Они столкнулись нос к носу, беглый солдат и дремавший на карнизе утеса двухметровый полоз. Вызванное неожиданной встречей оцепенение длилось секунду или чуть поболее того. Однако даже малого промежутка времени хватило для того, чтобы Иван вспомнил слова школьного учителя биологии Захара Родионовича:

— Знайте, дети, у гадюки зрачки вроде палочек, а у неядовитых пресмыкающихся — овальные. Но я бы советовал держаться подальше от полозов. Нраву они крайне злобного.

При этом учитель коснулся щеки, где бугрилось обрамленное белесоватыми отметинами родимое пятно величиной с полевую мышь. Отметины — следы зубов желтобрюхого полоза, который подстерег школьную экскурсию на льнущей к стопам каменной бабы тропинке.

— Дети, — вполголоса предупредил Захар Родионович, — замрите. Сей зверь подслеповат и, если не двигаться, может принять нас за половецких идолов.

Наверное, школьная экскурсия и страж степного заповедника разошлись бы миром, не оброни пролетавший шмель крупицу цветочной пыльцы. На беду, эта крупица была втянута в нос школьного учителя и устроила там сильное беспокойство.

Захар Родионович чихнул, и тут же в воздухе мелькнуло похожее на распрямившуюся пружину двухметровое тело.

На крики примчался егерь, худой, словно стебель горького полынка. Правда, пахло от него почему-то не степным разнотравьем, а бражкой. Но, слава богу, егерь сохранил способность соображать и за полторы минуты отцепил полоза от учительской щеки.

— Дуйте на кордон заповедника, — велел он. — Моя супруженция вам ранки зеленкой замажет. Да не вздумайте выдергивать обломки зубов. Сами выйдут.

Егерь оказался добрым человеком. Чтобы успокоить ребят, рассказал, как прошлым летом нашел забытую туристами бутылку водки и как попытался закусить недозрелой ягодкой земляники.

К сожалению, не всякий совет применим в отдельно взятом случае. И хотя над утесом, вместо шмеля, кружился вран, который, как известно, цветочной пыльцой не питается, Иван почувствовал в носу раздражение. Собственно, чихать начал еще позавчера, когда лежал в придорожной канаве рядом со своей БМП. Вообще-то, Ивану следовало обогнуть горевший впереди танк, однако справа дорогу преграждала сбитая башня и что-то бесформенное, скорее всего, останки солдат, которые еще минуту назад лепились к этой самой башне.

Оказывается, броня — не самая надежная защита. Летевшие с маковки противотанковые ракеты с убойной точностью вскрывали коробки боевых машин пехоты и капоты грузовиков, треть из которых еще раньше растеряла изодранные осколками шины и теперь бороздила ребордами асфальт дороги второстепенного назначения.

Поэтому Иван не стал дожидаться, когда очередная противотанковая стрела вонзится в бок БМП.

— Все — долой! — заорал он и, отпихивая шпротно набившихся в десантный отсек солдат, вывалился наружу.

Вопль сраженного бронебойным снарядом ужасен. Примерно такой звук, только во сто крат слабее издают ребра дикого кабана, сквозь которые проламывается пуля Бреннеке двенадцатого калибра.

На какое-то мгновение Иван утратил способность воспринимать происходящее. Но оглушили его не взрывы, второй прогремел несколько секунд спустя позади боевой машины пехоты, где на буксире тащился рябенький «уазик» командира взвода.

Нечто увесистое хлестнуло его по загривку, отчего с головы слетел и невесть куда подевался испачканный мазутом ребристый шлем. Малость оклемавшись, Иван ощупал вскочившую у основания черепа здоровенную гематому, но крови, к счастью, не обнаружил.

Тем временем взрывы переместились в хвост колонны, а на смену им пришел треск рвущихся малокалиберных унитаров, урчанье пожирающего остатки дизельного топлива пламени, да кто-то невидимый надрывно звал санитаров.

Этот вопль штопором ввинчивался в потерявшие чувствительность барабанные перепонки, однако никто не поспешил на помощь. Когда Иван поднялся на ноги, то первым делом увидел в поле санитарную «буханку», которая исходила таким черным дымом, словно под завязку была заполнена крепом, из которого шьют траурные нарукавные повязки.

Вторым оказавшимся в поле зрения объектом была оторванная по плечо правая рука. И хотя обрубок выглядел так, словно его пропустили через барабан молотилки, Иван узнал его.

Эту руку невозможно спутать ни с какой другой. Безымянный палец обвивала наколка в виде перстня с черепом. Точно такой же череп размером поболее скалился и на внешней стороне кисти.

На татуировки Иван обратил внимание, когда взводный осматривал мобилизованных новобранцев. Он был на голову выше любого из них и чем-то напоминал половецкого идола из степного заповедника. Лицо подобно грубо сработанной маске из песчаника, кожа цвета придорожной пыли.

— Слушайте сюда, мрази, — прорычал Половецкий идол. — Вам выпала великая честь служить в подразделении, основу которого составляют те, кто пришел защищать нэньку по велению совести, а не по повестке. Вы обязаны во всем походить на них, и тогда, возможно, удостоитесь шеврона с изображением знака великих воинов — «Волчьего крюка». А если кто, — взводный потряс похожим на пушечное ядро среднего калибра кулаком, — вздумает лепить мостырку, или, что еще хуже, дезертировать, того я прокляну страшным проклятием! Он до глубокой старости будет жалеть, что мамка не выписала его в сухую крапиву… Вот этим самым кулаком я вышиб полтора десятка зубов, а парочку гниловатых мразей комиссовал вчистую…

И вот Половецкий идол сделал то, что не успел при жизни. Наверное, осерчал на подчиненного механика-водителя БМП, который покинул боевой пост и тем самым подставил под ракету волочившийся следом «уазик».

Но на этом, если не считать продолжавшего висеть над головой проклятия, власть взводного закончилась. И вселявший ужас кулак с двумя черепами теперь не больше, чем обрубок, который, похоже, уже заприметил пролетевший над растерзанной колонной падальщик из семейства врановых.

Чихнув несколько раз кряду, отчего в голове наступило некоторое прояснение, Иван обогнул сбитую башню и, перепрыгивая через останки человеческих тел, помчался туда, где солнце термитным шаром скатывалось в наполненную золотой пылью степь.

Догоравшая колонна осталась далеко позади, однако невыносимый зуд продолжал терзать носоглотку. Казалось, в ней навечно поселился смрад горящей резины и вонь смешивающихся на асфальте лужиц. Серебристых — от расплавленных аккумуляторных пластин и почти черных — человеческой крови.

Вообще-то Ивану следовало держать курс на юго-восток, в сторону родительского дома, который насквозь пропах солью черноморских лиманов. Но если он будет безостановочно двигаться со средней скоростью пять километров в час, то доберется лишь к исходу месяца.

Зато до хутора родимой тетки, которую все, включая соседей, называют бабушкой Любой, во сто крат ближе. Надо лишь сторониться перекрестков, где есть опасность нарваться на защитников нэньки и вооруженных чем попало, но таких же обозленных шахтеров.

Если попадешься, мигом поставят к стенке, а за неимением таковой — к мохнатым от пыли кустикам полезащитной полосы. Первые — за дезертирство, вторые — за принадлежность к нацикам. Забьют, как влезшего в овечий катух вора. А потом сволокут в ближайший овраг. И спасибо, если прикроют землицей, не оставят на съедение падальщику из семейства врановых, который ждет не дождется, когда можно будет отобедать конечностью Половецкого идола.

И только прижившийся у опушки старой дубравы хуторок бабушки Любы видится Ивану спасительным островком. Ну не могут же злоба и ненависть заползти в домишко под греческой черепицей, где всегда пахнет пресными лепешками и где в углу на тусклом окладе иконы Николы Мирликийского дремлет отражение горящей лампадки.

Он очень гостеприимен, этот огонек. Всяк вошедшего встречает приветливыми поклонами, и от этого в облике заступника бродяг разглаживаются морщины.

Точно так же, приветливо, встретит и сама хозяйка. Маленькая, с глазами цвета степных криниц, на дне которых застыла вселенская скорбь. И тут же примется накрывать на стол, таково правило в домишке под греческой черепицей — первым делом накормить гостя.

— Как же ты похож на своего покойного дедушку, — вздохнет тетка, и в унисон ее словам всхлипнут добытые из пузатого комода чарки старинного литья.

Печальное настроение, конечно, передастся Ивану, и он предложит первым делом помянуть тех, о ком скорбят глаза хозяйки. Только до хутора на опушке дубравы топать и топать. Поэтому и торопится Иван, шагает по сжатому полю, словно землемер с растопыренным сажнем в руке. Брызжут во все стороны сиреневокрылые кузнечики, хрустит под подошвами берцев непокорная, как колючки ежика, стерня.

Назад ни разу не посмотрел. Пресытился за полтора месяца зрелищем разорванных в клочья тел и вывернутых наизнанку боевых машин пехоты. Его сейчас больше интересует рассыпанная золотистая пыль, которая вблизи оказалась и не миражом вовсе, а цветущим подсолнечником. Повернув хранящие юную гибкость корзинки будто указывают Ивану дорогу — на запад, где термитным шаром скатывается солнце и где у иконы Николы Мирликийского теплится приветливый огонек.

— В поросячий голос тебя посеяли, — сказал Иван подсолнечнику. — Сентябрь, но ты по-летнему праздничный. А я по твоей милости, ровно пчела, весь в золотой пыльце.

Зато кукуруза на соседнем поле — копия молодящейся дамочки. Еще вовсю кокетничает, но в голосе уже проскальзывает старческая шепелявость. Иван шагает споро, червем ввинчиваясь в кукурузные листья. И так увлекся, что вылетел на полевую дорогу.

К счастью, та оказалась пустынной. Если, конечно, не считать припавшего на закопченные реборды трехосного грузовика в окружении разбросанных консервных банок. Тоже закопченных.

Правда, разбросанные взрывом консервы никого не интересовали. Ивана подташнивало при малейшей мысли о еде, а водитель грузовика едва ли уцелел после попадания в кабину противотанковой ракеты.

Подобная участь ожидала и самого Ивана. Но он, видя, как снайперским огнем расстреливали колонну, вовремя покинул коробку БМП, которая долю секунды спустя стала бронированным гробом для других, тоже бежавших с поля боя.

А как не бежать, когда после сшибки под Мариновкой даже Половецкий идол закатил истерику, после которой его пришлось отпаивать конфискованной самогонкой.

— Сука буду, — орал взводный и так колотил себя в размалеванную татушками грудь, что возникла угроза обрушения церковных куполов, — если поверю, что нас утюжили вчерашние шахтеры и трактористы. Только в блиндаж комбата, земля ему пухом, восемь прямых попаданий сто двадцать второго калибра!

С той же ювелирной точностью ополченцы отработали и по колонне, которая жирной гусеницей пыталась уползти в тыл. Да и подбитый грузовик с консервами тоже дело их рук. Видно, всерьез осерчали шахтеры и трактористы на непрошеных гостей.

Правда, одинокий солдат не та цель, на которую следует тратить пулю, тем более — противотанковую ракету. Даже если доберется до своих, он уже не воин. Кто однажды дезертировал с поля боя, побежит и во второй раз.

И все-таки он колеблется. Кукурузное поле закончилось, а дальше — заставленная кустиками шиповника разлогая балка и высотка, откуда, скорее всего, и был подбит трехосный грузовик.

— Чему быть, того не миновать, — говорит Иван и берет курс на переброшенный через заболоченный участок балки каменный мост.

Мост очень древний, кажется, он тут же рухнет, если убрать подпирающие его своды метелки камышей.

От моста, в обход высотки, тянется помнящая колесный скрип телег первых поселенцев брусчатка, которая вскоре привела Ивана в закут, образованный двумя, сходящимися под острым углом полезащитными полосами.

Судя по штабелям ящиков от боеприпасов установок залпового огня, в закуте базировался дивизион «Градов». И уходил отсюда в великой спешке, бросив бензовоз с поднятым капотом, зенитную установку на колесиках и стоящий к ней впритык зеленый мотоцикл, в коляске которого высилась целая копна пакетов с сухпайками и крупой.

Впрочем, последний уж никак не выглядел покинутым, и поэтому Иван спрятался за кустами серебристого лоха. Со своего НП он вначале уловил какое-то шевеление, а погодя разглядел хозяина мотоцикла. Массивный, под стать взводному, мужик цеплял «зушку».

— Запасливый черт, — восхитился Иван. — Только на кой хрен ему в хозяйстве зенитка? На диких уток охотиться?..

А мужик тем временем выудил из-под пакетов бутылку воды. Пил долго, с наслаждением, как и всякий изрядно потрудившийся добытчик.

Наконец мужик завел мотоцикл. Проехал рядом, даже не удостоив взглядом куртинку серебристого лоха, за которой хоронился Иван, и «зушка» собачонкой поскакала к новому месту жительства.

Ивану следовало бы расспросить дорогу в хутор, где у образа покровителя путников теплится лампадка. Однако с таким же успехом мог подгрестись на утлой лодчонке к выбирающему сети браконьеру и поинтересоваться уловом, заранее зная, каким будет ответ. И вообще, нет более мерзкого существа, нежели браконьер, который с одинаковым усердием обирает море, землю и выворачивает карманы павших на поле боя.

Поэтому Иван и поостерегся лезть с расспросами. Хватит, схлопотал по загривку мертвой, но карающей десницей. К тому же у него имелась путеводная звезда — солнце. Надо держать строго на нее, и тогда обязательно повезет.

Ну, пока еще светло, следует позаботиться о ночлеге. Термитный шар греет вполнакала, еще чуток и в низинах потекут прохладные реки тумана. Единственное укрытие от них — крыша под греческой черепицей или сеновал, где даже в лютый мороз пахнет так, как на Троицын день. Только в окрест не видать ни того, ни другого. Лишь бесприютные балки да кособокие горушки.

Но не напрасно же теплится огонек у иконы Николы Мирликийского, покровителя ищущих пристанище. Уже в загустевших сумерках заметил серпантин речушки, оконтуренной вялыми, как медведи перед зимней спячкой, ивами и копешкой сена.

В другой раз, при виде покинутого стожка, Иван бы укоризненно качнул головой: «Такое добро пропадает». Но сейчас испытал что-то вроде благодарности тому, кто подарил чудесный ночлег.

Закапывался в стожок на остатке сил и сознания. Восемь прямых попаданий в блиндаж комбата, оставленная на загривке мертвым кулаком шишка и многочасовая погоня за небесным светилом доконали беглого солдата.

Он даже не слышал, как ниже по течению перекликаются железные перепела войны и как тревожно реагируют на канонаду приречные ивы, в голосе которых ощущалась все та же старческая шепелявость.

Однако спал беспокойно. В черепной коробке продолжало биться эхо рвущихся малокалиберных унитаров, да все так же исходила траурным чадом валяющаяся на боку медицинская «буханка». А потом привиделся падальщик-вран. Не обращая внимания на катящиеся из глазниц черепа багровые слезы, он теребил жестким клювом руку Половецкого идола.

— Как ты смеешь жрать то, что смердит на всю округу? — кричал Иван во сне. — Поди прочь!

Снился ему и грузовик в окружении консервных банок, из которых выползали опарыши. Точно так же, тошнотворно, пахло и все остальное. Закут, где добычливый мужик цеплял к зеленому мотоциклу зенитку, ветхозаветный мост и даже цветущие корзинки подсолнечника.

— А ты напяль на харю противогаз, — ехидно посоветовал пролетавший над стожком вран и выронил из лап чьи-то кишки.

— Да пошел ты! — заорал Иван и, выкарабкавшись из стожка, чуть не наступил на дохлого волка.

Теперь ему наконец стало понятно, почему стожок оказался невостребованным. Чуть поодаль в траве валялся окровавленный, как и волк, заяц, а прибрежный луг в шахматном порядке усыпали квадратики жухлой травы.

— Грубая работа, — пробормотал Иван. — Ставили мины, а не подумали, что через день-другой брак вылезет наружу… Жаль волка, устроил охоту на минном поле и поплатился. И зайца зазря сгубила. А мне по их милости дохлятина всю ночь мерещилась…

Ивану не составляло труда еще раз, теперь уже днем, пропетлять между квадратиками. Однако решил свести риск к минимуму. Если повезло однажды, то это вовсе не означает, что повезет и во второй раз.

Справедливо рассудив, что здравомыслящему саперу не придет в голову заминировать речное дно, снял берцы, стянул носки с прорехами на пятках и закатал штанины. Добравшись до середины речушки, плеснул в лицо горсть воды и старательно промыл ноздри, в которых, как ему продолжало казаться, навечно поселился смрад падали.

И хотя теперь солнце грело продолжавшую саднить шишку на загривке, оно не перестало быть путеводной звездой. Правда, идти пришлось полями, а это отнимало много сил. Лишь иногда, если полевая дорога вела на запад, позволял себе некоторое послабление. Однако, услышав далекий гул автомобильного мотора, куропаткой упархивал в полезащитную полосу.

Без малого полдня потратил, чтобы обогнуть расползшееся перезревшим тестом село. Обходил по холмам, где вперемешку со сгоревшими соснами-крымчанками торчали сигары реактивных снарядов.

Холмы были облиты кладбищенской немотой. И только шустрые сквозняки водили на выгоревших дотла земляничных полянках хороводы, да шлепались в остывший пепел умерщвленные шишки.

Выбравшись из горельника, Иван вновь почувствовал в носоглотке сильнейшее раздражение. Что бы там ни говорили, а человеческий организм — вещь, мало приспособленная для войны, которая контузит барабанные перепонки и приводит в замешательство обоняние. Сплюнув под ноги черный сгусток и отряхнув с рукавов оставленные ветками сосен траурные мазки, беглый солдат огляделся.

Начинавшаяся за горельником слева полезащитная полоса вела в нужном направлении, однако в дальнем конце ее виднелось какое-то корявое сооружение. Скорее всего, один из блокпостов, которые бородавками обсели донецкую землю.

— Придется опять нарезать круги, — вздохнул Иван и, придерживаясь горельника, побрел к полезащитной полосе справа.

Война, похоже, стороной обошла эту зеленую полоску, чем незамедлительно воспользовались ткачи-арахны. Они развесили свои снасти так густо, что всякий случайно забредший сюда комарик находил здесь погибель.

Впрочем, беглый солдат тоже не обрадовался паутине. Она липла к лицу и тянулась за берцами пыльными лохмотьями. Пришлось прокладывать дорогу при помощи пучка дикорастущей конопли.

Передышка в сражении с арахнами вышла недолгой. Стоило только пересечь дорогу и углубиться в дремотное безмолвие островка байрачного леса. Правда, здесь было посвежее. Наверное, сказалось присутствие еще одной безымянной речушки, которые во множестве зарождались среди отрогов горного кряжа.

Речушку пересек по топлякам. Упавшие в воду деревья образовали запруду, по которой ветерок водил флотилию опавших листьев. Под кронами ясеней пахло иначе, чем в горельнике или на заминированном лугу, однако, оказывается, перенасыщенный кислородом воздух тоже способен вызвать раздражение в носу.

Иван так оглушительно чихнул, что за малым не сверзься в воду, а в ответ на это из кустов бересклета раздалось насмешливо-благожелательное:

— Будь здоров! Сто долларов тебе на мелкие расходы…

— Спасибо, — ответил солдат, на всякий случай, готовя путь к бегству.

Однако вышагнувший на берег человек был явно не из тех, кого следует опасаться. Пузырящиеся на коленках штаны, распахнутая безрукавка обнажила перекрещенный чудовищными шрамами впалый живот, а главное — глаза. Добрые, словно погожий денек, окончательно успокоили Ивана.

— Да, — молвил незнакомец, окидывая взглядом пришельца, — сотняга зеленых тебе бы точно пригодилась… Но, за неимением таковых, могу предложить миску ухи и полбатона хлеба недельной давности. Магазин далеко, да и вокруг такое творится… Ладно, проходи к моему шалашу, располагайся. Зови меня Сергеем Александровичем…

— Иван…

— Дальше можешь не продолжать. Сам вижу — беглый солдат. Здорово, наверное, причесали под Мариновкой или Саур-Могилой?

— Восемь прямых попаданий в блиндаж комбата, взводному по плечо руку оторвало, моя бээмпэшка сгорела.

То, что Сергей Александрович назвал шалашом, оказалось вполне благоустроенной обителью. Сколоченный из горбылей домишко о двух окнах, столик с прилипшей радужной чешуей, самодельные скамьи по бокам, в стороне деревянное сооружение, без которого немыслимо даже самое убогое человеческое жилище.

— У меня, — засмеялся довольный произведенным на гостя впечатлением хозяин лесной избушки, — даже огород имеется. Дикие кабаны, правда, порой наведываются, но ничего, картохи уродило щедро… Уха еще горячая, перед твоим приходом с огня снял. Только хлебай осторожно, окунь рыбка костлявая.

— Вы — отшельник? — глядя, как Сергей Александрович утверждает на столе алюминиевые миски и банку с молотым перцем, спросил Иван.

— Вроде того. Отшельник на лето. Рыбачу, за огородом присматриваю. Как выперли на пенсию, так и обосновался на байрачном островке. А куда еще податься отставному шахтеру, в квартире которого полный матриархат?

— Как это — полный матриархат?

— Вот обзаведешься женой, тещей и выводком дочерей из пяти душ, тогда и узнаешь. Пока ночью доползешь до унитаза, пятки исколешь о разбросанные бигуди, да пару-тройку раз окунешься мордой в развешенные на веревках дамские штанишки.

— Что же вы их оставили в такое время? Война ведь…

— Мои бабоньки кому хошь глаза выцарапают. Сам удивляюсь, как до сих пор зрения не лишился… Шучу, конечно. Главе семейства почет и уважение, да и между собой ладят. А что я здесь, так они и настояли: «Езжай, — говорят, — на свой огородно-рыбацкий стан, куда каждое лето ездил, от беды подальше».

— Беды?

— Самой натуральной… Я в членах избирательной комиссии состоял, против киевской шоблы агитировал, не к ночи она будь упомянута. А когда нацики из этого… из «Азова» налетели, начали таких, как я, за шкирку хватать. Приперлись и к нам. Один, бородатый, еле по-русски лопочет, автоматом мне в зубы: «К стэнкэ! — орет. — Мачыть надо падлу!» Спасибо, другой, норовом поспокойнее урезонил: «Охота тебе, Реваз, с полудохлым возиться? Вот оклемается, тогда и порешишь».

— Так и ушли?

— Что им оставалось делать? Я только из больнички, жена с тещей под руки на горшок водят. А все язвы, не будь они упомянуты на ночь, проклятые. В одну ночь сразу две сдетонировали, перитонит жуткий… Но ты хлебай, не отвлекайся на беседу.

Однако Иван и без напоминаний так орудовал ложкой, что, наверное, дикие кабаны в чаще слюной изошли.

— Ешь, Ваня, ешь. Я еще пару черпаков добавлю. Не люблю, понимаешь, если рядом кто-то голоден.

— Так и тетка моя говорит… Нет, черпака достаточно. Еще бы хлебал, да челюсти притомились.

— Башка моя бестолковая, — подхватился хозяин лесной избушки. — У меня же перцы соленые в погребке. Сейчас слетаю.

Поставив миску с прилипшими к перцам веточками укропа, Сергей Александрович вдруг умолк. Наверное, задумался о чем-то своем, бередящем душу и сердце.

Управившись с перцами и добавкой, Иван поднял голову и удивился странному выражению лица Сергея Александровича. Оно как-то враз напряглось, а из глаз исчезло тепло.

— Поел? — сухо поинтересовался хозяин. — Теперь топай куда шел.

— Я, наверное, ляпнул что-то не то? — заробел Иван. — Извините, если что не так…

— Все так. Кроме «Волчьего крюка» на твоем шевроне. Точно такие имелись на рукавах тех двоих, что ко мне приходили… И как это я сразу на заметил? Значит, ты из нациков, поди, к стенке ставил тех, кто не признал киевскую шоблу?

— Никого я не ставил. Просто в батальоне был некомплект механиков — водителей БМП. Вот и загребли, — вконец разобиделся Иван. — Ладно, спасибо, что подхарчили. Прощевайте, Сергей Александрович…

Ушел. Даже не обернулся на посланные вдогонку слова примирения. От обиды полыхнули уши, да почему-то сделалось горячо под шевроном. Сорвать бы к чертям собачьим каинову печать, да крепко пришита, без ножа никак. А зубами побрезговал. Казалось, шеврон тоже пропитался падалью.

За байрачным островком раскинулось волнистое плато. На нем под ручку с космами ковыля Лессинга дотлевают желтые свечи коровяка. Укрытие слабенькое, но в случае опасности можно прильнуть к скудной земле, как льнет к ней робкий чабрец. Спустя полтора часа плато привело беглого солдата еще к одному островку. Растущие веером ясеня ссыпали розовые крыльчатки в овраг, на дне которого пульсировал ручеек. Наверное, радовался освобождению из подземной темницы.

Опустив колени в траву, Иван припал к отзывчивой, словно губы любящей женщины, воде.

В полусотне метров ниже по течению через овраг переброшен деревянный мосток с отгнившими перилами. Рядом — утонувший в зарослях матерой крапивы железобетонный столбик. Прикрепленный к нему проволокой дорожный указатель настолько заржавел, что название населенного пункта удалось прочесть не полностью.

— Свистун, — ухмыльнулся Иван. — Хотелось бы знать, что сие означает.

«Свистун» оказался хутором в одну улицу, которую с двух сторон теснили перешагнувшие через заборы вишневые деревца. Однако Иван рискнуть побоялся. Вернулся к оврагу и двинулся в обход хутора, придерживаясь распоясавшейся без присмотра бузины.

К сожалению, овраг оказался капризным попутчиком. Он все время вихлял, а потом и вовсе повернул на северо-запад. Поэтому Ивану пришлось перебраться на косогор, чья каменистая почва могла прокормить лишь вобравший в себя горечь потревоженной войной земли полынок.

Он, конечно, рисковал, высунувшись на открытое место. Однако риск зачастую оказывается самой прямой дорогой к удаче. Придерживаясь своей путеводной звезды, Иван набрел на сложенную из дикого камня сторожку. И хотя строеньице на отшибе показалось безлюдным, прилег за кустиком шиповника, таким же тощим, как и пасынок бесплодных косогоров полынок.

И, странное дело, чем дольше разглядывал сторожку, тем меньше она казалась бесприютной. Окна изнутри до половины зашорены старыми газетами и никакого намека на клумбу с загрустившими хризантемами, зато вплотную к сторожке примыкает вызолоченная заходящим солнцем икона озера, которое по периметру обступили выкованные из того же драгметалла осинки.

Правда, от созерцания этой сиятельной прелести у Ивана защемило под сердцем. Наверное, нечто подобное испытывает соскучившийся по человеческому очагу бездомный пес.

Подождав, когда сумерки окрасят икону озера в серебристые тона, прокрался к сторожке, которая, как и следовало ожидать, оказалась заперта на висячий замок. Однако это не огорчило Ивана. Замки в сельской глубинке существуют исключительно для того, чтобы случайный гость мог узнать — дома хозяин или отлучился. А ключ если и прячут, то от глаз любительницы блестящих вещиц сороки.

Внутри сторожки, ключ на грязноватой веревочке Иван нашел под деревянным в одну ступеньку крыльцом, пахло табачным перегаром, рыбацким бреднем и пустырником, снопики которого в беспорядке валялись на подоконниках. Да и прочая обстановка оказалась под стать сугубо мужской обители. Койка с полотенцем на одной спинке и спортивным костюмом на другой, пара табуреток, брусок хозяйственного мыла на плите, рядом с потухшим очагом кроссовки и инвалидного вида веник.

Дальний угол, где высилось что-то громоздкое, почти не просматривался. Лишь по запаху рыбы можно предположить, что угол занят сетями и поставленной на попа небольшой лодкой.

— Прости, хозяин, — сказал Иван, — но костюмчик с кроссовками моего размера. Верну как-нибудь при случае. Заодно одолжу на полчасика туалетные принадлежности.

Серебряная икона к тому времени покрылась чернью. Лишь там, где к берегу вплотную подступали осинки, она казалась более светлой. Входил в воду, как входят в темную комнату чужого дома. С опаской. Однако песчаное дно оказалось удивительно ровным. Ни булыг, ни бутылочного стекла.

Вернулся в сторожку с одним полотенцем вокруг бедер. Грязные трусы зашвырнул в кустики войлочной вишни, туда же отправил и то, что прежде именовалось носками.

Жутко хотелось есть, только ничего съедобного в сторожке не обнаружилось. Поэтому поступил по закону волчьей стаи: коль не удалось что-нибудь заполучить на ужин, ложись спать. А грядет новый день, глядишь, госпожа удача расщедрится на белый сухарик.

Правда, до нового дня еще надобно дожить. Впереди целая ночь, время нечистой силы и луны. Особенно коварна последняя. И если она способна приливной волной повернуть вспять Луару или какую другую, тоже впадающую в океан реку, то разве трудно ей устроить досрочную побудку человеку с истрепанной психикой…

Луне, похоже, надоело общество шушукающихся осин. Она приподнялась на цыпочки и заглянула в сторожку поверх зашоренных газетами окон.

Свет небесного отражателя оказался таким ярким, что Иван прикрыл глаза рукой. Однако это не помогло. И вдобавок показалось, что кто-то посторонний забрался в сторожку и теперь внимательно рассматривает незваного гостя.

— Привидится же такое, — пробормотал Иван и убрал от глаз руку. Только лучше бы не делал этого. В дальнем углу стоял человек. Его лицо по самый подбородок находилось в тени капюшона вызолоченного луной плаща.

— Ты кто? — спросил Иван, вдавливаясь лопатками в стену.

Однако пришелец безмолвствовал, и в этом молчании было нечто запредельно жуткое. Казалось, сам дьявол явился в сторожку, чтобы вершить суд над беглым солдатом.

— Послушай, — взмолился Иван, — я, конечно, виноват в смерти ребят и взводного. Следовало бы взять вправо и укрыться за горевшим танком, а не спасать собственную шкуру. Но она ведь у меня одна и другой больше не будет… И потом, разве я мало натерпелся в наказание за свой грех?..

Иван говорил сбивчиво, как всякий, кому последнее слово дадено ради приличия, и что приговор — дело решенное. Поэтому слова его казались сгустками крови, которые вылетают из горла лежащего на смертном одре чахоточного.

