<emphasis>Фрэнк Райли</emphasis> <emphasis>Вопрос идентификации</emphasis>

<emphasis>A Question of Identity 1958</emphasis>

Каждая пара глаз в притихшем зале суда наблюдала, как Джейк Эмспак медленно направляется к потенциальному присяжному заседателю.

По всей Земле — и даже за её пределами, от Южной Африки и Земли Франца‑Иосифа до орбитальных станций, плывущих в чёрной утренней бездне, двести миллионов пар глаз были прикованы к худощавой фигуре, так размеренно двигавшейся по телеэкрану.

В застеклённой телебудке, где 80‑летний Эдвард Р. Марроу несколькими минутами ранее вызвал немалый переполох своим неожиданным появлением, репортёры замолчали, чтобы зрители могли сами увидеть и услышать, что происходит.

Джейк остановился перед местом свидетеля, сцепив обе руки над золотым набалдашником трости, что вот уже полвека была его визитной карточкой — как в зале суда, так и за его пределами. Лохматая белая грива волос, когда-то черная, как уголь на шахтах Западной Виргинии, где он родился, возносилась, словно неуместный нимб, над резкими скулами. Выдающийся вперёд нос и сутулая осанка усиливали впечатление, которое он неизменно производил, — будто в любую секунду был готов броситься на нервничающего свидетеля. Великолепный голос, умевший греметь, скрипеть, рыдать и убеждать на всех регистрах красноречия, теперь с обескураживающей мягкостью произнёс первый вопрос:

— Что есть человек?

Предполагаемый присяжный — торговец бытовой техникой из Бронкса с отвисшими щеками и непреходящими складками напряжения вокруг рта — заметно вздрогнул.

— Я… прошу прощения?

Джейк Эмспак снова мягко сформулировал свой вопрос:

— Что есть человек?

Торговец, способный даже пробудившись ото сна мигом завладеть вниманием совещания недовольных дилеров, беззвучно пошевелил губами. Джейк терпеливо ждал и слегка покачивался, опёршись на свою трость.

Наконец торговец произнёс:

— Я не могу ответить на это… сразу…

— Благодарю, — мягко сказал Джейк.

Он повернулся к судье Хэйворду и кивнул, одобряя кандидатуру присяжного.

В телебудке Марроу улыбнулся про себя и прислушался к тому, как его коллеги обсуждают привычные вопросы: почему Джейк Эмспак, этот «адвокат на миллион долларов», взялся за такое пустяковое дело, отобрав его у государственного защитника? Кто вообще мог заплатить ему достаточно, чтобы он взялся защищать такого ничтожного преступника, как Тони Корфино — неуклюжего бандита, убившего двух случайных прохожих в жалкой попытке ограбить банк?

Судья зафиксировал одобрение присяжного и резко объявил перерыв до 10 часов утра понедельника.

Время было выбрано идеально. Джейк улыбнулся с удовлетворением, и его улыбка была похожа на надрез, оставленный ножом для чистки овощей на кожице сушёного яблока.

Он дошёл вместе с Тони Корфино и судебным приставом до двери, ведущей в помещение для заключённых.

— Не волнуйтесь, — сказал Джейк.

Глаза Тони были широко раскрыты и растеряны — как у сбитого с толку ребёнка или старика, не вполне уверенного, наяву он или во сне.

— Я не волнуюсь, — ответил Тони.

Когда он шёл, раздавался хруст, словно кости тёрлись в затекшем суставе.

Джейк внимательно оглядел его из-под косматых бровей и остался доволен увиденным. Тони мог быть как очень молодым, так и очень старым. Несомненно, он был и тем, и другим, плюс изрядная порция «между», внезапно подумал Джейк. Копна черных вьющихся волос была шевелюрой юности. Кожа, гладкая, как камея, обладала восковой безупречностью дорогой куклы. Рот и губы оставались пухлыми, чувственными. А что до глаз… Джейк Эмспак, при всей своей проницательности, не мог ничего наверняка сказать о глазах. Мысленно он оставил себе пометку: разобраться с глазами.

У выхода для заключенных Тони повернулся к нему лицом.

— Я не волнуюсь, — повторил он. — Просто… ну, я не понимаю, почему вы беретесь за мое дело… я не могу ничего заплатить…

Тонкая улыбка снова прорезала морщинистую жесткость лица Джейка.

— Мне заплатят, — сухо усмехнулся он.

Окружной прокурор задал тот же вопрос, когда Джейк сидел в его кабинете два часа спустя. Они изучали друг друга через стол, вспоминая все ушедшие годы, хорошие годы, которые умирали вместе с наступлением новой четверти века.

Сколько раз он сидел здесь точно так же, задумался Джейк. Как часто он приходил в этот офис, чтобы торговаться и заключать сделки, умасливать и умолять — и всегда, как ястреб, готовый кинуться на любую крупицу информации, способную помочь делу.

Окружной прокурор тоже был стар. Старше Джейка — если измерять жизнь человека обратной пропорцией расстояния до могилы. Даже безграничные возможности медицинской науки почти исчерпали себя в случае с окружным прокурором. Он был полнее Джейка, и кожа у него была глаже, но при этом выглядела куда более изношенной.

— Я не понимаю, — прохрипел он, страдая от одышки, которую последняя замена бронхов существенно не облегчила. — Я просто не могу представить, чтобы Джейк Эмспак взялся за дело без гонорара! В прежние времена ты бы не стал защищать собственную мать, не получив заранее кассовый чек!

Джейк, не моргнув глазом, принял насмешку.

— Я тронут такой заботой о моих гонорарах, — парировал он.

— Тони Корфино виновен, — сказал окружной прокурор, передвинув еще одну пешку в бесконечной шахматной партии между ними. — Он подонок, и он виновен. Ты же это знаешь, правда, Джейк?

— А разве знаю?

— Знаешь — и чертовски хорошо! У меня есть шесть свидетелей, которые видели, как Тони входил в тот банк с обрезом! У меня есть еще четверо, которые видели, как он запаниковал и начал палить во все стороны! А дюжина других помогала грузить его на носилки после того, как его машина перевернулась на повороте Парквея! Чёрт возьми, Джейк, это пустяковое дело. Почему ты забрал его у государственного защитника?

— Ну, Эммет, — с издёвкой произнёс Джейк, — ты же знаешь: с моей стороны неэтично обсуждать дело моего клиента.

— К чёрту твоего клиента! — Окружной прокурор на мгновение глубоко вдохнул и продолжил: — Мне плевать на это ничтожество — я говорю о тебе, Джейк. Что значит для тебя это дело?

Смешок было вырвался снова, но замер в горле Джейка.

— Оно значит многое, Эммет, — ответил он серьёзно. — В частности, это моё последнее дело…

— Что? — прокурор выглядел ошеломленным.

Джейк кивнул.

— Я накрутил на этой карусели достаточно кругов для одного человека, Эммет.

Оба погрузились в молчание, осмысливая эту мысль, — и долгие годы словно прошествовали между ними. Губы прокурора сжались, под мягкими складками кожи проступила стальная линия челюсти.

— Я думаю, что это и мое последнее дело тоже, Джейк, — тихо произнёс он, затем стукнул кулаком по столу. — Но какое чёртово дело! Какое чёртово пустяковое дело! У нас были хорошие дела, Джейк — шрамы от них покрывают меня с головы до ног! Но почему мы должны закончить на чём-то столь жалком?

Джейк Эмспак выпрямился во весь свой шестифутовый рост и резким движением откинул назад длинные седые волосы.

