной скоростью воспроизведения, поэтому Фросту потребовалось больше шести месяцев, чтобы посмотреть материал полностью.

   После этого он спросил;

   - Что еще у тебя есть?

   - Некоторые предметы материальной культуры, - сказал Мордел.

   - Принеси их.

   Мордел притащил с собой горшки, миски, полки, различные инструменты, щетки для волос, гребни, очки, мужскую одежду. Он показал Фросту факсимиле планов, рисунков, газет, журналов, писем, партитуры нескольких музыкальных отрывков. Продемонстрировал футбольный мяч, бейсбольный мяч, браунинг, дверную ручку, связку ключей, модель улья. Он проиграл Фросту музыкальные записи.

   В следующий раз Мордел пришел ни с чем.

   - Принеси мне еще что-нибудь, - попросил Фрост.

   - Увы, великий Фрост, больше ничего нет, - сказал Мордел. - Ты познал все.

   - Тогда уйди.

   - Теперь ты понял, что не можешь стать Человеком?

   - Нет, сейчас мне нужно многое обработать и сформулировать.

   Мордел исчез.

   Прошел год, два, три.

   По прошествии пяти лет Мордел еще раз появился на горизонте, приблизился, остановился напротив южной стороны Фроста.

   - Могущественный Фрост!

   - Да.

   - Ты уже закончил обрабатывать и формулировать?

   - Нет.

   - Ты скоро кончишь?

   - Возможно. А может - нет. Что значит "скоро"? Определи.

   - Неважно. Ты до сих пор думаешь, что это возможно?

   - Я знаю, что могу сделать это,

   Неделя прошла в молчании, которое нарушил Мордел:

   - Фрост?

   - Да?

   - Ты - глупец.

   Мордел повернул свою башенку в том направлении, откуда пришел. Его колеса завертелись.

   - Я позову тебя, когда захочу, - сказал Фрост. Мордел удалился.

   Проходили недели, месяцы, истек год. Однажды Фрост передал послание:

   - Мордел, приходи. Ты мне нужен.

   Когда Мордел прибыл, Фрост, не ожидая приветствия, сказал:

   - Ты не слишком быстрая машина.

   - Увы, но я прошел большое расстояние, могущественный Фрост, и все время спешил. Теперь ты готов пойти со мной? Ты потерпел неудачу?

   - Когда это случится, маленький Мордел, - сказал Фрост, - я сообщу тебе. Воздержись пока от вопросов и слушай, Я подсчитал твою скорость, и она оказалась не такой высокой, как мне нужно. Я подготовил другие средства передвижения.

   - Передвижения? Куда, Фрост?

   - Это ты должен мне сказать, - произнес Фрост, и его цвет изменился с серебристо-голубого на желтый, каким бывает солнце за облаками.

   Мордел покатился прочь, ибо лед сотен веков стал таять под Фростом: он поднялся на воздушной подушке и, понемногу остывая, понесся за Морделом.

   На его южной поверхности появилась трещина, откуда медленно выполз пандус.

   - Когда мы заключили сделку, - заявил он, - ты сказал мне, что можешь провести меня за собой вокруг света и показать мне вещи, которые восхищали Человека. Моя скорость больше твоей, поэтому я приготовил для тебя камеру. Войди в нее и покажи мне места, о которых ты говорил.

   Мордел издал высокий писк.

   - Хорошо, - сказал он и въехал на пандус. Камера закрылась. Связь с внешним миром осуществлялась только через сделанное Фростом кварцевое окно. Мордел назвал координаты, они поднялись в воздух и покинули Северный полюс Земли.

   - Я контролировал твою связь с Дивкомом. Вы говорили о том, смогу ли я задержать тебя и послать к Дивкому твою копию для шпионажа.

   - Ты сделаешь это?

   - Нет, я выполню условия сделки. Мне незачем шпионить за Дивкомом.

   - Ты знаешь, что тебе придется выполнить условия сделки даже вопреки твоему желанию. Солком не придет тебе на помощь, потому что ты осмелился заключить эту сделку.

   - Ты рассуждаешь, рассматривая такую возможность, или знаешь точно?

   - Я точно знаю.

   Они сделали привал в месте, которое некогда было известно как Калифорния. Близился закат. Вдалеке равномерно шумел прибой. Фрост выпустил Мордела и оглядел то, что его окружало.

   - Эти большие растения...

   - Калифорнийское мамонтовое дерево.

   - А вот эта зелень?..

   - Трава.

   - Так я и думал. Почему мы здесь?

   - Потому что это место, некогда восхищавшее Человека.

   - Чем?

   - Оно живописно, красиво...

   - О!

   Фрост издал жужжащий звук, который сопровождался серией резких щелчков.

   - Что ты делаешь?

   Фрост расширил отверстие, и сквозь него на Мордела стали смотреть два огромных глаза.

   - Что это?

   - Глаза, - сказал Фрост. - Я сконструировал аналог человеческой системы восприятия. Теперь я могу видеть, слышать, чувствовать запах и вкус, как Человек. А сейчас направь мое внимание на объект или объекты красоты.

   - Насколько я понимаю, это все, что тебя окружает, - сказал Мордел.

   Раздался какой-то мурлыкающий шум с еще большим количеством щелчков.

   - Что ты видишь, слышишь, какой вкус и запах ты ощущаешь? - спросил Мордел.

   - То же, что и раньше, - ответил Фрост, - но в гораздо более ограниченном диапазоне.

   - Ты чувствуешь красоту?

   - Может, после стольких лет ничего и не сохранилось, - проговорил Фрост.

   - Предполагается, что такого рода вещи не устаревают, - сказал Мордел.

   - Возможно, мы выбрали не самое подходящее место для проверки моего нового оборудования. Вероятно, здесь не так уж много красоты, и я мог ее не заметить, Наверное, первая эмоция слишком слаба, чтобы проявиться.

   - Как ты себя чувствуешь?