Однако горячечная исповедь подействовала на посланца ночи. Суровые черты лица умягчились, исчезла таившаяся под капюшоном могильная пустота.

Беглый солдат хотел еще что-нибудь добавить к собственному оправданию, однако луна окончательно изгнала мрак из пахнущего рыбацкими снастями угла, и он умолк. То, что вчера принял за поставленную на попа небольшую лодку, а пять минут назад за посланца ночи, ни тем, ни другим не оказалось.

— Да это же каменная баба, — облегченно выдохнул Иван, для пущей убедительности ощупывая изваяние. — Только огромная, как наш взводный, царствие ему небесное…

Опасаясь пропустить восход солнца, решил скоротать остаток ночи на ворохе сетей, сваленных в промежутке между стеной и половецким идолом. Однако задремал и поэтому с большим опозданием среагировал на шум подъехавшего автомобиля. К счастью, не запаниковал. Хватило ума сообразить, что после дневного света едва ли заметят в темном углу спрятавшегося под ворохом сетей человека.

— Странно, — удивился один из вошедших, — я позавчера вроде запер дверь, а она открыта… Склероз чертов. А какой-то хмырь воспользовался этим. Постель смята, полотенце скомкано… Вот же гад, в качестве благодарности за ночлег напялил мой спортивный, а свое барахло оставил.

— Прочее имущество цело? — полюбопытствовал второй, хриплоголосый, судя по тяжелым шагам, обутый в берцы.

— У меня из ценностей, командир, сети да каменная баба.

— На кой хрен эту дуру в избушку затащил?

— Чтобы не изнасиловали.

— Ну-ка разверни куртку левым рукавом к окошку… Да, товарищ егерь, непростой гость у тебя ночевал. Нацик из карательного батальона.

— Как определил?

— На шевроне «Волчий крюк». Их метка. Жаль, что гость слинял до нашего приезда. Уж я бы на нем отыгрался.

— Соли на причинное место насыпали?

— Похуже. Сеструху-малолетку так отхороводили, что в реанимацию попала. Пробовал у нее выяснить приметы тех гадов, сразу плакать начинает. Только однажды попросила: «Братик, если тебе попадется тот, у которого на кулаке татушка в виде черепа, сразу не убивай. Привези сюда, плюнуть в его харю хочу».

«Ему уже так плюнули, что теперь ворон его рукой закусывает», — чуть не вырвалось у Ивана.

Однако промолчал. Слишком неуемная ярость плескалась в хриплом голосе. Такой разбираться не станет. Забьет солдатскими берцами без суда и следствия.

— Извини, что душу разбередил.

— Моя душа не извинения жаждет, а крови мрази, украсившей себя «Волчьим крюком!»

— А что за крюк такой?..

— Ты — егерь, лучше меня обязан знать, что волк глотает куски мяса целиком. Чем и воспользовались немцы, которые задолго до Гитлера жили. Волчий крюк — это снасть. Один конец крепится к дереву цепью, на другой в форме крюка насаживается мясо. Волк проглотит, но приманке обратной дороги нет. Хоть живым с него шкуру снимай, что некоторые упыри и делали… Надеюсь, интересуешься не для того, чтобы позаимствовать опыт?

— Избави Боже. Я что, садист какой.

— Ладно, вечером расскажу, как «Волчий крюк» стал эмблемой гитлеровской дивизии «Райх» и как он перекочевал на шевроны украинских карателей. А теперь к делу… Отложим рыбалку и намеченный моими разведчиками пикничок на природе и займемся отловом мрази, которая в твоей одежонке разгуливает. Как думаешь, куда он может податься?

— Куда и другие, на запад. Только, командир, у охотников дробовики, а нацик наверняка с автоматом и гранатами.

— Патроны с картечью на волка — самое то. Но на усиление, так и быть, подброшу пулеметчика. Давай, показывай на карте место, которое следует прочесать в первую очередь…

— Думаю, он будет держаться вот этого массива. Надо одну группу пустить отсюда, а вторую на машинах забросить в лесничество. Да, командир, для подстраховки на холмах слева тоже поставь засаду, лучше — снайперов. Справа скальная гряда, ее без альпинистского снаряжения не взять… Только прикажи своим разведчикам, чтобы лишних дырок в моей спортивке не наделали. Перед самой войной купил.

— Заметано. Поехали на базу. Я подниму своих разведчиков, а ты тем временем поднимай охотяр. Чем больше, тем лучше… Да оставь в покое замок, обернемся в таком темпе, что твою драгоценную бабу не успеют снасильничать.

Вырытая в стенке бокового ответвления траншеи нора не самое подходящее место, чтобы творить молитву. Поэтому Егор выбрался наружу, встал на колени и, всякий раз задевая локтем правой руки прислоненный к стенке карабин, осенил себя крестом:

— Господи, да освятится имя твое…

На второй фразе Егор споткнулся. Но не потому, что забыл слова. Запамятовать можно только то, что знаешь. А он знал только эти две строчки. И ни одной больше.

Впрочем, это не мешало общаться с Господом, который Егору виделся то смиренным старичком с пасеки, то суровым владыкой земли и неба, своими словами. Правда, делал это тайком, ни разу не перекрестил лба при посторонних.

И не пускал в молитву тех, кто был ему неприятен. В первую очередь — жену Людмилку, которая ухитрялась наставлять рога не только мужу, но и любовникам, в том числе прямому начальнику Егора — красавцу лесничему.

Упоминал в молитве всех, не деля на живых и отошедших в мир иной.

Дочь Аленку, такую же бледную тихоню, как и сам, с глазами цвета воды в светлой кринице, родителей, женщину, перед которой чувствовал себя виноватым безмерно, друзей-товарищей. А Людмилку нет.

Худого ей, конечно, не желал, все-таки мать его ребенка, но и заступничества небес для нее не просил, все оставив на волю Божью. А после очередной измены дал зарок — даже пальцем не прикасаться к Людмилке. Обнимать неверную все равно, что доедать хлеб, на котором оставили отпечаток чужие зубы.

Наверное, проще было развестись. Однако Людмилка пригрозила, что в таком случае не позволит видеться с дочерью. И даже намекнула, что у лесничего брат районный прокурор, а уж он постарается направить дело по нужному руслу.

Словом, Егор так и не ушел к той женщине, чье имя теперь вызывало чувство острой вины. И вина эта тем горше, что ее нельзя исправить даже при большом желании. Оставалось лишь просить Господа, чтобы душе новопреставленной рабы отвели на небесах уголок, где сквозняков поменьше и куда нет хода обидчикам.

После смерти той женщины жизнь вообще покатилась по буеракам и кочкам. Людмилка окончательно сорвалась с цепи, в лесничестве, где Егор числился бензопильщиком, зарплату стали выдавать древесиной и вдобавок ко всему грянула великая смута.

Ввязываться в драчку не планировал. Война гражданская, или какая другая, по убеждению Егора, все одно бандитская разборка. Только с широким привлечением народных масс. Но после очередного упрека Людмилки: «Получаешь зарплату трухлявыми дровами, вот и грызи их за обедом и ужином» — сорвался. Съездил в военкомат, где набирали таких, как он, годных к строевой службе, и заключил контракт на два года.

Рассчитывал обойтись казенными харчами, а жалованье до последнего пятака пересылать Людмилке. Хоть и шалава, а дочь голодной держать не станет. Ну а коль убьют — не велика потеря. Да и военком клятвенно заверил, что государство позаботится о сиротах героя.

Сам же Егор ни в кого стрелять не собирался. Даже заступая на пост, карабин держал разряженным. И обоймы останутся в подсумке в том случае, если вопрос встанет ребром: или ты, или тебя?

Еще позапрошлой осенью, таким точно промозглым днем, подстрелил на вырубке зайца, а крик смертельно раненного зверька до сих пор терзает барабанные перепонки. Это ощущение знакомо многим, кто однажды ступил на охотничью тропу. Только раскаяние приходит по-разному. И чем раньше поймешь, что негоже лишать жизни другое живое существо ради забавы, тем сильнее будет занозить душу.

Сорок лет не тот возраст, когда принято подводить итог. Однако Егор все чаще казался себе глубоким стариком. И причиной тому не проходящее чувство вины. Перед Аленкой, перед той женщиной, перед убиенными зверьками, перед родителями. Дали ему жизнь, а он истрепал ее, словно беспутная молодайка подол сарафана.

Одинокий снаряд вспорол белое безмолвие степи донецкой. Алексею даже показалось, что он слышит звуки, которые издает плуг оратая при соприкосновении с корнями умерщвленной засухой травы. Но слуховой обман был недолог. Секунду, а может, чуть поболее того. И точку в нем поставил взрыв за сельской околицей. Испуганно вздрогнула в стакане с недопитым чаем ложка, а пороша так густо посыпалась с яблонь за окном, что они сделались похожими на солдатских вдов.

И только синицы продолжали водить летучий хоровод у кормушки с семечками. Наверное, пернатые перестали удивляться всему, что сотворяет человек. Пашет землю или, как сейчас, взрывает ее фугасами.

Только люди не птицы. Им сполна ведом страх за дела чинимые. Наверное, по этой причине душа Алексея вздрогнула, словно ложка в стакане с недопитым чаем, а из боковушки послышался испуганный голос:

— Где упало, Алекса?

— Как всегда, на Гутыре.

Гутыря — покинутый воинский городок. Прежде его охраняли солдаты-зенитчики, а теперь — цвета пересохшего чернозема степные гадюки. Они будто дожидались своего часа, чтобы обосноваться в казематах, где прежде дремали ракеты класса «земля — воздух».

Но гадюк вновь потеснили люди в рябой камуфляжке. Они украсили полуразрушенную добытчиками кирпича двухэтажную казарму красно-черным флагом, а на плацу из отстрелянных унитаров выложили кособокий тризубец.

— Алекса, ты фонарик зарядил? А то как без него в подвале…

— Зарядил. И заодно долил в лампу керосина.

— Так и норовишь подковырнуть… Мол, напомню старой дуре, что в подвале, или как ты говоришь — подполе, угореть можно. А я в первый раз ослушалась… Только куда нам, кладовщицам безграмотным. Это ты у нас в кандидатах наук ходил. А теперь у тещи мелочь на сигареты стреляешь… И вообще, тебе велено досматривать меня до кончины, а не умничать.

Алексей промолчал. Если дипломатические отношения подпорчены, то лишний раз не следует осложнять их словом. Опыт по этой части имеется. Еще в молодости после доброй чарки решил подшутить над тещей. Спросил, на является ли та родственницей знаменитого гуляйпольского атамана? Уроженка Запорожской области, Галина Несторовна, в девичестве — Махно.

После того зарекся не только шутить, но и окликать тещеньку по имени-отчеству. И все потому, что отсутствием памяти не страдал, да и был способен разглядеть таившийся в середке Галины Несторовны преогромный обломок льда.

Однако растопить тот лед не имелось ни малейшего желания. Не может прикованный к галерному веслу раб воспылать теплыми чувствами к надсмотрщику с плетью. А Галина Несторовна таковым ему и казалась. Только вместо плети — попреки:

— Уже когда приехал, а ничего не робишь…

И нет ей никакого дела до того, что время обеденное, а зять со вчерашнего дня не жравши, что добрую треть пути от города к селу протопал пешком, что… Разве что скажет, вроде извинится:

— Я бы тебя покормила, но нечем.

А у самой в подвале тесно от банок с маринадами да солониной. Покойный тесть наипервейшим бойщиком свиней был, за труды брал исключительно мясом, да и у самих в сараюхе всегда парочка кабанчиков похрюкивала.

Солонина же под стопарь такая закуска, что брюхо радуется. Подержишь кусок четверть часа в кипящей воде, потом шмяк его на разделочную доску, отхватишь исходящую паром полоску ножом и — вдогонку за опалившим гортань первачком.

Только опустел сарайчик, да и запасец банок в погребе поубавился. Был человек, и нет его. А наследство передать некому. Алексей однажды примерил на себе тяжелый от свиного жира брезентовый фартук, в котором тесть кабанчиков разделывал, и обнаружил пришитый изнутри потайной карман. Значит, покойный тестюшка не довольствовался законной натурой за труды свои, еще и прихватывал килограмм-полтора приглянувшихся кусков.

Хозяйственный был мужик, ничего не скажешь. Горелку, которой смолят кабанчиков, хоть сейчас пускай в дело, баллон со сжиженным газом залит под самый штуцер, австрийский штык, тоже в брезентовом чехле, до сих пор хранит хищный оскал.

Галина Несторовна как-то намекнула, что хорошо бы зятю поднять уроненный тестем флаг. Дескать, всегда в доме запах заливаемых горячим смальцем колбасок будет держаться, да и не боги горшки обжигают. Однако тут же поняла беспочвенность своих притязаний. Ну, разве из какого-то кандидата наук и чистопородного дитяти асфальта может получиться первоклассный мастер по разделке кабанчиков?

Как закрыли зятев НИИ с трудно произносимым названием, с той поры у жены-учительницы на шее сидит. Хорошо хоть после смерти покойного тестя работенка нашлась — присматривать за немощной старухой, то есть — тещей.

Однако кроме лопаты, слава богу, научился за нужный конец держать, другие инструменты доверять рановато. Взялся изничтожить камыш, который дуриком через межу из болотца ломился, косу изуродовал так, что ею теперь старуха-смерть побрезгует. Зато камыш на радостях отхватил себе добрый шмат огорода.

Короче, присмотр за Алексой нужен. Указывать, какую ветку на каждой из двух десятков яблонь следует отпилить ножовкой, а какую — оставить. Вот и правит Галина Несторовна, не сходя с садовой тропинки. Благо, ценные указания Алекса воспринимает без возражений.

А куда ему, как говорил покойный муж, с подводной лодки деваться. Если огрызнется, вот тебе — Бог, а вот — порог. Только Галина Несторовна особо не свирепствует. Какой-никакой, а все же мужик. Кто воды из колодца достанет, кто дровишек наколет, кто через снежную целину тропинку от крыльца до нужного заведения проложит?

И потом, живая душа всегда под рукой должна быть. Без нее человек плесневеет, как вода в заброшенной кринице.

— Алекса, — подобревшим голосом спросила Галина Несторовна, — что на ужин готовить?

— Без разницы.

— Ну, тогда растопи печку, картошек из подпола подними, в мундирах сварим, капусты квашеной.

— Как скажете, — а сам помешивает ложкой остывший чай.

— Алекса?

— Да…

— Ты пакетики со спитым чаем выбрасывай не в мусорное ведро, а складывай в коробок, что на грубке. Я весной грядки удобрю.

— Хорошо.

«Поговорили называется, — подумала Галина Несторовна. — Надо ему еще напомнить…»

Что именно хотела напомнить Галина Несторовна, так и зависло в боковушке. Над крышей прогундосила парочка снарядов, и сдвоенное эхо стряхнуло с яблоневых веток остатки пороши.

— Алекса, помоги спуститься в подвал. И фонарик подай, — выпорхнула из боковушки, словно преследуемый ястребом-деревником жаворонок. Маленькая, серый хохолок на голове.

Притихла в подполе. Наверное, слушала — не раздастся ли вновь над крышами железное урчание?

— Алекса, кинь старый тулупчик и пуховый платок. Слышь, картошки надо перебрать, гнильцой потянуло, — приняла из рук в руки требуемое, устроилась поудобнее на кадке с солеными огурцами и вновь за свое:

— Совсем беспамятная сделалась… В летней кухне кошелек забыла. Сбегай…

Алексей вознамерился сказать, что при обстрелах только умалишенный воришка способен промышлять в летних кухнях, однако сдержался. Принес знававший лучшие дни кошелек, в котором что-то сиротливо шевельнулось. To ли листок отрывного календаря, то ли банкнота с изображенным на ней мужиком холопского обличья.

Вернувшись, зачерпнул эмалированной кружкой воды из стоящего на столе в сенцах ведра и вместе с таблетками подал теще.

— Что ты суешь? — рассердилась Галина Несторовна. — Я теперь принимаю другие, в синей коробочке. Пора бы запомнить.

Но Алексей помнил другое. Как задолго до войны теща прислала письмо с наказом — купить лекарство, которое «сильно помогло продавщице Тамарке из сельмага». Жена прочла письмо и расхохоталась.

— Что смешное пишет любимая тещенька? — полюбопытствовал с дивана Алексей.

— Просит таблетки от беременности…

— Неужели спуталась с каким-нибудь сверхсрочником из воинского городка?

— Сам ты спутался, — обиделась жена. — Маме за восемьдесят. Постыдился бы такое говорить…

— Подай валидол, — попросила Галина Несторовна. — Изнервничалась вся. И когда эти ироды только угомонятся? Стреляют и стреляют, стреляют и стреляют. Погибели на них нет.

«Погибели-то сегодня как раз с избытком, — мысленно возразил Алексей. — И на народишко, и на все прочее. Вон, как яблони-бедолаги при каждом взрыве шарахаются. Были бы у них ноги, давно бы сбежали отсюда к чертовой бабушке».

О себе почему-то думалось меньше всего. Наверное, как и всякий, уверовал, что летающая на гаубичных снарядах старуха с косой не по его душу.

Да и сколько он прожил на этой земле? Можно сказать, почти не жил. Конечно, выглядит сейчас так, что краше в гроб кладут. На брюхе лишняя шкура образовалась, под глазами мешки. Такие же дряблые, как и кошелек Галины Нестеровны.

Но это не возрастное. Как говорится, кто в плену не был и на тещиных хлебах не жил, тот горя не знал. Не лез кусок в горло и по другой причине. Как только начинали стрелять, Алексей отодвигал в сторону тарелку с недоеденным.

Вообще-то, опасность каждый воспринимает на свой лад. У одного «медвежья болезнь» обостряется, а у него появляется отвращение к еде. Зато выкуривал на крылечке очередную сигарету с такой жадностью, будто та была последней в жизни.

— Алекса, — подала голос из подпола Галина Несторовна. — Ты знаешь, о чем я сейчас подумала?

— Слушаю…

— А подумала я вот о чем… Если, значит, снаряд попадет в хату, то штукатурка с потолка упадет мне на голову…

— Могу предложить мотоциклетный шлем покойного тестя. Или — кастрюлю.

— Издеваешься? Ты лучше освободи столик, который в сенцах, и поставь так, чтобы он прикрывал ляду. Вот тогда я полностью спокойной буду.

Однако Галина Несторовна на том не угомонилась:

— Алекса, у нас в летней кухне большой баллон с газом. Полный. Его хозяин накануне кончины привез. Вдруг летняя кухня загорится…

— А с меня что требуется?

— Меры принять. Унеси баллон в камыши за огородом. Там его никто не увидит, да и мы целее будем.

Алексей малость сглупил. Надо было обойти огород по меже, а он поперся напрямик. Ноги по щиколотку увязали в прикрытой пушистым снежком пахоте, да и в саду было не легче. Низко свисавшей веткой оцарапало кисть правой руки, той самой, которой Алексей придерживал на плече тяжеленный баллон. И потом, следовало бы надеть не солдатскую куртку, ее тесть выменял на самогон в воинском городке, а что-нибудь другое.

Но об этом он пожалеет чуть позже. Когда вернется кружным, по меже, путем, зачерпнутым горстью снегом смоет запекшуюся на кисти кровь и закурит которую уж по счету за день сигарету без фильтра.

А день уже распрощался с хороводившимися у кормушки синицами и добавил в белое безмолвие малую толику голубой акварели.

Но отсюда, с крылечка, еще просматривалась теряющаяся в камышах цепочка следов, а рукотворная с седым от инея чубчиком леса горушка доломитного отвала казалась нежным этюдом, который рука Создателя поместила в рамку цвета лучей заходящего солнца.

Однако эта безмятежность могла обмануть только ребенка. Алексей уже твердо знал, что снаряды прилетают именно из-за рукотворной горушки, а под чубчиком леса, по логике вещей, должен таиться корректировщик артиллерийского огня.

Возможно, через линзы стереотрубы он сейчас разглядывает стоящую особняком сельскую хату и неизвестного в солдатской куртке. При этом Алексей как-то позабыл о том, что может оказаться в поле зрения тех, кто облюбовал под наблюдательный пост второй этаж изуродованной добытчиками кирпича, а теперь еще и снарядами казармы.

А ведь именно там больше всего заинтересовались действиями мужика, который свалил за огородом подозрительный предмет, и теперь гадают — не прощупать ли камышовое болотце парочкой осколочных? Просто так, удовлетворения любопытства ради.

В прошлой, довоенной, жизни Алексей хотя и считал себя неплохим конструктором, однако до прочтения чужих мыслей на расстоянии так и не дорос. Угадывать чужие мысли все равно, что наперед знать, каким будет очередное указание от тещи.

Поэтому никак не отреагировал на разорвавшиеся в воздухе над болотцем снаряды тридцатого калибра. Даже не прикрылся локтем, как принято поступать в таких случаях.

Но оно, может, и лучше, что не отреагировал. Иначе бы пропустил представление, которое если и случается, то реже солнечного затмения. Из камышей выметнулся продолговатый предмет с надписью «Пропан» на боку и, оставляя пульсирующий след, помчался туда, где маковку рукотворной горушки прикрывал седой от инея чубчик леса.

Уже потом, после всего, Алексей сообразил, что одним из осколков срезало штуцер, искра воспламенила с чудовищной силой вырывавшийся газ, и увлекаемый реактивной струей баллон взмыл в небо.

Разумеется, таящийся на горушке корректировщик не мог рассмотреть все детали происходящего. Да и в мирной жизни едва ли занимался научными изысканиями. Поэтому обычный баллон принял за ракету кустарного производства.

А то, что та взорвалась, не достигнув цели, положения не меняет. Любая диверсия или даже попытка ее должны караться по законам военного времени. Причем наказание должно наступить раньше, чем будут предприняты повторные: кто знает, сколько самодельных ракет класса «шайтан» замаскировано по периметру камышового болотца.

И рукотворная горушка сыграла на опережение. Правда, Алексей успел максимально обезопасить себя. Он натянул на голову солдатскую куртку и теперь сквозь пропахшую чужим потом ткань слушал, как падают в синеватый снег срубленные осколками ветки яблонь, которые так были хороши до тех пор, пока одинокий снаряд не вспорол белое безмолвие.

Скучно поутру хранителю школьного барака Ешке. Подопечные учат уму-разуму подрастающее поколение, дома лишь бывшая сторожиха бабушка Стеша, едва передвигается на ногах-колодах, да такая же старая кошка Муся. Правда, скоро должна вернуться преемница бабушки Стеши и по совместительству уборщица Клава, а вместе с ней — запах перегоревшей водки.

Скучно домовенку. Одно развлечение — катание на ведущей в общую кухню фанерной двери. Оттолкнулся голой пяткой от одной стены и поехал к другой, обклеенной такими же полосатыми, как больничные штаны, обоями.

Скрип… Скрип…

Катается домовенок, поглядывает на бабку Стешу, которая за своим столиком сокрушает ножом капустный вилок. Прежде столиков было шесть, по числу семей, но один убрали после того, как снарядом зацепило угловую квартиру № 1.

Ешка не любит посещать опустевшие комнаты. Сырой сквозняк повизгивает в щелях гнилых досок, которыми забиты оконные проемы, на стенах брызги засохшей крови. Только не понять, чья она. Красавицы-гречанки Софы, учительницы младших классов, или ее мужа, физрука Леонтия.

Да что кровь. Когда супругов распределяли по персональным гробам, задумывались: кому принадлежит рваный кусок плоти? Хорошо, с конечностями путаницы не было. А не было потому, что мужики ногти не красят.

Избегает Ешка квартиру № 1 и потому, что сбитые с привычных мест ковры усыпаны стеклянным крошевом и осколками. И каждый норовит вцепиться в голые пятки.

Обходит стороной домовенок и соседнюю квартиру. Уж больно часто ее стены содрогаются от воплей избиваемой Тамарки. Концерты обычно происходят по пятницам, когда не имеющий никакого отношения к народному образованию глава семейства Ванька Тюлюлюй отмечает день водителя. Мужик, в общем-то, смирный, но, будучи выведенным из себя супругой-пилильщицей, склонный к рукоприкладству.

— Только не по лицу! — просила Тамарка в поисках пятого угла. — Только не по лицу!..

Дело в том, что Тамарка работала поварихой в школьной столовой и поэтому очень не хотела, чтобы ее лицо в амбразуре раздачи пищи пугало учеников.

Однако Ванька успокаивался лишь после того, как на физиономии жены не оставалось свободных от синяков мест. Затем пинком выпроваживал жену в общий коридор и, заперев изнутри дверь, объявлял, что граница на замке.

После скандала пострадавшую в четыре руки отмывали под кухонным краном бабушка Стеша и учительница геометрии Галина Петровна.

— Изверг! — кричала Галина Петровна. — Погоди, будет и на тебя управа!

При этом глаза ее сыпали искрами, словно парочка бешено вращающихся точильных кругов, к которым поднесли клинки из дамасской стали, а лоб с такой стремительностью уходил под челку, что становилось страшно за упрятанные в черепной коробке синусы и косинусы.

Присутствующий здесь же, на кухне, муж Галины Петровны, а по роду деятельности учитель трудового воспитания Ефимович предпочитает отмалчиваться. Он занят. Им же вырезанной из липового полешка ложкой гоняет в суповой миске саблеподобный стручок перца.

Ну а если бы его и попросили вмешаться, Ефимович ответил бы своей извечной прибауткой:

— Интересные вы граждане. Как сучонку топтать, так желающих нет, а рябенького кутеночка все просите.

Поэтому его за глаза называли не Ефимовичем, а Кутьком, намекая заодно на расхожее выражение относительно мелкой собаки, которая и в старости выглядит щенком.

И действительно, Ефимович хоть и разменял шестой десяток, однако статью и характером напоминал щенка-переростка. Такой если и цапнет прохожего за икроножную мышцу, то исключительно с тыла. И сразу же умчится прочь с визгом, будто успел схлопотать сочный пинок.

Только Ванька Тюлюлюй не прохожий. И весу в нем центнер без двухсот граммов. Тронь и будешь на пару со школьной поварихой светить «фонарями». Да и вне досягаемости сейчас Тюлюлюй. Заперся изнутри на крюк, а для надежности подпер дверь табуреткой.

Только запоры для Ешки не преграда. Это люди ходят друг к дружке через дверь. А домовенку дорога везде открыта. Только что созерцал процесс умывания Тамарки под кухонным краном, а через секунду уже оседлал люстру в квартире № 3, которую занимает учительница музыки Серафима.

Можно, конечно, устроить наблюдательный пункт за веником в углу. Оттуда тоже хорошо видна хозяйка квартиры № 3, которая при помощи массивной гребенки пытается утихомирить вольнолюбивые кудри. Но на люстре домовенку сподручнее. По крайней мере, нет необходимости уворачиваться, если уставшая бороться с кудрями Серафима отшвырнет в угол гребенку.

Квартира № 3 нравится Ешке больше всех прочих. Да и хозяйка тоже. Особенно ее кудри. Когда Серафима засыпает, домовенок укладывается рядом на подушке и зарывается лицом в пахучее буйство. Правда, место на подушке иногда бывает занято. Однако Ешка не ревнует Серафиму. Хоть и ютятся под одной крышей, но существуют в разных измерениях.

И потом, кто он такой, чтобы ревновать? Ему приказано охранять школьный барак от нечистой силы, а не валяться на чужих подушках. И вдобавок не умеет говорить сладко, вроде поэта, который иногда остается ночевать в квартире № 3. Не говорит, а сыплет карамельками:

— Твои глаза, словно созревающие маслины… Губы — изгиб половецкого лука…

Ешка не знает, что такое маслины и половецкий лук. Сгонять бы за разъяснениями в соседний барак или ближайшую многоэтажку, где несут вахту свои домовенки, однако ему запрещено покидать боевой пост. Черти только и ждут, когда он отвернется. Набегут скандальной толпой, гоняйся потом за ними по чердаку и чуланам.

Один такой стервец пролез через дыру в стене, которую проделал убивший Софу и Леонтия снаряд. Мало того, что матерился грязнее пьяного Тюлюлюя, так еще и укусил Ешку за предплечье.

Спасибо кошке Мусе, зализала полученную в рукопашной охватке рану. И заодно провела сеанс психотерапии. Помурлыкала у домовенка под бочком пяток минут, и тот окончательно успокоился.

Вообще-то, Муся — единственное живое существо под крышей школьного барака, которое способно одновременно видеть оба измерения. Это и то, что скрыто от взгляда человеческого.

Правда, бабушка Стеша кое о чем догадывается:

— И чего ты глазами по потолку водишь? — спрашивала она кошку. — Тараканов повывели, мухи еще не проснулись, а все что-то рассматриваешь. Никак домового узрела? Но ничего, я его вечером задобрю, оставлю на столе половинку сдобной булочки.

В ответ на такое Ешка только хмыкал с верхотуры фанерной двери. Наивные творения, эти люди. Все меряют на свой аршин. Как будто во вселенной нет другого продукта поддержать жизненные силы, кроме борща и сдобных булочек.

Однако слова бывшей сторожихи воспринимал благосклонно. Все-таки приятно, когда о тебе заботятся. Пусть и в такой примитивной форме.

Скрип… Скрип…

Катается домовенок. Не опасается, что кто-то может услышать подозрительные звуки. Бабушка Стеша настолько глуха, что об очередном артналете узнает исключительно по дрожи прикрытых истертым линолеумом половиц.

Вот и сейчас минометы за околицей отхаркиваются погибельными сгустками, а бывшая сторожиха продолжает сокрушать капустный вилок.

Скрип…Скрип…

Катается домовенок, стучит о разделочную доску нож, отхаркиваются минометы, похрапывает под столиком кошка Муся.

Совсем плоха она сделалась. Спит да спит. И хрипы посторонние в груди. С месяц назад, в пятницу, не разминулась с Ванькой Тюлюлюем, который пинками выпроваживал за порог Тамарку. Досталось заодно и Мусе по ребрам.

Домовенку категорически запрещено вмешиваться в человеческие разборки. И рыдания избиваемой Тамарки воспринимал без особого сочувствия. Сама виновата. Первая затеет свару, а после всего утешается идиотской мыслью: если бьет, значит любит.

Но Мусю Ваньке Тюлюлюю домовенок не простил. Дождался, когда тот уснет, подобрал возле печки кочергу и отхлестал обидчика пониже спины.

Шум поднялся еще тот. Изнутри в запертую дверь ломится толком не проспавшийся Ванька, с другой об нее брошенной на лед плотвицей бьется Тамарка.

Наконец общими усилиями одолели препятствие.