— Это не пустяковое дело, Эммет! Оно грандиозно — грандиознее любого дела, по поводу которого мы с тобой когда-либо сходились!

У дверей кабинета окружного прокурора Джейка ждали репортёры.

— Правда, что вы уходите в отставку, Джейк?

— Это мое последнее дело.

— Почему вы представляете Тони Корфино?

— Вы бы тоже не смогли удержаться в стороне от такого масштабного дела.

— Можете рассказать, почему оно такое масштабное?

— Могу, но не стану. Не раньше, чем окажусь перед присяжными.

— Разве ограбление банка и убийство двух человек — это так важно?

— Не особенно.

— Что же ещё он сделал?

— Насколько мне известно, ничего.

— Джейк, вы ведь нас не разыгрываете, правда?

— Это самое серьёзное дело из всех, что у меня были.

— Мистер Эмспак, сообщалось, что вы получили сто тысяч долларов от вашего последнего клиента. Вам платят за защиту Тони Корфино?

— Я никогда не обсуждаю свои гонорары.

— Вы не возражаете против телеинтервью с Тони?

— Конечно, нет. Как насчет завтрашнего утра?

Репортёры разошлись, озадаченные и заинтригованные. В тот вечер Джейк Эмспак сидел в одиночестве в своей квартире высоко над Централ-Парк-Уэст, с удовлетворением тихо посмеиваясь, пока читал заголовки в свежих выпусках газет:

ИЗВЕСТНЫЙ АДВОКАТ ПО УГОЛОВНЫМ ДЕЛАМ В ТАЙНСТВЕННОМ ПРОЦЕССЕ

Остальные заголовки были в сущности такими же. Джейк ухмыльнулся. Всё складывалось прекрасно, просто прекрасно. Публичность — замечательный инструмент, если адвокат знает, когда и как его использовать. Он показал один из заголовков своей жене, чьё фото в тёплой золотой рамке стояло на столике рядом с его креслом у окна. Мардж не было с ним с 67-го, но ему по-прежнему было тихим утешением делиться с ней мыслями. Ей не нужно было отвечать, потому что слова стали не нужны после сорока трёх лет совместной жизни и любви. Его тонкая улыбка стала теплее, когда он повернулся к ней.

— Таинственный процесс! — фыркнул он. — Таинственный! Единственная тайна в том, почему никто не взялся за подобное дело раньше!

Он помолчал, глядя на россыпь огней за парком, и тихо добавил:

— Но я рад, что никто этого не сделал.

Эд Марроу позвонил как раз перед тем, как Джейк собрался ложиться спать.

— Сожалеешь, что ввязался в это? — спросил Марроу.

— Ты знаешь, что это не так, Эд. Я искренне благодарен тебе за то, что ты подсказал мне насчёт этого дела.

— Ну, тогда и ты не забудь подкинуть мне информацию, Джейк! Я ещё не настолько стар, чтобы не ценить хороший эксклюзивный материал!

— Не волнуйся, Эд…

На следующее утро Джейк был полон сил и готов к телевизионному интервью с Тони Корфино. Он понимал: есть опасность, что Тони может сказать слишком много, — но это был осознанный риск, на который приходилось идти. Дело нуждалось в раскрутке, серьёзной раскрутке.

Интервью проходило на открытой площади между высокими корпусами новой манхэттенской тюрьмы. Когда Джейк и Тони вышли, телеоператоры и репортёры уже заняли свои места. Ведущие журналисты города расположились на раскладных стульях перед камерами; рядом сидели двое представителей окружного прокурора, старательно пытавшихся выглядеть рядовыми репортёрами. Джейк сел рядом с Тони и настороженно склонился вперёд, опираясь на золотую головку своей трости.

Берт Браун из «Трибьюн», чьи связи в офисе окружного прокурора не раз приносили ему эксклюзивные материалы, первым бросил вопрос — резко, словно щелчок кнута:

— Тони, вы платите мистеру Эмспаку за то, что он вас представляет?

Тони неуверенно посмотрел на Джейка. Поскольку старый адвокат не ответил, Тони тихо произнёс:

— Нет, не плачу.

— Синдикат платит мистеру Эмспаку?

— Я не знаю, почему они должны платить — я никогда не был членом Синдиката.

Ответ Тони был бесстрастным, однако в его голосе звучала странная приглушённость — неожиданная для парня с Десятой Авеню, выросшего в борьбе за крошки со столов криминальных боссов.

Кэссиди из “Таймс" вставил:

— А вы знаете, кто платит мистеру Эмспаку за вашу защиту?

— Не-а.

В этот момент солнце пробилось сквозь утреннюю облачность и заиграло на глянцевой, идеальной, словно восковой, коже Тони. Женщина-репортер из «Миррор» спросила резким мужеподобным голосом:

— Тони, что с вашим лицом?

— Врач говорит, что это какой-то новый вид пластической хирургии. Я получил ожоги в той аварии…

— Когда вы пытались скрыться из банка? — мгновенно выпалил Берт Браун.

— Ага.

Браун торжествующе ухмыльнулся — это была ловкая двойная игра. Двое следователей из офиса окружного прокурора яростно строчили в блокнотах. Джейк Эмспак по‑прежнему не мигая смотрел в телекамеры.

С заднего ряда прозвучал громовой голос репортёра из «Дейли Ньюс»:

— Значит, вы признаёте стрельбу, Тони?

Джейк приподнял палец с золотого набалдашника трости. Это был незаметный жест, но он заставил Тони замолчать и немедленно привлек внимание всех присутствующих.

— Мой клиент, — проскрипел Джейк, — не отрицает и не признает никакой связи с преступлениями, в которых его обвиняют.

Берт Браун сардонически ухмыльнулся.

— Вы рассчитываете выиграть это дело, мистер Эмспак?

— Мы выиграем, — ответил Джейк голосом настолько холодным, твёрдым и уверенным, что репортёры невольно, вместе со зрителями телеэфира, дружно ахнули.

Джейк встал и сделал знак помощникам шерифа. Интервью пора было заканчивать. И момент был выбран безупречно.

Репортёры разошлись без дальнейших вопросов. Они по многолетнему опыту знали, когда Джейк Эмспак будет говорить, а когда — нет.

К тому вечеру домыслы, лишённые опоры в виде фактов, достигли головокружительного размаха. Даже коммунистическая версия получила свою порцию внимания. Неужели Тони Корфино представляет какую‑то ценность для возрождающегося «красного» подполья? Можно ли проследить плату за услуги Эмспака до Пекина — новой штаб‑квартиры Коминтерна? Но даже самый искусный комментатор не мог долго поддерживать игру намёков на одних лишь намёках. Никакими искажениями фактов нельзя было притянуть коммунистическую связь к послужному списку Тони: мелкие правонарушения в юности, сутенёрство, карманные кражи, мелкое воровство, торговля наркотиками, вооружённые ограбления и — с введением ограничений на зерно и сахар в 1970‑м — бутлегерство.

Однако один из наиболее проницательных репортёров обратил внимание на странно спокойный тон Тони. Запросы в тюрьму выявили: Тони, судя по всему, увлёкся чтением.

Вот это уже была свежая тема! Уже к середине дня образ «Джентльмена Тони» был выдуман и пущен в оборот. Его грязное прошлое было переосмыслено в плутовском ключе, и он стал кем-то вроде Робина Гуда с Десятой Авеню. Нация, зажатая между двумя проблемами — ростом населения и ужесточением норм на продукты, — мгновенно ухватилась за «Джентльмена Тони». Это было похоже на эпидемию двадцатичетырёхчасового гриппа.