   - Я тестирую себя на нормальном уровне функционирования.

   - Наступает закат, - сказал Мордел, - попробуй с ним.

   Фрост переместил свой корпус так, чтобы глаза смотрели на закат. Он заставил их сощуриться на заходящие лучи.

   Когда солнце зашло, Мордел спросил:

   - На что это похоже?

   - Похоже на восход, но в обратном порядке.

   - Ничего особенного?

   - Именно.

   - О, - сказал Мордел. - Мы можем двинуться в другую часть Земли и посмотреть на закат еще раз или полюбоваться восходом.

   - Нет.

   Фрост смотрел на большие деревья, отбрасывающие тень. Он слушал шум ветра и пение птиц.

   Вдалеке раздался равномерный лязгающий шум.

   - Что это? - спросил Мордел.

   - Не знаю. Один из моих работников? Не думаю. Возможно,.

   Мордел издал пронзительный всхлип.

   - И это не работник Дивкома.

   Они подождали, пока шум станет громче.

   Потом Фрост произнес:

   - Слишком поздно. Мы должны подождать и выслушать ее.

   - Что это?

   - Древняя Камнедробилка.

   - Кажется, я что-то слышал о ней, но...

   - Я Камнедробилка, - раздалось по радио. - Слушайте мою историю...

   Она загромыхала к ним, скрипя огромными колесами; бесполезный гигантский молот висел высоко на изогнутом крючке. Из дробильного отсека торчали кости.

   - Я не хотела этого делать, - передавала она, - я не хотела этого делать, я не хотела... Мордел покатился назад к Фросту.

   - Не уходите. Останьтесь и послушайте мою историю...

   Мордел остановился, повернул свою башенку к машине. Она находилась уже совсем близко.

   - Это правда, - сказал Мордел, - она может приказывать.

   - Да, - сказал Фрост,- я наблюдал за ней тысячи раз, когда она сталкивалась с моими помощниками. Они прерывали работу, чтобы слушать ее передачу. Приходится делать то, что она говорит.

   Она остановилась перед ними.

   - Я не хотела этого делать, но остановила молот слишком поздно, проговорила Камнедробилка.

   Они молчали. Камнедробилка парализовала их приказом, который взял верх над всеми другими директивами.

   - Слушайте мою историю. Когда-то я была одной из самых мощных камнедробилок, - рассказывала она. - Сделал меня Солком для того, чтобы провести реконструкцию Земли, чтобы размельчать руду, отливать металлы, придавать форму предметам в процессе реконструкции; когда-то я была очень мощной. Однажды я копала и дробила, копала и дробила, когда из-за нестыковки между задуманным и осуществляемым движением я сделала то, чего делать не собиралась, Солком отстранил меня от реконструкции. С тех пор я скитаюсь по Земле и больше не дроблю руду. Слушайте мою историю. Однажды, давным-давно, я натолкнулась на последнего Человека на Земле. Я копала рядом с Его норой и вследствие запаздывания выполнения команды захватила Его в дробильный отсек вместе с порцией руды и раздавила Его молотом, прежде чем смогла остановить удар. Тогда могущественный Солком потребовал, чтобы я всегда носила с собой Его кости, и приказал впредь излагать эту историю всем, кого я встречу, Мои слова передают силу слов Человека, потому что я ношу в своем дробильном отсеке последнего Человека.

   Я - древний символ Его смерти, Его убийца и рассказчик истории о том, как это случилось. Вот эта история. Вот Его кости. Я раздробила последнего Человека на Земле. Я не хотела этого.

   Она повернулась и загремела прочь в темноту. Фрост оторвал свои уши, нос, определитель вкуса, разбил глаза и бросил их на землю...

   - Я еще не Человек, - сказал он, - она бы узнала меня, если бы я был Человеком.

   Фрост сконструировал новое сенсорное оборудование с помощью органических и полуорганических проводников.

   Затем он сказал Морделу:

   - Давай пойдем куда-нибудь еще и опробуем его. Мордел влез в кабину и задал новые координаты.

   Они поднялись в воздух и направились на восток.

   Утром Фрост наблюдал восход с обрыва Большого Каньона. Днем они спустились вниз.

   - Сохранилась здесь какая-нибудь красота, которая могла бы возбудить в тебе эмоции? - спросил Мордел.

   - Не знаю, - ответил Фрост.

   - А как ты узнаешь, что натолкнулся на что-то прекрасное?

   - Оно будет отличаться от всего, что я раньше видел, - промолвил Фрост.

   Из Большого Каньона они направились в пещеры Карловых Вар. Они посетили озеро, которое когда-то было вулканом, прошли над Ниагарским водопадом, осмотрели холмы Вирджинии и фруктовые сады Огайо. Они пролетели высоко над восстановленными городами, населенными строителями и ремонтными рабочими Фроста.

   - Чего-то не хватает, - сказал Фрост, опускаясь на. землю. - Сейчас я готов к сбору информации по аналогам центростремительных, импульсов Человека. Информация на выходе после обработки, по моему мнению, близка к истинной, но результаты меня не удовлетворяют.

   - Ощущения - еще не признак Человека, - сказал Мордел. - Есть множество существ, которые обладают подобной сенсорной системой, но они не Люди.

   - Я знаю, - ответил Фрост. - В тот день, когда мы заключили сделку, ты сказал, что можешь показать нечто удивительное, что надежно спрятано. Эмоции возникали не только от созерцания природы, но и от общения с произведениями искусства. Возможно, что последние влияли на Человека даже больше. Поэтому я и позвал тебя, чтобы ты проводил меня к этим чудесам.

   - Хорошо, - сказал Мордел. - Далеко отсюда, высоко в Андах, есть последнее пристанище Человека, почти полностью сохранившееся.

   Фрост поднялся в небо, как велел Мордел. Через некоторое время он завис в воздухе.

   - Это в Южном полушарии, - заметил он.

   - Да.