— Сука, убить меня хотела? — орет Тюлюлюй, выискивая свободное от свежих синяков местечко на лице супруги.

Но набежавшие соседи не позволили свершиться внеплановому рукоприкладству. Оттеснили буяна в угол, а привыкшая мыслить логически Галина Петровна и вовсе угомонила Ваньку:

— Ты дверь запирал изнутри?

— Ну…

— И никого, кроме тебя, в квартире не находилось?

— Ну…

— Значит, все это тебе приснилось.

— В таком случае, какая б… извините… тварь расписала мою задницу? — Ванька Тюлюлюй повернулся к обществу спиной и стянул до колен сатиновые в горошек трусы.

Галина Петровна только руками всплеснула. Наверное, никак не ожидала обнаружить геометрические фигуры на деликатном месте соседа.

Скрип… Скрип…

Катается домовенок. Поглядывает на бабушку Стешу. А та сняла крышку с расписной кастрюли, где в бурунах кипятка суетятся куриные скелетики. Вывалила туда горку капусты и вновь застучала ножом о разделочную доску. И нет ей никакого дела до отхаркивающихся за околицей минометов. Ешка только вознамерился оттолкнуться пяткой от полосатых, вроде больничных штанов, обоев, однако ему помешали. Охнула входная дверь, и в барак ввалились двое: Кутько и вернувшаяся с ночного дежурства Клава. А вместе с ними прокрался запах оттаявших сугробов.

— Здорово, старая! — шумнул Кутько. — Как ночевала?

— И тебе не хворать, — откликнулась от плиты бабушка Стеша.

— Опять стреляют, — неизвестно кому пожаловалась Клава.

— Чего говоришь, милая?

— Стреляют! — повысила голос Клава. — За околицей!

— А я ничегошеньки не слышу, — огорчилась бабушка Стеша. — Вконец оглохла.

— Ну и хорошо! Не слышать канонаду — уже само по себе счастье… Господи, до чего же я устала. Прямо убилась вся… Школьники ноги от грязи вытирают кое-как, все полы затоптали. Пока оба этажи вымыла, пятнадцать раз воду в ведре меняла… Отдохнуть бы после ночной, да изнервничалась вся…

— Накати валерьянки, — посоветовал Кутько, вставляя плоский ключ в замочную скважину двери квартиры № 5. — Или таблеток каких.

— Я тебе наркоманка, чтобы колеса катать? — обиделась Клава. — Вот если бы огненной воды с устатку… Слышь, Ефимович, ты же в прошлый выходной самогонным аппаратом гремел… Поделился бы огненной водой по-соседски… А я отработаю. Когда ваша очередь убирать придет, пол в общем коридоре и ванной комнате вымою… Плесни, Ефимович, стакашек, прояви сочувствие к смертельно уставшему человеку.

— Ага, как сучонку топтать, так желающих нет, а кутеночка рябенького все просите.

— Сказала же — отработаю!

— Не ори, бабка услышит. Галине стуканет.

— Глухая она. И ничего, кроме своего борща, сейчас не замечает.

— Ладно. Будь по-твоему. Но отработаешь не шваброй, а кое-чем другим, — с этими словами Кутько провернул в скважине плоский ключ и внимательно оглядел Клаву.

Домовенку невдомек, что такого примечательного мог разглядеть в соседке Ефимович. У Клавы из-под шапки-кастрюльки торчат блеклые с проблесками седины волосенки, пальтишко обвисло на тощих плечах, да и вся она какая-то придавленная, словно угнетаемый стылым дождем кустик полыни. О такой не скажешь, что глаза цвета созревающих оливок, а губы — изгиб половецкого лука.

Впрочем, и Кутько мало похож на поэта. Вылитый тебе щенок-переросток, который из-за калитки высматривает — кого бы цапнуть за лодыжку и при этом избежать пинка.

В соседнюю с пятой квартиру домовенок заходит редко. Клава топит печь лишь когда вода в рукомойнике возьмется ледком. И пахнет там иначе, чем в спаленке Серафимы.

Придет Клава с ночной, откупорит шкалик огненной воды, похлебает из закопченной кастрюльки холодного варева и — под одеяло. А оно лоснится вроде блинов, которые бабушка Стеша смазывает коровьим маслом.

Спит Клава с открытым ртом, разношенные тяжким трудом кисти рук с куцыми пальцами шевелятся, будто пытаются нащупать то ли швабру, то ли шкалик огненной воды.

Но шкалики почти все опорожнены. Вон они, под кроватью, вперемешку с грязным бельишком. За исключением одного, для устойчивости придвинутого к железной ножке.

Проснется Клава, пошарит рукой под кроватью и приложится к горлышку так же страстно, как поэт припадает к груди учительницы музыки Серафимы. Ближе к вечеру допьет остатки огненной воды, похлебает все того же варева и опять в ночную.

Вернется лишь утром, придерживая в кармане пальтишка, чтобы не звякал о мелочь, шкалик огненной воды. Но сегодня явилась налегке. Видно, магазин закрыли по случаю очередного обстрела. Вот и подкатывается к соседу, чтобы угостил.

Но как пускать такую на порог квартиры № 5, где подушки еще стройнее усеченных пирамидок, а простыни не требуют доказательств своей белизны? Домовенку любопытно поглядеть на вторжение Клавы в строгую обитель. Однако поленился спуститься с фанерной двери. Забросил ножку на ножку, прислушивается к разговорам за дверью квартиры № 5.

— Ты же обещал полный, — сердится Клава.

— Полный будет после всего. А это для дезинфекции ротовой полости.

— Что, предлагаешь прямо здесь?

— Вот именно, не отходя от кассы. Если наследим, Галина прибьет.

— Дай хоть что-нибудь постелить…

— А пальто твое зачем?

— Слушай, Ефимович, на кой хрен утюг взял?

— Для подстраховки. Откусишь, так по темечку и тюкну.

Не стал дальше слушать Ешка. Так гаденько внутри сделалось, что ушел в угловую квартиру подышать свежим воздухом, который вливался сквозь небрежно заделанную половинками кирпичей пробоину.

Через дыры ему виден оперевшийся на куст матерой сирени забор из серого штакетника, пробитая в двух местах осколками дверь угольного сарая и черная лужа, которой сырой ветер пытался придать сходство со штормовым морем.

Заметил домовенок и то, что сокрыто от глаз человека — огибавшие лужу следы мелких копыт. Похоже, приходил тот самый черт, который укусил Ешку за предплечье. Но, наверное, вспомнил о полученной трепке и отправился на поиски более гостеприимной крыши.

Осмотром прилегающей территории домовенок остался доволен. Граница, как выражается по пятницам Ванька Тюлюлюй, на замке. А люди — не его парафия. Пусть Ванька и дальше продолжает разукрашивать лицо жены в фиолетовые тона, а Кутько с Клавой ведут за дверью постыдные разговоры.

Если и жаль кого, то бабушку Стешу, которая пытается задобрить его половинкой сдобной булочки, кошку Мусю и учительницу музыки Серафиму. Соскучился за ней Ешка. Ждет, не дождется, когда представится возможность утонуть лицом в пахучем ворохе.

Чтобы скоротать время до прихода Серафимы, проскользнул в ее спаленку, подобрал валявшуюся на полу гребенку, поправил половичок у порога и, удовлетворившись содеянным, разлегся на подушке, которая продолжала хранить запах своенравных кудрей.

Уютно домовенку на подушке. Пятки согревает грубка протопленной Серафимой спозаранку печи, будильник на ночном столике отмеряет секунды, за окном бесплотными мотыльками порхают снежинки.

Задремал Ешка. И кажется ему, что это не минометы хлопают вдалеке, а распускающиеся на сиреневом кусту почки салютуют приходу долгожданной весны.

Весной благодать. Там, где сейчас волнуется черная лужа, расцветут бледнолицые ромашки. И ничего, что они тоже будут пахнуть угольной пылью, здесь все, включая копытца скандальных чертей, пропитано дымом вынутого из недр горючего камня.

Вещий сон оказался в руку. Южный ветер оттер в сторону рой шушукающихся снежинок, и по окнам Серафиминой спаленки стеганули семихвостые плети ливня. Они разбудили домовенка и кем-то забытое возле угольного сарая ведро, которое загремело так, словно в него сдаивали молоко из переполненных сосцов тучной козы.

Ешка поправил смятую подушку и, беззвучно спрыгнув с кровати, отправился проведать кошку Мусю. Но та продолжала дремать под столиком бабушки Стеши.

— Ты что, — спросил домовенок, — совсем расхворалась? А бабушка Стеша тебе полную плошку борща налила. И мясо сверху положила. Наверное, обобрала все, что к скелетикам прилипло.

В ответ кошка поднялась и тут же опустилась на вытертый шлепанцами жильцов школьного барака линолеум. Однако даже малого промежутка времени хватило, чтобы домовенок увидел то, что меньше всего хотел увидеть. Обреченность и пустоту глаз.

Ешке сделалось невыносимо жаль Мусю, а заодно и себя. Кто теперь успокоит в случае потасовки с чертями, кто залижет полученную рану?

Но он не Господь, а всего лишь приставленный оберегать человеческое жилье домовенок. Ему не дано возвращать к жизни тех, у кого напрочь иссякли силы. Разве что шепнуть пару слов в утешение…

Но и это не позволили сделать. Охнула входная дверь, пропуская гул ливня и Серафиму с Галиной Петровной. Обе запыхавшиеся, лица в брызгах дождя. Только у Серафимы оно веселое, а у Галины Петровны строго сосредоточенное. Казалось, учительница геометрии решала задачу для учеников старшего класса.

— Завидую я вам, — сказала Галина Петровна. — Светитесь, словно свеженький огурчик с грядки.

— Благодарствую, — хмыкнула Серафима, — за комплимент, но, если я напущу на себя кислый вид, война все равно не закончится.

Спустя некоторое время жильцы барака, за исключением ушедшей на дежурство Клавы и убиенных Софы с Леонтием, начали сползаться на кухню. Ванька Тюлюлюй курил у открытой форточки, Кутько вороватым взглядом пытался забраться в вырез халатика Серафимы, бабушка Стеша разогревала к ужину гречневую кашу, Галина Петровна нарезала батон для бутербродов с таким видом, будто продолжала решать сложную задачу.

Чуть позже явилась Тамарка. После загадочного появления на седушке отпечатков кочерги Ванька стал заметно реже прикладываться к бутылке и лицу супруги. Поэтому оно уже не отпугивало от амбразуры раздачи пищи едоков.

— Ливень пошел на убыль, — объявил во всеуслышание Ванька Тюлюлюй и щелчком отправил окурок в форточку. — Как гласит в таком случае народная примета: закончились осадки, и уехал патруль обэсе, жди новую порцию обстрела. Поэтому, Тамарка, дай в темпе пожрать, а то у меня от пострелушек пропадает аппетит.

Накликал все-таки Ванька. Что-то увесистое так грохнуло о крышу, что посыпались оконные стекла, а домовенок едва не сверзся с фанерной двери.

— Горим! — взвизгнул Кутько.

— Матерь Божья, — причитала почему-то оказавшаяся под Серафиминым столиком бабушка Стеша. — Что же вы, ироды, по живым людям стреляете?

— Никто не горит! — прикрикнула на мужа Галина Петровна. — Но, думаю, всем нам надо последовать примеру бабушки Стеши. Сейчас еще прилетит…

Однако вместо фугаса прилетела беременная новой порцией влаги туча. Она с такой яростью набросилась на город и околицу, что минометчики попрятались по норкам, а языки пламени поперхнулись превращенными в щепки стропилами.

Но ничто, даже помощь небес, не могло отсрочить гибель школьного барака. В окнах ни одного целого стеклышка, входная дверь повисла на нижней петле, полосатые, вроде больничных штанов, обои покрылись зигзагами трещин.

Нет, не отбиться теперь Ешке от нечистой силы. Он один, а лазеек появилось великое множество. Разве ж уследишь за каждой?

— Мне здесь делать больше нечего, — молвил домовенок. — Пойду, попрощаюсь с Серафимой и Мусей.

Но Серафима была чересчур занята. Помогала приехавшему на выручку поэту таскать вещи в салон легкового автомобиля.

Мусю же отыскал возле угольного сарая. Прилегавший к нему забор теперь валялся на земле, и поэтому куст сирени показался ему инвалидом, у которого черти отняли костыль.

— Пойдем отсюда, — сказал Ешка, — куда глаза глядят. Я из последних сил охранял барак от нечистой силы. И даже, как ты помнишь, получил ранение на боевом посту. Но защитить людей от них самих я бессилен. Уж больно они горазды изводить под корень друг дружку и собственное жилье.

Последним, кто видел Мусю, был Ванька Тюлюлюй. Он вышел за калитку встретить обещавшего приехать на грузовике за вещами своего сменщика.

По его словам, кошка двигалась вдоль улицы и все время поворачивала вбок голову. Словно общалась с кем-то, росточком чуть повыше ее. Однако рядом Ванька никого не заметил.

А самое странное произошло чуть позже. Кошка бесследно растворилась в дождливой ночи после того, как ступила на освещенный фонарем перекресток.

Тюлюлюю, разумеется, никто не поверил. Мало ли что может почудиться мужику, который продолжает утверждать, что однажды его избила кочерга.

Ну а если серьезно, то никому еще не удавалось увидеть мертвой ушедшую из дома кошку. Возможно, все они, так же, как и Муся, растворяются в воздухе сырой ночи.

И уж, конечно, никто не знает, куда деваются оставшиеся без крыши над головой домовенки прифронтовой зоны.

За время войны дубрава сделалась похожей на обгрызенный полевками и поэтому выброшенный брезгливой рукой в осеннюю грязь ржаной каравай. Главный ее страж — егерь — залечивал подпорченные осколками ягодицы, а трехдюймовые шипы посаженной по периметру гледичьей оказались бессильны перед прожорливым человеческим стадом.

Едва только сиверко отслужил панихиду по замерзшим сентябринкам, как жители села Лампачи потянулись сквозь прорехи в колючей изгороди. Мужики побогаче несли веселенькой расцветки «Хускварны», победнее — бесценное наследие прадедов — двуручные пилы, вдовы — ножовки с утратившими боевой оскал зубьями.

Причем инструмент для заготовки дровишек старухи прикрывали полами плюшевых кацавеек, желая таким образом отгородиться от нахрапистого племени самовольных порубщиков. А все потому, что бабки были единственными, кто помнил, как за околицей вылупились похожие на зеленых мотыльков деревца. Кое-кто из них, растапливая печурку подсушенным корьем, возможно, даже всплакнул по ушедшей молодости и убиваемой дубраве.

Но пришла напасть, которую не ждали. В дубраве объявились новые хозяева — четверо солдат. Притянули вагончик, залепили прорехи в гледичьей спиралью Бруно, а сам периметр обставили штырями с буквой «М» на железных косынках. Точно такой, как на дощатом строеньице за бывшей колхозной конторой.

Однако в дубраве точно не туалет. Проверено. Двое ходивших в разведку дедов, один — постарше, второй — помоложе, вернулись без пилы и с поврежденными физиономиями.

— Там, у них, — доложил землякам дед постарше, — сущий зверюга завелся. С виду — зеркальный шкаф. Только в солдатском прикиде. Сказал, пилу вернет только после того, как откупной магарыч выставим. А на прощание по пендалю выдал.

— Сопли-то кровавые откуда? — полюбопытствовали из толпы.

— Мы того, сопатками пни, которые по дороге оказались, пересчитали, — объяснил дед помоложе.

— Выходит, теперь зимой замерзать придется? — опечалились землепашцы. — Кизяков-то нету…

— Не совсем поворот от ворот. Зеркальный шкаф велел передать обществу, что пропускать все-таки будут. При наличии порубочного билета.

— Так где же его взять, этот билет? Егерь зеленкой задницу в тылу мажет, контора лесничества теперь по ту сторону фронта.

— Дослушайте до конца, — рассердился дед постарше, — потом гомонить будете… Шкаф, он, видать, за главного, разъяснил, что билет можно заменить натурой. Одно дерево — две бутылки. С закусью.

Выслушав приговор, народ потянулся в разные стороны. Мужики побогаче — в «Сельпо», которые победнее — домой, чтобы обревизовать запасец самогонки, а деды отправились за колхозную контору, где на перекошенной двери дощатого строеньица раскачивались сквозняки.

— Смердеть дровишки будут, — сказал дед помоложе, сокрушая качель сырых сквозняков. — Однако согреют.

Вьюга хрипящей кобылицей вздыбилась над лесным кордоном. Она забелила притаившуюся под соснами-крымчанками тушу боевой машины пехоты и умчалась туда, где ясным днем видны шахтные терриконы, а сейчас громыхают сокрытые снежными вихрями железные вериги войны.

— Ну вот, — удовлетворенно молвил прапорщик, — теперь нас ни один беспилотник не обнаружит, а уж кикиморы и подавно. Кстати, старик, водятся ли эти дамочки в твоем лесу?

— Перевелись подчистую, — ответил дед Сашко, удаляя двумя пальцами сырость из похожего на оттаявшую сосульку носа. — А до войны по выходным почти под каждым кустиком парочку-другую всегда обнаружить можно было. В компании с мужиками, понятное дело… Разрисованные, поддатые, в пасти по тонкой сигарете… Одна такая на Первомай ко мне во двор забрела: «Дед, — говорит, — тащи штопор и стаканы. Не желаю в одиночку да еще с горла вино пить».

— Одетая? — спросил прапорщик.

— В смысле?

— Ну, кикимора твоя в одежке заявилась, или как?

— Сейчас наряды такие, что сквозь них все видать. Даже то, что прежде напоказ выставлять стыдились.

— Ты, конечно, в грязь своим замечательным носом не ударил?

— При бабке Катерине, которая из окошка за всем этим наблюдала?

— И чем приключения закончились?

— Да ничем. Приехал на внедорожнике ейный хахаль, забрал кикимору вместе с бутылкой вина и штопором.

— Значит, инструмент все-таки успел вынести?

— Дался тебе, служивый, этот штопор. Забудь о нем. И не радуйся прежде времени, что техника от чужих глаз надежно прикрыта. Саму-то ее действительно не видать, а хвост наружу торчит.

— Что предлагаешь?

— Пошли вон того солдатика, который в танкистском шлеме и у которого родимое пятно на всю левую щеку, за метлой. Она у меня во дворе возле кухни. И пусть хорошенько той метлой по следу техники пройдется. Иначе получится, как у тех хитрованов, которые вчера в сорок девятом квартале схоронились.

— Кто такие?

— Да откуда мне знать… Следы гусениц видел, ведут в самую гущу, к оврагу. Однако проявить любопытство побоялся. Мало ли чего…

— Старик, ты уверен, что они еще там?

— Если и ушли, то пешим ходом. Технику не заводили, я бы услышал. Кстати, следы у нее такие же узкие, как и у вашей, — при этом дед Сашко тоже окинул взглядом спрятанную под соснами боевую машину пехоты, затем перевел взгляд на прапорщика, чья борода напомнила ему куст расторопши, из которой вяжут метелки. Только повернутый книзу и обесцвеченный предзимьем.

— Никак растительность моя понравилась? — усмехнулся прапорщик. — Так не тебе одному… Моя знакомая просто балдеет, когда по титькам бородой пройдусь.

— Вот еще чего, — смутился дед Сашко. — И не завидую я вовсе, прикидываю — сколько же брусков мыла потребуется на месяц, чтобы такую бороду в чистоте содержать? Да и кудри у тебя, словно опара в дубовой квашне… Зато здесь сплошная экономия на парикмахерской, шампунях и расческе. Ополоснул лысину водой и можно к кикиморе на свиданку.

— Не бритому?

— Ну это само собой. Все-таки при исполнении служебных обязанностей, которые в наследство от покойного батьки-лесника достались. А вместе с ними приданное — бритва «Золинген». Трофейная, еще с той войны.

Сказал и умолк. А вдруг прапорщик изъявит желание взглянуть на трофей, который с одинаковой легкостью сокрушает недельную щетину и серебристый пух за ушами.

Однако тут же успокоился. Прапорщик, похоже, меньше всего интересовался опасными бритвами времен Второй мировой, да и не похож он на человека, который способен отплатить за гостеприимство черной монетой.

Вообще-то, дед Сашко не обязан подносить хлеб-соль первому встречному. Его дело — следить за порядком на лесном кордоне. Однако напутствие покойного родителя Ивана Оберемка исполнял без помарок.

— Никогда, Сашко, — повторял тот, наводя жало опасной бритвы о висевший на спинке кровати кожаный ремень, — не жалей потратить рублишко на угощение. Со временем получишь два и больше. Это я понял еще осенью одна тыща сорок третьего года, когда род Оберемков на мне чуть не закончился. И ты бы не форсил сейчас в штaнах-дудочках… Господи, как вы, молодята, только ухитряетесь всовывать в них кривые ноги?

— Очень даже запросто, — ответил Сашко. — Надо только ступни мылом натереть… Так что там, у тебя случилось осенью сорок третьего?

— Ранило меня на Молочной под Мелитополем. — По-глупому ранило, после боя. Немцы нас и до речки не подпустили, им-то с правого берега бить сподручнее. Ну и отошли мы в свои окопы. Кто уцелел, разумеется. А тут ротный обрадовал, передал по цепи, что кухню бомбой разбило, и велел употребить неприкосновенный запас. А в солдатских сидорах одни кукурузные початки… Да не фыркай… Если поджарить на костерке, да маленько присыпать солью, вкуснее котлет покажутся. Одно плохо, костер соорудить не из чего. А здесь один боец, имени не помню, он из соседнего села, говорит: «В балочке подбитая полуторка стоит. Деревянный кузов давно на дрова использовали, а резиновые скаты еще целы».

Ну мы и поползли. Я — впереди, землячок — чуть поодаль. Уже до самой балочки доползли, когда нас минами накрыло. Слышу, товарищ кричит: «Ранило меня! Перевяжи, Ваня!» — «Сейчас, — отвечаю, — резины нарежу и перевяжу. Ты только потерпи чуток».

Иван Оберемок замолчал. Смотрел в окно, словно видел за ним не полыхающий алым кустик пиона узколистого, а костерок на дне солдатского окопа.

— И что, дождался?

— Нет. Кровью изошел. На обратном пути забрал у него документы и заодно прихватил вот эту самую бритву. Зачем она мертвому…

— Батя, я плохо врубаюсь. Какое отношение имеют твои воспоминания к тому, что не надо жалеть рублишко на угощение? — спросил с плохо скрываемым раздражением. До танцев в сельском клубе осталось меньше часа, а он вынужден слушать то, что сейчас меньше всего интересовало.

— Ладно, — вздохнул родитель. — Лети на твои гацацуры. Как-нибудь при случае расскажу.

И такой случай представился. Правда, Сашку уже не надо было спешить на танцы, а его родителю — на службу. Сегодня утром старший Оберемок передавал булаву лесника младшему.

Сидели в летней кухне за столом, почти касаясь друг друга лбами. Со стороны поглядеть — близнецы. Оба лысые, за ушами — серебристый пух, носы — оплывшие сосульки. Только один близнец постарше, а другой моложе на пару десятков лет.

Жена Оберемка-младшего участия в трапезе не принимала. Как и положено хранительнице домашнего очага, она была занята делом. Подбрасывала ясеневые полешки в паровозно вздыхающую печку. Круглоликая, румяная, словно колобок из муки высшего сорта, при виде которого всякий почувствует зверский голод.

— Катерина, — окликнул Сашко. — Хватит кочегарить. Присядь рядом с мужем и свекром, выпей чарку ради такого события…

— Вы уж как-нибудь без меня, — отмахнулся молодка. — Мне еще управиться со скотиной надо. Да и Тамара скоро из школы вернется. Сейчас солонины подбавлю и новую партию вареников заряжу.

— Вот уж неугомонная, — восхитился старший Оберемок. — Вся в твою покойную мать. Жаль, мало порадовалась невестке, да и внучку не дождалась, — последние слова произнес так, словно то были сгустки боли. И «царствие небесное» добавил лишь после того, как фугасной крепости самогонка вернула голосовым связкам послушание.

Закусив горячей солониной, перебрались поближе к паровозно вздыхающей печке и закурили.

— Должен повиниться перед тобой, — молвил старший Оберемок. — Нет, с лесным обходом порядок полный. Не утаил и списанные по бумагам, но и имеющиеся в наличии полсотни кубометров древесины. Хочешь, загони сейчас, а нет — погоди до зимы, когда за дрова будут давать две цены.

— Так что ты хотел скaзaть?

— То, что мог тебе оставить кое-чего посущественнее булавы лесника. Конечно, если с умом ею распоряжаться, на столе всегда будут вареники, кабанятина пряного посола и самогонка, в сравнении с которой магазинная водка — обыкновенная моча.

— Бaтя, я двадцать лет посягал науку, как жить под твоим руководством. Поэтому не утруждай себя повторением. Сам знаю, что вокруг леса колхозные поля, что за трехлитровчик огненной воды любой шофер в укромном местечке всегда готов выгрузить полный кузов зерна, что дорожку между кордоном и овцефермой нарекли тропой Хошимина, что не следует жалеть рублишко на угощение нужного человека.

— Да я не о том, дурья твоя башка, — осерчал старший Оберемок. — Клоню к тому, что мы сейчас могли бы жить в собственном доме на главной городской улице, если бы судьба однажды не повернулась к нам тощим задом.

— Ну-ка, ну-ка…

— Интересно? Надеюсь, сегодня на гацацуры спешить не надо? Заодно и память твою испытаем… На чем я тогда остановился, когда о ранении под Мелитополем рассказывал?

— На документах и бритве, которые у однополчанина взял.

— Точно, на бритвe. Извини, что не передал ее вместе с булавой. Рассчитываю пожить еще. Когда помру, тогда и владей сполна. Она тебе послужит, и сыну, если Катерина расщедрится. Или Тамарка внука родит… А булава что, так, обуза. Вроде золотой лопаты, которой копать надо…

— Ближе к делу, батя, — попросил Сашко. — Катерина вернется, а вместе с ней — лишние уши.

— Бабские уши по общему образцу слеплены. Правда, иной раз случается, что все в них вошедшее тут же через рот вытекает. Так и мужики этим страдают. Ладно, давай отдадим должное солонине. Все-таки Катерина старалась.

Закусывали без спешки. Словно выполняли многотрудную мужицкую работу — шли связкой через сенокосную поляну, огибая озерцо и островки затисканного вьюнком миндаля низкорослого, где гнездилась пернатая мелочь. Созвучный вздохам поверженного разнотравья шорох проникал через оббитые войлоком кухонные двери. Правда, рождали его не острые, как и лезвие трофейной бритвы, косы, а стекающие по оконным стеклам снежинки. Настолько легкие, что вместо земного притяжения над ними властвовали сквозняки.

— Кукурузы хоть успели нажарить? — напомнил о прерванном разговоре Сашко.

— Успеть-то успели, да попользоваться не удалось. Прилетела немецкая мина прямиком на огонек. Кого ранило, кого насовсем пришибло, а меня с контузией отправили в госпиталь… Хотя какой там госпиталь. Название одно. Сельская хата, где на соломе отлеживалось три десятка бедолаг. А между нами старшина, который до ранения вещевым складом заведывал. Над ним еще подшучивали: мол, немец одной бомбой всю недостачу списал. Но я нутром почуял, что от того старшины мое будущее зависит. Или окажусь на хлебом местечке, или зароют рядом с братской могилой женской штрафной роты… Оно, конечно, приятно с дамочками в обнимку полежать. Но это если ты живой, и они не убитые.

— Женская штрафная рота? — удивился Сашко. — Никогда о такой не слыхал.

— Ты не слышал, а мы в атаку с теми девчатами ходили… Ну да царствие, как говорится, им небесное… Так вот, когда крикнули желающих дать кровь старшине, я первым вызвался. И табачок ему весь отдавал.

— Спасибо хоть сказал?

— Сказал. А когда переводили в нормальный госпиталь, пообещал старшина за меня похлопотать. «Мы, — говорит, — теперь кровные братья».

— Долго пришлось ждать обещанного?

— Скажу одно — на передовую я больше не попал. А в конце войны пошел на повышение — сделался первым помощником старшины, который к тому времени получил капитана и принял под начало склад трофейного барахла… Совсем уважаемым человеком сделался твой родитель. Обвешанные орденами генералы не гнушались руку подать, полковники по батюшке величали. Ведь это от меня зависело, какую мебель они вагоном на родину повезут, первосортную или шашелем траченную.

— Ух ты! — воскликнул Сашко и пересел поближе к паровозно вздыхающей печке. — Но как так вышло, что с войны ты в латаных штанах пришел? Мне покойница мать рассказывала…

— Спасибо Господу, что не сел за компанию с капитаном в тюрьму. Он какому-то офицеришке вместо ковров дерюжку всунул. А у того офицеришки тесть заместителем командующего по тылу оказался. Ну и все приготовленное мною на демобилизацию добро прахом пошло — ящик патефонных иголок, десять кило камешек для зажигалок, колечки разные, деньжат чемоданишко.

— Ведь посадить же могли.

— Я что, дурак, чтобы под собственной койкой держать? Заныкал промеж трофейного барахла, которое бракованное… Короче, демобилизовался с одним сидором, а в том сидоре сухари с ржавым салом, запасные портянки и трофейная бритва.

— Жаль, — посочувствовал Сашко. — Если бы не твой капитан…

— Да не корю я его. Сам виноватый. Забыл железное правило: «На Бога надейся, а сам не плошай». Да и на начальство особо рассчитывать не следует. Оно ведь тоже спотыкается. И тех, кто рядом, придавить норовит. Поэтому мой тебе родительский совет: рублишко на угощение лесничего не жалей, нужного человека принимай с хлебом-солью. Но начнут предлагать шахер-махер, под благовидным предлогом с кривой телеги соскочи. И сам не зарывайся, а если где обломились левые деньжата, не уподобляйся воробью, который, поклевав зерна, так расчирикался, что сокол-деревник на него внимание обратил. И вообще, какое бы дело ни задумал, загодя просчитай — где выгода твоя будет, а где убытки. Понял?

— Да уж…

— А коль понял, то будем считать, что булаву передаю в надежные руки. Я ее, Сашко, с умыслом вырезал. Из выросшего на ветродуе береста. Дерево под стать нашему роду. Промеж дубов и берез вторым сортом кажется. Однако в нем сила великая. Ни одно не способно так противиться лезвию или суховею. Я пока булаву резал, четыре раза нож затачивал. Так и наш род, Сашко. Свилеват, носы с деда-прадеда корявой сосулькой, а становая жила покрепче иных будет.