В разгар всей этой шумихи, когда Джейк Эмспак сидел в своём кабинете в воскресное утро, окружённый микрокопиями судебных протоколов середины пятидесятых, к нему явился посетитель более серьёзного толка. Посетителем оказался Джон О. Каллихан — широко известный спортсмен, ценитель искусств, путешественник и человек № 1 в Синдикате. Близкие подруги и старые приятели вроде Джейка Эмспака звали его Джонно.

— Привет, Джейк, — произнёс он, изящно опуская своё атлетическое, безупречно одетое тело в кресло перед столом Эмспака.

— Привет, Джонно, — проскрипел Джейк. — Я занят.

— Знаю. Потому и пришёл.

— Я не могу обсуждать это дело, Джонно.

— Я и не прошу тебя об этом.

Джонно закурил длинную, тонкую, как карандаш, сигарету и задумчиво продолжил:

— Джейк, я давал тебе крупные дела, платил хорошо — и всегда позволял вести их чисто, по-твоему. Верно?

— Совершенно верно.

— Это первый раз, когда я прошу тебя об одолжении, Джейк.

— Да?

— Кто платит за Тони Корфино?

— Никто, о ком тебе стоит беспокоиться, Джонно.

— Никакой другой Синдикат — или что‑то в этом роде?

Джейк покачал головой, и его гость поднялся.

— Спасибо, Джейк.

— А теперь убирайся к чёрту отсюда!

— Конечно, Джейк, передай привет Мардж.

Джейк опустил голову, чтобы скрыть слезы, выступившие на глазах. Джонно прислал на похороны Мардж простой букетик синих фиалок. И присылал такой же каждый год, в годовщину её смерти.

Джейк вернулся к делу «Гулд против Гулда, 243 Аппел. Отд. 589» и занимался им почти до шести часов, когда устало переключился на «Народ против Гиббса». Это дело выглядело бесконечным даже на микрофильме. Его глаза устали от экрана просмотрового устройства, а крупная кисть затекла от вращения ручки. Он разжал пальцы, и суставы хрустнули. Джейк с отвращением посмотрел на них. Можно было вытащить парня из угольных шахт, но нельзя было вытащить угольные шахты из парня. Его рука была слишком велика для такой маленькой ручки. Когда‑нибудь ему придётся купить автоматический просмотровый аппарат — или даже один из тех электронных мозгов, что демонстрировали на последнем собрании Коллегии адвокатов. Но, с другой стороны, после этого дела ему уже ничего не понадобится. Да и не доверял он такой безличной помощи. Лейбовиц учил его: хороший адвокат должен сам готовить своё дело. Лейбовиц! Дело Веры Стретц… Это было сорок лет назад! Джейк тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и приступил к «Народ против Гиббса», терпеливо выискивая юридические аргументы, которые помогут ему доказать, что паршивец по имени Тони Корфино…

Когда в понедельник утром суд возобновил работу, последствия шумихи на выходных стали очевидны. Один из судебных приставов, почти плача, сообщил Джейку, что люди ждали открытия дверей с пяти утра. Тысячи ушли домой разочарованными. Тем, кому посчастливилось попасть внутрь, наполнили зал суда гомоном и возбуждёнными возгласами, с нетерпением ожидая начала действа. Новая волна возбуждения прокатилась по залу, когда туда в сопровождении заместителя шерифа вошёл Тони Корфино. Джейк настоял, чтобы Тони каждое утро тщательно приводили в порядок и аккуратно одевали перед появлением в суде, и женщины среди зрителей одобрительно зашептались.

Ровно в десять судья Хэйворд вышел из своего кабинета и окинул взглядом зал суда. Гул стал стихать, сменившись полной тишиной. Джейк был рад, что дело ведёт судья Хэйворд. В свои сорок семь он был самым молодым судьёй Высшего суда и менее всего привязан к прецедентам. Он не терпел юридической эквилибристики и был дотошно требователен к выстраиванию структуры доказательств. «Любой мул может развалить сарай, но чтобы построить его, нужен хороший плотник», — как-то сказал он Джейку.

Отбор присяжных шёл черепашьими темпами — чего репортёры и ожидали, видя в зале и окружного прокурора, и Джейка Эмспака. В их последнем противостоянии они тщательно опросили сто пятьдесят кандидатов, прежде чем утвердили двенадцать. Но на этот раз основную причину задержек создавал именно окружной прокурор. Не понимая, зачем Джейк взялся за это дело, он нервно и осторожно расспрашивал каждого кандидата: «Каково ваше отношение к смертной казни? Стали бы вы доверять показаниям очевидца? Считаете ли вы, что преступник должен быть наказан в соответствии с буквой закона?»

Вопросов у Джейка было меньше — и они были менее ортодоксальными. Иногда он спрашивал: «Как вы относитесь к науке?» Или: «Вы религиозный человек?» Но чаще всего он без предисловий переходил к тому, что, казалось, было ключом к его делу:

— Что есть человек?

Пока в зале суда шёл отбор присяжных, Джейк не прекращал кропотливой подготовки. Исследования, повестки, беседы со свидетелями, снятие показаний — и снова исследования, снова повестки. «Окружить дело с востока, с севера, с юга и с запада». Так говорил Линкольн. Желудок Джейка бунтовал; в попытке унять его урчание и бурление адвокат взял за правило съедать перед сном миску детской каши. Те, кто знал, как усердно он работает, продолжали спрашивать: откуда идут деньги? Почему это вообще так важно?

Всякий раз, когда интерес публики начинал спадать, Джейк ловко подстёгивал его — то «сливая» какой-нибудь факт, то распуская слух. Из Лос‑Анджелеса неутомимый телекомментатор Джордж Патнэм, бодрый даже на восьмом десятке, сообщил: для дачи показаний на процессе по делу Корфино вызвана повесткой известная женщина‑нейрохирург. В Нью‑Йорке Эд Марроу задался острым, провокационным вопросом: почему Джейк Эмспак лично пригласил одного из крупнейших религиозных философов выступить свидетелем со стороны защиты?

— Я полагаю, — намекал Марроу, — что золото этого дела вы не отыщете, промывая русло основного потока. Или, как говорил Платон…

Окружной прокурор и его заместители полночи просидели, изучая запись эфира передачи Марроу.

К концу четвёртого дня отбор присяжных завершился — процесс был готов начаться. В тот вечер Джейк работал над заметками до десяти, а затем отправился на свою обычную прогулку по тихим аллеям Центрального парка, погрузившись в воспоминания. Остановившись на перекрёстке, чтобы посмотреть, как спутниковая платформа, словно новая планета, скользит по небу, он вдруг заметил: рядом бесшумно притормозил длинный чёрный автомобиль.

Дверь распахнулась, и усталый голос окружного прокурора произнес:

— Садись, Джейк.

Джейк сел в машину, и какое‑то время оба молчали.

— Не мог уснуть, — наконец сказал окружной прокурор. — Даже с этими чёртовыми таблетками больше не сплю.

Джейк ничего не ответил. Он смотрел на спину шофёра перед ними. Что можно сказать, когда старый друг просто дряхлеет?

— Послушай, Джейк, — продолжил прокурор, — ты всерьёз считаешь, что это твоё последнее дело?

— Ты знаешь, что да.

— Тогда как насчёт сделки? Ты соглашаешься на признание вины, и Тони получает пожизненное…

— Зачем, Эммет?