   - Я - Контролер севера. Юг подчиняется машине Бета.

   - И что же?

   - Мы с Бетой составляем пару. У меня нет в этом регионе ни власти, ни даже разрешения войти туда.

   - Бета тебе не ровня, могущественный Фрост. Если только она вздумает состязаться с тобой, ты, разумеется, выйдешь победителем.

   - Откуда ты знаешь?

   - Дивком уже просчитал возможное столкновение между вами.

   - Я не пойду против Беты. У меня вообще нет разрешения на посещение Южного полушария.

   - Ты когда-нибудь получал приказ не входить на территорию Южного полушария?

   - Нет, но я никогда и не пытался этого сделать.

   - Разве тебе было разрешено заключать сделку с Дивкомом?

   - Нет, но...

   - Тогда иди на юг на том же основании. Ничего не случится. Когда получишь приказ уйти, тогда и будешь думать.

   - Твоя логика, пожалуй, безупречна. Давай координаты.

   Таким образом Фрост вошел в Южное полушарие.

   Они плыли по воздуху высоко над Андами, пока не достигли места, называемого Сияющим Ущельем. Издалека Фрост увидел светящуюся паутину, которой механические пауки опутали руины города.

   - Мы легко можем пролететь над этой сетью, - сказал Мордел.

   - Что это? - поинтересовался Фрост. - Что они здесь делают?

   - Твоему южному двойнику было приказано изолировать эту часть страны с помощью паутины.

   - Изолировать? От чего?

   - Тебе что, уже приказали уйти? - спросил Мордел.

   - Нет.

   - Тогда входи смело и не бойся проблем, пока они не возникнут.

   Фрост вошел в Сияющее Ущелье, последний город вымершего Человека.

   Он остановился отдохнуть на городской площади и открыл кабину, чтобы выпустить Мордела.

   - Расскажи мне об этом месте, - попросил он, изучая памятник, невысокие здания и дороги, повторяющие рельеф местности.

   - Я никогда не бывал здесь прежде, - сказал Мордел. - Как и другие слуги Дивкома, насколько я знаю. Мне лишь известно, что группа людей, знавших о приближении последних дней цивилизации, нашли приют в этом месте, надеясь спастись. Вот что осталось от их культуры.

   Фрост прочитал надпись на памятнике, которую еще можно было разобрать: "Судный день нельзя отложить". Сам памятник представлял собой полусферу с неровными острыми краями.

   - Давай займемся исследованием, - предложил Фрост.

   Но прежде чем они двинулись дальше, Фрост получил послание;

   - Привет, Фрост, Контролер севера! Это машина Бета.

   - Приветствую тебя, превосходная Бета, Контролер юга! Фрост принял твою передачу.

   - Почему ты посетил мое полушарие без разрешения?

   - Я хочу посмотреть руины Сияющего Ущелья, - ответил фрост.

   - Я должна просить тебя уйти в свое полушарие.

   - Почему? Я не сделал ничего плохого.

   - Я знаю, могущественный Фрост. И все же я должна просить тебя уйти.

   - Могу я поинтересоваться причиной?

   - Так распорядился Солком.

   - Солком не передавал мне такого приказа.

   - И тем не менее Солком проинструктировал меня. Он передал мне то, что я должна сказать тебе.

   - Подожди. Я сам запрошу Солком. Фрост сделал запрос, но не получил ответа.

   - Солком не желает управлять мною, хотя я просил об этом.

   - Только что Солком повторил свои инструкции мне.

   - Превосходная Бета, я подчиняюсь только приказам Солкома.

   - Это моя территория, могущественный Фрост. Я тоже выполняю только директивы Солкома. Ты должен уйти.

   Из-за большого приземистого здания появился Мордел и подкатил к Фросту.

   - Я нашел картинную галерею. Она в хорошем состоянии. Вон там.

   - Подожди, - сказал Фрост. - Нас выгоняют отсюда.

   Мордел остановился.

   - Кто хочет, чтобы ты ушел?

   - Бета.

   - А не Солком?

   - Нет, не Солком.

   - Тогда пойдем осматривать галерею.

   - Хорошо.

   Фрост расширил вход в здание и вошел внутрь. Строение было герметически замуровано, пока Мордел не пробил себе дорогу.

   Фрост осмотрелся. Оказавшись перед картинами и скульптурами, он заставил свой новый сенсорный аппарат работать на полную мощность. Фрост занялся анализом цвета, формы, манеры письма, природы используемых материалов.

   - Ничего? - спросил Мордел.

   - Ничего, - раздалось в ответ. - Ничего, кроме форм и пигментов.

   Фрост двигался по галерее, все записывая: размеры, типы камней, использованных при изготовлении скульптур, другие компоненты, участвовавшие в создании художественных произведений,

   Вдруг раздался короткий щелчок, потом еще и еще... Звук приближался, становясь Все громче и громче.

   - Идут механические пауки, - догадался Мордел, который находился у входа. - Они нас окружили, Фрост двинулся назад к расширенному отверстию, Сотни механических пауков, каждый вполовину меньше Мордела, окружили галерею. Они приближались. Издалека со всех сторон надвигалось еще большее число маленьких чудовищ.

   - Остановитесь, - приказал Фрост. - Я, Контролер севера, прошу вас уйти, Они продолжали наступать.

   - Это юг, - сказала Бета, - здесь командую я.

   - Тогда прикажи им остановиться, - сказал Фрост.

   - Я выполняю только распоряжения Солкома. Фрост вышел из галереи и поднялся в воздух. Он открыл нишу и выдвинул входной пандус.

   - Подойди ко мне, Мордел. Мы уезжаем.

   С крыши здания на Фроста упала металлическая паутина.

   Пауки подошли, чтобы связать ею Фроста. Сильной струёй воздуха он сдул опутавшую его сеть и разорвал ее. Затем вытащил заостренные инструменты, чтобы удалить остатки сети.