— Насчет носов ты верно подметил, — усмехнулся Сашко, — только вот зачем твоей внучке Тамарке сосулька вместо носа, ума не приложу. Как девке, когда подрастет, замуж идти?

— На всякий товар покупец найдется, — утешил старший Оберемок. — за будущее Тамарки, мыслю, не грех и принять под солонинку, да колбаску домашнюю… До чего ж Катерина мастерица стряпать… И если свое умение сполна Тамарке передаст, то лучшего приданного и желать не надо. Мимо такого добра нельзя пройти и не оглянуться. Мужик ведь, Сашко, вроде кота, прикормленного места всеми лапами держится.

Ахнула оббитая войлоком дверь, и в кухню вместе с облачком снежинок колобком вкатилась Катерина. На шубейке капельки небесной благодати, в кудряшках — сухая ромашка с золотым сердечком. И не понять, то ли она там по своей воле оказалась, когда хозяйка несла корове охапку лесного сена, то ли Катерина решила напомнить мужу и всему белу свету, что он еще хороша собой.

От повторного приглашения — разделить трапезу — опять отмахнулась. Лишь внимательно оглядела стол: не надо ли чего добавить? А убедившись, что муж со свекром не умирают с голоду, принялась заряжать паровозно вздыхающую печь ясеневыми полешками. И не понять было, что именно озарило угол: взбодрившееся пламя или румяное лицо хозяйки.

— Ты бы все-таки присела за компанию, — укоризненно молвил Оберемок-старший.

— Присяду. Чуток погодя. Покормлю ребенка, как из школы вернется, да займусь стряпней. Что же это за праздник на скорую руку… А знаете, батя, булава получилась красивше иной игрушки. Никогда бы не подумала, что сами обычным ножом вырезали.

— Лесничему тоже глянулась. Даже деньги предлагал. Но я пообещал и ему вырезать. Из липы. Она ножу более податлива. А тебе из того же материала поварешек настрогаю. Времени-то у меня теперь свободного хоть отбавляй.

— Спасибо, батя, — ответила Катерина, однако, если судить по озабоченному лицу, с которого еще не сошли морозные румяна, полностью отдалась предстоящим хлопотам. И только хранящая слабый запах лета ромашка в кудрях продолжала напоминать о редких минутах, которые хранительница домашнего очага уделила исключительно себе.

Но, диво дивное, еще ни одна женщина не возроптала на судьбу. А все потому, что такова освященная небесами обязанность — продлевать род человеческий, кормить голодного, будь то муж, чадо или скотинка, а заодно держать на плечах земной шар, который так же хрупок, как и пригревшаяся в волосах лесная ромашка.

Единственное, чего не дано хранительницам домашнего очага, так это останавливать смерть и старение. Уже много лет лесник Сашко единолично пользуется трофейной бритвой, потемнела вырезанная из свилеватой древесина булава, все чаще проскальзывает одышка у кормилицы-печки. Вот и сейчас Катерина взбодрила огонь кочережкой, а в углу ярче не стало. Видно, дрова малость отсырели, а может, лицо хозяйки всему виной. Перестало оно излучать былой свет. Да и хранящие зной сенокосной поры ромашки больше не запутываются в кудрях. Наверное, тоже понимают, что цветы способны украшать женщину лишь до определенного срока.

И только прапорщик — борода-расторопшей — попытался сделать хозяйке комплимент:

— Леди, окажите гостю милость, подайте, пожалуйста, вон тот зубок чеснока. По-моему, именно его и не хватает на этом празднике чревоугодия.

— Была леди, теперь — просто бабка Катерина, — отозвалась хозяйка, разливая по глубоким тарелкам борщ. — Кушайте на здоровье. А то, небось, все на бегу, да всухомятку.

— Благодарствую, — с полупоклоном приняв обветренными руками тарелку, прапорщик повел бородой-расторопшей в сторону служивого с родимым пятном на всю левую щеку. — Слетай-ка, Бобрик, к машине, возьми в моей торбе бутылку коньяку.

— Зачем бежать, — возразил дед Сашко, — когда достаточно нагнуться, — с этими словами добыл из-под стола старинную, ради колорита заткнутую кукурузной кочерыжкой четверть. Обошел с сулеей вокруг стола, щедро наполняя стаканы служивых.

Точно так же не жалел выставленных в фаянсовом бочонке маслят и разложенных по разделочным доскам кусков горячей солонины.

— Наиглавнейшая закуска, — сказал лесник. — Принял чарку и сразу же отхвати ножичком кусок кабанятины специального посола. Только не спеши глотать, вначале ощути языком ее бесподобный аромат. Мировая закуска, ее даже наш министр похвалил, рецептом просил поделиться.

Насчет министра — сущая правда. Соизволил отведать под солонину чарку настоянной на сорока травах огненной воды. И под ее воздействием изъявил желание оставить на обшитой ясеневыми досками стене летней кухни благодарственную надпись.

Впрочем, назвать летней кухней строение, значит не заметить, что оно по периметру обсажено голубыми елями, а внутри напоминает сделанную искусным мастером деревянную шкатулку.

— Думаете, загибаю, — наигранно возмутился дед Сашко. — Вот, собственной рукой министра начертано: «Выражаю искреннюю признательность хозяевам за хлеб-соль и душевный прием». А чуть ниже расписались двое. Артистка, которая в «Тихом Доне» снималась, и председатель райисполкома Николай Павлович. Он гостье поля показывал, ну и по старой памяти к нам на огонек заглянул. Николай Павлович и знаменитого футболиста из бывших на охоту привозил. Тот тоже свой автограф оставил. О лесничем и директоре лесхоза я уже не говорю. Те никогда мимо нашего кордона не проедут…

— Стена отзывов, — восхитился прапорщик. — Оригинально придумано. Я бы, с вашего позволения, тоже благодарность от всех нас оставил.

— Ради бога, — великодушно разрешил дед Сашко. Знал, что за словесной благодарностью обязательно последует материальная.

Вон, министр, как только добрался до служебного кабинета, тут же приказал выписать леснику Оберемку А. И. премию в размере годового оклада; артистка, расцеловав зардевшуюся Катерину, подарила серебряную с бирюзовыми глазками бабочку; футболист из бывших оставил на хранение дробовик с удлиненными стволами. Грозился вскорости приехать, но уже семь лет носу не кажет. Поэтому ружье, как и трофейную бритву, можно считать безраздельной собственностью хозяина лесного кордона.

Да и прапорщик — борода-расторопшей, похоже, в долгу не останется. Поделится тушенкой, пяток ящиков которой дед Сашко успел заприметить в железном чреве боевой машины пехоты.

Ну, а коль запамятует, то все равно повод отвесить небесам поклон имеется. Ведь сегодня балом правят не министр с директором лесхоза и председателем райисполкома, а вооруженный автоматом вчерашний чабан или шахтер.

Что приглянулось — возьмут без спроса и вдобавок ребра прикладом пересчитают. Поэтому лучше пожертвовать меньшим, вроде настоянного на сорока травах напитка и кабанятины пряного посола, чем потерять большее. Скажем, дробовик с удлиненными стволами или казенную одностволку шестнадцатого калибра.

А охотники на чужое добро уже наведывались. Приехали двое. То ли полицейские, то ли вояки, пес их разберет, на кокардах тризубы.

Дед Сашко противиться не стал. Наоборот, сделал вид, что появление незваных гостей для него что-то вроде праздника. Однако повел не в дом, к оружейному сейфу, а на кухню, где постреливала яичница с салом.

— Погрейтесь с дороги, я мигом…

Управился за полторы минуты. Именно столько времени понадобилось, чтобы сунуть под бабкины перины ружье футболиста, добыть из-под кровати старинную четверть и утвердить на плече ремень казенной одностволки.

— Явился — не запылился, — доложил служивым и, заметив, что те явно заинтересовались старинной сулеей, добавил: — Сегодня у нас с бабкой что-то вроде юбилея, сорок пять лет сосуществуем под одной крышей. Поэтому не побрезгуете стариковскими хлебом-солью.

Гости оказались не из брезгливых. По крайней мере, так откушали хлеба-соли, что забыли на столе акт об изъятии огнестрельного оружия.

Казенную одностволку лесник вернул на место, а дробовик обмотал полиэтиленом и прикопал в перепревшем навозе. Правда, то была излишняя мера предосторожности. Более никто не покушался на имущество деда Сашка. Вояки, случалось, заскакивали, но исключительно для того, чтобы утолить жажду колодезной водой.

Значительно чаще по ночам горизонт плавили зарницы и небо содрогалось от бега снарядов. Казалось, под звездами мечется обложенная со всех сторон охотниками стая диких кабанов.

Но позавчера на смену снарядному разгуляю пришла автоматная трескотня. Сопровождаемая гулом моторов, она с двух сторон обогнула кордон и укатила туда, где ясным днем проступают очертания похожих на шлемы витязей шахтные терриконы. А сегодня под предводительством прапорщика на боевой машине пехоты пожаловало сразу десятеро гостей. Задавать вопросы служивым дед Сашко не стал. Вместо ответа можно запросто получить пинок под зад.

Но, как и полагается хозяину, поинтересовался: не нужна ли помощь?

— Нам бы малость отоспаться в тепле, — молвил прапорщик, вытряхивая из бороды-расторопши табачное крошево.

— Ну это я мигом организую, — засуетился дед Сашко. — Можете смело занимать мастерскую, в ней до войны метлы да веники вязали, там же и мой служебный закуток. Печка заводится с одной спички, дрова есть, сено — тоже. Для косуль и оленух с лета заготовлено… Только зачем огород городить? У меня в доме три кровати, два дивана, если кому тесно покажется, перины на полу постелим… В кухне большая кастрюля борща готова, воды, чтобы ополоснуться с дороги, нагреем.

— Боюсь — стесним, — засомневался прапорщик. — Да и последнее дело — объедать стариков. У нас ведь всего в достатке, пяток ящиков тушенки, хлеб, сливочное масло…

— Все путем, — заверил дед Сашко. — Две пенсии с бабкой получаем, я при должности еще состою, хозяйство держим. Да и гости в нашей глуши лучше первомайского праздника.

— Дети хоть навещают?

— Одна дочь у нас. Тамарка. В девятом классе с цыганом спуталась. Хотели даже под замок посадить, но опоздали. Похватала кое-какие трусишки, да и слиняла. За все время только раз дала о себе знать — прислала карточку, на которой с дитенком сфотографировалась. Вылитый цыганенок, только нос нашей породы — вислой сосулькой.

— Не переживайте, — утешил прапорщик. — Как заявил по данному поводу один мудрый колхозан: «Чей бы бычок не ходил, главное, что теленок наш».

Вроде ничего нового служивый и не сказал, однако душу опалил. Словно потревожил кочергой пепел, а под ним — неугасимые уголья.

«Пусть будет и цыганенок, — согласился про себя лесник. — Наша кровь такова, что любую другую под себя подомнет. Лишь бы Тамарка вернулась. Вместе с внучком. Чтобы я смог передать из рук в руки наставления его деда, трофейную бритву и вырезанную из такого дерева булаву, что о него тупятся самые острые ножи и клыки суховеев».

Впрочем, сейчас не время предаваться воспоминаниям. Уж коль вызывался на роль хлебосольного хозяина, то выполняй ее подобающим образом. Катерина как раз подала жаркое с грибами и картошками, а он баюкает на коленях старинную четверть. Как будто кто-то другой собирался вернуться к разговору о следах, которые оставила на опушке сорок девятого квартала неизвестная техника.

Убедившись, что фронт безвозвратно сместился к шахтным терриконам, дед Сашко после завтрака решил наведаться на лесосеку. Война, конечно, повод отсидеться возле паровозно вздыхающей печки, однако служба есть служба. Директор лесхоза хоть и написал под автографом министра, что пост лесника обхода номер такой-то навечно закрепляется за Оберемком А. И., однако в случае серьезного упущения забудет о своих словах.

Слава богу, хранящаяся на лесосеке деловая древесина оказалась в целости и сохранности. Похоже, служивые поленились возиться с шестиметровыми, в полтора охвата у комля бревнами. Иначе бы они, по примеру изводимых под корень полезащитных полос, тоже легли в перекрытие блиндажей и долговременных огневых точек.

Пощадила война и примыкающее к сорок девятому кварталу кукурузное поле.

Лишь за время отсутствия деда Сашка прибавилось поверженных дикими свиньями стеблей. Да и им самим, похоже, невмоготу стало держать на весу початки, которые лишь самую малость уступали снарядам сорок пятого калибра. Впрочем, брошенный урожай интересовал лесника меньше всего. Натаскал кукурузы на два года вперед. Куда больше внимания уделил оставленным у опушки отпечаткам.

Вот след неизвестной техники пересекла матка с выводком полосатиков. Пусть идет себе с Богом. Бить свинку с поросятами, значит обкрадывать самого себя. И с матерым кабаном лучше не связываться. Особенно — подранком.

А кабанчик-двухлетка самое то. Его дед Сашко присмотрел еще летом, когда косил траву на Горькой поляне. Название пошло от озерца, вода в котором всегда прохладна от глубинных ключей и тени, которую дарит обступившие берега разнотравье.

Как ни велико было желание ополоснуться после трудов праведных, лесник не позволял себе поганить озерцо, из которого утоляли жажду зверь и птица.

Но кабанчик-двухлетка оказался менее сознательным. Плескался в озерце, нимало не смущаясь присутствием человека с косой. Похоже, понимал, что охотничий сезон начнется лишь после того, как дубы жестяными голосами листопада оповестят округу о наступающем предзимье.

— Уж я-то думаю, почему это в последнее время вода утратила прозрачность? — молвил дед Сашко. — Ну погоди, засранец, я тебя отучу гадить на водопое.

Лесник не собирался стрелять в «засранца». Пусть вначале нагуляет жирок на желудях, которые придают пикантный вкус солонине. Достаточно отвадить от озерца нахалюгу. Поэтому зарядил одностволку не турбиной, которая прошивает насквозь даже матерого секача, а холостым патроном.

Однако кабанчик больше не появился. А вот одностволка, которую дед Сашко таскал за собой по сенокосной поляне, все-таки выстрелила.

Только уселся под кустом жимолости перекурить и заодно поправить бруском притупившееся лезвие косы, как по ушам стеганул вопль:

— Ой, папочка!!!

Следуя наказам старшего Оберемка, лесник прежде, чем сделать первый шаг, в уме прикидывал его последствия и только потом начинал движение. Но это был как раз тот случай, когда вначале действуют, а рассуждают после. Тем более что в продолжавшем хлестать по барабанным перепонкам крике почудился голос дочери Тамарки, которая затерялась вместе с цыганским табором.

Выметнувшись из-под куста жимолости и держа наперевес одностволку, что делало его похожим на идущего в атаку пехотинца, ломанулся через выдуревшие до высоты человеческого роста заросли конского щавля.

И так разогнался, что едва не сшиб возле дуба совершенно голую женщину. Судя по возрасту, дамочка едва ли могла быть дочерью мужика, который дождевым червем уползал под разостланное на траве одеяло. Отпрянув назад, она одной рукой пыталась нащупать дверцу серебристого внедорожника, а другой — прикрыть наготу.

Вернувшись с сенокоса, дед Сашко, посмеиваясь, рассказал жене о приключении, однако в ответ схлопотал выговор:

— Ты людей до полусмерти напугал, — молвила Катерина. — И что, скажи, пожалуйста, могла подумать бедная женщина, когда из кустов на нее набросился старый дурак с ружьем?

— Женщины у себя дома грешат, а которые под кустиками — кикиморы, — возразил в оправдание лесник. — Тем более, голос мне Тамаркин почудился.

Но лучше бы промолчал. При упоминании имени дочери Катерина поникла, словно сжигаемый суховеем лист подорожника.

…Дед Сашко настолько погрузился в воспоминания, что прапорщику пришлось повторить вопрос относительно техники, которая оставила след на опушке сорок девятого квартала.

— Да там она, — ответил лесник. — Если бы завели мотор, то я бы услыхал… Впрочем, можете убедиться сами. Здесь недалеко. Мерным шагом от силы полчаса. Вот сейчас примем еще по единой и — с Богом.

— По «единой» отставить, — приказал прапорщик, выпутывая из бороды заблудившиеся крошки. — Примем после всего.

— Командир, — посоветовал перебравшийся к печке с сигаретой боец Бобрик, — сбрей ты бороду. Она же у тебя по дороге еду ворует. Умрешь от истощения, нас осиротишь.

— Сиди уж, сиротка, — буркнул прапорщик и, оборотясь и леснику, продолжил: — Сулею, Александр Иванович, верните под стол до вечера.

— Можно и с собой захватить, — оживился дед Сашко. — В сорок девятом квартале местечек для пира-беседы навалом. Горькая поляна с озером, старый омшаник, в котором прежде лесхозовскую пасеку держали, дуб на взгорке. По преданиям, под ним Нестор Иванович Махно за победу мировой революции чарку поднимал.

— Не на прогулку идем, — осерчал прапорщик. — Вдруг сшибка произойдет, а четверть — вещь хрупкая, еще шальной пулей заденет.

— Ну, как скажете, — согласился лесник, задвигая ногой сулею под стол. — Можно и отложить… А пока ответьте мне, старому дурню, на вопрос: кому-нибудь из вас с Кадыровым приходилось встречаться?

— Ну ты, отец, даешь! — расхохотался Бoбpик. — Где Кадыров, а где мы. Да и зачем он тебе?

— По телевизору, он у меня на спутниковой антенне, сказали, что Кадыров своим бойцам, которые подобьют укроповскую технику или пленных возьмут, вознаграждение в долларах назначил.

— Решили малость подзаработать? — понимающе усмехнулся пpaпорщик. — Все верно, труд должен оплачиваться. Правда, я — не Рамзан Ахматович, долларов у меня кот наплакал. Зато в качестве вознаграждения могу выдать премию тушенкой. Два ящика за технику и по десять банок за каждого пленного. Но это при благополучном для нас раскладе. А если, Александр Иванович, что наперекос пойдет, то тогда уж не обессудьте. Вдруг те, которые в лесу затаились, откажутся без боя сдаться.

— Кто не рискует, тот не пьет шaмпанское, — возразил дед Сашко. — Я ведь дорогу пойду показывать не с пустыми руками. Казенная одностволка бьет без промаху, пуль-турбин половина патронташа.

— А вот это лишнее, — нахмурился прапорщик. — Ваше дело — только дорогу показать. А заодно не мешало бы план этого сорок девятого квартала набросать.

— Сейчас сделаю. Катерина, на сейфе бланки учета лесопродукции, принеси один. И карандаш захвати.

Отодвинув тарелку, лесник на обратной стороне бланка изобразил квадрат:

— Вот в этом месте техника пересекла опушку. Через сотню метров, примерно здесь, под углом сходятся два глубоких оврага. Чуть левее — старый омшаник. Думаю, там они и затаились.

— А вдруг укропы, кроме них некому хорониться от честного народа, рискнут пробиваться на запад пешим ходом? — спросил прапорщик.

— Проведем эту самую… как ее?

— Рекогносцировку, — подсказал от печки Бобрик.

— Вот именно. Вы, товарищ прапорщик, со своими людьми пойдете по визирке, я ее пунктиром обозначиваю. На мои следы, их маленько снегом припорошило, внимание не обращайте. А я зайду с другой стороны квартала. Только я бы посоветовал здесь и здесь, где овраги выходят из сорок девятого квартала, по человечку в засаде оставить.

— Силенок у нас маловато, — засомневался прапорщик. — А что это у вас обозначено кружком?

— Горькая поляна, — объяснил лесник. — Мой сенокос с озерцом посредине. В тех местах каждый кустик знаком на ощупь… Да и памятны они мне. Однажды летом совершенно голую кикимору до полусмерти напугал. Ладно, за ужином расскажу. А покуда могу заслоном на той поляне стать.

— Быть по-вашему. — согласился после секундного колебания прапорщик. — Только запасную рацию придется с собой взять. Нажмете вот такую кнопку, дождетесь ответа и, если все тихо, скажите что-нибудь. Что именно? Это уж на ваше усмотрение. Можете одной фразой обойтись, вроде: «Kикимоpы там больше не живyт».

— Я уж лучше по старинке, как Соловей-разбойник, два пальца в рот… Или из ружья шугану, если сунутся… Ну что, по коням?

— Тихой сапой, Александр Иванович, тихой сапой. Как волки ходят. Чтобы нигде ветка не хрустнула… А вы, парни, в темпе дожевывайте. На хозяйстве Бобрик останется. Прогреет мотор и пусть связь с остальными держит. Как только сигнал подам, лети на пoмoщь… Ты понял, Бобрик, куда рулить?

— Понял я, командир, — недовольным голосом откликнулся служивый с родимым пятном на всю левую щеку, запихивая в печку окурок с таким видом, будто то было ясеневое полено. — Опять в обоз на заднюю бричку?

— Если тебя ранят или убьют, кто за рычаги этой самой брички сядет? Кто нас, грешных, на врага повезет? Молчишь? И правильно делаешь. Война, брат, такое варево, что только первая ложка терпима, а после десятой тошнотики в брюхе поселяются. Поэтому не спеши хлебать…

Шли гуськом. Вначале центральной просекой, затем вдоль опушки. Впереди дед Сашко, шапчонка набекрень, ватник в поясе перехвачен патронташем, на плече прикладом вверх одностволка. За ним — служивые в белых с черными мазками балахонах. Издалека поглядеть — топает одинокий путник в сопровождении заснеженных кустов боярышника. Точно таких, которые во множестве расселись на опушке, чтобы за компанию погрустить с брошенным человеком кукурузным полем.

— Сусанин, — послышался за спиной голос одного из служивых, — далеко еще?

— Почти на месте, — вполголоса сообщил лесник прапорщику. — Поэтому прикажите — пусть держат рты на замке.

— План действий помните? — шепотом спросил прапорщик. — Повторяю для закрепления — двое моих парней перекрывают выходы из оврагов, вы берете под контроль Горькую поляну, а я с остальными через четверть часа выдвигаюсь по следу техники. Если она, конечно, не слиняла задним ходом. Ну а дальше будем действовать по обстановке.

— Накиньте еще двадцать минут, — попросил дед Сашко. — Иначе придется спешить. А это лишний шум…

Добавку вытребовал неспроста. Хотел убедиться, что штатный постоялец сорок девятого квартала — кабанчик — продолжает дрыхнуть в буреломе чуть повыше Горькой поляны.

Впрочем, с какой стати ему покидать хлебное местечко? Ночью натрамбовал брюхо кукурузными початками, закусил снежком и на боковую.

Бурелом же выше Горькой поляны надежнее иных крепостей будет. Однажды дед Сашко сунулся туда за подстреленным зайцем, так пока его выцарапал, изорвал ватник и собственную шкуру.

Разумеется, появление чужаков в сорок девятом квартале заставит кабанчика насторожиться. Однако не до такой степени, чтобы дать деру. Шахтерский край уж никак не похож на таежную глухомань. Здесь моторы обложили со всех сторон. Даже под ногами шумят. Стоит припасть ухом к ковыльной подушке, и услышишь, как железные кроты закусывают жирным угольком.

Куда страшнее человек, который умеет причинять боль вблизи и на расстоянии. Особенно остро это чувствуют фазаны. Порой даже прикосновения человеческой руки достаточно, чтобы разорвалось сердце.

Однако дед Сашко сохраняет спокойствие. Уверен — чужаки будут вести себя тише отдающей полынной горечью воды озерца и ниже чабреца, который так плотно льнет к почве, что ему не страшны ни острая коса, ни зубки вальяжной косули.

Впрочем, в планах деда Сашко чужакам отводилась второстепенная роль. И не ради обещанной прапорщиком тушенки он вызвался стать поводырем. Пара ящиков консервов в хозяйстве, конечно, всегда пригодится. Особенно в том случае, если посреди ночи с компанией заявится председатель райисполкома или директор лесхоза, тоже великий поклонник старинной четверти. Но разве можно сравнить сей продукт с жарким из дичи, которое под бдительным оком Катерины дозревает на паровозно вздыхающей печке и которое привело в восторг знаменитую артистку кино? Расцеловала в порыве благодарных чувств хозяйку, а потом своими нежными ручками приколола к ее кофтейке серебряную бабочку.

Хороша и солонина. Только надо подавать горячей прямо на разделочной доске, а перед этим взбодрить организм стаканчиком настоянной на сорока травах огненной воды.

Вообще-то, дед Сашко мог добыть кабанчика и раньше. Определил бы в загонку пару-тройку браконьеров из того самого села, куда Тамарка в школу бегала, а сам занял место знаменитого футболиста. Знал, поднятый с лежки зверь пойдет по заросшему жимолостью перешейку. Футболисту оставалось только одно — дождаться зверя и хорошенько прицелиться. Однако вместо того, чтобы спустить курок, он пихнул удлиненными стволами рысившего мимо секача в бок и заорал:

— Брысь, скотинка!!!

Председатель райисполкома и друзья-товарищи футболиста хохотали так, что с похожих на снеговиков кустов боярышника осыпался весь снег.

— Никак дикого кабана за котенка принял? — изгалялись они.

Дед Сашко поостерегся присоединиться к хору насмешников. Кто он такой, чтобы подковыривать знаменитого человека? И правильно сделал. Почувствовав сострадательную душу, футболист оставил на хранение длинноствольное ружье. То самое, которое сейчас укрыто от чужих глаз слоем перепревшего дерьмеца, и которым пользовался так же безраздельно, как и доставшейся в наследство трофейной бритвой.

А от местных браконьеров какая прибыль? Так, одна проруха. Обязательно потребуют за труды половину добытого зверя, полную четверть огненной воды и право охотиться там, куда прежде допускались лишь избранные.

Да после такого директор лесхоза ножом соскоблит с ясеневой стены дарственную. И таким образом разжалует приближенного к знаменитостям деда Сашко в рядовые пенсионеры.

Однако всего этого удастся избежать, благодаря прапорщику и его солдатикам. Сегодня они здесь, а завтра, приняв на посошок огненной воды, отправятся туда, где война стирает не только воспоминания о жарком из дичи, но и человеческие жизни. Поэтому только он, лесник, будет знать, что щедрое угощение и последовавшая за ним облава на чужаков затеяны исключительно для того, чтобы провернуть одно деликатное дельце.

Если сегодня получится завалить дичь, то дед Сашко без ущерба для собственного желудка сможет продать пару разжиревших на кукурузных початках домашних кабанов. Заодно будет пополнен запас солонины, которую многие из именитых гостей предпочитают прочим закускам.

Особенно охоч до нее директор лесхоза. Он не просто вкушает, а священнодействует над разделочной доской.

Только деду Саше не жаль ни солонины, ни содержимого старинной четверти. Знает, в обмен на хлеб-соль директор и дальше будет снисходительно взирать на допускаемые подчиненным вольности при распределении сенокосных полян и древесины. А ради благосклонного отношения со стороны начальства стоит малость покривить душой. Только обставлять все это надо таким образом, чтобы главная деталь плана выглядела второстепенной. Мол, вызвался помочь служивым, а вместо чужаков из бурелома выскочил кабанчик. Ну и пальнул по нему в автоматическом режиме. Да так удачно, что пуля-турбина вошла под правую лопатку.

Но можно обойтись и без оправданий. Служивые только обрадуются обещанию организовать царский ужин с жарким из дичи. И ради этого помогут доставить тушу на лесной кордон.

Словом, все предусмотрел дед Сашко. Осталось лишь завалить кабанчика. А то, что он ломанется через заросший перешеек, сомнений не возникало. Хоть животина и не обучалась в лесном техникуме, но во время охотничьего сезона открытых мест избегает.

Конечно, для пущей уверенности следовало откопать двустволку. Рядом ни одного приличного деревца, а кустики едва ли защитят от атакующего подранка. Только деду Сашко всегда хватало одного патрона, чтобы свалить верткого вальдшнепа или пятнадцатипудового секача.

Судя по времени, служивые должны выдвинуться на исходные позиции. И хотя от оврага их сейчас отделяет каких-нибудь полторы сотни шагов, лесник держится расслабленно. У него в запасе есть время, чтобы сдернуть с плеча казенную одностволку и взвести курок. А если чужаки сдадутся без боя, оно, может, и к лучшему. Отпадет нужда корить себя в чьей-то смерти. Да и кабанчик никуда не денется. Надо лишь попросить служивых, чтобы шумнули из автоматов в буреломной крепости. Хоть и привыкло местное зверье к присутствию человека, однако щелчки взводимых курков и выстрелы продолжают вселять в сердца глубинный ужас.

Впрочем, действовать по запасному варианту не пришлось. Вьюга белой кобылицей вновь вздыбилась над лесным кордоном, загремела подковами о тропу войны с такой яростью, что небо уронило на холки кустов жимолости сгустки белого крошева,

И сразу же границы сенокосной поляны сдвинулись к озерцу, а само оно утратило былую четкость.

— Для полного счастья только этого недоставало, — проворчал дед Сашко. Полагаясь больше на слух, чем на зрение, пытался уловить треск валежин под копытами зверя, однако все звуки подмяла автоматная трескотня. И так увлекся, что заметил пересекавшего сенокосную поляну человека, лишь когда тот поравнялся с озерцом.

Вначале принял бегущего за одного из бойцов прапорщика, но у ребят поверх курток были наброшены белые балахоны, а этот в рябой разлетайке с оторванным до половины капюшоном.

— Стой! — крикнул дед Сашко. — Стой, дурья твоя башка!

Стрелять лесник не собирался. Однако, когда чужак на бегу выпустил из автомата в его сторону короткую очередь, самопроизвольно сработал лежащий на спусковой скобе указательный палец правой руки. А так как дед Сашко не тратил больше одного патрона даже на верткого вальдшнепа, свинцовая турбина швырнула чужака на прикрытое свежей порошей озерцо.

Спустя полчаса на сенокосной поляне собрались служивые. Двое из них прихрамывали, а у прапорщика был вырван клок бороды-расторопши.

— Потерпите, — приказал он хромоногим. — Бобрик сейчас подгонит железную бричку, поедете на кордон с комфортом. — А вы, Александр Иванович, чего так убиваетесь? Вроде ни разу не ранены… Это у меня пуля по подбородку проехалась, прореху в растительности сотворила. Теперь знакомая дама в претензии будет… Да придите вы в себя наконец! Что, никогда не приходилось убивать человека? Так это не человек. Он, стервец, двоих ребят покалечил, меня чуть жизни не лишил… Да и кто он вам, этот укроп цыганского обличья?