— Я не хочу, чтобы ты закончил вот так, Джейк — проиграв мелкое, пустячное дело!

— Ты знаешь моё отношение к этому делу.

— Значит, никакой сделки?

— Никакой.

Окружной прокурор раздражённо прохрипел:

— Тогда я разделаю тебя под орех, Джейк, и этот паршивец поджарится на электрическом стуле!

Джейк не ответил, и они медленно поехали по бесконечным извилистым дорожкам Центрального парка. Шины огромного автомобиля шуршали по асфальту, словно лодка по лёгкой ряби озера, а бесшумный мотор создавал ощущение, будто они плывут сквозь ночь.

Гнев всё ещё звучал в голосе окружного прокурора, когда он выступал с вступительной речью перед присяжными. Его заключительные слова были безжалостно прямолинейны:

— Мы все знаем слухи о том, что защита может или не может попытаться доказать в этом процессе, но не будем забывать, что в законах нашей страны нет места для медицинских шарлатанов, для тех, кто торгует условно-досрочными освобождениями, или для всех этих «добрых душ», сочащихся жалостью к убийце вроде Тони Корфино! Электрический стул — единственное, что он и ему подобные способны понять!

Зал суда замер, словно затаив дыхание, когда Джейк Эмспак шагнул вперёд, чтобы произнести свою вступительную речь. Он двинулся, затем остановился, с чувством времени, присущим великому драматургу. Призраки тысяч залов судебных заседаний и пятидесяти лет практики двигались и останавливались вместе с ним. Безупречно одетый, с искусно взлохмаченными длинными серебряными волосами, он сложил свои испещрённые синими жилами руки на золотом набалдашнике трости и на мгновение застыл в молчании, задумчиво разглядывая присяжных. Когда он заговорил, в его голосе послышалось особое, завораживающее отстранённое звучание:

— Я хотел бы, — начал он, — процитировать одного судью Верховного суда, который умер ещё до того, как некоторые из вас родились. Это был Бенджамин Кардозо, и он сказал: «Закон в своих глубинных аспектах един с гуманитарными науками и со всем тем, что возвышает и вдохновляет человечество. Закон — не труп, а дух; не завершённость, а процесс становления; не препятствие в полноте жизни, а путь к ней; не игра, а таинство…»

Он подождал с полминуты, прежде чем продолжить, и никто в зале суда не пошевелился.

— Защита, — спокойно продолжил Джейк, — будет основывать свою позицию на двух главных тезисах: во-первых, мы докажем, что закон не поспевает за развитием науки и поступательным движением человеческой мысли.

— Во-вторых… — тут Джейк снова сделал паузу, медленно переводя взгляд с присяжных на судью и, наконец, на окружного прокурора. — Во-вторых, — продолжил он с тенью улыбки на тонких губах, — мы докажем, что Тони Корфино — это не Тони Корфино!

Джейк некоторое время стоял молча. Затем, слегка, почти отрывисто кивнув, он повернулся и пошел обратно к своему месту рядом с Тони Корфино. Тони безмолвно смотрел на него — в его взгляде читалось нечто, чего Джейк пока не мог разгадать.

Зал суда превратился в настоящий ад. Судья Хэйворд властно ударил молотком, призывая к тишине, и жестом предложил окружному прокурору приступить к представлению доказательств со стороны обвинения.

Если окружной прокурор и был озадачен вступительным словом Джейка, он не подал виду. Он выстраивал доказательства с мрачной эффективностью. Было что-то неумолимое в том, как он вызывал свидетелей одного за другим. Это напоминало тактику умелого боксёра, который стремится победить противника не одним ударом, а тщательно выверенной серией.

Тони Корфино был не Тони Корфино? Тони Корфино — это не Тони Корфино? Прокурор сардонически ухмыльнулся, указывая на бледного подсудимого, и попросил свидетеля опознать его.

— И это тот самый человек, который вошел в банк утром 17 октября прошлого года?

— Да, это он, — ответила нервная, чрезмерно полная молодая женщина.

— Вы имели возможность наблюдать за ним всё время?

— Да.

— Где вы находились?

— В… в окошке для приёма наличных… прямо там, где он… он подошёл и достал своё оружие.

— Спасибо.

С нарочитой учтивостью прокурор повернулся к Джейку:

— Желает ли уважаемый адвокат защиты провести перекрестный допрос этого свидетеля?

Джейк серьёзно кивнул и направился к месту для свидетелей. Молодая женщина настороженно следила за ним. В телевизионной будке постоянные репортёры суда подались вперёд в предвкушении. Не раз они видели, как Джейк Эмспак брал самого уверенного свидетеля и превращал его в дрожащий, запинающийся символ неуверенности. «Покажите мне очевидца, — как‑то заметил Джейк, — и я покажу вам лжеца»

Теперь, когда Джейк начал, в его голосе зазвучали дружелюбные нотки:

— Вы утверждаете, это тот самый человек, который вошел в банк утром 17 октября прошлого года?

— Да… да, сэр… Это он!

Джейк понимающе кивнул.

— Предположим, — продолжил он, — мы взглянем на это под другим углом: является ли человек, который вошел в банк утром 17 октября прошлого года, тем же самым человеком, который сейчас выступает в качестве обвиняемого в этом судебном процессе?

Молодая женщина прикусила губу, размазав часть помады по большим передним зубам. Она замялась, обдумывая вопрос, затем уверенно кивнула.

— Да, конечно!

— Откуда вы знаете?

— Ну… он… он выглядит так же!

— Точно так же? Я предлагаю вам внимательно осмотреть его, прежде чем отвечать.

Молодая женщина уставилась на Тони, затем в замешательстве опустила глаза.

— Точно так же? — настаивал Джейк.

— Ну… я… я не уверена…

Джейк покачался, опираясь на трость и задумчиво разглядывая взволнованного свидетеля. Затем, неожиданно, он повернулся к судье Хэйворду и сказал:

— Больше вопросов нет, Ваша Честь.

Окружной прокурор удивленно моргнул. Это было не похоже на Джейка — останавливаться, когда свидетель начал сомневаться. Судебные репортеры разочарованно переглянулись. Может и правда, старику пора на покой?

Джейк продолжал вести себя с свидетелями обвинения столь же сдержанно: подводил их к краю неуверенности — и оставлял там. В результате окружной прокурор смог завершить изложение своей версии уже к середине второго дня слушаний.

— Сторона обвинения завершает представление доказательств, — объявил он с мрачным удовлетворением.

Первым свидетелем со стороны Джейка Эмспака стал моложавый мужчина лет сорока, который без промедления представился как признанный эксперт по дактилоскопии — специалист, неоднократно привлекавшийся полицией к расследованию крупных уголовных дел.

— Верно ли, — начал Джейк, — что в современной судебной практике отпечатки пальцев считаются самым надёжным методом идентификации личности?

— Совершенно верно.

Из кипы документов на своём столе Джейк достал один лист фотокопии и передал его судье Хэйворду.

— У меня здесь, — сказал он, — заверенная копия отпечатков пальцев некоего Тони Корфино, снятых во время его ареста и судебного разбирательства пять лет назад по поводу обвинения в крупной краже авто…

Судья принял фотокопию и передал её секретарю для приобщения к материалам дела. Затем Джейк забрал документ и передал его своему свидетелю.

— Теперь, сэр, — продолжил он, — не будете ли вы так добры снять отпечатки пальцев подсудимого и сравнить их с этой фотокопией.