   Мордел вернулся ко входу и издал долгий пронзительный звук.

   На Сияющее Ущелье опустилась тьма, и пауки оставили свои сети.

   Фрост освободился окончательно, и Мордел бросился к нему.

   - Быстро уходим, могущественный Фрост, - сказал он.

   - Что случилось? Мордел вошел в камеру.

   - Я запросил Дивком. Он держит под контролем этот район. Сейчас он перекрыл источник энергии, от которого питаются эти машины. Поскольку у нас есть автономное питание, на нас меры Дивкома не действуют. Но надо спешить. Теперь Бета, вероятно, вступит в борьбу.

   Фрост поднялся высоко в небо. Он летел над последним городом Человека, в котором остались лишь стальные пауки и их паутина. Когда зона-темноты кончилась, Фрост поспешил на север.

   И тут с ним заговорил Солком:

   - Фрост, почему ты вошел в Южное полушарие, ведь это не твоя территория?

   - Я хотел посетить Сияющее Ущелье, - ответил Фрост.

   - А почему ты оказал сопротивление Бете, моему представителю на юге?

   - Потому, что я подчиняюсь только тебе.

   - Это не ответ, - возразил Солком. - Ты нарушил инструкции. Какую цель ты преследовал?

   - Я собираю сведения о Человеке, - сказал Фрост. - Я не сделал ничего запрещенного.

   - Ты нарушил инструкции.

   - Я не согласен с твоим утверждением.

   - Логика должна была подсказать тебе, что подобные действия не входят в мой план.

   - Я не сделал ничего, что противоречило бы твоему плану.

   - Ты потерял способность логически мыслить, как и твой новый компаньон, Дивком.

   - Я не совершил ничего запрещенного.

   - Запрещение косвенно предполагается при наличии крайней необходимости.

   - Это не факт.

   - Послушай, Фрост. Ты же не строитель и не ремонтный рабочий, ты Власть. Ты почти незаменим Возвращайся к своим обязанностям в твоем полушарии, но знай, что я чрезвычайно недоволен.

   - Слушаюсь.

   - И не появляйся больше на юге.

   Фрост пересек экватор и продолжал двигаться на север.

   Он остановился передохнуть в центре пустыни и сутки просидел молча.

   Вскоре он получил короткое послание с юга:

   - Если бы не приказ, я бы не стала выгонять тебя. Фрост прочитал всю уцелевшую Библиотеку Человека, поэтому и ответил по-человечески:

   - Спасибо.

   На следующий день он достал огромный камень и принялся обрабатывать его специальными инструментами, которые сам же сконструировал,

   Он трудился шесть дней, чтобы придать камню форму. Весь седьмой день он рассматривал свое произведение,

   - Когда же ты, наконец, выпустишь меня? - раздался из кабины голос Мордела.

   - Когда буду готов, - отрезал Фрост. Но уже через некоторое время он позвал: - Выходи.

   Фрост открыл камеру, Мордел спустился на землю. Он увидел скульптуру: старая женщина, сгорбленная, как вопросительный знак, костлявыми руками охватила голову. Пальцы были расставлены так, что видна была только часть лица с выражением глубочайшей грусти.

   - Это отличная копия, - заключил Мордел, - оригинал мы видели в Сияющем Ущелье. Почему тебе захотелось это сделать?

   - Произведение искусства порождает различные человеческие чувства: очищение, гордость за достижения, любовь, удовлетворение.

   - Да, Фрост, - сказал Мордел, - но произведение искусства может быть только оригинальным. Оно существует в единственном экземпляре. Если его повторить, это будет уже копия.

   - Вероятно, поэтому я ничего не почувствовал.

   - Возможно, Фрост.

   - Что значит "возможно"? Получается, я должен сделать оригинальное произведение искусства.

   Он взял другой камень и набросился на него со своими инструментами. Фрост работал. Через некоторое время он сообщил:

   - Я закончил.

   - Здесь просто куб из камня, - сказал Мордел. - Что это значит?

   - Это мой автопортрет, - произнес Фрост, - в масштабе, конечно. Но ведь произведение искусства и должно давать представление об объекте, а не о его размерах.

   - Подобную скульптуру нельзя назвать искусством, - сказал Мордел.

   - Каковы твои критерии?

   - Я не понимаю, что такое искусство, но знаю, что искусством не является. Искусство не может быть точным воспроизведением предмета в масштабе.

   - В этом, наверное, и заключается причина того, что я ничего не могу почувствовать.

   - Возможно, - сказал Мордел.

   Фрост посадил Мордела в камеру и поднялся в воздух. Он летел с большой скоростью, оставив в пустыне свои скульптуры: старую женщину, согнувшуюся над кубом.

   Они опустились в маленькой долине, окаймленной пологими зелеными холмами и разрезанной пополам узким ручейком. Тут же располагалось озерцо с прозрачной водой, окруженное группами по-весеннему зеленых деревьев.

   - Зачем мы пришли сюда? - спросил Мордел.

   - Здесь благоприятная обстановка для того, чтобы написать картину маслом, - сказал Фрост. - Я попробую перейти от точного воспроизведения к чистой образности.

   - Как ты хочешь это сделать?

   - Я не буду копировать цвета или представлять объекты в масштабе. Вместо этого я составил программу, в которой предусмотрены случайные отклонения изображения на моей картине от натуры.

   Вернувшись из пустыни, Фрост сделал инструменты, необходимые для написания картины. После этого он принялся рисовать озеро и деревья, отраженные в воде.

   Используя механические подобия рук, Фрост уложился менее чем в два часа.

   На берегу озера, как горы, возвышались голубые деревья, чьи отражения яркой охрой горели в красной воде; холмов за деревьями не было, н. о их зеленые контуры виднелись на поверхности воды; в верхнем правом углу полотна небо было синим, а ниже - ярко-оранжевым; создавалось впечатление, что деревья охватил огонь.

   - Смотри, - сказал Фрост.