— Внук он мне, — ответил, словно горсть сырой глины на гроб уронил.

— Документы смотрели?

— Зачем мне документы? По носу признал. У нас, Оберемков, они приметные, вислой сосулькой… Что я теперь бабке Катерине скажу? Что продал родимого внука за тушенку? Как жить теперь? Кто унаследует трофейную бритву и булаву, из самого стойкого дерева вырезанную? — сдернув с головы шапочку, утопил в ней лицо.

А над сенокосной поляной белой кобылицей продолжала метаться вьюга. Она укрывала саваном лежащее на льду озерца тело и вплетала в остатки бороды-расторопши прапорщика седые пряди.

Быстроногий Олень уткнулся лицом в растоптанную и поэтому пахнущую горечью траву прифронтовой рощи. Истошные вопли «скорой» вначале приблизились, но вскоре начали отдаляться и чуть позже умолкли в лабиринте окраинных улиц.

— Наверно, кому-то еще хуже, чем мне, — сказал Быстроногий Олень, и слова его зависли на встрепанных кустах жимолости.

Но он ошибся. Пожалуй, во всей округе не сыскать человека, которому было так худо, как ему. Перетянутая брючным ремнем повыше колена левая нога совсем онемела, и теперь от нее по всему телу расползались холодные черви.

Сразу после случившегося он вскочил, однако нога подломилась, и Быстроногий Олень на мгновение перестал слышать вопли «скорой» и трели невесть каким чудом уцелевших соловьев. Похоже, угодивший в голень осколок перебил кость чуть пониже колена.

— Увидела бы меня сейчас Люсьена, — пробормотал сквозь зубы, — с ходу перекрестила в туберкулезную улитку.

Прозвище получил от Люсьены, бабенки настолько беспутной, что от нее отреклась родня:

— Ты точно быстроногий олень, — сказала она однажды. — Идешь, словно копытцами постукиваешь.

Подмечено верно. И впрямь при ходьбе постукивал копытцами. Но на это имелась причина. Еще в прежней жизни, до того, как разбежались с женой, по пьяни уснул возле подъезда и напрочь отморозил пальцы на обеих ступнях. А конечности без пальцев все равно, что автомобиль без амортизаторов. Никакой мягкости при движении, да и сцепление подставок с почвой уже не то.

— Эх, Люсьена, — выдохнул в измятую траву Быстроногий Олень, — знала бы ты, как мне сейчас хреново…

Обычно человек начинает думать вслух под старость. А Быстроногий Олень, сколько помнил себя, чувствовал одиноким стариком. И только под хмельком испытывал желание найти собеседника.

Поначалу обитатели слепленной под кустами невесть каким образом попавшей на городскую свалку магалебской вишни лачуги, к которой Быстроногий Олень прибился еще прошлой осенью, косились:

— Что за сумеречную личность принесло к нашему берегу?

Однако за нового товарища вступилась Люсьена, чье старшинство признавали еще трое других постояльцев городской свалки. Ласковый дурачок Бабу и двое рыжебородых братанов, которых разделяли по возрастному цензу — Старший и Меньший. Братаны имели такие косматые бороды, что после трапезы из них приходилось вытряхивать хлебные крошки и увязших мух.

Глядя на эти манипуляции, дурачок восторженно хохотал: «Ба-бу, ба-бу». Правда, иногда он произносил вполне членораздельное: «Билять».

Но это случалось редко. Когда Бабу сердился или вместо остатков съедобного в аккуратно завязанном пакете оказывались собачьи какашки.

Появление чужака Бабу воспринял радушно и даже похлопал грязноватой лапкой по плечу. Зато братаны подступили с расспросами:

— Кто таков? Почему смурной?..

— Отцепитесь от него! — прикрикнула Люсьена. — Вас же никто не пытал — с какой радости пропили родительский дом? Прибился — пусть живет. Как говорит наш благодетель Сашок, пара рабочих рук лишней не бывает. А что смурной, то, может, у него душа отшельника.

И то ведь так. Будь у Быстроногого Оленя душа поэта, а не отшельника, он бы, наверное, сказал, что губы Люсьены — изгиб половецкого лука. Правда, изгиб тот утратил былую упругость. Точно так же обмякло и лицо, словно там, внутри, оборвалась связующая нить.

Но как бы там ни было, Люсьена не бросила бы его в теперешнем состоянии. Только потерялась она, как потерялась в лабиринте примыкающих к роще окраинных улиц «скорая».

Скажи в прежней жизни кто-нибудь Быстроногому Оленю, что ему доведется искать хлеб насущный на свалке, он бы, наверное, огорчился. Откуда ему тогда было знать, что главный городской мусорник такое же рабочее место, как мастерская по ремонту бытовых холодильников. Только погрязнее и менее прибыльное.

Люсьена хоть и считалась беспутной бабенкой, однако мужикам спуску не давала. В восемь утра кормила остатками разогретого ужина и выводила на выжидательную позицию в то место, где должны опоражниваться мусоровозки. Ну и потом следила, чтобы смятые в лепешку бутылки из-под газировки не оказались в мешках с тряпьем или бумажными обрывками.

Иногда товара набиралось по тонне и больше. В таких случаях негласный шеф бригады Сашок делал вторую ходку на грузовичке, который до того пропитался смрадом, что добропорядочные граждане еще издали начинали зажимать носы большим и указательным пальцами. Точно так же благоухали и перчатки Сашка.

Впрочем, обитатели лачуги на этот пустяк не обращали внимание. Человек ко всему привыкает быстро. И если его поселить среди райских кущ, он со временем перестанет замечать их божественное совершенство.

Расчет с бригадой производился по окончанию трудового дня. Сашок каждого оделял пачкой сигарет без фильтра, а потом вручал Люсьене торбу с самогоном и едой.

Помимо пропитания, свалка давала одежду, обувку и прочие необходимые для сносного существования вещи. Так, Быстроногий Олень уже который месяц кряду пользовался вполне пригодными одноразовыми бритвами. И при этом не забывал мысленно поблагодарить мужика, который аккуратно сложил в пакет три десятка отработанных «Жиллетов».

Собственно, он порой удивлялся расточительности добропорядочных граждан. Неизвестный чудак даже выбросил толстого литья чарки с клеймом стекольных дел мастера на донышке «Поповъ».

Попадались и совершенно новые вещи. Как-то в куче тряпья обнаружилась пара босоножек. Люсьена их примерила, не отходя от кассы, и все с удивлением заметили, какие у беспутной бабенки изящные ступни.

Случались находки и посущественнее. Восемь дней назад на свалку прибился гражданин с расцарапанной физиономией, но при галстуке и в костюме:

— Хотите подзаработать? — спросил, не выходя из черного внедорожника.

— Смотря, что надо делать, — уклончиво ответила Люсьена, утрамбовывая мешок с макулатурой.

— Моя дура выбросила в мусоропровод блок из-под сигарет «Мальборо». А в нем кое-что для меня ценное… Короче, найдете — десятая часть ваша.

Доставленную мусоровозкой свежую кучу перешерстили за час. Пусто. Но когда приступили ко второй, послышалось радостное:

— Ба-бу, ба-бу…

— Это то, что ты потерял? — спросила Люсьена, глядя не посыпавшиеся из сигаретного блока доллары.

— Оно самое, голуба… Держи полсотни. Тебе — на помаду, мужикам — на бутылку.

— Слышь, гражданин хороший, — молвила Люсьена, голос ее зазвенел, как тетива половецкого лука. — Мы хотя и отбросы общества, но милостыней не питаемся. Обещал десятую часть — гони ее. Иначе…

— Билять! — сказал Бабу, выуживая из хлама половинку огнеупорного кирпича. — Билять!..

Оцарапанный попытался было протестовать, но тут же сник. Понял, что лучше потерять малость, чем все. В том числе, возможно, и голову.

Второй раз за день Люсьена схлестнулась с Сашком. Тот просто ошалел от требования бригады предоставить недельный отпуск:

— Какие такие отгулы? — вопил Сашок, потрясая смрадными перчатками. — Родина загибается без вторсырья, а они требования выдвигают! Дезертиры трудового фронта, вот кто вы есть! Да и о собственном брюхе подумайте… Я ведь задаром никого харчить не стану!

— То не твоя печаль! — отрезала Люсьена. — Ты лучше завтра свози меня на базар… дельце там одно имеется. И еще — одолжи палатку, я у тебя в гараже видела… Да не жлобись, вернем в сохранности. А теперь, мужики, слушай мою команду: побриться, патлы я вам сама укорочу, отмыться в ручье и переодеться. После всего переселяемся в рощу на берегу озерца. Хоть неделю, но поживем как порядочные люди.

Отмывались в ручье, который змейкой полз по уставленной кустами серебристого лоха пойме. Когда-то эту пойму именовали Долиной любовных признаний. Но составленные из булыжников письмена теперь едва различимы. Все покрыто репейниковой липучкой и обрывками полиэтиленовых пакетов.

Точно такими же лохмами увешаны стоящие на борту Долины любовных признаний кусты боярышника. Издали они кажутся рождественскими елками, но всякий, кто приблизится к ним вплотную, увидит одетых в рубище нищих.

Слава богу, свалка еще не добралась до рощи на берегу рукотворного озерца. Жаль лишь, что безмятежные деньки промелькнули, словно верстовые столбы за окном поезда. Но ведь недаром же сказано, что ничто не проходит так быстро, как жизнь и отпуск.

Одно утешение — Сашок не поинтересовался, на какие шиши гуляют обитатели лачуги. Проявил деликатность. Хотя, конечно, догадывался, что нашли кошелек, но это их фарт. О нем в трудовом договоре ни слова.

Но соглашение вскоре пришлось расторгнуть. По ночам в небе над Саур-Могилой зримо раскачивалась огненная зыбка, и в ответ на далекую канонаду кусты серебристого лоха роняли остатки пахучей пыльцы.

Чтобы храп товарищей не мешал слушать канонаду, Быстроногий Олень уходил на берег озерца, где у самого уреза лежал отполированный задами рыбаков обломок старой вербы. Закуривал сигарету и глядел, как мелкие волны прибивают к увечным ступням огрызок луны.

Однажды, под занавес отпуска, пришла Люсьена, чей залитый вином свитер казался окровавленным. Люсьена присела рядом и тоже стала смотреть на лунный огрызок.

— Ты все думу горькую думаешь? — спросила.

— Нет, слушаю.

— Соловьев? Ишь как хулиганят…

— И соловьев тоже. Но больше — войну. Ползет, как гадюка в крапиве. Ближе, ближе…

— А стоит переживать? Нам все равно недолго землю топтать. Средний срок жизни дятла и бомжа — полтора года. Только первый загинается по причине сотрясения мозга, а второй от водяры. И вообще, Быстроногий Олень, наша судьба вроде этого огрызка. Или — детской распашонки.

— В смысле?

— Такая же короткая и такая же обосранная… Ладно, пойдем, накатим по соточке. А потом я тебя согрею. Может, хоть чуток оттаешь.

Не оттаял. А когда на восьмой день вернулись в лачугу под магалебскими вишнями, готов был возненавидеть Люсьену. Устроила дурацкую затею с вылазкой на природу, но не подумала, что жизнь после праздника кажется особо поганой. Хорошо хоть догадалась припрятать пару пузырей водки.

Дрожащими руками утвердили между втоптанными в почву окурками чарки с клеймом на донышке «Поповъ».

— Наливай, боевая подруга!

Закусывали перцами, добывая их через пробоину в боку трехлитровой банки. Поэтому соления и оказались на свалке. Но ничего, они люди не брезгливые, коль нет иной закуски, сгодится и такая. Надо лишь отряхнуть ее от прилипшего стекла.

— Вовремя мы из рощи смотались, — нарушил хруст поедаемых перцев кто-то из рыжебородых братанов. — Слышите, возня в ней…

В роще действительно происходило что-то непонятное. Захлебывались бензопилы, выжидательно порыкивали моторы тяжелых машин, и все это сдабривалось щедрым матом:

— Тебе, гадюка семибатюшная… где приказано рыть под блиндажи? А тебя… мать твою… куда занесло? Здесь же под огневые позиции… размечено!..

Возня продолжалась весь световой день, а когда в роще вечернюю зарю сыграли соловьи, обитатели лачуги обнаружили, что война приблизилась к горным карьерам за околицей. Там, в каменном царстве, густо сыпали автоматные очереди и вставали кособокие дымы. Но то была разминка. Настоящее дело распечатали пролетевшие над свалкой стрелы реактивных снарядов.

И тут же всепотрясающим залпом ответила роща. Раз, второй, третий… Быстроногий Олень вначале считал залпы, но потом бросил бесполезное занятие. К тому же рассмешила Люсьена. Заползла под мешки с тряпьем и притихла.

— Люся, — позвал Быстроногий Олень, — а кто еще недавно утверждал, что нам все равно помирать?

— Нашел время, — ответила Люсьена и задним ходом выбралась наружу. — Тем более я не говорила, что не хочу жить. И вообще пора отсюда сматываться. А то попадем под раздачу…

Однако Быстроногий Олень продолжал сидеть, упершись спиной в мешки, за которыми с минуты на минуту должен явиться Сашок. Отрешенно наблюдал, как народ собирается в путь-дорожку.

Правда, особо собирать-то и нечего. Это добропорядочный гражданин, пакуя пожитки, семью потами изойдет. А бездомный подобен шару степного растения перекати-поле с оборванной пуповиной. Всегда налегке. И уж где проляжет его дорога, так это одному ветру известно.

— Тебе что, особое приглашение требуется? — спросила Люсьена.

— Пережду заварушку здесь. Да и Сашке кто-то пособить должен.

Ушли. Мимо одетых в рубище кустов боярышника, мимо скатывающейся к ручью тропинки. И никто не оглянулся. Наверное, городская свалка не то место, с которым прощаются. Взмахом руки, тем более — протяжным взглядом.

— Куда остальные подевались? — удивился Сашок.

— Откочевали в более спокойные места, — объяснил Быстроногий Олень.

— Я на время, наверное, тоже сверну производство. Держи торбу с харчами и прощевай. Я не мать Тереза, даром кормить не намерен. Но если цветной металлолом надыбаешь, сговоримся.

Другой бы затосковал, оставшись наедине с ворохами мусора и одетыми в рубище кустами боярышника. Но ведь не напрасно Люсьена сказала, что у него душа отшельника. Послушав еще чуток автоматную перебранку, добыл из ущербной банки пару соленых перцев, испек в углях картошек и только после этого наполнил чарку самогоном.

Первую выпил молча. Какой смысл в одиночестве произносить заздравные речи. Но после пятой похвалил перцы, печеные картошки и изделия стекольных дел мастера Попова.

Странным, наверное, казался разговаривающий сам с собой человек у затухающего костерка на свалке. Однако никто не мог увидеть Быстроногого Оленя. Добропорядочные граждане позабивались в щели, а Люсьена, Бабу и братаны сейчас, наверное, внемлют пострелушкам с безопасного расстояния.

Он так и уснул у костерка. Но разбудила его не утренняя свежесть, а чудовищной силы гром. Вначале Быстроногому Оленю показалось, что приближается гроза, однако на бесцветном, как лицо утопленника, небе не увидел ни единого облачка.

Зато над рощей, где кто-то невидимый крыл матом семибатюшную гадюку, клокотало грязное, в кровоподтеках, варево.

— Действительно, вовремя мы оттуда слиняли, — пробормотал Быстроногий Олень, но его не услышали даже мухи. К тому же они были заняты другим, горевали по поводу пропажи парочки рыжих бород, в которых всегда можно поживиться вкусненьким.

Только война вроде склочной старухи. Трудно предугадать, в кого она метнет стрелы свои. Главное — был бы объект, а повод всегда сыщется. Даже если этот объект городская свалка.

К сожалению, наблюдавший за громокипящим варевом Быстроногий Олень простую истину понял лишь после того, как очутился лицом в пепле вчерашнего костерка. Оказывается, самая легкая субстанция — воздух — может спрессовываться до твердости железобетонной плиты.

Второй снаряд воспламенил траву у спуска в Долину любовных признаний и сразу же полыхнули увешанные нищенскими лохмотьями кусты боярышника. Ну а потом фугасы обрушились на свалку сплошным камнепадом. Они наизнанку выворачивали сопревшие отходы, и к запаху сгоревшей взрывчатки присоседился убойный смрад.

Однако Быстроногий Оолень поприсутствовал лишь на первой части светопреставления. Обогнув горящие кусты боярышника, он скатился в Долину любовных признаний и помчался куда глаза глядят.

Впрочем, «помчался» сказано слишком громко. Скрывавшая каменные письмена трава оказалась так густо переплетена репейниковой липучкой, что пришлось передвигаться прыжками. И если бы кто увидел сейчас Быстроногого Оленя, он бы принял его за странного вида зверя, который спасается от идущих по следу охотничьих собак.

И как дикий зверь ищет спасение среди сородичей, так и он бежал к себе подобным. А все потому, что случаются такие моменты, когда даже распоследний отшельник, гремя ржавыми веригами, стремится к тем, кого прежде упорно избегал.

Правда, у Быстроногого Оленя вместо вериг за подкладкой джинсовой куртки бряцала горсть добытых в мусорных недрах медяков. Их было немного, от силы — на кружку пива. Однако если обезвоженная гортань требует влаги, человек без сожаления расстанется с последним пятаком.

Перевел дыхание лишь после того, как миновал вынесенную за городскую околицу больничку. Машинально провел пальцами по «молнии» на брюках — все ли в порядке? Иначе что подумают люди при виде взмыленного чудака с расхристанной ширинкой?

Впрочем, проверка оказалась излишней. Город замер, словно над ним завис глаз тайфуна. Поэтому Быстроногий Олень очень удивился, когда заметил отпертую дверь врезанной в торец пятиэтажного дома забегаловки «Холодные ноги». Вообще-то, у заведения имелось другое, вполне благозвучное название. Однако, как намек на устраиваемые в забегаловке поминальные обеды, закрепились «Холодные ноги». И Быстроногий Олень подозревал, что здесь не обошлось без Люсьены, любившей переиначивать все на свой лад.

Стараясь поменьше привлекать к своей персоне внимания, осторожно проскользнул в открытую дверь забегаловки. Но та была пуста. Если, конечно, сбросить со счетов сидевшего за угловым столиком толстяка в размалеванной под петриковскую живопись безрукавке и буфетчицы с такими дугообразными бровями, что возникала мысль о конной упряжке.

— Кружку пива, — попросил Быстроногий Олень и высыпал в стоявшую на прилавке пластиковую тарелку мелочь. — Пожалуйста.

— Добавить надо, — буркнула буфетчица и поглядела так, словно в забегаловку пожаловал бродячий пес.

«А ведь она права, — подумал Быстроногий Олень. — Нельзя любить того, кто питается отбросами. Но если я уйду, меня доконает жажда».

— Я добавлю, — молвил толстяк. — Заодно плесни мне еще кружечку… А ты не торчи, падай рядом. Расскажи, что там на улке.

— Спасибо. Был за городом, там… в одном месте. Вначале с дерьмецом смешали рощу, потом ударили по свалке… Слушай, здесь курить можно?

Толстяк покачал головой и взглядом указал на буфетчицу. Та, прислонившись плечом к дверному косяку, докуривала тонкую сигарету:

— Потом подымим. Ты давай, рассказывай. А то я похмеляюсь здесь с самого открытия…

Однако Быстроногий Олень добавить к сказанному не успел. «Холодные ноги» тряхнуло, и что-то стремительное, как стая стрижей, хлестнуло чуть повыше дверного проема.

— Мужики, — сухим, словно осенний лист, голосом спросила буфетчица, — что это было?

— Осколки, — сказал толстяк. — Мина. Шлепнись она поближе и… Короче, считай, что в ночной сороке родилась. А такое не грех и обмыть.

Буфетчица молча добыла из холодильника семисотку «Сибирской», разлила поровну в три пивные кружки и только после этого позвала:

— Подходите, мужики. Разбавим стресс огненной водой. Я угощаю. Да пошевеливайтесь, черти. По случаю войны «Холодные ноги» закрываются.

— Сильная дамочка, — хохотнул толстяк после того, как их выпроводили за дверь. — Приняла на грудь почти двести пятьдесят и бровью не повела.

На покарябанный миной тротуар и осыпи под окнами пятиэтажки взглянул мельком. Похоже, его больше занимала буфетчица с дугообразными бровями, чем причиненные миной разрушения.

— Не в диковинку все это, — добавил в ответ на удивленный взгляд Быстроногого Оленя. — В Афгане такими «пряниками» кормили полтора года. Ну что, давай прощаться…

— Погоди. Не люблю оставаться в долгу. У меня есть бутылка самогонки, закусь…

— Не, похмелился и — будя. Иначе завтра опять придет бодун, а за ним, глядишь, и белочка последует. Хотя, ты знаешь, мне сдается, что она уже здесь, — указал взглядом на стоящие над крышами домов кособокие дымы и ушел. Только стеклянное крошево всхлипнуло под тяжелой поступью.

А Быстроногий Олень остался стоять. Меньше всего хотелось возвращаться в лачугу под магалебскими вишнями, но торчать рядом с «Холодными ногами» все равно, что околачиваться под вратами закрытого на переучет рая.

Город словно вымер. Ни собачьего бреха, ни скрипа тормозных колодок. Казалось, разорвавшаяся рядом с забегаловкой мина вымела с улиц все живое.

Так, наверное, и продолжал бы торчать посреди запустения, но напомнил о себе желудок, в котором плескалась гремучая смесь из пива и водки. Да и курево на исходе.

А там, возле лачуги, в торбе целых четыре пачки, бутылка самогона и еда. Все это — доля Люсьены, Бабу и рыжебородых братанов, однако он, как единственный наследник ушедших, имел полное право распорядиться имуществом.

Возвращался кружным путем. Через железнодорожный переезд, мимо рощи, где кусты серебристого лоха уже растрясли золотники пахучей пыльцы. Но и здесь держалось все то же безмолвие. Лишь на опушке рощи повстречался караван бронированных тягачей, которые волокли подбитые гаубицы. Наверное, те самые, которые палили из рощи.

— Далековато вы однако собрались? — удивился Быстроногий Олень, завидев на броне головного тягача размашистые буквы «На Киев!». Но потом сообразил, что тягачи принадлежат ополченцам и волокут они трофейные гаубицы.

За рощей, хочешь того или нет, пришлось пересечь Долину любовных признаний, которую сторожили расцвеченные полиэтиленовыми лохмотьями, а теперь обугленные кусты боярышника.

Неузнаваемой сделалась и свалка. Уже не грачи, а хлопья сажи кружились над ее развороченными внутренностями. Но самое главное — исчезла лачуга и окружавшие по периметру вишни. Теперь на ее месте образовалась вмятина, которую запросто можно принять за кабанью лежку.

Хорошо, что костерок он развел поодаль. И таким образом сохранил остатки имущества. В том числе чарку с клеймом стекольных дел мастера на донышке.

Почему-то вспомнилась Люсьена. Сортируя вторсырье, она напевала песенку, содержимое которой состояло из четырех безответных вопросов: «Куда пойти? Куда податься? Где переспать? Кому отдаться?»

— Нам! — орали в таких случаях братаны, запихивая в мешки сплющенные, чтобы больше влезло, бутылки из-под газировки и пива.

— И в самом деле, некуда податься, — молвил Быстроногий Олень, вытирая чарку от прилипшей сажи. — На паперти вакантные места заняты, да и кто подаст, если народ в норки позабивался… Сашок без добычи на порог не пустит… Сходить в рощу и пошарить? Вдруг вояки что-нибудь ценное забыли… Жаль, Бабу нет. Он хоть и дурачок, но фартовый.

Себя таковым не считал. Правда, случались дни, как сегодня, когда черные полосы чередуются с белыми. С насиженного места согнала бомбардировка, но в пустом, как штанина инвалида, городе повстречался толстый мужик в расписной безрукавке, который пригласил за свой столик. Потом расщедрилась буфетчица с дугообразными бровями…

Окончательно в свое везение Быстроногий Олень уверовал, когда обнаружил в роще целые россыпи отстрелянных гильз сто двадцать второго калибра и два блиндажа, один из которых сохранился в приличном состоянии. А еще под кустами измятой жимолости валялась разбросанная амуниция, пакеты с сухпайками и посреди этого сказочного богатства, припав на подпорченное осколками колесо, наседкой возвышалась полевая кухня с полным набором посуды.

И хотя котел тоже был пробит осколками, гороховое пюре с говяжьей тушенкой показалось теплым. Повизгивая от нетерпения, Быстроногий Олень навалил полную миску пюре и принялся есть.

Насытившись, закурил и теперь уже неспешным взглядом окинул новые владения. Если в уцелевшем блиндаже сложить печку, то жильем на ближайшее время, включая зиму, он обеспечен. Да и пропитанием тоже. Как ни скуп Сашок, а настоящую цену за гильзы даст. Главное — держать хлебное место в тайне. Отнес пару-тройку гильз и будь здоров. Жди следующую партию.

— Если с ножом к горлу пристанет, — решил Быстроногий Олень, — скажу, что у вояк со склада таскаю. Пусть проверит…

Однако предаваться радужным мыслям — значит рисковать. Стоит пронюхать добытчикам металлолома, они и полевую кухню утащат. Вместе с поварешками и гороховым пюре в пробитом котле.

Еще хранящие пороховой перегар гильзы таскал, словно полешки, по три-четыре за ходку. Складывал в блиндаже таким образом, чтобы осталось место для печки. Но с обустройством можно и повременить. Главное — надежно перепрятать свалившееся на голову богатство.

А так как новое жилище вскоре оказалось заполненным под бревенчатый потолок, часть гильз прикопал в зигзагообразной траншее, предварительно выбросив из нее ломкую от засохшей крови солдатскую куртку, саперную лопатку и гранату-лимонку. Поддев лопаткой тряпье, зашвырнул его подальше, а гранату сунул в брючный карман:

— Сашок за такой трофей ведро самогона выставит. А пожлобится, себе оставлю. Мне теперь безоружному никак нельзя.

Мысль о ведре магарыча плавно перетекла к оставленной возле блиндажа торбе. Прежде о выпивке и съестном в лачуге не забывали. Все употреблялось без оглядки на завтрашний день.

— Я же пашу и пашу без передыху, — поразился теперешнему своему поведению Быстроногий Олень. — Неужели потому, что стал собственником? И теперь дрожу — не крадутся ли добытчики металлолома?.. Кухню бы схоронить, да разве утащишь в одиночку… тяжеленная, зараза.

Прикрыв для верности зигзагообразную траншею ветками, вернулся к оставленной торбе. Первым делом выкурил сигарету, а заодно малость поостыл от трудов тяжких. Потом спустился в свое новое жилище, где остро пахло потревоженной землей и сгоревшим порохом. Усевшись на нижней ступеньке, наполнил старинную чарку:

— С новосельем!..

Но завершить начатый тост помешали. Хлопнула крышка котла полевой кухни, а затем послышалось одобрительное:

— Здорово ты придумал, Тимоня!

Быстроногий Олень в три прыжка вылетел из блиндажа и похолодел от увиденного. Возле кухни, задрав головы, стояли двое подростков. Еще один, чуток постарше, мочился в открытый котел с гороховым пюре.

— Ты что творишь? Вот я тебе сейчас уши оборву!

Писавший так резко обернулся, что забрызгал товарищей. Однако, узрев, кто грозится, продолжил начатое:

— Не видишь, что делаю? Сцу…

— В человеческую еду…

— Уж не ты ли человек? — съехидничал писавший. — Ну так иди и жри. Я как раз твои харчи поперчил…

— Так его, Тимоня, — одобрили дружки. — Может, еще и врезать ему, а Тимоня?

— Запросто, — усмехнулся писавший и, приподняв левое плечо к подбородку, скорым шагом двинулся навстречу.

Широкая в угрях переносица, глаза цвета испитого чая. Быстроногий Олень хорошо знал этот продукт окраинных улиц. Такой залезет к родимой бабушке в рейтузы за кошельком и не покраснеет. А уж пнуть животину или бомжа — для него сущее удовольствие.

Быстроногий Олень ударил первым, метя кулаком в угреватую переносицу. Ударил исключительно для того, чтобы выиграть пару-тройку секунд и занять выгодную позицию.

Теперь, когда за спиной полевая кухня, у него появился шанс устоять против троих. Если нет должной опоры, а ноги с отмороженными напрочь пальцами таковыми не являются, надо иметь прикрытый тыл.

Однако троица, перед тем, как броситься в рукопашную, решила произвести артиллерийскую подготовку. Издали швыряли все, что попадется под руки. Комья земли, сучья.

Поначалу удавалось увертываться, но после того, как Тимоня приволок в подоле грязноватой футболки камни размером с детский кулак, понял, что долго не продержаться. И тогда сделал то, что остается загнанному в угол человеку. Выдернув кольцо, Быстроногий Олень взмахнул гранатой:

— Молитесь, отморозки!

Быстроногий Олень почти ничего не смыслил в военном деле. Лишь слышал от братанов, что осколки Ф1 разлетаются на десятки метров и что боек воспламеняет капсюль через шесть секунд.

Полторы секунды уже прошли. И времени осталось ровно столько, сколько едва хватит для того, чтобы подальше отшвырнуть гранату и вдавить собственные мослы в землю.

И хотя почва вокруг полевой кухни была утрамбована до железобетонной твердости, Быстроногого Оленя остановило другое. Он увидел глаза троицы. Полные предчувствия смерти глаза… И понял, что перед ним такие же, как и он, горемыки. С той лишь разницей, что он сполна хлебнул дерьмеца, а парнишки только пригубили из грязной чашки, имя которой жизнь.

Поэтому гранату метнул не вперед, а за спину:

— Ложись! — подал команду и сам пригнулся за полевой кухней.

Все-таки он опередил на долю секунды безжалостно ползший по направлению к капсюлю боек. Несущие погибель осколки вновь приняла на себя полевая кухня. И только один отыскал более подходящую цель — человеческую плоть.

Пока Быстроногий Олень приходил в себя и перетягивал ногу ремнем, троица испарилась. Но, странное дело, он не злился на подростков. Давала знать о себе боль в голени и тех местах, куда попали камни, а вот злость исчезла.

Если человека долго пинать, у него теряет чувствительность не только зад, но и все остальное. И потом, в его положении думают не об обидах, а о том, как спасти собственную шкуру. Иначе ею займутся бродячие псы.