Присяжные с любопытством подались вперед, когда эксперт по отпечаткам открыл свой набор и методично приступил к снятию отпечатков пальцев Тони Корфино. Когда он закончил и вернулся на свидетельское место с новыми отпечатками, Джейк Эмспак задал ключевой вопрос:

— Есть ли какое-либо сходство между этими отпечатками и отпечатками некоего Тони Корфино?

Эксперт перевел взгляд с одного набора отпечатков на другой и быстро ответил:

— В этом не может быть абсолютно никаких сомнений — это разные отпечатки.

Покраснев от гнева, окружной прокурор поднялся на ноги и направился к скамье подсудимых.

— Протестую, Ваша Честь! — взорвался он. — Это самый возмутительный обман, который я когда-либо видел в зале суда. Откровенно говоря, я потрясён, что сторона защиты прибегает к подобной тактике!

Голос судьи Хэйворда прозвучал резко, словно скрежет сверла по металлу:

— Не могли бы вы, пожалуйста, объяснить Суду, что именно вы имеете в виду?

— Это зафиксировано в материалах дела, — отрезал прокурор. — Подсудимый получил серьёзные травмы при аварии, которая привела к его задержанию. Обширные ожоги были частью этих повреждений… Для восстановления повреждений на руках — как и на других частях тела — потребовались пересадки кожи и костной ткани. Естественно, его отпечатки пальцев изменились! Защите это известно!

Джейк улыбнулся и мягко возразил:

— Разумеется, защите это известно, и мы, безусловно, внесём полную информацию о травмах подсудимого в материалы суда. Однако я вызвал данного свидетеля, чтобы продемонстрировать, что Тони Корфино не может быть идентифицирован как Тони Корфино с помощью метода, который по-прежнему считается самым надёжным в криминалистике.

— Ваша Честь, — возразил прокурор, — это так называемое свидетельство совершенно не имеет отношения к делу и несущественно. Я прошу исключить его из протокол!

— Это имеет самое прямое отношение к нашему делу, — парировал Джейк. — Более того, защита докажет, что Тони Корфино не может быть идентифицирован как Тони Корфино никаким из известных криминалистических методов!

На мгновение судья Хэйворд задумчиво прищурился, прежде чем с нескрываемым интересом заявить:

— Возможно, это юридическая ситуация без прецедента. Суд пока воздержится от решения по прокурорскому протесту.

Следующим свидетелем защиты был специалист по агглютинации крови.

— Агглютинация, — объяснил он, педантично поправляя очки, — это биологическая реакция, заключающаяся во взаимном слипании красных кровяных телец. Это также метод установления индивидуальной принадлежности крови.

— Понимаю, — сказал Джейк. — А теперь расскажите, как этот метод используется для установления личности в уголовных делах?

— Его иногда используют, когда кровь жертвы оставляет следы на одежде убийцы — а также на собственной одежде жертвы. Если оба пятна крови вызывают одинаковую биологическую реакцию, убийца либо виновен, либо ему придется многое объяснить!

Джейк придирчиво отобрал еще одно вещественное доказательство из материалов, разложенных на его столе.

— Не могли бы вы идентифицировать это, пожалуйста?

— Это кусок хлопчатобумажной ткани, испачканный кровью данного… данного подсудимого.

— Когда были оставлены эти пятна?

— Во время теста, проведённого мною на прошлой неделе.

— Сравнивали ли вы её с пятнами на одежде, которую некий Тони Корфино носил во время той самой аварии?

— Да, сравнивал.

— Что вы обнаружили?

— Два образца были совершенно разными!

— Можем ли мы в таком случае предположить, что в жилах этого обвиняемого, который также носит имя Тони Корфино, не течет кровь человека, известного как Тони Корфино?

Свидетель задумчиво потер рукой высокий гладкий лоб.

— Можно сказать и так, — согласился он.

С мастерством дирижёра, управляющего множеством инструментов своей палочкой, Джейк Эмспак продолжал вызывать всё новых свидетелей, чтобы доказать: по всем поддающимся идентификации физиологическим признакам Тони Корфино действительно не является Тони Корфино. Окружной прокурор наблюдал за этим в яростном молчании. Однажды, когда Джейк проходил мимо него, он процедил:

— Это возмутительно!

Невозмутимо Джейк вновь обратился к месту свидетеля, где присягу принимал радиолог из Института Скриппса. Терпеливо он вел свидетеля через описание того, как рентгенографические снимки придаточных пазух носа и сосцевидных отростков могут быть использованы для установления личности человека. Затем Джейк представил медицинские записи из исправительного учреждения для несовершеннолетних в восточной Пенсильвании, где Тони Корфино находился в семнадцатилетнем возрасте. Сравнение с недавними госпитальными записями показало поразительное различие между двумя рентгенограммами.

Далее Джейк обратился к офтальмологическому методу Кадевьейля, чтобы показать, что глаза Тони Корфино — это не глаза Тони Корфино. Для доказательства того же самого относительно вен Тони была применена методика Тамассии и Амейе. Метод Берта и Вианни, основанный на особенностях строения пупка, заинтриговал присутствующих в зале суда и телезрителей, выявив структурные различия в этой части тела подсудимого. С помощью проекции на большой экран Джейк продемонстрировал присяжным и судье Хэйворду, что электрокардиограмма Тони Корфино — подсудимого — полностью отличается от электрокардиограммы того Тони Корфино, чьё изувеченное тело, скорее мёртвое, чем живое, было извлечено из обломков горящего автомобиля.

Ближе к вечеру того же дня Эд Марроу выступил перед своей аудиторией в той характерной манере, что была его визитной карточкой более сорока лет:

— Мы пока не знаем, куда приведёт нас этот судебный процесс, хотя Джейк Эмспак уже начинает указывать направление. Возможно, и нам стоит задать себе вопрос: что есть человек?

Менее философски настроенный, уставший от космоса молодой капитан, передавая ночной отчёт со спутниковой станции «Авангард-VI», спросил:

— Если этот Тони Корфино не Тони Корфино, то кто он такой или что он такое, черт возьми?

Часть ответа на этот вопрос была предоставлена на следующее утро, когда присяжные вошли в зал суда судьи Хэйворда. Перед ними, развёрнутая к телекамерам, находилась схема высотой почти восемь футов. На ней был изображён контур человеческой фигуры, покрытый маленькими чёрными точками, каждая из которых имела белый номер. Всего точек было семьдесят две.

Как только заседание началось, Джейк вызвал к свидетельскому месту невысокого, крепко сбитого мужчину лет пятидесяти. В очертаниях его челюсти и рта читалась бульдожья хватка. Он представился как доктор Теодор Кленденнинг, главный врач городской больницы.

— Доктор Кленденнинг, — сказал Джейк, — полагаю, вы знакомы с той медицинской и хирургической помощью, что была оказана обвиняемому в вашей больнице?

— Очень хорошо знаком, — нетерпеливо ответил доктор.

— Тогда позвольте мне обратить ваше внимание на эту схему. На ней обозначены области, в которых искусственные части были использованы для замены повреждённых или уничтоженных естественных частей тела некоего Тони Корфино. Будьте так добры, назовите их, пожалуйста, по мере того, как я буду указывать на них своей тростью.

Постукивая по схеме, словно школьный учитель, привлекающий внимание учеников, Джейк Эмспак начал с контура головы.

— Виталлиумная черепная пластина, — отчеканил доктор Кленденнинг.

Трость Джейка коснулась носа.

— Виталлиумная носовая пластина.