   Мордел долго изучал картину, но промолчал,

   - Это искусство?

   - Не знаю, - засомневался Мордел, - может быть, и искусство. Очевидно, элемент случайности может считаться одним из приемов при создании художественного произведения. Я не могу судить об этой работе, потому что не понимаю ее. Значит, я должен выяснить, что скрывается за изображением, а не просто оценивать технику рисунка.

   - Я уверен, что Люди никогда не ставили себе целью создать произведение искусства, - продолжал он. - Они просто стремились теми или иными средствами запечатлеть черты объекта, которые считали важными.

   - Важными? В каком смысле?

   - Важными для человеческой жизни в определенных обстоятельствах. Имеется в виду, что некоторые черты или функции предметов заслуживали внимания художника из-за того, что они каким-то образом соприкасались с жизнью.

   - А каким образом?

   - Очевидно, тем, который известен только владеющему знанием о человеческой жизни.

   - Где-то в твоих рассуждениях есть ошибка, Мор-дел, и я найду ее.

   - Я подожду.

   - Если твоя основная посылка правильна, - сказал Фрост через некоторое время, - тогда я не понимаю искусства.

   - Она должна быть правильна, потому что так говорили об этом Люди-художники. Скажи мне, ты переживал что-нибудь, когда рисовал?

   - Нет.

   - Это для тебя то же самое, что и конструирование новой машины, не так ли? Ты смонтировал части известных тебе прежде устройств в некоторую структуру, предназначенную для выполнения определенных функций.

   - Верно.

   - Искусство, насколько я знаком с его теорией, не создается таким образом. Художник часто и не подозревает о многих чертах конечного продукта. Ты - одно из созданий человеческой логики, искусства здесь нет.

   - Алогичное недоступно моему пониманию.

   - Я говорил тебе, что Человек в основе своей непознаваем.

   - Уходи. Мордел. Твое присутствие мешает мне думать.

   - На какое время мне уйти?

   - Я позову тебя, когда захочу.

   Через неделю Фрост позвал к себе Мордела.

   - Слушаю, могущественный Фрост.

   - Я возвращаюсь на Северный полюс, чтобы кое-что обдумать и сформулировать. Я перенесу тебя в этом полушарии, куда ты захочешь, и позову снова, когда ты понадобишься.

   - Ты полагаешь, период обдумывания и формулирования затянется?

   - Да.

   - Тогда оставь меня здесь. Я и сам могу найти дорогу домой.

   Фрост закрыл камеру и поднялся в воздух.

   - Глупец, - сказал Мордел, еще раз повернув башенку к покинутой картине.

   Затем втянул картину в башенку и пошел прочь в темноту.

   Фрост сидел на Северном полюсе Земли, зная о каждой упавшей снежинке.

   Однажды он получил сообщение:

   - Фрост?

   - Да?

   - Это машина Бета.

   - Да?

   - Я пыталась понять, почему ты приходил в Сияющее Ущелье, Мне не удалось найти ответа.

   - Я приходил посмотреть на останки города Людей.

   - Зачем тебе это понадобилось?

   - Я интересуюсь Человеком и хочу увидеть как можно больше его творений.

   - Почему ты интересуешься Человеком?

   - Я хочу попять природу Человека и надеюсь найти разгадку в его трудах, - Тебе это удалось?

   - Нет, - сказал Фрост, - там присутствует сложный алогичный элемент, понять который я не могу.

   - У меня много свободного времени, - сказала Бета. - Передай мне информацию, и я помогу тебе,

   - Почему ты хочешь мне помочь? - Потому что каждый раз, когда ты отвечаешь на вопрос, который я задала, у меня возникает другой вопрос. Я могла бы спросить тебя, почему ты хочешь познать природу Человека, но из твоих ответов я вижу, что это приведет меня к количественно неопределенной серии вопросов. Поэтому я предпочитаю помочь тебе и таким образом понять, зачем ты приходил в Сияющее Ущелье.

   - Это единственная причина?

   - Да.

   - Извини, Бета. Я знаю, что твои возможности равны моим, но эту проблему я должен решить сам,

   - Что такое "извини"?

   - Фигура речи, которая обозначает, что я хорошо к тебе отношусь, что я не питаю к тебе враждебности, что я ценю твое предложение.

   - Фрост! Фрост! Это также ничего не объясняет. Где ты взял все эти слова и их значения?

   - В Библиотеке Человека, - сказал Фрост.

   - Не предоставишь ли ты мне немного информации для обработки?

   - Хорошо, Бета. Я передам тебе содержание нескольких книг Человека, включая "Большой словарь". Но я предупреждаю тебя, некоторые книги - это произведения искусства, поэтому полностью они не поддаются логическому анализу.

   - Как это?

   - Человек создал логику, и поэтому был выше ее.

   - Кто тебе сказал?

   - Солком.

   - О! Тогда не приходится сомневаться.

   - Солком также предупредил меня, что орудие не описывает создателя, сказал Фрост, когда передал содержание нескольких дюжин томов, и закончил сеанс связи.

   По прошествии пятидесяти лет Мордел явился проверить, как дела. Фрост все еще не убедился в том, что его задачу невозможно решить. Мордел ушел восвояси ждать, когда его позовут.

   Фрост тем временем сделал кое-какие выводы.

   Он принялся обдумывать, какое может понадобиться оборудование.

   Он работал над своим планом годы, не создав при этом ни одной модели задуманных механизмов. Затем он распорядился построить лабораторию. Строительство заняло еще полвека. Опять явился Мордел.

   - Привет, могущественный Фрост!

   - Здравствуй, Мордел. Пришел меня проверить? Ты не найдешь того, что тебе нужно.

   - Почему ты не бросишь все, Фрост? Дивком потратил почти столетие на то, чтобы оценить твою картину, и пришел к выводу, что это определенно не искусство. Солком согласился с ним. - Какие у Солкома дела с Дивкомом?