Вопрос в другом — каким образом спасать эту собственную шкуру? Роща уже не та, довоенная, с кустиками серебристого лоха на берегу озерца, в которой плескался лунный огрызок. Везде воронки, орудийные дворики, сбитые осколками сучья. Попробуй, одолей все это с перебитой пониже колена конечностью.

Через каждые десять-пятнадцать метров Быстроногий Олень отдыхал, уткнувшись лицом в траву, которая, как и все живое вокруг, приходила в себя после бомбардировки. И попутно прислушивался: не подаст ли заунывный голос «скорая»? Почему-то продолжал верить, что она приехала по его душу.

— Господи, — взмолился Быстроногий Олень, — ведь должны же подростки кому-нибудь рассказать о случившемся… Нет, не расскажут, побоятся. Вот если бы о его беде узнала Люсьена…

И здесь Быстроногий Олень поймал себя на том, что с теплотой вспоминает Люсьену, ласкового дурачка Бабу, рыжебородых братанов. Хоть у тебя и душа отшельника, но бывают такие минуты, когда ты готов отдать даже вновь приобретенное богатство, ради того, чтобы вернуть тех, с кем закусывал солеными перцами из разбитой банки.

Вновь подала голос «скорая». На этот раз почти рядом с опушкой.

— Здесь я! Здесь! — дважды подряд крикнул Быстроногий Олень и пополз, сильно смахивая на подранка, который пытается скрыться от идущих по следу охотничьих псов.

Однако «скорая» опять затерялась в путанице окраинных улиц. Похоже, Быстроногий Олень оказался прав, когда сказал, что сейчас худо не только ему. Да и кому может быть хорошо там, куда пришла война.

Никогда прежде Фотинье не доводилось держать в руке собственную смерть. И хотя эта ее погибель вполне могла сойти за елочную игрушку, она знала о притаившейся под железной кожурой слепой ярости.

И не только знала, но могла добавить в учебник по военно-полевой хирургии абзац о том как под хлопки рвущихся за окнами малокалиберных снарядов удалить вбитый осколком гранаты в грудную клетку пятиконечный орден.

Раненого на испятнанном соляром и кровью байковом одеяле принесли четверо ополченцев. Трое в танкистских шлемах, на голове четвертого — чалма из грязных бинтов. Опустив на влажный после утренней приборки линолеум коридора ношу, они взглянули на Фотинью так, словно та была, по меньшей мере, ближайшей помощницей Матери Божьей.

— Извините, товарищ докторша, — молвил забинтованный, — какая-то тетка внизу, похоже — техничка, сказала, что наш командир не жилец на этом свете. Однако мы все-таки решили вас побеспокоить. На вас вся надежда теперь, Златовласка вы несказанная…

— Ну, если тетки со швабрами будут ставить диагноз, — рассердилась Фотинья, — то пора закрывать хирургическое отделение… Кладите вашего командира на каталку и можете быть свободны. И на забудьте заглушить тарахтелку. Иначе потравите больных угарным газом.

— У нас не тарахтелка, а самоходное орудие, — заметно обиделся назвавший Фотинью Златовлаской служивый. — А глушить двигатель никак нельзя. Иначе придется заводить с буксира.

— В таком случае отгоните подальше.

— Куда именно?

— Да хоть в парк за моргом. Судмедэксперт глуховат, а его пациентам ничего не повредит, — вмешалась операционная медсестра Ульяна Михайловна, о которой похожий на ежа главврач говорил, что она видела живого Ленина. Проведенная за операционным столом ночь давала о себе знать. Тупо ныли, словно их залило болотной водой, икроножные мышцы, а уложенная в шесть колец коса цвета омытого горным ручьем золотого самородка отягощала затылок.

— Лично я бы поостерегся лечь к тебе на стол, — подшучивал главный. — Ты, конечно, хирург от Бога, однако здесь мной движет инстинкт самосохранения. Если коса сорвется со стопоров, перелом ключицы или пары-тройки ребер обеспечен.

Впрочем, воспоминание о сомнительного качества шутке оказалось короче просверка бракованной спички, а болотная вода в ногах испарилась, словно влага с линолеума, на который пали проникшие через оконные стекла лучи февральского солнца.

Наверное, нечто подобное испытывает комбат, который поднял своих людей в атаку. Сейчас для него главное — сбить врага с безымянной высоты. О задетом пулей предплечье и утративших чувствительность после контузии барабанных перепонках он вспомнит потом, после атаки.

Так и Фотинья. Она даже не вздрогнула, когда в ответ на секущие кроны тополей за окнами операционной осколки малокалиберных снарядов от морга начала бить самоходка.

— Похоже, наши новые знакомые боятся, что командира могут ранить еще раз, — вполголоса сказала Ульяна Михайловна.

Приняла из рук Фотиньи то, что сейчас лишь отдаленно напоминало боевой орден. Однако бросила его не в ведро с отходами, куда минутой раньше отправила рубчатый осколок, а положила на край умывальника:

— Позже отмою…

Награду Фотинья вернула полтора месяца спустя, когда командир самоходчиков зашел попрощаться со своей спасительницей. Вслед за ним в ординаторскую ввалились четверо его однополчан. По случаю мартовского тепла расхристанные, без шлемов, у говорливого бинты уже сняты, в одной руке полиэтиленовый пакет, из которого выглядывает зеленый чубчик ананаса, другой смущенно потирает огрызок левого уха.

— Не обессудьте, Златовласка вы наша, — повинился одноухий. — Поляны с подснежниками все заминированы, а единственный в вашем городке цветочный магазин закрыт по причине болезни продавщицы. Поэтому вместо букета примите нижайший поклон.

— И вам спасибо, парни… Как за что? Доброе слово не только кошке приятно.

— Позвольте сказанное считать тостом? — вскричал одноухий.

— С тостами повременим до лучших времен, — возразила Фотинья. — Да и ухом бы стоило заняться. Чтобы не травмировать психику будущей невесты. Кстати, где это вас угораздило?

— Командир оторвал, — рассмеялся одноухий. — Чтобы злее бил нациков.

— А мне он злым не показался. Молчун великий — это да, но не злой, — хотела присовокупить, что у командира самоходчиков очень теплые глаза и что впервые за всю ее жизнь глянулся не рослый красавец-брюнет, а мужчина скромной комплекции, однако промолчала. Лишь обойдя стол, на который одноухий водрузил пакет с выглядывающим чубчиком ананаса, коснулась пальцами левой руки изувеченного ордена на груди командира самоходчиков и добавила:

— Пусть, парни, ангел-хранитель оберегает вас от пуль, осколков и всего прочего, что способно причинить боль.

Гости ушли, унося запах солярки и воскресшей земли, однако Фотинья продолжала думать о командире самоходчиков. Удивлялась: как могло случиться что прежде незыблемые вкусы и симпатии на поверку оказались сродни одуванчику?

Вообще-то, разочарование в избранниках испытывала и прежде. Еще много лет назад в заводской столовке, куда бегали после лекций соблазненные вкусными обедами студенты мединститута, Фотинья однажды увидела на раздаче такого красавца, что уронила ложку.

Модный, без единой помарки комбинезон, выдававший принадлежность молодца к рабочей аристократии, был так же элегантен, как смокинг завсегдатая аристократических салонов.

С той поры Фотинья перестала ощущать вкус шницелей заводской столовки. Все ее внимание было приковано к объекту воздыхания. А однажды ей сказочно повезло. Заняла очередь за молодцем в комбинезоне. Но лучше бы она продолжала восхищаться им издали. И тогда бы зарождающееся чувство миновала участь убитого морозом картофельного ростка.

— Ты чего такая? — удивилась подружка, расставляя на пластиковой столешнице тарелки. — Никак муху в рассольнике узрела?

— Хуже, — потрясенно прошептала Фотинья. — Он сказал: «А мне — каклету».

— Ну и дура. Если будешь оценивать мужиков по уровню их интеллектуального развития, судьба старой девы тебе обеспечена.

Предсказание сбылось лишь наполовину. Но и после замужества продолжала помнить сказанное подружкой. Как ни коробила привычка супруга громко чавкать, сумела убедить себя, что это не самое худшее из зол. Тем более, недостаток с лихвой компенсировали сто восемьдесят девять сантиметров роста, горделивая осанка и должность главного механика пригородной агрофирмы.

Правда, жить пришлось на два дома. Но оно, может быть, и к лучшему. Выходные слишком короткий срок, чтобы чавканье за столом начинало казаться чересчур оглушительным.

Однако вскоре свидания и вовсе стали вовсе редкими. Между городом и агрофирмой пролегла граница, которая отрезала мятежную республику от продолжавших скакать на майдане киевлян.

И хотя городскую квартиру от сельского дома отделяли все те же семь километров, дорога только в один конец растягивалась на весь день. Да и не имелось никакой гарантии, что после тягомотного ожидания удастся получить разрешение на пересечение линии боевого соприкосновения, а не осколок мины восемьдесят второго калибра, которыми щедро обменивались враждующие стороны.

Первым не выдержал муж. Укатил на приобретенном за общие деньги грузовичке в Болгарию, где у него жили родственники по материнской линии.

— Как только обустроюсь на новом месте, — сказал по мобильнику, — сообщу свой новый адрес… Хотя сомневаюсь, что ты сразу бросишь больных. Они ведь у тебя на главном месте. Поэтому твои вещи и телевизор оставил. Появится возможность — забери.

Фотинья от упреков воздержалась. Это все равно, что швырять камни вслед уходящему за горизонт поезду. Остановить не остановишь, а вот сердчишко надорвешь. Даже не всплакнула, как это полагается при расставании. Не осталось у нее слез. За день до бегства супруга изрыдалась по скоропостижно скончавшемуся заведующему хирургическим отделением, который был для нее учителем и ангелом-хранителем в одной ипостаси.

Даже поминальную свечу в церкви не смогла зажечь с первых попыток. Из-за беспрестанно набегавших слез отсырела не только антиковидная маска, но и спички, а утыканный свечами столик казался размытым густым туманом костерком.

Хорошо, сыскалась добрая душа. Нашла управу на закапризничавшие спички и под локоток провела за церковную калитку.

— Примите мои самые искренние соболезнования, — рокотал над ухом приглушенный баритон. — Да и все мы скорбим по поводу тяжкой утраты.

По голосу, а еще больше — по запаху дорогого одеколона, Фотинья узнала главу городской администрации, который прошлой зимой оказался на операционном столе с острым приступом аппендицита и о котором ехидный главврач говорил, что мэр посещает туалет лишь после того, как нацепит галстук.

При других обстоятельствах Фотинья, наверное, обрадовалась бы встрече. Все-таки приятно, когда тебя под локоток провожает элегантный мужчина в голубом, под цвет глаз, галстуке. И, возможно, заметила бы завистливые взгляды, которыми гвоздили ее встречные дамы.

Но сейчас хотелось одного — уйти туда, где никто не догадается о кровоточащей душе и где можно сбросить антиковидную маску, на которой смытая слезами тушь оставила траурные дорожки.

— Спасибо, — молвила Фотинья, высвобождая локоть из чужих пальцев. — Дальше я сама…

— Это я должен сказать спасибо. И знаете кому? Паршивому аппендициту. Ведь это благодаря ему я узнал о существовании женщины с руками ювелира от хирургии и косой цвета драгоценного металла. Вот моя визитка, звоните в любое время. Всегда буду рад слышать, лицезреть и помочь в меру слабых сил. Если понадобится спонсор или транспорт…

— Вы очень добры, однако ни в том, ни в другом я не нуждаюсь. И прошу великодушно извинить. Больные ждут.

Распрощавшись с главой администрации, свернула на пешеходную дорожку, которую с одной стороны теснили исцарапанные гусеничной техникой серые поребрики, а с другой — плотный ряд гледичьи.

Эти деревья напомнили Фотинье ее теперешнюю жизнь. Куда не поткнись, везде шестидюймовые шипы. Даже не верилось, что на гледичью однажды вскарабкался убегавший от выгуливаемого без намордника бойцовского пса пономарь местной церкви. Клыков-то он благополучно избежал, а вот хлопот занятым людям доставил изрядно. Вначале — снимавшим с макушки дерева-недотроги спасателям, а затем — травматологам.

А еще Фотинья казалась себе человеком, который балансирует на стуле без трех ножек. Первую вышибла война, вторую — кончина заведующего отделением, третью — бегство мужа.

Слава Господу, цела четвертая. Наверное, самая важная. И пусть похожий на ежика главврач называет ее служебные обязанности гужповинностью, Фотинья благодарна за ниспосланный дар, который помогает художнику создавать бессмертные полотна, а доктору возвращать к жизни таких, как командир самоходчиков.

Правда, в отличие от живописца, хирург прифронтовой зоны — существо измордованное. Он — скорее прикованный к галерному веслу раб, чем окрыленный вдохновением творец прекрасного.

Болотная вода уже просто застаивалась после бесконечной, с малыми перерывами, череды операций. Она все выше поднималась по телу, грозя захлестнуть сердце, а угнетавшая затылок тяжесть, наоборот, переместилась вниз, сковав мышцы плеч.

И развязка вскоре наступила. Поздней ночью доставили пожилого ополченца, в спине и ягодицах которого глубоко увязли десятки мелких осколков. Выуживали чуть ли не под микроскопом, тратя на каждый от десяти до двадцати минут.

И когда наконец появилась возможность разогнуть спину, Фотинья обнаружила, что солнце успело свить гнездо в кроне искалеченного тополя. Но еще больше поразил больничный коридор с влажным после утренней приборки линолеумом. Оказывается, он способен принимать вертикальное положение и заодно отвешивать оплеухи.

В третий раз удивилась тому, что лежит на диванчике в ординаторской и что над ней склонился главный врач больницы. Как всегда, чем-то напоминающий ежика и, по обыкновению, очень ехидный.

— Ты спрашиваешь, почему смердит нашатырем? Это Ульяна Михайловна приводила тебя в сознание. Она же доложила, что питаешься исключительно черным кофейком, а в нем калорий явно маловато для того, чтобы таскать на голове целый золотой прииск. И я ей верю, ведь она живого Ленина видела. Ну а если серьезно, сейчас мы тебя нашпигуем всем, что способствует поднятию тонуса, и в сопровождении сестры-хозяйки автомобилем доставим по месту прописки. Она заодно поможет тебе запастись харчишками на десять дней.

— Зерно надо купить.

— Какое еще зерно? — изумился главврач.

— Для голубей. Двое их у меня на лоджии. Калечки. Возле церкви подобрала.

— Ну вот, ради больных ты готова уморить голодом не только себя, но и горемык-пернатых! — с наигранным возмущением воскликнул главный. — Но знай, увильнуть от гужповинности я тебе не позволю. Республике нужны врачи, которые до кровавого пота тянут лямку, но не ложатся в борозде… Короче, я позвонил куда следует, сегодня пришлют из столицы парочку опытных хирургов. Поэтому отдыхай, наедай брюшко. Но учти, если Ульяна Михайловна доложит, что жировая прослойка возле пупка так и не появилась, отправлю в палату для дистрофиков.

— Нет такой у нас.

— Будет. Специально по такому случаю откроем.

Фотинья малость солгала. Но ее вины в том не имелось. Бывая дома набегами, успевала лишь отмыться, устроить постирушку, постелить на полу лоджии газеты взамен испачканных птичьими какашками и сменить воду в поилке. Зерна же насыпала в суповую миску столько, что должно хватить на целую неделю отлучки.

Появление хозяйки калечки, по обыкновению, встречали ворчаньем. Словно укоряли за долгое отсутствие, а затем, помогая себе нелетучими крыльями, карабкались ей на плечи. Но сегодня Фотинья почувствовала присутствие еще одной живой души. И эта душа глядела на нее из выделенного пернатым под ночлежку картонного ящика.

— Выходит, — молвила Фотинья, — пока я пропадала на работе, вы решили доказать, что имеете право на продолжение рода…

Двое суток Фотинья вялыми шажками передвигалась по треугольнику диван — ванная комната — кухня — диван. При этом старалась не глядеть под ноги, опасалась, что полы родимой квартиры, по примеру больничного коридора, могут встать на дыбы.

И только утром третьего дня, впустив через форточку ручеек солнечного половодья, ощутила себя почти здоровой. Расплетенная коса кошкой ластилась к голым лодыжкам, прохладный линолеум под ногами обрел незыблемость, а черемухи у подъезда соседней пятиэтажки казались облитыми глазурью пасхальными куличами.

Но главное — за двое суток война переместилась к западу, далеко за мужнин дом, и поэтому хрустальные фужеры в серванте перестали брюзжать в ответ на порождаемое канонадой землетрясение.

Обиходив косу и накормив пернатых, Фотинья затеяла генеральную приборку. Двигалась по квартире словно пчелка, которая в кронах цветущих черемух исполняет танец весны. Потом соорудила огромный бутерброд и налила вина, такого же легкого, как и теребящий портьеры ручеек солнечного половодья.

Однако блаженствовала с бокалом в руке самую малость. Порожденное прибранной, будто к Светлому Воскресенью, квартирой и вином ощущение праздника властно звало ее на свидание с весной. Фотинья даже знала, что она наденет. Платье из тяжелого шелка, в котором легко затеряться среди цветущих черемух.

Только прятаться она не станет. Если у женщины в душе праздник, она обязана поделиться им с окружающими и всем белым светом.

К сожалению, платья из тяжелого шелка на месте не оказалось. Уже заканчивая ревизию гардероба, Фотинья вспомнила, что оставила его в сельском доме. Планировала обновить в день рождения мужа, однако подвели синоптики. Вместо обещанных плюс восемнадцати по Цельсию пригнали перегруженную ледяной крупой тучу. Поэтому к праздничному ужину пришлось облачиться в свитер, брюки и вязаные носки.

Фотинья, конечно, огорчилась. Однако не до такой степени, чтобы исчезло желание выйти на люди. Тем более что имелось в резерве еще одно любимое платье. Длинное, до пят, цвета неба, каким оно бывает лишь в конце апреля, и с пелеринкой.

Еще меньше сказался на настроении звонок по мобильному телефону:

— Здравствуйте, многоуважаемая Фотинья, — выплеснулся из трубки баритон уверенного в себе мужчины. — Мэр говорит. Так и не дождавшись от вас звонка, принял решение взять инициативу в свои руки… Позвонил главврачу, а тот сказал, что после обморока отправил вас под домашний арест сроком на десять дней… Однако поверьте человеку, который без выходных тащит воз служебных обязанностей, подорванные силы следует восстанавливать не пилюлями, а вылазкой на природу, куском горячего мяса и хорошим глотком натурального вина… Короче, я велел замариновать шашлыки, осталось лишь погрузить кастрюлю в багажник. Скажите, когда и куда мне подъехать? Почему вы молчите?..

— Думаю.

— Как помягче послать меня на деревню к бабушке?

— Коль на то пошло, не послать, а попросить. И не на деревню, а в пригородную агрофирму. Там, в мужнином доме, пылится мое лучшее платье и куча другой одежды.

— С вами согласен отправиться хоть на край света…

В начале пути глава городской администрации сыпал комплиментами, однако по мере приближения к бывшей границе между Украиной и мятежной республикой, сделался молчаливым. Не до разговоров, когда приходится петлять между разбросанными кубиками блокпостов, обрывками ржавого железа и язвами, которые проделали в дорожном полотне снаряды.

А Фотинья, хоть и насмотрелась за последние годы всякого, но вид разорванных сдетонировавшими боекомплектами танков и на нее подействовал угнетающе. Она даже засомневалась: а действительно ли эти грозные машины сделаны из металла особой прочности? И уж совсем расстроилась, когда приехали на место. Двухэтажная контора агрофирмы, клуб и близлежащие дома выглядели так, будто на их крышах отплясывали пьяненькие черти, а сбитый набекрень купол церкви скорее напоминал колпак подвыпившего шута.

Лицо главы администрации и вовсе сделалось растерянным, когда пришлось огибать низверженный наземь снарядом и теперь валяющийся посреди дороги церковный колокол.

«Наверное, сейчас раскаивается, что связался со мной, — подумала Фотинья. — Впрочем, сам напросился… Пригласил бы вместо меня кого-нибудь другого и сейчас бы разводил костерок подальше от линии фронта». Однако озвучить догадку посовестилась. Как ни крути, а ее вина тоже присутствует. Лишь попросила остановиться у третьего за перекрестком дома и заодно проверила кармашек небесного платья — на месте ли ключи от калитки и входной двери?

Впрочем, ни то, ни другое не понадобилось. Сваренная из ажурных прутьев калитка отсутствовала, исчезла и аккуратно срезанная с петель входная дверь, а на месте росшего посреди двора ореха валялась пересыпанная свежими опилками груда обрубленных веток.

Так же основательно, без спешки, неизвестные похозяйничали и внутри дома, оставив из мебели подставку для рабочей обувки мужа, а из одежды — поясок платья, в котором можно затеряться среди цветущих черемух. Наверное, сочли, что он будет коротковат для талии будущей хозяйки.

Подняв поясок с полу, Фотинья вернулась во двор и здесь обнаружила в проеме отсутствовавшей калитки рыжего с белым кота. Он смотрел на нее, как и все бездомные животины, которые гадают, что следует ожидать им от человека — милостыню или пинок?

Фотинья знала, что ее за глаза называют собачницей. Однако она просто чувствовала себя неуютно, когда видела рядом оголодавшего, и по пути в больницу делилась с бездомными животинами бутербродами. А в итоге приходилось глушить чувство голода крепчайшим кофе.

— Тебя тоже покинули те, кого считал главной опорой? — спросила Фотинья. — И при этом забыли освободить от ошейника сиреневого цвета. Но в таком случае скажи, как тебя зовут? Барсик, Мурзик, Рыжик?..

Кот отреагировал на Лиса. Причем так стремительно, что Фотинья растерялась уже после того, как абориген оказался у нее на руках.

— Наверное, ты принял единственно верное решение, — молвила Фотинья. — Что ж, в жизни бывают ситуации, когда чужая тетка может показаться роднее собственной матери… Однако ты должен дать слово, что подружишься с обитателями лоджии. А чтобы не сбежал по дороге, привяжу к ошейнику поясок от платья.

Появление Фотиньи с Лисом глава администрации встретил корявым намеком, из которого нетрудно было понять, что он хотел бы сейчас оказаться на месте кота. А до этого ни разу не вышел из внедорожника. Курил, пуская колечки дыма через опущенное стекло. Со стороны поглядеть — водитель такси, который скучает в ожидании отлучившегося по делам клиента. И лишь когда вновь пришлось огибать валяющийся посреди дороги церковный колокол, соизволил поинтересоваться:

— А где ваши вещи и особенно — любимое платье?

— Наверное, воришки посчитали, что им нужнее. Оставили только вот этот поясок… Так что потревожила я вас совершенно напрасно. А учитывая, что приношу сплошные хлопоты, для вас же будет лучше, если распрощаемся у моего подъезда.

— Хлопоты с лихвой компенсировало тепло, которое исходит от вашей золотистой косы. Но если вы решили отнять у меня возможность продлить приятные минуты, то поступайте как знаете.

— Хорошо, — после секундного замешательства ответила Фотинья. — Только поднимусь в свою квартиру, накормлю зверя и сооружу ему что-нибудь вроде лотка.

— Вот и славненько… А это еще что за явление народу? Танки прут! Почти по осевой линии прут. Конечно, правила дорожного движения воякам не писаны, — ругнувшись, съехал на левую обочину, почти вплотную к полезащитной полосе, где снизошедшими с небес облачками клубились островки цветущих черемух.

Однако такие меры предосторожности кот посчитал недостаточными… Воспользовавшись тем, что приобретенная хозяйка отвлеклась, перепрыгнул на колени мэра, а оттуда вместе с поводком сиганул в открытое окно.

— Вы куда собрались? — взревел глава городской администрации, увидев, что спутница взялась за ручку двери. — В посадке все заминировано! Мне об этом комендант говорил!

— Господь милостив. Поможет вернуть беглеца. Иначе зацепится пояском за какой-нибудь сучок и погибнет голодной смертью. А виновата в том буду только я.

Фотинья как в воду глядела. Лис действительно зацепился поводком за кончик острой проволоки, которой был обмотан приземистый колышек.

— Испугался, дурашка ты эдакий? — облегченно выдохнула Фотинья. — И меня чуть до инфаркта не довел. А теперь успокойся — танки уехали… Сейчас я тебя быстренько освобожу, и мы отправимся домой. Обещаю после пережитого двойную порцию колбаски. Ты любишь колбаску, Лис?

Разговаривала так, словно это был не запутавшийся поводком кот, а боец, из предплечья которого через минуту начнут извлекать застрявшую пулю.

Опасаясь испачкать о молодую травку платье цвета апрельского неба, приподняла подол и опустилась на правое колено.

— Прекрати дергать поясок, — приказала коту. — Ты мешаешь его отцеплять…

Однако операции по вызволению препятствовало не только это. Оказывается, поясок от платья держало нечто, напоминающее устройство, при помощи которого достают оброненное в колодец ведро. Только уменьшенное.

В десяти сантиметрах от колышка с проволоки свисала точно такая же штучка, чуть поодаль — еще одна, и еще…

«Да это же трехлапые рыболовные крючки, — догадалась Фотинья. — Но зачем они здесь, на сухопутье? Неужто караси из пруда решили переселиться под кустики?»

Повела взглядом вдоль проволоки и увидела, что противоположный ее конец пропущен через кольцо примотанной скотчем к такому же приземистому колышку гранаты, которую снизу подпирал заневоленный кустик лесных фиалок. Разумеется, капитан медицинской службы Фотинья смогла объяснить происхождение расхожего выражения: «От страха волосы на голове дыбом встали». Однако сейчас ей было не до этого.

Плоские мышцы сжали черепную коробку с такой силой, что произошло то, о чем предупреждал главный врач. Собираясь в путь-дорогу, вместо положенных восемнадцати, ограничилась шестью, по числу колец, заколками и теперь будет наказана за собственную поспешность.

В учебнике по военно-полевой хирургии ничего не сказано о том, как следует вести себя на заминированном крючке. Однако с пострадавшими от мин и растяжек приходилось иметь дело, да и звание капитана медицинской службы обязывало быть сообразительной.

Не дожидаясь, когда коса золотой анакондой обрушится на проволоку, Фотинья пальцами правой руки обхватила спусковой рычаг гранаты. И только сейчас, уткнувшись лицом в прорастающую сквозь опавшие листья траву, ощутила запах лесных фиалок, перед которым меркнут самые изысканные духи.

— Где вы застряли? — послышался раздраженный баритон.

— Здесь я, в обнимку с гранатой.

— Шутить изволите?.. Матерь Божья, что же теперь делать?..

— Хватит причитать, — рассердилась Фотинья. — Лучше помогите отцепить Лиса, а потом снять с крючка мою косу. Или она вас уже больше не привлекает?

— А если граната…

— Да не рванет она. Я крепко зажала пальцами вот эту штучку… Кажется, она называется спусковым устройством, или — рычагом. И кольцо с чекой выдвинулись самую малость.

— Ну, знаете, здесь нужны специалисты. Сейчас позвоню коменданту, пусть пришлет сапера. Должен же быть такой у него под рукой… А вы пока не двигайтесь. И кота, будь он неладен, покрепче держите. А то опять в какую-нибудь неприятность втянет.

«Странно, — подумала Фотинья, услышав шум отъезжающей иномарки, — разве мэр не мог позвонить с места? Телефон разрядился? Взял бы мой, он на сиденье валяется… Или решил перегнать машину туда, где ее в случае чего не достанут осколки?.. Мужик называется. Бабу под кустики сманивать горазд, а как только жареный петух в попу клюнул… Поэтому надо самой выпутываться. А как?.. Руки заняты, коса на крючке, головы не повернуть, даже платье одернуть не в состоянии… Разлеглась вроде последней шалавы… Хорошо, хоть на боку, не на спине. Земля сверху вроде прогрелась, а из глубины могильная сырость подбирается».

— Лис, — попросила заискивающим голосом, — сядь рядышком. Чтобы, не отпуская поводка, смогла отцепить косу… Ты просто молодец, Лис. Вот если бы еще помог с этой чертовой косой. Никак, зараза, не отцепляется… Все, как только доберусь до первой парикмахерской, попрошу отрезать по самую репицу. Хотя репица — это уже что-то другое… Лис, тебе не кажется, что мэр возвращается? Нет, на легковушку мало похоже. Мотор урчит, как у грузовичка моего мужа. А он сейчас там, где, наверное, не принято ловить разинь, вроде нас с тобой, на заминированные крючья. Тихо, Лис, кто-то приближается. Неужели глава городской администрации все-таки вызвал сапера?

Фотинья не ошиблась. Мэр вышагивает, словно поднимается по ведущей на Олимп беломраморной лестнице, а у этого шаги легкие. Так передвигаются по минному полю и вблизи вражеских окопов.

Правда, голос чужака показался знакомым. Не имея возможности повернуть прикованную косой к растяжке голову, попыталась напрячь извилины, однако так и не вспомнила лицо того, кому он принадлежит. Впрочем, если станешь учитывать голос каждого, кто хоть однажды переступил порог хирургического отделения, голова распухнет до размеров астраханского арбуза.

Да и чужак Фотинью признал не сразу:

— Ну и кто здесь вместе с котом разлегся под кустиками?.. Господи, да это же наша докторша, Златовласка несказанная! Так что с вами приключилось?

— Решили с Лисом переквалифицироваться в рыбок, — Фотинье сделалось неловко от того, что тогда, в ординаторской, она не соизволила поинтересоваться именем одноухого ополченца. — А вас каким ветром сюда занесло?

— На выезде из города тормознул мужик в голубом галстуке. Говорит, женщина на растяжку напоролась. Ожидал увидеть самое жуткое, а здесь, оказывается, не все безнадежно… Я только за кусачками к машине слетаю.

Одноухий вернулся быстро. Держал себя так, словно с утра до вечера только тем и занимался, что выпутывал крючки из дамских причесок.

— Теперь можете подняться на колени, — разрешил одноухий. — Иначе воспаление легких схватите. А когда перекушу вот здесь проволоку, верну на место чеку, можете разжать пальцы. Да не бойтесь, железный зверь с этой минуты опять в наморднике. Теперь нам осталось лишь срезать скотч и вывернуть запал… Итак, все могут быть свободными. В том числе — фиалки. Ишь как благоухают…

— Подержите, пожалуйста, поводок, — попросила Фотинья. — Иначе кот опять удерет. Я хоть самую малость приведу себя в порядок.

— У меня не удерет, — усмехнулся одноухий ополченец… — Ну что, потопали к моей колымаге?