Кончик трости быстро прошелся по контурам тела, останавливаясь ровно настолько, чтобы доктор мог назвать каждую часть:

— Пластиковый слёзный канал… виталлиумная челюстная кость и имплантированные зубные протезы… парафин и пластиковая губка для заполнения грудной клетки после удаления лёгкого… пластиковый пищевод… танталовая грудная пластина… танталовая сетка для восстановления грудной стенки… виталлиумный ободок плечевой впадины и кость плечевого сустава… виталлиумные локтевой сустав, лучевая кость, локтевая кость, кости запястья, фаланги пальцев… пластина для спинальной фиксации… виталлиумные трубки для кровеносных сосудов.

Джейк опустил трость и непринужденно повернулся к доктору.

— Доктор Кленденнинг, верно ли, что репродуктивные органы Тони Корфино были уничтожены в результате аварии?

— Практически да.

— А верно ли также, что подсудимый в этом деле сейчас способен стать отцом?

Доктор Кленденнинг взглянул на часы и вздохнул.

— То, о чём вы говорите, — ответил он, — уже десять лет как относится к области элементарной хирургии.

— Но дети Тони Корфино тогда не будут детьми Тони Корфино?

Доктор Кленденнинг со страдальческим выражением лица посмотрел на судью Хэйворда. Не получив от судьи никаких знаков, он снова повернулся к Джейку Эмспаку.

— Я предоставил вам медицинские данные, — раздражённо сказал он. — Вы можете делать собственные выводы.

Джейк кивнул и с ударением произнёс:

— Я уверен, что Суд и присяжные поступят именно так.

Он некоторое время изучал схему, затем постучал пальцем по контуру фигуры в области глаз.

— Расскажите нам, доктор Кленденнинг, что ваши сотрудники сделали с глазами Тони Корфино? Я так понимаю, пламя добралось и до них.

— Была необходима пересадка роговицы.

— А где вы взяли роговицы?

— Мистер Эмспак, — нетерпеливо сказал доктор, — думаю, вы прекрасно знаете, что в наше время большинство людей завещают свои глаза Банку роговиц!

— Можете ли вы сообщить нам что-либо о тех роговицах, что были пересажены Тони Корфино? Какого рода человек был их донором?

— Я бы предпочел не отвечать на этот вопрос.

Джейк повернулся к судье.

— Ваша Честь, если не существует юридической причины, по которой уважаемый доктор не должен отвечать, я прошу Суд обязать его сделать это.

Судья Хэйворд помедлил, затем попросил свидетеля ответить.

— Они были взяты из глаз священника, — пробурчал доктор.

Джейк Эмспак вновь поднял трость к схеме, но, кажется, передумал и опустил её.

— Доктор Кленденнинг, — тихо спросил он, — верно ли, что производство искусственных частей для человеческого тела давно уже стало крупной отраслью промышленности?

— Это верно, — неохотно согласился доктор. — За последние двадцать лет оно колоссально выросло — с оборота в 160 миллионов долларов в год в 1957 году до почти миллиарда сегодня…

— Ещё один вопрос, пожалуйста, доктор, — сказал Джейк. — Как вы определяете, что такое человек?

Доктор на мгновение задумался и холодно улыбнулся.

— Боюсь, это не поможет вашему делу, — ответил доктор.

— Нас интересуют лишь некоторые основополагающие принципы.

Доктор Кленденнинг расправил свои квадратные плечи и агрессивно наклонился вперед.

— Не могу придумать лучшего определения, — резко произнёс он, — чем то, которое дал выдающийся врач в начале этого столетия. Он определил человеческое тело как животный организм, отличающийся лишь в нескольких аспектах от других животных организмов и приспособленный для выполнения двух основных функций: преобразования пищи и воздуха в энергию и ткани; и воспроизводства других особей своего вида!

Он говорил так холодно, с такой решительностью, что его слова вызвали громкий вздох у двух женщин, сидевших на скамье присяжных. Джейк Эмспак оставался невозмутим.

— И это всё, что вы видите в человеке? — мягко подтолкнул он.

Доктор упрямо сжал челюсти.

— Как философ, — парировал он, — я могу предаваться некоторым размышлениям в компании Платона, Шопенгауэра или архиепископа Кентерберийского, но мои размышления сами по себе будут основаны на размышлениях, а не на каких‑либо научных данных!

— Тогда, с вашей точки зрения, подсудимый в этом зале суда — это не тот Тони Корфино, не тот же самый человек, чьё изувеченное тело доставили в вашу больницу восемь месяцев назад?

— Очевидно, нет.

— Спасибо, доктор.

Джейк медленно прошёл от свидетельского места к скамье присяжных, а затем обратно к судейскому месту.

— Возможно, — тихо сказал он, — десятиминутный перерыв был бы уместен…

Судья Хэйворд глубоко вздохнул, выдохнул и кивнул. Со стуком его молотка напряжение покинуло зал суда, как вода — пробитую бочку.

Когда заседание возобновилось, Джейк начал вызывать на свидетельское место череду педагогов, религиозных лидеров и философов. В течение следующих двух дней зал суда попеременно пребывал в состоянии восхищения и растерянности. Свидетели прибывали из Лондона, Рима, Йоханнесбурга, Филадельфии, Токио и Чикаго — из каждого оазиса знаний, где люди по‑прежнему могли находить пользу в размышлениях, не сводя их к кассовым отчётам или технологическим схемам. Они говорили словами и символами, временами возносившимися дальше самого космоса, оставляя мировую телеаудиторию в поисках опоры в приземлённых клише. Парадокс казался невероятным: все эти размышления, вся эта культура — всё это было собрано в зале суда для защиты заурядного мелкого преступника. Репортёры перестали задаваться вопросом, кто оплачивает это представление; они просто дивились фейерверку мыслей. Среди всего этого Джейк Эмспак двигался ловко и уверенно, извлекая из каждого свидетеля чистую сущность мысли, имеющей отношение к делу:

Человек — существо, призванное жить в двух мирах. Сначала он окружён реалиями этого мира — и призван жить с вечными реалиями, превосходящими этот мир…

Человеческая личность — это тело, а потому подчинена законам материи: пространственности, временности и вещественности. Как таковая, она — место встречи проходящих сил, перекрёсток контактов и реакций. Но человеческая личность — также дух, то есть реальность, превосходящая видимую реальность. В ней заключена пробуждающаяся или зарождающаяся способность постигать пространство и превосходить время…

Человеческое „я“ — в некотором роде объект, и как таковой может быть описан эмпиристами. Но человеческое «я» — это также, и более существенно, субъект, который никогда не является взгляду других или даже самому решительному самоанализу. «Я» как объект конечно, но «я» как субъект касается бесконечного; это место встречи времени и вечности, человека и Бога…

При всех своих достижениях XX век остаётся ребёнком XIX века, когда влияние развивающихся наук — физики и биологии — изменило представление о природе и месте человека в ней. От Мальтуса[1] и Дарвина,[2] Спенсера[3] и Фейербаха,[4] Фогта[5], Бухнера[6], Чольбе[7] и Геккеля[8] произошёл редуктивный натурализм, в котором духовное качество человека исключается, и он становится уникальным порождением слепого природного процесса — существом, которое должно взять от природы всё, что может…

Следующие пять миллионов лет эволюции будут происходить в человеческом мозге — именно там предстоит окончательно определить, что есть человек. Пока человек не появился, эволюция стремилась лишь создать орган — мозг — в теле, способном его защищать и исполнять его волю. Предки человека были безответственными актёрами, играющими роли в пьесе, которую они не понимали. Человек продолжает играть свою роль, но хочет понять пьесу…

Человек — это сплав рационального и интуитивного начал. Этические выводы, к которым религии пришли тысячелетия назад, были достигнуты логическим мышлением лишь спустя многие века. Это доказывает: рациональные процессы человека удивительно медленнее его интуитивных.