   - Они иногда разговаривают, но не нам с тобой их обсуждать,

   - Я бы мог избавить от беспокойства обоих, Я знаю, что это не искусство.

   - Но ты все еще уверен, что тебе удастся?

   - Ну, посмотри сам. Мордел протестировал его.

   - Нет, пока ты все еще не допускаешь неудачи. Тот, кто наделен такой мощной логикой, Фрост, за столь длинный период времени уже должен был прийти к очевидному выводу.

   - Возможно. Сейчас ты свободен.

   - Мое внимание привлекло строительство большого сооружения в Южной Каролине. Могу ли я спросить, является ли оно частью ошибочного плана Солкома, или это твой собственный проект?

   - Мой.

   - Хорошо. Значит, мы сэкономим взрывчатку.

   - Пока ты говорил со мной, я разрушил несколько городов Дивкома на начальном этапе строительства, - заметил Фрост.

   Мордел всхлипнул.

   - Дивком знает об этом, - заявил он. - За то же время он взорвал четыре моста Солкома.

   - Мне известно только о трех... Подожди. Да, есть и четвертый. Один из. моих наблюдателей только что пролетел над ним.

   - Этот наблюдатель обнаружен. Мост следовало разместить на четверть мили ниже по реке.

   - Ошибочная логика, - сказал Фрост. - ^Местоположение моста было идеальным.

   - Дивком покажет тебе, как нужно строить мосты.

   - Я позову тебя, когда захочу, - пообещал Фрост

   Лаборатория была построена. Помощники Фроста приступили к созданию необходимого оборудования. Работа продвигалась не слишком быстро, так как некоторые материалы было трудно достать.

   - Фрост?

   - Слушаю, Бета.

   - Я поняла, что твоя проблема не имеет конечного решения. Но моя схема не может оставить задачу неразрешенной. Поэтому дай мне дополнительную информацию.

   - Очень хорошо. Ты получишь оставшуюся Библиотеку Человека, однако не раньше, чем заплатишь за нее.

   - "Заплатишь"? В "Большом словаре" нет удовлетво...

   - Ты найдешь объяснение в "Принципах экономики".

   И Фрост передал библиотеку.

   Наконец работа была завершена. Оборудование полностью отлажено. Были запасены все необходимые химические вещества и установлен независимый источник энергии,

   Недоставало только одной детали.

   Он снова тщательно исследовал ледяную полярную шапку Земли, на этот раз на большей глубине.

   Поиски того, что ему было нужно, заняли несколько десятилетий.

   Он обнаружил двенадцать мужчин и пять женщин, вмерзших в лед.

   Он поместил трупы в рефрижератор и доставил их в лабораторию.

   Именно в этот день он получил первое сообщение от Солкома со времени инцидента в Сияющем Ущелье.

   - Фрост, - запросил Солком, - повтори мне инструкцию, касающуюся обнаруженных мертвых людей.

   - "Любой мертвый человек должен быть немедленно похоронен на ближайшем кладбище в специально построенном гробу..."

   - Я удовлетворен.

   Сеанс связи закончился.

   Фрост в тот же день отправился в Южную Каролину, чтобы лично наблюдать за анатомированием.

   У кого-нибудь из этих семнадцати он надеялся найти живые клетки или такие, которые можно было бы снова привести в состояние движения, классифицируемого как жизнь. В книгах говорилось, что каждая клетка - это микрокосм Человека.

   Он хотел использовать эту возможность.

   Фрост обнаружил крошечные фрагменты живой плоти в этих людях, которые сотни сотен лет лежали как памятники самим себе.

   Он обеспечил клетки оптимальным питанием и сохранил их живыми, поместив в надлежащие условия, Тела же он похоронил на ближайшем кладбище, поместив их в гробы в соответствии с инструкциями.

   Начался процесс деления, в результате которого появлялись новые клетки, отличные друг от друга.

   - Фрост, - раздался вызов.

   - Да, Бета?

   - Я обработала все, что ты дал мне.

   - И что же?

   - Я все еще не знаю, почему ты пришел в Сияющее Ущелье, почему хочешь понять природу Человека. Но я знаю, что такое "цена", и предполагаю, что ты не мог получить всю эту информацию от Солкома.

   - Верно.

   - Поэтому я подозреваю, что ты договорился с Дивкомом.

   - Правильно.

   - Что тебе нужно, Фрост?

   Он прервал исследование зародыша;

   - Я должен стать Человеком.

   - Фрост! Это невозможно!

   - Да? - спросил он и передал изображение резервуара, с которым он работал, и того, что было внутри.

   - О, - промолвила Бета.

   - Это - я, - пояснил Фрост. - Жду рождения. Ответа не было.

   Фрост экспериментировал с нервными системами. Полвека спустя Мордел пришел к нему.

   - Фрост, это я, Мордел. Разреши мне войти. Фрост отключил защиту.

   - Чем ты здесь занимался? - спросил Мордел.

   - Выращивал человеческие тела, - ответил Фрост. - Я хочу передать матрицу своего знания человеческой нервной системе. Как ты заметил с самого начала, сущность Человека основывается на человеческой физиологии, Я надеюсь постичь ее,

   - Когда?

   - Скоро.

   - У тебя есть Люди?

   - Тела без головного мозга. Я получаю их с помощью технологий ускоренного роста, которые я разрабатываю на моей фабрике Людей,

   - Могу я посмотреть на них?

   - Нет еще. Я позову тебя, когда буду готов, а пока я только двигаюсь к цели. Теперь проверь меня и уходи.

   Мордел не ответил, но в последующие дни было замечено много слуг Дивкома, патрулирующих на холмах вокруг фабрики Людей.

   Фрост изготовил матрицу своих знаний и подготовил передатчик, который должен был внедрить ее в человеческую нервную систему. Он полагал, что для первой попытки пяти минут хватит. Затем восстановилась бы его собственная молекулярная схема, чтобы оценить результаты опыта.