Название машинешке дано точное — колымага. Формой напоминает хлебный кирпичик. Только сильно попорченный грызунами. Недаром глава городской администрации побрезговал припарковать рядом внедорожник. Остановился за полторы сотни метров, курит, пуская в окошко кольца дыма.

— Кто вам этот гражданин в голубом галстуке и с душой трусливого зайца?

— Никто. Теперь уже никто.

— То есть если я предложу вас доставить к подъезду больницы, возражать не будете?

— Лучше уж домой. Кстати, почему вы один? Где боевые друзья, где самоходка, которая стреляет так оглушительно, что пациенты судмедэксперта чуть не разбежались? У меня сегодня уйма свободного времени, а мы с Лисом еще должны сказать спасибо своему спасителю… Поэтому звоните друзьям, скажите, что хочу видеть всех у себя в гостях. Вот и Лис такого же мнения.

— Звонить бесполезно.

— Что, вне зоны мобильного покрытия?

— Значительно дальше, Златовласка вы наша. Там, откуда никто еще не вернулся… Я думал, вы знаете… Противотанковый фугас… Один я уцелел. Да и то признан ограниченно годным к несению службы.

На какое-то мгновение Фотинья почувствовала, как исцарапанный танками асфальт качнулся под ногами. Однако не позволила ему, по примеру больничного коридора, занять вертикальное положение. Лишь потемнела лицом. Но может, это просто набежавшая тучка уронила скорбную тень на островки цветущей черемухи, спасенные одноухим ополченцем фиалки и рыжего с белым кота, который игрался кончиком косы цвета омытого в горном ручье золотого самородка.

— Где только смертонька моя бродит? — пожаловалась бабка Серафима, и, словно соболезнуя хозяйке, под грузным телом всхлипнула панцирная кровать.

В ответ на такие слова жены дед Михей лишь пожал плечами. Как и всякий, вдосталь побродивший по белу свету, понимал, что в жизни человека бывают моменты, когда смерть воспринимается не старухой с косой, а избавительницей. Но так, как молчание могло быть истолковано двояко, молвил:

— Костлявая вроде почтарочки с пенсией. В положенный день, тюрики-макарики, мимо двора не пройдет. Поэтому ждать ее прежде срока — зряшная трата нервов. Ты лучше соберись с силами и давай выдвигаться ближе к подвалу. Слышь, возле коровников опять стреляют…

— Слышу. Но никуда не пойду. Хватит прошлого раза. Уронил с крыльца, чуть вторую ногу не поломала.

— Еще скажи, что сделал это, тюрики-макарики, нарочно.

— Никто тебя не корит. Сама виноватая. Мыслимое ли дело, центнер весу к старости нажила. Тут не только грыжа, пупок у мужика развяжется. Если на горбу такую тяжесть таскать… Так что, иди сам в свой подвал… Надо же хоть одному уцелеть. Обоих убьют — куры с голоду околеют, лихие люди барахлишко последнее растащат… Ты только табуретку с тряпьем подвинь. Заштопать кое-чего требуется. И костыли у изголовья поставь. А они пусть стреляют. Не впервой…

Дед Михей возражать не стал. Но не потому, что в бабкиных словах имелась логика. Он просто решил вернуться к начатому разговору чуть позже. После того, как утвердит на ступеньках подвала заготовленные еще вчера доски.

Вот уже который день кряду мастерит бабке эвакуатор. Для этого приспособил к садовой тачке старое кресло и хорошенько смазал солидолом ручную лебедку. Остались мелочи, устранение которых позволит забыть о взятой в гипс бабкиной ноге и собственной грыже.

Добросовестно выполнив наказы, облачился в испятнанный сигаретным пеплом полушубок и вышел на крыльцо. Во дворе пахло подтаявшим навозом и сгоревшим порохом. Запахи исходили от заброшенных коровников и силосной траншеи, из которой торчала башенка боевой машины пехоты.

— Сколько раз говорилось, тюрики-макарики, — проворчал дед Михей, — не трожь говнецо, оно и смердеть не будет.

Однако стрелок боевой машины адресованную ему претензию пропустил мимо ушей. Точно так же не слышал он и журчание небесных колокольчиков, которыми жаворонки приветствовали весну. И вдобавок был слишком занят. Вколачивал короткие очереди в степь за околицей.

Отсюда, со двора, деду Михею видны коровники, поле со свалявшимися лохмами ржи-самосейки и окаймленные ошметками снега козырьки окопов на отстоящем за километр от хутора половецком кургане.

Венчали горушку скелет геодезической вышки и прикрепленный к нему флаг цвета заношенных подштанников. А еще на кургане валялся опрокинутый броневичок и еще какая-то железная ветошь. Скорее всего, останки павшего на поле боя бензовоза.

У окопавшихся в степи тоже имелся свой стрелок. Судя по всему, он затаился в норушке под опрокинутым броневичком. Правда, дуэль на какое-то время прекратилась. Tо ли окопавшийся под панцерником пулеметчик наконец понял, что бронированная дичь не по зубам, то ли его угомонили осыпавшие курган осколки мелкокалиберных снарядов.

— Ну вот, — горестно молвил дед Михей. — А я, тюрики-макарики, что говорил? Размялись, теперь говнецо начнут большими лопатами кидать. Главное начать. А потом чем посерьезнее станут лупить…

Хотел добавить к сказанному, однако в балочке за хутором послышалось ворчанье танковых моторов. Поэтому сплюнул себе под ноги и полез в подвал крепить доски, по которым должен ходить вверх-вниз уже готовый к работе эвакуатор.

Дед Михей не счел нужным прежде срока раскрывать свои планы. Поэтому бабке Серафиме оставалось лишь гадать, что означает пришедший на смену пострелушкам стук молотка.

— До чего шебутной старик, — сказала она. — Горит все на нем. Особенно носки. Вон, целый ворох протертых на пятках скопился…

Однако в словах ее имелось больше одобрения, чем укора. Сама даже в теперешнем своем состоянии находила занятие. Картошек начистит, петли на дедовом полушубке суровыми нитками обновит, или, как сейчас, устроит ревизию обносившемуся барахлишку.

— Ты, — сострил однажды дед Михей, — и на смертном одре работенку найдешь. К примеру, тюрики-макарики, ленты на венках начнешь поправлять.

Шутка получилась корявой. Но бабка Серафима оставила ее без внимания. Понимала — хотел похвалить, а остальное — побоку. И вообще не имелось повода обижаться. Дед и во хмелю улыбчив, если тюкнет себя молотком по пальцу, кроме тюрики-макарики, иного не слышала. Скажет, словно удивится случившейся промашке.

Однако своенравен. Велено отправляться в подвал, а он стучит и стучит молотком. Поглядеть бы, чем занимается, да спаленка с другой стороны дома.

Зато единственное окошко все равно, что рамка, в которую вставлена весенняя акварель. В верхней ее половине небо цвета проклюнувшихся сквозь снежную скорлупу пролесок. Где-то там, в подсвеченной истлевающими сугробами синеве, должны раскачиваться крылатые колокольчики.

Чуть ниже, посреди акварели, зыбится пологий холм. На нем смурноликие сорняки стерегут поверженные колосья все той же ржи-самосейки. Поэтому холм одного колеру с грязной холстиной, поверх которой запеклась сукровица. Так же ревностно сорняки стерегут подорвавшийся на мине комбайн. Правда, сейчас он ничем не напоминает бабке Серафиме зеленую игрушку. Огонь и туманы нарядили его в ржавые одежды.

Часть акварели, а именно то место, где холм скатывается к пересыхающему летом и сейчас, наверное, взбунтовавшемуся ручью застят ивы, в прическах которых пробиваются предвестники тепла — желтые пряди.

А еще бабке Серафиме хорошо видна пытающаяся заглянуть в окошко яблонька с забинтованным мешковиной стволом. Упавшая посреди огорода мина нанесла деревцу еще несколько увечий. Однако менее существенных. Поэтому дед Михей ограничился тем, что повыдергивал застрявшие осколки плоскогубцами, а раны залепил садовым варом.

Только бабка Серафима все равно печалится за судьбу деревца, чьи плоды к исходу лета наливаются таким солнечным жаром, что о них можно ожечь ладони. А больше всего яблонька радует весной, когда заливает спаленку розовым сиянием.

— Выживет ли после такого? — однажды засомневалась бабка Серафима.

— Обязательно, — заверил дед Михей. — Не имеет права прежде срока погибнуть, тюрики-макарики, то, что делает землю похожим на рай.

— А когда он, этот срок, наступает?

— Ты о том Господа поспрашивай. Не меня. Мое дело — в навозе копаться, да молотком стучать.

Вот и сейчас стучит молоток во дворе. Только как-то глухо. Будто, торопясь отделить умершего от живых, вколачивают в крышку гроба гвозди из сырого железа.

Неудачное сравнение заставило бабку Серафиму поежиться. Однако прохудившийся носок уронила на одеяло по другой причине.

Вначале прошумело над крышей стаей скворцов, затем в ряду нечесаных ив выросло черное, с огненными прожилками дерево. За ним второе, третье… Что было дальше, бабка Серафима не видела. Она откинулась на подушки и прикрыла глаза рукой, в пальцах которой были зажаты игла с ниткой.

Точно так поступала в детстве, когда отказывалась лицезреть опрокинутую на скатерть молочную крынку, потраву.

Только прошлое подобно укатившимся за окоем грозам. Куда горше настоящее. Это все равно, что сравнивать шлепнувшую по попке ладонь матери с карающей десницей Господа. Может смилостивиться, а может и воздать за грехи тяжкие.

Правда, таковых за бабкой Серафимой не водилось. Да и за дедом Михеем тоже. Чтобы грешить, надо иметь свободное время. А его у них отродясь не было. Все забирала тяжелая, как у всякого подверстанного к земле, работа. Впрочем, на небесах могли иметь свое мнение. Ведь почему-то наслали войну, которая вырвала бок у яблоньки-любимицы и которая сейчас грызет душу ее хозяйки.

По-другому не скажешь. Страх — совсем не то, каким он представлялся в мирное время. Это подтвердит всякий, будь то кошка или человек, кто познал горечь пыли полувековой давности, которую выплескивают уголки застигнутого бомбардировкой дома.

— Смертонька, — молвила, не отнимая руки с зажатой в пальцах иглой с ниткой от глаз. — И где ты, смертонька, ходишь? Почему не хочешь забрать меня из этого ада?

И небеса вняли бабкиным молитвам. Дом вздрогнул, словно остановленный снарядом панцерник, и вопль разлетающегося оконного стекла известил о конце света.

— Дед! — позвала бабка Серафима. — Ты живой?..

Но откликнулась лишь сорванная с навесов и теперь опрокинувшаяся на пол входная дверь. И сразу же стало зябко. Казалось, спаленку захлестнуло холодное, вперемешку с гарью, половодье.

Кое-как дотянувшись до поверженных костылей, поднялась на кровати. Расстояние от спаленки до сеней в молодости бабка Серафима пролетала игривым ветерком, а теперь оно показалось ведущей в никуда полевой дорогой.

Видно, так уж устроен земной путь всякого живого существа. На рассвете мчится по заросшей весенними ирисами долине, а вечером едва карабкается на холм. И чем ближе ночь, тем круче подъем.

А здесь еще костыли, будь они неладны, норовят подсунуть мелкую пакость. Это только считается, что они помощники захромавшему. На деле же цепляются за малейшую неровность. Былинку, черепки сброшенного с подоконника цветочного горшка, усыпанный стеклом пестрый половичок. И уж совсем неодолимой оказалась распростершаяся поперек сеней входная дверь. Впрочем, бабке Серафиме не пришлось расходовать остатки сил на штурм столь серьезного препятствия. Да и звать запропастившегося деда Михея не имело смысла. Какой резон окликать человека, если на крылечке вперемешку с кирпичным крошевом и щепками валяются обрывки полушубка?

И тогда бабка Серафима вновь закрыла лицо рукой. Точно так, как делала это в детстве, когда не желала видеть разлитое молоко, учиненную теленком потраву и сердитое лицо матери.

— Господи, — взмолилась она, — как же так? Я ведь для себя смертоньку просила…

Однако никто не ответил бабке Серафиме. Жаворонки унесли свои колокольчики подальше от линии фронта, а стрелок затаившейся в силосной траншее боевой машины пехоты был слишком занят делом. Он всаживал гремящие очереди в ощетинившийся сорняками курган. И степь отвечала ему той же монетой.

За окружающей по периметру островок байрачного леса сеткой-рабицей шевельнулась громоздкая тень. Она могла принадлежать терновнику, по загривку которого ладонью прошелся ветерок, однако августовская ночь была залита вязким безмолвием.

И потом, на терновниках растут ягоды, но не глаза одного цвета с зависшей над Саур-Могилой луной. А еще в них плескалось зарево пожарищ.

Зверя явно что-то беспокоило. Его влажные ноздри раздражал настой заматеревшего чабреца и запах разлагающейся плоти. Смрад исходил от холмика развороченной земли, где егерь Железняк прикопал олениху. Ее, а заодно и оленя, застрелил солдат в рябой куртке, из нагрудного кармана которой торчал деревянный крест. Этот солдат был таким сильным, что без помощи товарищей втащил тушу оленя в десантный отсек боевой машины пехоты.

Лично Зверю люди ничего худого не сделали. Если, конечно, забыть о голодном детстве в большом заповеднике и синяках, полученных во время путешествия. Его и еще десятерых телочек-подростков отбили от общего стада, втиснули в железную клетку и повезли за тридевять земель.

У себя, в заповеднике, он был счастлив, если удавалось найти растоптанный копытами стебель сурепки или первым добраться до корыта с ржавой водой.

Но как только Зверя с его будущими невестами свели по дощатому настилу на землю Дикого поля, сердце его преисполнилось восторгом. Нечто подобное испытывает лишь нищий, по капризу судьбы оказавшийся за барским столом.

Куда ни взгляни — зеленые с вкраплениями полевых маков волны бегут по склонам холмов. А как кокетливы ивы на берегу степного пруда! Присели на корточки у самого уреза воды, шушукаются серебряными голосами о своем, о девичьем.

Так увлеклись, что не заметили подкравшегося карпа. А тот и рад стараться. Защемил пастью доверчиво упавшую на воду прядь, треплет, словно косицу прилежной школярки.

Правда, попервых телят держали на карантине за сеткой-рабицей. Но байрачный лес — тоже райский уголок. Только отгороженный от степного пруда и вольных холмов.

Этот уголок по самую завязку набит всякими вкусностями вроде пырея, пижмы, тысячелистника, шалфея, а о шершавые стволы вязов всегда можно почесать укушенный оводом бочок. Есть здесь и обложенный плахами песчаника родник. Щипли травку, утоляй жажду, благословляй торбу егеря Железняка, в которой всегда сыщется сдобренный солью сухарик.

Но Зверь ни разу не польстился на угощение. Ни в отрочестве, ни по истечению трех лет. Присутствие егеря воспринимал как приложение ко всему, что его окружало, установленный распорядок выполнял беспрекословно. Едва сумерки падут в подолы шушукающихся ив, уводил телят и коров на островок байрачного леса. И потом терпеливо ждал, когда Железняк поутру откроет ворота. Хотя и мог это сделать одним движением чугунной башки.

А все потому, что рожденный подневольным в десятом поколении смиряется со своей долей. Но, признавая главенство человека, Зверь продолжал сторониться его.

Видел, как были наказаны за излишнюю доверчивость олень с оленухой. Приняли солдата-крестоносца за сельского тракториста, который делился хлебом. И поплатились.

И потом, в крови Зверя таился доставшийся от предков страх перед прямоходящими существами. Это по их милости два века назад прерии украсились пирамидами бизоньих черепов. Да и остров, который люди называют Манхэттеном, вырос на костях сородичей Зверя.

Беспричинные, на первый взгляд, случаи тревоги испытывал и прежде. Особенно участились они после убийства оленей. Но ни разу страх не будил его посреди ночи.

Правда, и ночь выдалась мало похожей на предыдущие. Никогда она еще не была так густо обставлена пожарищами. Смущало и возникшее у Саур-Могилы движение. Чуткие ноздри Зверя улавливали запах сгоревшей солярки, а уши — возню артиллерийских тягачей.

Ему на мгновение даже показалось, будто он стоит в самом центре залитой лунным светом прерии, а кто-то невидимый медленно поднимает ствол ружья.

Стряхнув наваждение, Зверь безо всякого разбега опрокинул наземь ворота и растолкал спавшее стадо.

Вопреки обыкновению, шел замыкающим. Останавливался, развернувшись могучим корпусом на девяносто градусов. Словно хотел защитить стадо от витающей в воздухе опасности.

Поэтому предназначенный другим осколок гаубичного снаряда вскользь приняла чугунная башка. И сразу, без всяческого промедления, на месте байрачного пятачка вырос огненный лес. Такой гремучий, что вскипела вода в обложенном плахами песчаника роднике.

Командир украшенной оленьими рогами БМП Кривуля нарушил приказ ротного — безотлучно находиться при гаубичной батарее, которая занимала огневые позиции у Саур-Могилы. Он вообще хотел отвертеться от задания, сославшись на то, что механик-водитель отлеживается в палатке с острым кишечным расстройством.

— Сам виноват, — отрезал ротный. — Развел, понимаешь, дристунов… Надо было олениной с товарищами по оружию поделиться, а не жрать под одеялом. Короче, выкручивайся как знаешь. Или сам за рычаги садись, или волоки технику на горбу.

Кривуля выбрал первое. Сопроводив в сгустившихся сумерках батарею до огневых, он протянул еще сотню метров и лишь после этого заглушил двигатель.

— Бди, — приказал стрелку, фамилия которого соответствовала штатному расписанию. — Стрилець, — только очень бди.

Стараясь не глядеть на привинченные к броне оленьи рога, выбрался из люка:

— Убрал бы ты эту гадость, что ли? Спасу нет смердит…

— Когда шашлыки из дичи трескал, то говорил другое.

За хамский намек стрелка следовало бы одернуть. Однако Кривуля промолчал. Он был всего лишь призванным по повестке сержантом, а подчиненный — старшиной и вдобавок добровольцем.

Да и силушку имел зверскую. Сам, без посторонней помощи, втащил тушу в десантный отсек. А потом, поигрывая обоюдоострым ножом, освежевал ее за каких-то полчаса.

— Скажи мне, любезный, оленуху за какой хер пристрелил? — спросил Кривуля.

— За компанию. Чтобы потом не оплакивала свое вдовство.

— Это у тебя юмор такой?.. А ведь в Бога веруешь, утром и вечером поклоны перед крестом отбиваешь… Кстати, по поводу креста ротный мне замечание сделал. Так что прячь свое сокровище, куда хочешь, но чтобы из нагрудного кармана не торчало.

— Пошел он, — огрызнулся старшина. — Раз так, то болт ему вместо дичи. Пусть сухпайки грызет.

— Так что насчет Господа? — напомнил Кривуля. — Просвети убогих: как совместить наше ремесло с верой во Всевышнего?

— Истинный христианин, если хочешь знать, должен иметь в одной руке меч, в другой — крест.

— Крестоносцы подсказали? Те, которые ходили отвоевывать Гроб Господень?.. Или сам додумался?

— Сержант, нас ведь сюда послали, чтобы образумить врагов-отщепенцев. А вернуть заблудшие души можно лишь, совмещая убеждение с принуждением. По поводу же крестоносцев тебе отдельное спасибо… Они шлемы, а мы свою ласточку рогами украсим…

— По-твоему, оленуха — тоже враг?

— Нет. Она скотина, предназначение которой удовлетворить мою потребность в качественной пище.

— Но мы-то ее на съедение зеленым мухам оставили.

— Ох, не нравятся мне твои речи, сержант… И вообще, считаю, с сослуживцами дико повезло. Ротный — зануда конченая, у механика-водителя от жратвы и страха клапан на пятой точке каждые пять минут срабатывает, командир — сваренная на голимой воде манная каша, — вогнал обоюдоострый клинок в землю по самую рукоятку, словно точку поставил.

Кривуля после того случая в душеспасительные беседы вступать избегал, с подчиненным стал держаться подчеркнуто сухо. Давая тем самым почувствовать свою командирскую власть. Вот и сейчас, приказав стрелку бдить, спрыгнул на мягко принявшую его землю и зашагал прочь.

— Далеко собрался, сержант? — насмешливо спросил старшина, пристраивая на гусенице походный крест.

— Занимайся своими делами. Молись, да не забывай по сторонам поглядывать.

Шел наугад, путаясь берцами в траве, которая к исходу лета обрела цепкость спирали Бруно. Ему было все равно куда идти. Лишь бы подальше от смрадных рогов и старшины.

— Какая бл… по ногам топчется? — прошипело из темноты.

— Командир боевой машины пехоты, — на всякий случай представился полным титулом Кривуля. — Приданы батарее в качестве сопровождения.

— Считаешь, что это дает тебе право топтаться по живым людям?.. Ладно, не засть сектор обзора, падай в траву… Чертяка, опять мне на мозоли наступил!

— Ты что, сороконожка? Куда ни пойди, везде твои ноги валяются.

— Нет. Разведка. Взвод управления. Окрестности обзираю…

— И что видать?

— Движуху в леске. Похоже, противник на ночлег располагается. Ну ничего, сейчас мы колыбельную ему споем. А потом панихидку закажем… Слушай, это твоя машина с рогами? И боец, у которого крест из кармана торчит, тоже твой? Вот ему и закажем.

— Лесок говоришь? — переспросил Кривуля. — Если хочешь знать, в лесу никакой не противник, а загон для бизонов. Сам видел. Доложи во избежание греха своему начальству…

Однако предупреждение запоздало. Сзади и чуть левее холма, где хоронились в жесткой траве Кривуля с Сороконожкой, слитно ударили четыре орудийных выстрела.

И ночь ответила сторицей. После шестого, теперь уже вразнобой, залпа, огневые позиции у Саур-Могилы содрогнулись от кучно ложащихся реактивных снарядов, а порожденная сдетонировавшими боеприпасами волна смахнула служивых с холма.

Куда подевался Сороконожка, Кривуля не заметил. Если внутри все испепелено рядом пролетевшей погибелью, а из ушей и носа бегут кровавые ручейки, человек способен переживать о ком угодно. Но только не о случайно встреченном разведчике из взвода управления, которого проглотила громовая ночь.

Кое-как поднявшись на ноги, Кривуля побрел туда, где, по его расчетам, должна находиться боевая машина. И очень удивился произошедшими с ней переменами. Ствол пушки-макаронины сделался вдвое короче, наверное, перебило пролетавшим мимо осколком. Не стало и смрадных рогов. На их месте сейчас торчали крепежные болты.

— Старшина! — все еще сомневаясь в реальности происходящего, позвал Кривуля. — Ты живой?

Однако ответа не дождался. А если бы и дождался, то едва ли услышал. Мир звуков вытек из него вместе с кровью, которая сейчас застывала на подбородке, щеках и шее.

К счастью, осталось зрение и желание выжить. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы занять ставшее привычным кресло механика-водителя.

Гнал машину, как и шел, наугад. Надеясь на луну и везенье. Однако небесное светило оброненным червонцем потерялось в навозной куче облаков, а удача, как известно, слишком скупо подает бегущим с поля брани.

Зверь больше не чувствовал страха, а в его сердце клокотала жажда копившейся столетиями мести. Она была подобна сметающему на своем пути ветхозаветные мосты и железобетонные плотины вешнему паводку.

Правда, прижавшееся спиной к стволу ивы, той самой, которую за косичку трепал преогромный карп, существо ничего, кроме брезгливой жалости, не вызывало.

Оно возникло на берегу после того, как в пруд влетела и тут же захлебнулась приземистая бронемашина. Существо долго копошилось в грязи, затем червем подползло к особняком стоящей иве-школярке и, цепляясь за ствол, наконец, поднялось с четверенек.

Разглядеть существо Зверю мешала кровь. Она продолжала сочиться из борозды пониже рогов и застила тягучей пеленой зрачки. Поэтому Зверь так и не разобрал: кто именно сейчас стоит перед ним? Тот, который пристрелил оленей, или просто безвредный, вроде егеря Железняка, представитель племени прямоходящих?

Впрочем, это было не так уж важно. Он был просто обязан отомстить. За дотлевающие среди прерий черепа предков, за подневольную жизнь, за ранение, а главное — за ужас, который человек вселил в сердца обитателей планеты.

Для этого Зверю надо было сделать всего три шага, чтобы убрать то, что находилось между ним и стволом ивы. А потом дождаться, когда кровь человека смешается с его собственной.

Скала Верблюжка издали напоминает прилегшего на речном берегу одногорбого верблюда. Отсюда, с верхотуры, видны испятнанная плесами долина и улица, которая в точности повторяет изгибы таящегося под ивами русла.

За околицей, чуть поодаль от воды, на пологом холме богатырской стати дуб-одиночка. Как и подобает знающему себе цену кавалеру, он сторонится нечесаных ив и похожих на капризных барышень мальв.

А когда в плесах растворится хмурое серебро ноябрьских туч, дуб и вовсе становится раздражительным. Всякого, кто осмелится искать укрытия от непогоды, одиночка отпугивает разбойничьим свистом. Его издают сшибаемые шквалом желуди. Они хлещут с такой яростью, что все живое обращается в бегство.

И только кладоискатели не боятся разбойничьего свиста. В поисках махновских сокровищ исковыряли лопатами всю округу.

Однако фортуна, эта жар-птица, лишь изредка оставляет свои следы в виде червонцев царской чеканки и украшавших уздечки скифских коней золотых бляшек. Только вот почему-то попадаются они далеким от кладоискательства. То рыбак, выковыривая из прибрежного ила червей, нащупает тяжелый кругляш, то ползущая в магазин за хлебом старушка заприметит на дне оставленной ливнем промоины монетку с мутным изображением бородатого мужика.

Вот и сегодня повезло пришлому чужаку, который откликается на редкое в здешних краях имя — Гаднехай. Тот на радостях пообещал выставить магарыч и угостить дружков жареными карасями.

— Наклонился над родником, чтобы рожу ополоснуть, — объясняет счастливчик, — а там, гад нехай, вот эта золотая цацка… О каком роднике речь? Да о том, что из-под Верблюжки течет. Возле дома бабы Фроси.

Рядом с приречной скалой еще одна достопримечательность, кое-как прикрытый провонявшей соляром маскировочной сеткой раскоряка-танк. Рядом с игривым родником он кажется выползшим из омута чудищем.

Зато дом бабушки Фроси — душе услада. Резные ставеньки, двери, фронтоны с целующимися голубками и скрипучая калитка окрашены лазоревым. Даже растущие в палисаднике сентябринки, и те исключительно голубые. Точно такого же небесного цвета и глаза хозяйки. Сухонькая, из-под косынки-незабудки ржаные кудельки на свободу просятся. Не бабушка, а игрушка. Вот только щеки, словно передержанные в печи груши-дички, да пальцы руки, в которой мобильный телефон, искривлены ревматизмом.

На край скалы, которую еще именуют переговорным пунктом, бабушка ступить не осмеливается. Утвердилась на вытоптанном пятачке, ловит сигнал мобильной связи. Поэтому ей не виден прижавшийся к боку Верблюжки танк и слепленная во дворе печка-времянка, возле которой Гаднехай чистит карасей.

Покойный муж бабушки Фроси на что был знатный рыбак, но назначенный к ней постояльцем Гаднехай куда удачливее.

— Слово заветное знаешь, или как? — однажды не вытерпела хозяйка, когда постоялец приволок с речки полный рюкзак карасей.

— Или как, — усмехнулся тот. — Рыбачу по принципу, гад нехай, одна граната — ведро карасей. И буду рыбачить до тех пор, пока не опорожню торбу с гранатами. Ту, которая в сенцах валяется.

— Убрал бы ты ее от греха, — робко предложила хозяйка. — Не приведи Господи, рванет… Что ж мне потом, из своего угла к дочери перебираться? Так она с мужем да Кристинушкой, внучкой моей, в однокомнатной обретаются.

— Не рванет, — заверил постоялец. — Если выдернуть колечко, гад нехай, то тогда, конечно, разнесет твою хибарку. Вместе с голубенькой клеенкой, которой стол в кухне накрыт… Слышь, бабуль, а твоей внучке хахаль не требуется?

— Куда тебе до нее, — осерчала бабушка Фрося, и тут же лазоревые ее глаза наполнила теплая грустинка. — Я по молодости в селе первой красавицей считалась, а Кристинушка еще краше.

— Познакомь. Я для такого случая бороденку скошу, гражданский костюм отутюжу. А тебя карасями каждый день снабжать буду.

— Я же сказала — в городе они живут. А город по ту сторону фронта.

— Выходит, — опечалился Гаднехай, — не суждено моей бороде повстречаться с бритвой. Ладно, пойду карасей чистить.

Всего постояльцев у бабушки Фроси трое. Гаднехай, он же заряжающий танкового орудия, механик-водитель Канистра и командир Соколик. Как они сами о себе говорят, экипаж машины боевой.

Заряжающий — удачливый рыбак и просто везунчик. Канистра весь слеплен из прямых углов. Только обросших медвежьей шерстью. Она заняла даже те места, где ей расти вовсе не полагается. Поэтому казалось, что чубчик на голове мехвода берет свое начало сразу же за надбровными дугами. И все время грызет сухари.

А Соколик и есть Соколик. Увертливый, словно сокол-деревник, который играючи выхватывает из яблоневых крон боязливых горлиц.

Попервых бабушка Фрося удивлялась:

— Чего это вы, ребятушки, друг друга кличками оделили? Будто и не люди вовсе…

— А мы и не люди, — отмахнулся командир. — Так, войско ланцепупского хана. А наши имена, майн либе гроссмутер, когда-нибудь напишут на братской могиле в центре села. Если, конечно, прежде не зароют в овраге. Или бродячие псы слопают. За войну они так привыкли к человечинке, что другого харча теперь не признают.

Сказал хмуро, словно держал в руке поминальную чарку. Но тут же встрепенулся, острым взглядом окинул экипаж и призадумавшуюся у плиты хозяйку:

— Чего приуныли, соколики? Пока живы, гулять будем. А ты, майн либе гроссмутер, тащи кружку с томатным соком. В зарплату рассчитаемся… Кровавую Мэри бодяжить будем.

— Чего-чего? — изумилась бабушка Фрося. — Какую такую Мэри?