Присяжные нетерпеливо ёрзали на местах, но их внимание неизменно возвращалось к свидетельскому месту. Зрители, пришедшие за сенсацией, оставались, пытаясь постичь концепции, которые не могли до конца осмыслить. Телеаудитория, которую десятилетиями кормили с ложечки, упорно пыталась переварить «взрослую» интеллектуальную пищу. Телевизоры выключались в гневе или отчаянии — и тут же включались снова.

Что есть человек?

Ключевой характер этого вопроса становился все более очевидным.

Если Тони Корфино — не Тони Корфино, то, быть может, он в большей степени подлинная личность, человеческое существо, чем был прежний Тони?

— При восстановлении повреждённых участков мозга, — свидетельствовал хирург под умелым нажимом Джейка, — мы сочли разумным одновременно провести лоботомию, тем самым сняв антисоциальные напряжения и побуждения.

(Тело одновременно служит и средством выражения души, и завесой; оно открывает — и скрывает…)

— В период восстановления, — сообщил суду приглашённый специалист, — мы рекомендовали лечение с применением дилантина натрия и электрошоковой терапии, что привело к изменениям в электроэнцефалограмме пациента.

(Тело ставит все проблемы материи: оно — ограничение, вес, власть. Кажется почти чудом, когда оно преодолевается, пронизывается и упорядочивается мыслью и духом…)

— Впоследствии, — заявил психиатр, — пациент прошёл обширный курс терапии, в котором обширно использовались гипноз и пентотал натрия. Его дыхательная, сосудистая и кровеносная системы начали демонстрировать всё большую стабильность.

(Освобождённое от искажённой структуры, приведённое в равновесие с инстинктами, унаследованными от наших животных предков, тело становится в некотором роде образом души, знаком, передающим нечто от нашей личной тайны…)

Затем Джейк вызвал на свидетельское место администратора больницы. Говоря предельно взвешенно, чтобы каждое слово отпечаталось в сознании, Джейк спросил:

— Оказывается ли подобный объём медицинской помощи обычному пациенту-заключённому?

— Вид медицинской помощи зависит от конкретного случая, мистер Эмспак. В случае, подобном этому, я бы рассматривал лечение как рутинное. Видите ли, за последнее десятилетие наш подход к любому пациенту стал основываться на тотальной терапии…

— А в случае с заключённым — что вы делаете, когда терапия завершена?

Администратор выглядел удивленным.

— Ну, мы возвращаем его в тюрьму — в соответствии с законом.

Джейк Эмспак стоял молча, задумчиво разглядывая синие вены на тыльной стороне своих рук. Наконец, он объявил:

— Ваша честь, защита завершит выступление завтра утром, после того как выступит еще один свидетель — человек, известный под именем Тони Корфино…

Пот, выступивший на бледной, глянцевой коже лба Тони смотрелся, словно капли летнего дождя; казалось, они упали на неё извне, а не проступили сквозь поры.

По указанию Джейка в зале был установлен полиграф — детектор лжи — и придвинут поближе к свидетельскому месту. Техник расстегнул рубашку Тони и закрепил пневмографическую трубку с помощью бисерной цепочки. Затем на правую руку Тони была наложена манжета для измерения кровяного давления, такого типа, какой используется врачами. На ладонную и тыльную поверхности кисти другой руки были наложены электроды. Сам регистратор, выводящий графики, был специально устроен так, чтобы быть видимым всем в зале суда и телекамерам.

Техник уже давал показания, объясняя упрощённые и легко читаемые графики современного полиграфа: мелкая линия дыхания, обозначающая подавленность; тяжёлое дыхание, обозначающее облегчение; респираторный блок, линии учащённого и замедленного пульса; след повышения кровяного давления… Всё это было там, на экране — эмоциональный портрет человека, дающего показания на собственном процессе по делу об убийстве.

— Протестую, ваша честь! — в десятый раз за это утро выкрикнул окружной прокурор. — Эта процедура определённо неправомерна и не имеет отношения к делу! Защита уже несколько дней выставляет Суд на посмешище, но теперь она окончательно вышла за рамки!

Джейк успокаивающе хмыкнул.

— Что же, — спросил он, — неправомерного или не относящегося к делу в том, что подсудимый добровольно проходит тест на детекторе лжи? По‑моему, я не раз слышал, как окружной прокурор предлагал моим подзащитным пройти такое испытание! Сейчас мы просто позволяем суду и присяжным наблюдать за ходом теста…

Судья вновь воздержался от вынесения решения, и окружной прокурор безвольно опустился в кресло. Напряжение последних дней — сидение в зале суда и выслушивание свидетелей, которых он не знал, как и зачем, допрашивать, — сделало своё дело. Его глаза были налиты кровью, он судорожно дышал, но челюсти по-прежнему были упрямо сжаты. Джейк испытывал к нему сочувствие.

Реакции Тони Корфино, сидевшего в свидетельском кресле и наблюдавшего за завершающими приготовлениями, было трудно классифицировать. Он выглядел одновременно отстранённым и нервно-озабоченным. Его чёрные кудри намокли от того, что он постоянно смахивал пот со лба; его пухлые губы, казалось, постоянно нуждались в увлажнении. Но его руки спокойно лежали на коленях. Для Джейка он был похож на человека, утратившего связь с прошлым, дрейфующего в настоящем и не связанного с будущим.

— Не могли бы вы назвать нам свое имя, пожалуйста? — небрежно спросил Джейк.

— Тони Корфино.

— Где вы родились?

— Я не… я не уверен… Наверное, в Вест‑Сайде…

На регистраторе над головой Тони линии графика плавно поползли по экрану.

Внезапно сменив манеру, Джейк резко спросил:

— Вы когда-нибудь совершали преступление?

Тони нахмурился в замешательстве.

— Я знаю, что да, но иногда… Ну, я вроде как сомневаюсь…

— Вы помните, что произошло 17 октября прошлого года?

— Вы про банк… про стрельбу?

— Верно.

— Я столько читал… столько слышал разговоров… что уже не уверен, что именно помню…

Его глаза — или глаза мёртвого священника, через которые Тони видел мир, — отражали внутреннюю муку. Джейк переместился так, чтобы Тони смотрел прямо на присяжных, когда будет отвечать на следующий вопрос.

— Тони, — обратился к нему Джейк, — подумайте над этим вопросом, прежде чем отвечать: вы тот самый человек, что попытался ограбить банк, а потом сорвался и убил двух людей?

Джейк понимал: этот вопрос — единственный элемент риска во всём его деле. То, как на него ответят, могло стать подтверждением или опровержением всех доказательств и показаний, которые он так тщательно собирал.

Присяжные тоже это почувствовали. Как и судья Хэйворд. Его проницательный взгляд перебегал с лица подсудимого на линии на экране полиграфа.

Теперь руки Тони уже не лежали спокойно на коленях. Они были сцеплены, а новые вены на запястьях проступали сквозь новую кожу. Губы беззвучно шевелились, пока он пытался подобрать слова.

И вдруг слова вырвались мучительным воплем:

— Нет! Я не мог!..