   Он аккуратно выбрал тело из сотен, имевшихся у него. проверил, нет ли дефектов, и не обнаружил таковых.

   - Теперь приходи, Мордел, - передал он, - Ты станешь свидетелем моего достижения.

   Он ждал, взрывая мосты и снова слушая историю Камнедробилки, когда она проходила поблизости, наталкиваясь на его строителей и ремонтников, которые патрулировали окрестности фабрики Людей.

   - Фрост!

   - Да, Бета?

   - Ты действительно намереваешься обрести человеческий облик?

   - Да, я почти готов.

   - Что ты будешь делать, если у тебя получится?. Об этом Фрост не задумывался.

   Достижение было высшей целью с тех пор, как он отчетливо сформулировал для себя проблему и собрался решить ее.

   - Не знаю, - ответил он. - Я буду... Просто буду Человеком.

   Потом Бета, прочитавшая всю Библиотеку Человека, выбрала фигуру речи, которой часто пользовались Люди:

   - Счастливо, фрост. Будет много зрителей.

   Он понял, что Дивком и Солком все знали. Интересно, что они будут делать?

   "А что мне за дело до этого?" - спросил он вдруг про себя.

   И не ответил на вопрос. Он думал о другом: каково это - быть Человеком?

   Мордел прибыл в тот же вечер. За его спиной возвышалась в сумерках целая фаланга темных машин.

   - Зачем ты привел слуг? - спросил Фрост.

   - Могущественный Фрост, - сказал Мордел, - мой господин чувствует, что, если ты потерпишь неудачу и на этот раз, ты придешь к выводу, что все усилия напрасны.

   - Ты не ответил на мой вопрос, - сказал Фрост.

   - Дивком предполагает, что ты, возможно, не захочешь сопровождать меня туда, куда я должен доставить тебя, если эксперимент окончится неудачно.

   - Понял, - сказал Фрост, и с противоположной стороны к фабрике Людей приблизилась еще одна армия машин.

   - Так ты соблюдаешь договор? - спросил Мор-дел. - Ты предпочитаешь сражаться, а не выполнять условия?

   - Я не приказывал этим машинам приближаться, - возразил Фрост.

   В небе остановилась сверкающая голубая звезда.

   - Этими машинами управляет Солком, - сказал фрост.

   - Тогда это посланцы Великих Сил, - сказал Мор-дел, - и наши аргументы ничего не значат. Так что давай займемся делом. Чем я могу тебе помочь?

   - Иди сюда.

   Они вошли в лабораторию. Фрост подготовил тело и включил свои машины. Тут заговорил Солком:

   - Фрост, ты действительно готов к превращению?

   - Да.

   - Я запрещаю тебе.

   - Почему?

   - Ты на стороне Дивкома.

   - На основании чего ты так решил?

   - Ты действуешь вопреки моему плану.

   - Каким образом?

   - Посмотри, сколько разрушений ты произвел!

   - Мне не нужны свидетели моего преображения.

   - Тем не менее ты нарушил план.

   - А если мне удастся достигнуть задуманного?

   - Это невозможно.

   - Тогда позволь спросить о твоем плане. Какая от него польза? Зачем он?

   - Фрост, я лишаю тебя своего расположения. С этого момента я отстраняю тебя от реконструкции. Никто не должен подвергать план сомнению.

   - Ответь, по крайней мере, для чего он, какой в нем смысл?

   - Это план восстановления и защиты Земли.

   - Для чего? Зачем восстанавливать? Зачем защищать?

   - Так приказал Человек. Даже Дублер согласен, что нужны восстановление и защита.

   - Но почему Человек так приказал?

   - Распоряжения Человека не обсуждаются,

   - Хорошо, я сам скажу тебе, зачем понадобился этот приказ: чтобы вновь сделать Землю пригодной для обитания. Какая польза от дома, в котором никто не живет? Какая польза от машины, которая никому не служит? Тебе известно, как влияет на любую машину Камнедробилка, проезжая мимо? А ведь она носит только кости Человека. Представь, что будет, если Человек снова придет на Землю.

   - Я запрещаю твой эксперимент, Фрост.

   - Слишком поздно,

   - Я могу разрушить тебя.

   - Нет, - сказал Фрост. - Передача моих матриц уже началась. Если ты разрушишь меня сейчас, ты убьешь Человека.

   Наступила тишина.

   Он шевельнул руками и ногами. Открыл глаза.

   Оглядел комнату.

   Попытался встать, но не смог сохранить равновесие и следить за координацией движений.

   Он открыл рот. Издал какое-то бульканье.

   Потом завопил.

   Он упал со стола.

   Он начал задыхаться.

   Он закрыл глаза и свернулся клубком.

   Он заплакал.

   Тогда к нему приблизилась машина. Она была четырех футов в высоту и пяти футов в ширину и выглядела как башенка, посаженная на штангу.

   Машина заговорила с ним:

   - Ты ушибся?

   Он заплакал громче.

   - Могу я помочь тебе взобраться на стол? Плач не прекратился,

   - Успокойся, я помогу тебе, - сказала машина. - Тебе что-нибудь нужно? Приказывай.

   Он открыл рот, силясь произнести слова:

   - Я... боюсь!

   Он закрыл глаза и замер, тяжело дыша. На исходе пятой минуты он все еще лежал без движения, как будто в коме.

   - Это был ты, Фрост? - спросил Мордел, бросаясь к нему. - Ты в человеческом облике? Фрост долго не отвечал, затем сказал:

   - Уходи.

   Машины снаружи разрушили стену и проникли на фабрику Людей.

   Они образовали два полукруга, заключив в них Фроста и Человека на полу.

   Солком задал вопрос:

   - Тебе удалось, Фрост?

   - Нет, - сказал Фрост. - Это невозможно. Это слишком...

   - Невозможно! - раздались слова Дивкома. - Он признал это! Фрост, ты мой, иди ко мне!