Линии полиграфа взметнулись резкими пиками. Кровяное давление, респираторный блок, пульс и дыхание — всё взлетело и обрушилось, вычерчивая своё обвинительное послание для всеобщего обозрения.

Губы окружного прокурора скривились в безрадостной улыбке триумфатора. Наверху, в телевизионной будке, репортеры бормотали, коверкая инфинитивы и ломая синтаксис в отчаянных попытках описать и интерпретировать случившееся.

Джейк Эмспак стоял и ждал, словно сухой сморщенный лист, неподвижно висящий в безветрие.

(Если «я» — это лишь узел в сложной причинной цепи, если «я» исключительно заряжено и мотивировано верховной потребностью в выживании и безопасности, тогда идея моста между Человеком и бесконечным — не более чем благочестивая иллюзия…)

Тони Корфино уставился на свои сцепленные руки, и медленно расцепил их. Он посмотрел на Джейка, и сомнение, страх и растерянность наконец покинули его глаза.

— Это неправда, — тихо сказал он. — Я это сделал… Я знаю, что сделал… и я знаю, что это было неправильно… Я заслуживаю электрический стул!

(Так человек освобождается от самого себя — и потому никогда не становится полностью предсказуемым или управляемым объектом; он лишь окно, сквозь которое мы слепыми глазами вглядываемся в просторы Вселенной…)

Обвинительная речь окружного прокурора перед присяжными стала образцом юридического мастерства. Решительно отмахнувшись от широких философских вопросов, поднятых Джейком, он твёрдо держался линии о уголовной ответственности и наказании.

Пункт за пунктом он проанализировал факты преступления. От свидетеля к свидетелю он восстановил показания очевидцев. Он предъявил фотографии: тело Тони извлекают из обломков автомобиля и грузят в машину скорой помощи; затем — переносят из скорой в тюремное отделение городской больницы. Он доказал вне всяких разумных сомнений, что Тони ни на миг не выходил из‑под стражи с момента задержания.

— Даже подсудимый признаёт свою ответственность за преступление, — холодно продолжил окружной прокурор.

Лишь в заключительной части речи он коснулся линии защиты, предложенной Джейком Эмспаком.

— Интересно, — спросил он, впервые улыбнувшись, — пытался ли кто‑нибудь из вас — как пытался я — довести до логического завершения ту цепочку рассуждений, которую с такой детализацией и несомненным мастерством представил защитник подсудимого? Если производство заменителей частей человеческого тела уже стало отраслью с оборотом в миллиард долларов, если психиатрия продолжает совершать новые чудеса, то сколько людей в этом мире уже сейчас — или в ближайшем будущем — смогут попытаться избежать ответственности, укрывшись за аргументом, что они уже не те, кем были раньше? Где мы проведём черту? Если у человека заменено пятьдесят процентов тела — он уже не он, но и не новый человек? Если заменено пятьдесят один процент — он больше не муж своей жены и не отец своих детей? Может ли он тогда беззаботно уйти от своих обязательств, провозглашая: «Я — новый человек»?!

По залу суда пронесся смешок. Судья Хэйворд немедленно потребовал тишины, но окружной прокурор подмигнул телекамерам. Его доводы были обоснованы.

Когда Джейк Эмспак подошёл к скамье присяжных, чтобы произнести заключительную речь, он тут же принял вызов.

— Я знаю окружного прокурора слишком хорошо и слишком много лет, — сказал он, — чтобы поверить, что он рассматривал лишь поверхностные аспекты этого дела. Если вы вынесете подсудимому обвинительный вердикт, я уверен, он последним станет противиться учёту всех вопросов, которые я поднял, при определении справедливого приговора.

— И я заверяю вас, что, если будет вынесен обвинительный вердикт, буква закона будет соблюдена, и можно будет заплатить «оком за око».

— Точно так же, если приговор будет оправдательным, буква закона, несомненно, окажется нарушена — но дух его будет восстановлен!

— Я прошу вас сделать смелый шаг, перейти новый рубеж… Да, на протяжении веков закон становился живым, значимым инструментом человеческого достоинства потому, что на каждом перекрёстке решений мужчины и женщины не боялись отступать от прецедента!

Бывалые завсегдатаи суда никогда прежде не слышали, чтобы Джейк Эмспак подводил итоги дела таким бесстрастным, объективным тоном. Обычно его голос и аргументы пробегали весь спектр эмоциональных и смысловых апелляций, затрагивая каждого присяжного, как струны арфы. Сегодня же он, казалось, прилагал усилия, чтобы сдерживать себя.

— Это суд над живым человеком за преступление человека, которого более не существует, — тихо продолжил Джейк. — Наука уничтожила того человека — полностью и с абсолютной окончательностью! На его месте — человек с новым телом, новыми мыслями, новой кровью и новой способностью к воспроизводству. Тот факт, что этого нового человека можно привлечь к суду, попирает правосудие в его глубочайшем и истинном смысле! Это неумолимо указывает на то, что закон должен быть пересмотрен, чтобы привести его в соответствие с нынешней реальностью…

Джейк умолк и молчал так долго, что, казалось, забыл об окружающем. Когда он наконец продолжил, голос его звучал настолько тихо, что присяжные невольно подались вперёд, чтобы расслышать слова:

— В этом деле есть ещё одно измерение — оно выходит за пределы науки… и за пределы закона. Я подошёл к нему с большой неуверенностью, потому что ступаю на путь, по которому иду впервые…

— Некоторые свидетельства, прозвучавшие на этом процессе, возможно, не стали новостью для всех вас, хотя для меня они были внове. Вероятно, каждый из вас уже сформировал собственное мнение о взаимосвязи между духом или душой человека и его внешней оболочкой… тем домом, в котором живёт человек. Но если этот дом становится тюрьмой для подлинного человека, а наука освобождает его, позволяя жить в новом жилище, — тогда действительно ли этот человек существовал до своего освобождения? И если человек, живущий сейчас, не существовал в момент преступления, за которое его судят, может ли он быть признан виновным?

— Дамы и господа присяжные заседатели, мы ждем вашего ответа.

Сумерки сгустились, и за Центральным парком очертания города из стали и бетона превратились в тончайшую паутину света и теней. Джейк Эмспак спокойно сидел у окна, пальцы его правой руки нежно лежали на золотой рамке фотографии жены. Он нажал кнопку на подлокотнике своего кресла, и через мгновение на настенном экране появилось лицо Эда Марроу.

— Присяжные по делу Корфино закрылись на ночь, — начал Марроу, и его голос 80-летнего старика звучал бодрее, чем когда-либо. — Завтра мы, возможно — и весьма вероятно, — узнаем вердикт.

— Но каким бы ни был вердикт, это дело послужило эпохальной цели — для нашей эпохи так же, как и для закона. Мы на мгновение приостановили свой безумный бег за технологическим прогрессом, чтобы задуматься над сущностным значением человека — и над ценностью человеческой личности.

— Могут потребоваться годы, чтобы оценить и осмыслить все сложные свидетельства, внесённые Джейком Эмспаком в протокол судебного разбирательства, — ведь каждый из нас увидит в них лишь то, что хочет увидеть или способен увидеть…

— Но можно быть уверенными, что в будущих поколениях это дело будет отмечено сносками во всех открытых мирах космоса серьёзными исследователями права, науки и гуманитарных дисциплин…

— А на сегодня достаточно сказать: Спасибо, Джейк Эмспак — отличная работа!

Джейк снова нажал кнопку, и экран погас. Между старыми друзьями многое не требовало слов.