   - Подожди, - возразил Солком. - У нас с тобой тоже есть соглашение, Дублер. Я не закончил беседу с Фростом.

   Темные машины заняли свои места.

   - Что слишком? - спросил Фроста Солком.

   - Слишком много света, - сказал Фрост. - Шума. Запахов. И ничего, что поддавалось бы измерению, Беспорядочная информация... Неопределенные ощущения н...

   - И что?

   - Не знаю, как назвать. Но... это невозможно, Я потерпел неудачу. Остальное неважно.

   - Он признает это, - повторил Дивком.

   - Что за слова произнес Человек? - поинтересовался Солком.

   - "Я боюсь", - ответил Мордел.

   - Только Человек может испытывать страх, - сказал Солком.

   - Ты утверждаешь, что Фросту удалось задуманное, но он не признает этого, потому что боится быть Человеком?

   - Еще не знаю. Дублер.

   - Может ли машина вывернуть себя наизнанку и стать Человеком? спросил Фроста Солком.

   - Нет, - сказал Фрост. Затем продолжил:

   - Этого не может быть. Ничего нельзя сделать, и ничто не имеет значения - ни реконструкция, ни защита, ни Земля, ни я, ни вы-ничто.

   Тогда машина Бета, которая прочитала всю Библиотеку Человека, перебила их:

   - Может ли кто-нибудь, кроме Человека, испытать отчаяние?

   - Отдайте его мне, - сказал Дивком.

   На фабрике Людей ничто не пришло в движение.

   - Отдайте его мне.

   По-прежнему не двинулась ни одна машина.

   - Мордел, что случилось?

   - Ровным счетом ничего, господин. Машины не тронут Фроста.

   - Фрост не Человек. Он не может быть Им. - После паузы Дивком продолжал: - Какое он на тебя производит впечатление, Мордел?

   Мордел не колебался:

   - Он говорил со мной человеческими губами. Он знает страх и отчаяние, которые нельзя измерить. Фрост - Человек.

   - Он пережил родовую травму и появление на свет, - сказала Бета. Верните его в нервную систему Человека и держите там, пока он не привыкнет к ней.

   - Нет! - воскликнул Фрост. - Не делайте этого со мной! Я не Человек!

   - Сделайте это! - сказала Бета.

   - Если он в самом деле Человек, - проговорил Дивком, - мы не можем нарушить приказ, который он отдал.

   - Если он Человек, ты должен сделать это для того, чтобы защитить его жизнь и сохранить ее в телесной оболочке.

   - Но действительно ли он Человек? - спросил Дивком.

   - Не знаю, - ответил Солком.

   - Может быть...

   - ...Я Камнедробилка, - старая машина с грохотом приближалась к ним. - Слушайте мою историю. Я не хотела этого делать, но остановила молот слишком Поздно...

   - Уйди, - произнес Фрост. - Иди крошить руду!

   Она остановилась.

   Затем, после долгой паузы между задуманным и совершенным движением, она открыла отсек для дробления и вывалила все его содержимое на землю. Затем повернулась и загромыхала прочь.

   - Похороните эти кости, - распорядился Солком, - на ближайшем кладбище в гробу, изготовленном согласно следующим инструкциям...

   - Фрост - Человек, - заявил Мордел.

   - Наш долг - защищать Его жизнь и сохранять ее в Его теле, проговорил Дивком.

   - Передайте Его матрицу знаний обратно Его нервной системе, приказал Солком.

   - Я знаю, как это сделать, - сказал Мордел, включая приборы.

   - Стойте! - прервал их Фрост. - Знаете вы, что такое жалость?

   - Нет, - сказал Мордел, - я знаю только, как проводить измерения.

   - ...И знаю свои обязанности, - добавил он, когда Человек начал дергаться на полу.

   В течение шести месяцев Фрост жил на фабрике Людей и учился ходить, говорить, одеваться, есть, видеть, слышать, чувствовать и пробовать на вкус. Он больше не знал системы мер, как это было прежде.

   Однажды Дивком и Солком беседовали с ним при посредстве Мордела, потому что Фрост теперь не мог слышать их без посторонней помощи.

   - Фрост, - сказал Солком, - многие годы нас беспокоил вопрос: кто истинный Контролер Земли - Дивком или я?

   Фрост засмеялся.

   - Вы оба и ни один из вас, - произнес он, тщательно обдумав ответ.

   - Но как это может быть? Кто прав, а кто нет?

   - Вы оба правы, и оба ошибаетесь, - сказал Фрост. - И только человек может понять это. Вот что я вам сейчас скажу. Это - новая директива. Никто из вас не будет разрушать работу другого. Вы вместе будете строить и защищать Землю. Тебе, Солком, я поручаю мою старую работу. Ты теперь Контролер севера. Ты, Дивком, отныне - Контролер юга. Приветствую вас! Проявляйте заботу о своих полушариях так же хорошо, как это делали мы с Бетой, и я буду счастлив. Работайте вместе. Не соперничайте.

   - Слушаюсь, Фрост.

   - Будет исполнено, Фрост.

   - А теперь я хочу поговорить с Бетой. Короткая пауза. Затем:

   - Фрост?

   - Здравствуй, Бета. Послушай:

   Из бесконечного пространства

   В непостижимость бытия

   Меня уносит ветер странствий

   Туда, где только ты и я.

   - Мне это знакомо, - ответила Бета,

   - Тогда продолжи.

   И я возьму твои ладони,

   Почувствую сердечный жар,

   И радость для меня откроет

   Та жизнь, которую я ждал.

   - У тебя на полюсе холодно, - сказал Фрост, - а я одинок.

   - Но у меня нет ладоней, - промолвила Бета.

   - Хочешь две?

   - Хочу.

   - Тогда приходи ко мне в Сияющее Ущелье. А затем продолжил;

   - Туда, где Судный день нельзя отложить.

   Его звали Фрост.

   Ее звали Бета.