— Кровавую, — подтвердил Гаднехай. — Коктейль так называется. Половина стакана — томатный сок, половина — водка. А еще есть грязная пятка. Внизу — рижский бальзам, сверху — неразбавленный спирт. Наш командир спец по таким делам. Недаром до войны барменом работал. И сейчас бы коктейли колотил, да одному посетителю паленой водки налил. А тот, как на грех, военкомом оказался…

— А ты кем был?

— Я-то? Челноком. Поставлял панам-ляхам контрабандные сигареты, а обратным рейсом тряпки вывозил. С того и кормился… Ну а с нашим мехводом случай вообще тяжелый. Нашел его лесник под славным городом Крыжополем, где тысячелетний дуб рос, из которого Ной ковчег смастерил. Сразу показалось — медвежонок, но когда присмотрелись — человеческий детеныш. Правда, лохматый. Мы с ним в баню боимся ходить. Все кажется, что рядом с тобой медведь в шайке плещется… Но ничего, выучили грамоте, а когда подрос — сдали на курсы механизаторов. Он и сейчас по ночам руками взад-вперед елозит. Трактором или танком управляет…

Канистра на это не отреагировал. Похоже, обидные слова так и не просочились в защищенную волосяным покровом черепную коробку, где мельничными жерновами ворочались невозмутимые мысли.

— Майн либе гроссмутер! — раздался снизу вопль. — Спускайся с переговорного пункта на грешную землю!

В другой раз бабушка Фрося улыбнулась бы манере общения Соколика. У того даже утреннее приветствие звучало не по-нашенски. В понедельник говорит: «Гутен таг», во вторник — «Салям алейкем», в среду — «Шолом алейхем», в четверг — «Буна дзива», в пятницу — «Бонжорно», в субботу — «Здорово ночевали», а воскресенье начиналось с «Кали мера». Иногда, переговорив с начальством по рации, Соколик орал: «Хапсагай тустуу!» Что, по его словам, в переводе с эвенкийского обозначало срочное задание.

«Хапсагай тустуу» прозвучало и вчера на закате солнца. Постояльцы торопливо закончили ужин и вскоре резные ставенки вздрогнули от рева танкового мотора. А спустя час с четвертью линия фронта запульсировала рваными зарницами.

Вернулся танк далеко за полночь. Он раздраженно ворочался под скалой, словно мужик, которому под одеяло сыпанули горсть сухих крошек. А когда угомонился, стала слышна похожая на часто возникающие за селом пострелушки ругань:

— Командир, — орал Гаднехай, — ты что, кровавой Мэри перебрал? Какого хрена пару снарядов запузырил в пятиэтажку?

— Куда приказали, туда и запузырил, — огрызнулся Соколик. — Тебя, умника, забыли спросить. Если хочешь знать, в той пятиэтажке комендант города у любовницы ночует. Усек?

— Я-то усек. Но, гад нехай, в случае чего отвечать придется.

— А нам по-любому отвечать, — обрубил спор Соколик. — Если не на этом, то на том свете точно. Особенно Канистре, который на объездной дороге маршрутку с пассажирами размазал.

Проснулись постояльцы в десятом часу утра. Соколик буркнул привычное: «Буна дзива», Гаднехай просто кивнул и, покопавшись в сумке с гранатами, ушел на речку, а Канистра принялся рубить дрова для печки-времянки.

Бабушка Фрося тоже занималась делами. Управившись по хозяйству и позавтракав хлебом с помидорами, пошла по ведущей на Верблюжку тропинке. Против обыкновения, восхождение далось тяжело. Наверное, на солнце опять были нелады и, вдобавок, угнетало неясное предчувствие. Оно гадюкой заползло в душу, где с полуночи занозой сидела услышанная ночью фраза: «Куда надо, туда и запузырил».

Мобильник дочери оказался не в сети. Бабушка Фрося маленько выждала и набрала номер Кристины.

— Говорите, — послышался в трубке после шестого гудка мужской голос.

— Кристинушка где? — осевшим голосом спросила бабушка Фрося. — Или я ошиблась?..

— А вы кем ей доводитесь?

— Так бабушка я ей, бабушка! Звоню дочери, та не отвечает. Звоню Кристиночке, а трубку взял чужой мужик. Что происходит? И кто вы?

— Врач. Хирург…

— Что случилось? Ответьте Христа ради…

— Крепитесь, бабушка… Мы сделали все, что в наших силах, но ранения оказались несовместимыми с жизнью… А ваша дочь и ваш зять сейчас в реанимации…

— Они что, попали в аварию?

— Нет, снаряд влетел прямо в окно квартиры… Почему вы замолчали? Вам плохо? Отвечайте же, черт вас побери…

Точно такими же словами бабушку Фросю внизу встретил и Соколик?

— Черт возьми, гроссмутер. Время колотить кровавую Мэри, а вы по телефону любезничаете. Наверное, с каким-нибудь старпером планы на грядущую ночь строили?

— Сходи сам в подвал, — ответила бабушка Фрося. — Банки с томатным соком на стеллаже слева от лестницы.

Дождалась, когда Соколик вернется, взяла сумку и вместе с ношей переступила порог кухни, где постояльцы вознамерились отметить удачу Гаднехая.

— Вот, — сказала она, поставив сумку на лазоревую клеенку. — И, выдернув податливое кольцо, добавила: — Это вам за внучку Кристиночку, которую вы вместо коменданта убили…

Последовавшая за этим вспышка ослепила бабушку Фросю, и поэтому она не увидела, как алые брызги окропили стены кухни. И, конечно же, не слышала раздавшийся минуту спустя голос:

— Гад нехай, мужики! Мы на том свете или на этом?

— Как ни странно, на этом, — утешил Соколик. — Но почему не сработала граната?

— Я каждый запал насадил из порезанного шприца, — объяснил заряжающий. — Кстати, по твоему приказу. Надо бы теперь начальству доложить. И фельдшерицу на предмет освидетельствования смерти вызвать…

— Гроссмутер точно окочурилась?.. Черт, банку с перепугу уронил на пол.

— Мертвей не бывает, — заверил Гаднехай. — Глаза нараспашку, челюсть отвисла. Сейчас пульс еще пощупаю. Нет, точно отошла… Ну, так кто начальству доложит?

— Погоди, — остановил Соколик, — успеется. Вначале надо стресс снять. Сползаю, пожалуй, еще разок в погреб, А то без кровавой Мэри эти вульгарные караси в глотку не полезут… И вот еще что, соколики. Никакой торбы с гранатами не было. Уяснили?

— Не тупорылые, сами бы, гад нехай, догадались.

И только механик-водитель промолчал. Он уже снимал стресс при помощи пайкового сухаря и казался таким же невозмутимым, как Верблюжка, откуда видать подверстанную к речке сельскую улицу и богатырский дуб, который без малого сотню лет сторожит сокровища степного атамана.

Павшая на лесной кордон августовская ночь казалась Раиске такой же тяжелой, как днище танка у нее над головой. Весь день, вечер и половину ночи она ворочала камни и отгребала горстями беспрестанно осыпающуюся глину лишь для того, чтобы упереться маковкой в железное проклятье.

— Люди! — крикнула Раиска. — Есть кто живой? Я здесь, в подвале!..

Однако ночь ответила безмолвием, а голос увял в стесненном пространстве лаза. Но ведь только что почуялся шорох. Слабый, похожий на колебания воздуха, которое рождает крыло низко летящей совы.

Отдышалась она уже внизу, на куче шершавых булыг и жалящих бедра щепок. Это все, что именовалось погребницей до того, как на нее наехал танк.

Бой застал Раиску на ступеньках погребницы. Прижатые к тугим бокам женщины банки с маринованными огурцами на каждый шаг отзывались влажным всхлипыванием, словно оплакивали предстоящее заточение в подвале.

Раиска от внезапного грома близкой канонады вздрогнула, однако ношу доставила к месту назначения, в угол подвала. Там черной глыбой растопырилась дубовая бочка, которую венчал граненый стакан со свечой. Только побелел пересекающий низкий лоб шрам, да чудовищная вялость обожгла колени.

Свечу затеплила лишь с пятой попытки. Затем поднялась наверх и, придерживая полу ситцевого, в белый горошек, сарафана позвала:

— Барсик! Барсик! Оливки!..

Но Барсик не отозвался. Наверное, отлеживался в зарослях жимолости после ночного промысла. Окрашенный в цвет сраженного засухой камыша, в холке за полметра, весом почти в пуд, потомок дикого хауса жил на вольных хлебах.

Барсик — единственный представитель семейства кошачьих на кордоне. Все прочие рано или поздно становились добычей гончих псов и лаек, которых сворами привозили сюда охотники. Так погибла и мамаша Барсика, имевшая неосторожность завести мимолетный роман с невесть какими путями забредшим на кордон камышовым котом-хаусом.

Дитя греха выжило благодаря молоку, которое Раиска в консервной банке подавала на крышу приземистой кухоньки. Впервые Барсик спустился на землю по истечению года. И тут же устроил трепку одноглазому гончаку Полету.

А когда тот укрылся под брюхом хозяйского внедорожника, Барсик оседлал знаменитую кабанятницу суку Дианку и дважды прокатился на ней вокруг стилизованного под княжеский теремок дома охотника.

Совершив, таким образом, акт отмщения за убиенных сородичей, новый властелин кордона вознамерился поставить метку на колесе, за которым скулил одноглазый Полет, но здесь его отвлекли охотники. Они принялись наперегонки угощать победителя колбасой и пельменями размером с фасолину. Барсик снисходительно отведал того и другого, но больше всего ему понравились оливки. Он слопал их целую жестянку и, пометив все-таки приглянувшееся колесо, одним скоком взлетел на крышу кухоньки.

Закрыв за собой обшитую изнутри войлочными полосами дверь погребницы, Раиска спустилась в подвал, раскатала на земляном полу заранее припасенный тюфячок и к великому неудовольствию сидевшей в углу жабы задула свечу.

— Чего квакаешь? — молвила Раиска. — Экономить надо. Свечу. И кислород тоже. Сколько его через отдушину поступает? Вот именно — с гулькин нос. А когда пострелушки закончатся, будь они неладны? Тоже не знаешь… Ишь, как они наверху размордовались…

А наверху происходило вот что. Затаившаяся на опушке батарея самоходок прямой наводкой разметала колонну крытых брезентом грузовиков и теперь, словно свора лаек, гоняла по лесу танк сопровождения. Тот поначалу огрызался, а когда болванкой срезало орудийный ствол, ломанулся через заросли жимолости в направлении лесного кордона.

Однако свора настигла его и там. Двумя фугасами танк выкурили из пустующего сеновала. От него загорелся и княжеский теремок, где Раиска числилась сторожихой, уборщицей, а в случае надобности — стряпухой. Как правило, гости заказывали фирменное блюдо — сваренные в фазаньем бульоне пельмени размером с фасолину.

Еще одна болванка настигла беглый панцерник, когда тот пересекал усеянный корешками ботвы Раискин огород. Однако танк с мертвым уже экипажем успел подмять по себя погребницу и крыльцо лесной сторожки.

Заслышав приближающееся землетрясение, Раиска прикрыла лицо ладонями. И правильно сделала. Раздавленная погребница выстрелила в подвал камнями. Один из них глубоко оцарапал запястье правой руки, другой рикошетом прошелся по банкам с огурцами, после чего остро запахло смородиновым листом. А объятые ужасом мокрицы густо посыпались с дубовых колод свода на сидевшую в своем углу жабу.

Роняя спички, женщина нащупала граненый подсвечник, и в подвале вновь расцвел припорошенный пылью огонек.

— Тюфячком, дура старая, запаслась, но вот об аптечке не подумала, — всхлипнула Раиска, глядя, как скатываются по пальцам и тонут в полумраке под ногами быстрые капли.

В свои сорок пять она не считала себя молодайкой. Хотя и знала, что обожающие ювелирной работы пельмени охотники еще более обожают ее грудь.

По закону земного притяжения, Раиска могла пребывать исключительно в горизонтальном положении. Носом к земле. Но желающие поближе познакомиться с выдающимися достопримечательностями стряпухи неизменно убеждались в обратном. А один, выкарабкиваясь из-под куста жимолости, куда был отправлен болезненным тычком, пожаловался:

— Это не рука дамы, а копыто дикого мустанга.

— Ну а как ты хотел? — ответила Раиска, поддерживая под локоток нетвердо стоящего на ногах ухажера. — Если я вдова, то это не значит, что моя калитка перед каждым нараспашку.

— Я же по-хорошему, — извинился охотник. — Консервированные оливки твоему зверю приволок. Целый рюкзак.

— И теперь хочешь, чтобы хозяйка натурой расплатилась?

— Избави Боже! Товар даром достался. Конфискат. А что пытался облапить, так не серчай. Руки, сволочи, без спросу потянулись.

Сама Раиска оливки считает никчемным продуктом. И рюкзак взяла исключительно ради Барсика. Тот из-за горсти деликатеса готов часами караулить дверь подвала. А слово «оливки» теперь для него что-то вроде заклинания.

— Не отведать тебе, Барсик, больше деликатеса из рук моих. И молочка тоже, — вновь всхлипнула женщина. — Господи, о чем это я?.. Кровища льется, а чем остановить — не ведаю… Огненной водой разве что попытаться?..

Четверть самогона-первача Раиска по привычке хранит за бочкой. Таких потаенных местечек у нее множество. В том числе — вытащенная за ненадобностью на чердак зыбка. Впрочем, это не помогало. Покойный муж, как и все лесники, обладал таким чутьем на заначки с огненной водой, что ему бы позавидовали одноглазый Пират и знаменитая кабанятница Дианка.

Обмыв запястье самогоном, Раиска сделала несколько затяжных глотков прямо из горла старинной четверти и, нащупав в полумраке соленый огурец, очистила его от битого стекла.

— По стопам мужа иду, — усмехнулась она, вспомнив, как тот однажды уснул на чердаке возле зыбки.

Закусив, изорвала на ленты ситцевый в белый горошек сарафан, запеленала кисть и только после этого занялась осмотром темницы. Стакан со свечой держала на вытянутой руке, чтобы восковые слезы не обожгли оставленную без прикрытия грудь.

— Дубовые балки мне не осилить, — размышляла вслух. — Нечего и думать, чтобы прокопать ход под ними. Остается закупоренная камнями погребница. А их столько, что глазам страшно… Однако выбор невелик. Иначе, как любит повторять тетка Митрофановна, жаба цыцьки даст… Это она тебя имела в виду, что ли? — повернулась к таращившейся на огонек жабе. — Ну, так знай, не дождешься…

Камни выцарапывала по одному левой рукой, затем отпихивала пятками в сторону бочки. Часто попадались обломки досок и обрывки войлока. Капризные булыги и перемешанные с глиной щепки несколько раз приводили ее в полное отчаяние. В таких случаях Раиска оставляла работу и прикладывалась к старинной четверти. Огненная вода ослабляла хватку пухнущей под сердцем безнадеги и глушила боль в спеленатом ситцем запястье.

Вначале работала при свече, а когда зыбкий свет перестал проникать в забой, задула, предварительно проверив — на месте ли спичечный коробок.

День еще не умер. Он вливался через отдушину слабым ручейком, в котором водяными блошками роились пылинки. Хуже стало, когда ручеек иссяк. Впрочем, Раиску это особо не опечалило. В забое, как она окрестила проделанный ею лаз, все равно держалась удушливая темнота.

А вскоре в подвал проник запах гари. С каждой горстью вынутой глины он становился все отчетливее. А когда пальцы левой руки ушли в пустоту, чтобы нащупать холодное брюхо панцерника, запах потек зловонной рекой. Это был смрад обугленных стропил, брошенных в костер перьев и еще чего-то незнакомого, но тоже отдающего погибелью.

И вот тогда Раиска позвала на помощь. Но, не дождавшись ответа, сползла на кучу жалящих бедра щепок и стала молиться.

Она взывала ко всем известным ей святым, иеромонаху Зосиме, Божьей Матери:

— Господи Иисусе, — просила она. — Подскажи моей тетушке Митрофановне, которая живет на краю села рядом с лесом, чтобы она взяла лопату и поспешила ко мне на помощь. Господи, прекрати наконец эту проклятую войну…

Послушав, не раздастся ли вновь из лаза похожий на шелест совиного крыла шорох, Раиска перебралась на тюфячок. А тот, казалось, только и ждал, когда ему позволят унести хозяйку из заливаемого горелым подвала.

Там, во сне, она встретила мужа, баюкавшего в зыбке старинную четверть. Затем с рюкзаком консервированных оливок явился охотник: «Вот, — молвил он, — угости Барсика. И сама отхлебни из банки. Оливковый рассол — лучшая опохмелка».

Раиска потянулась за банкой, однако левая рука нащупала что-то лохматое, живое. И сразу же подвал наполнился шумом, который издает ворочающий гальку морской прибой.

— Камни, — простонала Раиска, выкарабкиваясь из душной норы сна. — Когда же они закончатся?

Женщина попыталась еще что-то добавить, однако слова хлебными корками застревали в гортани. Точно таким же горячим казался и прибой, чей жар вливался в уши вместе с рокотом вечно бодрствующего галечника. Но здесь она, наконец, сообразила, что потревожило ее вовсе не море.

— Барсик, — спросила она, — как ты сюда попал?

При этом в голосе ее звучало не удивление, а уверенность, что весь кошмар позади. Если любитель оливок сумел проползти под днищем убитого панцерника, то тем же путем выберется и она.

Раиска зажгла оплывший вровень с краями стакана свечной огарок, затем, по совету охотника, остудила пылающую гортань оливковым рассолом, а содержимое жестянки аккуратно вытряхнула на краешек полосатого, как американский флаг, тюфячка. Только теперь испятнанного кровью.

Высунув голову из лаза, Раиска огляделась. Свободного пространства между днищем танка и льнущим к утрамбованной почве двора спорышом было в обрез. Чуть менее двух четвертей.

— Если бы не эти проклятые титьки, — проворчала Раиска.

Еще раз прикинув на глаз пространство, которое танкисты, будь они живы, назвали бы клиренсом, женщина сбросила двухведерный лифчик и, прижимаясь к тракам, поползла.

Двигалась со скоростью обремененной раковиной улитки. Окостеневший под занавес лета спорыш наждаком царапал расплескавшуюся грудь, а таившийся в мураве осколок оставил рядом с пупком багровую борозду. Но если бы путь к цели не был утыкан шипами, на финише человек никогда бы не вкусил отмерянную ему толику радости.

А Раиска вкусила. Ободрав пальцы правой ноги о трак, она рывком вытолкнула измученное тело на свободу. И воздух с примесью гари, наконец, смог распрямить заневоленные чудовищной теснотой легкие.

Следом выбрался Барсик. Он так пристально принялся рассматривать хозяйку, что та поспешила вернуть лифчик на место.

— Черти из преисподней выглядят краше, — согласилась женщина. — Ничего, умоюсь, достану из гардероба другой сарафан и двинем в село к фельдшерице. Видишь, пальцы на руке, будто протухшие сардельки…

Увы, переодеться не удалось. Танк напрочь загородил входную дверь, а высаживать оконную раму ей не захотелось. Да и силы были на исходе.

— Планы меняются. Вначале придется завернуть к Митрофановне и разжиться каким-нибудь халатом. И заодно грязь смыть. Иначе фельдшерица в обморок упадет… Только, учитывая, что я теперь никакая не ягодка, идти придется по тропе вдоль опушки… Проводи меня малость, Барсик…

Однако потомок вольного хауса сделал вид, что сказанное к нему не относится. Он еще раз окинул хозяйку желто-зеленым взглядом и уполз туда, где на тюфячке лежал завтрак.

Раиска, прежде чем ступить на тропинку, оглянулась. Сеновал и построенный из горбыля курятник слабо чадили. Точно такой же дымок тянулся из трубы сгоревшего теремка. Казалось, какому-то безумцу показалось холодно на пожарище, и он растопил камин.

Однако женщину картина разгромленного кордона зацепила лишь вскользь. В груди все еще жила радость вернувшегося с того света человека.

А ее испачканное лицо излучало такое блаженство, что это заметили притаившиеся в засаде на опушке снайперы, которых даже вблизи можно было принять за парочку охапок сожженной августовским солнцем травы.

— Хотелось бы знать, — молвил один из них, разглядывая через оптический прицел полуобнаженную незнакомку, — чему эта дура так радуется?

— И что это за рюкзак у нее впереди такой? — подхватил напарник.

— То не рюкзак, а титьки. Только не понять — они в лифчике, или же просто грязные.

— Послушай, — вдруг заволновался напарник. — На тропке, возле вон той кротовины, растяжка. Надо было предупредить…

— И тем самым подставиться под вражью мину? Так начальство нас не за тем сюда послало… Да и что толку? Если заорем, тетка испугается, побежит… А если будет двигаться потихоньку, может, растяжку и заметит.

Ведшийся в четверть громкости диалог, разумеется, не долетел до ушей Раиски. И на две сожженные солнцем охапки травы не обратила внимания. Она просто шла по тропинке, каждой частицей своего тела осязая смысл вновь обретенного существования на этой земле. И ее легко понял бы всякий, кто однажды побывал в могиле, но сумел вернуться оттуда воскресшим.

Сад деда Еремы облит солнцем, словно пасхальный кулич глазурью. А внизу, под косыми сливами, разбросаны сотканные из лучей и зеленого полумрака зыбкие кружева.

Сам хозяин, громадный старик, с такими развесистыми бровями, что в них запутывается сигаретный дым, восседает на троне дощатого сооружения, стены которого тоже испятнаны солнечными зайчиками.

Один из них, чуток подзадержавшись за распахнутой дверью, божьей коровкой переползает Ереме на переносицу, отчего утренняя сигарета начинает малость горчить.

— Какой ты приставучий, — ворчит дед. — Вылитый кум Маленький Слоник, который у почтарочки на ходу выпросил.

Поерзав на троне, он выиграл сражение с солнечным зайчиком, однако прохлопал появление Маленького Слоника.

— Чего приперся? — буркнул Ерема вместо приветствия. — Порядочному человеку помешал думу думать.

— Так прибей на туалете табличку «Кабинет министров», — съязвил Маленький Слоник, потирая ладонью нос, формой и цветом напоминающий стручковый перец. Только очень лежалый. — И если ты такой умный, то почему дверь бросил открытой?

— Чего ее запирать, — возразил Ерема. — Красть-то уже нечего… Это ты — другое дело. Недаром теща-гречанка Маленьким Слоником окрестила.

— Шо маем — то маем. Кто в брови пошел, кто, как всякое мелкое деревцо, в сучжок.

— Наверное, тогда специально без штанов из душа выполз, — сказал Ерема, пытаясь согнать с переносицы солнечного зайчика. — Чтобы впечатление произвести. Уж как теща-покойница на весь хутор орала: «Люди! Он — ба-альной! Пиписка больше, чем хобот маленького слоника!» А тут почтарочка на вопли заглянула… Ну, скажи, как она после увиденного могла отказать?

— Хватит, кум, собачиться. Я по делу. Застегивай ширинку, бери лопату и вперед с молитвой.

— Что, опять кого-то из наших убило?

— Ты ночью шум за околицей возле Камышеватки слышал?

— Так у нас же тихо разве бывает? Танки мотаются, броневики, «Грады» тарахтят. Не темни, излагай суть своего дела.

— В Камышеватку, где у меня рыбное место прикормлено, броневик влетел. Видно, по пьяной лавочке. Или сослепу, камыш вровень с берегом, хрен плесо увидишь.

— И теперь ты эту железяку задумал откопать? Продолжаешь орудовать по принципу «в хозяйстве все сгодится»? Думаешь, не помню, как ты во двор покинутую пушку пытался затащить? А тут вояки наскочили. Скажи спасибо, что не надавали по ту сторону штанов… Опять же, «дворники» с подбитой «газели» зачем снял? В курятник хотел пристроить? Так он у тебя третий год пустует.

— Злой ты, — обиделся Маленький Слоник. — Под потолок вымахал. Солдатик там убитый. Поди, от ран помер. Везли дружки в больничку, да Камышеватка поперек пути оказалась. Бросили все и сбегли.

— Откуда оно тебе вестимо? Жена Софа доложила? Или почтарочка?

— Софа еще вчера в райцентр уехала. Пусть внуков повидает, да и от войны отдохнет… И вообще, причем здесь бабы? Я сам на речку с утреца бегал… Прямо расстроился, когда такое непотребство возле прикормленного места обнаружил.

— Я-то подумал, что ты волонтером решил заделаться. А ты все шкурные вопросы решаешь. И меня к ним привлечь вознамерился.

— Так заодно и доброе дело сделаем. Совсем недавно солдатик еще живой был. А теперь что, пусть сороки его, как последнюю падаль, склюют?

— Отцепись. Хватит с меня Сереги и Валентины.

Дед Ерема вышагнул из «кабинета министров» и с высоты своих ста девяноста сантиметров принялся изучать разбросанные под косыми сливами светотканные кружева. Они точь-в-точь повторяли узоры тюлевой занавески, которой бабка Софья прикрыла останки Сереги и Валентины.

От горестных воспоминаний под выгоревшей стрехой бровей утвердился такой беспроглядный сумрак, что Маленький Слоник поспешил извлечь из кармана рубахи-распашонки пачку «Примы»:

— Закури, кум. Мы с тобой не лишаем людей жизни, а только хороним. Можно сказать, добро творим. Полдня потратили, чтобы Серегу с Валентиной из-под завала достать. Яму на кладбище выкопали, похоронили…

— А как же, — отозвался Ерема. — Выкопали ямку в квадратный метр. Похоронили в снарядном ящике.

— Так другой тары, сам знаешь, в хуторе не нашлось. Да и большей не понадобилось. Конечно, помянуть не помянули. Нечем тогда было.

— А сейчас?

— И сейчас тоже, — вздохнул Маленький Слоник. — Только мой распрекрасный нос подсказывает, что труды наши получат вознаграждение. На крайняк упаду перед продавщицей Люськой. Когда народ подбитую и загоревшуюся автолавку тушил, она какие-то ящики в кусты таскала.

— Спасала рейтузы с начесом?

— Не, брякало что-то. Сам же говорил, что одна бутылка звенеть не станет… Ну так что, компанию составишь?

— А хоронить в чем? И где? На кладбище теперь не поткнешься, там неразорвавшиеся «градины» пнями торчат.

— Зачем кладбище? На месте прикопаем. А когда какая-нибудь… быстрее бы уже… власть на хуторе установится, сообщим, кому следует. Пусть эту делают… как ее… эксгумацию.

Последняя фраза прозвучала уже за воротами Ереминого дома, откуда начиналась широченная, словно столичный проспект, хуторская улица. Вся она, за исключением двух колей, была застлана кудрявым спорышом, самой отзывчивой на прикосновение босой ступни травой.

— Кликнуть бы еще кого в помощники, — пожаловался Маленький Слоник, едва поспевая за широко шагавшим кумом. При этом лопату держал так, словно шел в штыковую атаку. — Голяком пробежись, никто не оценит.

— За исключением почтарочки. Только старуха она теперь.

— Злой ты все-таки человек, кум. А еще на агронома учился… Да не лети как чесоточный в баню… Лучше скажи, почему вот эта травка на выгоне «заткнигузно» называется?

— Кермек.

— Что — кермек?

— Трава так правильно называется. Ближайший родственник перекати-поля. Незаменим при диарее. От словесного поноса, к сожалению, не помогает… Разве что — пастушья сумка. Она от многого. По-латыни — капсела бурза пасторис. Или репейничковая липучка — ляпуля эхимата. Ею наверняка удастся расхристанную пасть заткнуть.

Латынь оказалась действеннее знаменитого «заткнигузна». Маленький Слоник рот открыл лишь после того, как вышли на берег Камышеватки, в смиренном плесе которой отражались приречные холмы и далекие дымы горящих нив.

— Сползай внутрь коробки, — велел Ерема. — Погляди, может, найдется, чем парня прикрыть. Мухи всего облепили. Кыш, проклятущие, — махнул жалобно отозвавшейся лопатой над бездыханным телом. Таким же плоским, как отслуживший трем поколениям ватный тюфяк. — А я тем временем мерку сниму.

— Не утруждайся, — ответил Маленький Слоник, по-крабьи карабкаясь на броню. — У нас с ним одинаковый рост и размер обувки. Копай метр на полтора, в самый раз будет.

— Послушай, — кивнул Ерема на босые ступни солдатика. — Ты когда утром сюда наведывался, ничего с собой лишнего не прихватил?

— Кум, на кой хрен мертвому ботинки? А на меня они в самый раз. Глянь — посмотри…

— Дать бы по твоей мародерской башке за такое. И прикопать рядом. Чтобы покойник с утра до вечера имел возможность плюнуть в твою красноносую харю…

Однако Маленький Слоник уже заполз в стальную коробку и теперь скребся внутри навозным жуком.

— Держи, кум, — выбросил из люка скатанную в шар тряпку. Вроде флаг. Но так облинял, что с ним только в плен сдаваться.

Ерема промолчал. Работал без передыху, вгоняя лопату в переплетенную корнями луговых трав бурую почву. Во множестве попадалась галька и обломки створок речных мидий, чья перламутровая изнанка соперничала с блеском Камышеватки.

— По колено углубился и будя, — подал голос Маленький Слоник. В этот раз он вынырнул из люка в танкистском шлеме, по периметру перехваченном резинкой противопыльных очков.

— Пособи, трутень, — прохрипел Ерема, силясь выплюнуть загустевшую от жары и жажды слюну. — Пересохло все в пасти.

— Это дело скоро поправимое, — сообщил Маленький Слоник. — Есть чем пасть прополоскать и чем горло промочить… Ну что, опускаем на счет раз, два, три? Ох, и запашок же от тебя, солдатик, царствие тебе небесное…

— Снял с парня обувку и еще претензии ему предъявляешь? — возмутился Ерема. — Пока буду могилку засыпать, найди пару жердей и сооруди крест… Чем перевязать?.. Из ботинка шнурок выдерни. Верни солдатику хоть малую толику законного имущества… Ах ты, Матерь Божья!.. Карманы надо было проверить. Может, документ какой…

— Так я утром еще проверил. А сейчас коробку всю обшарил. Никаких бумаг. Зато нашел кое-что посущественнее. Вот этот пузатенький рюкзак. Слышишь, булькает-то как? И трубу, которая гранатометом зовется…

Порадоваться новым трофеям Маленькому Слонику не дали. Притаившийся в зарослях серебристого лоха на приречном холме снайпер, похоже, умел читать по губам. Или же просто дал понять, что сделавшим свое дело маврам пора сматывать удочки.

Первая пуля иволгой пропела над плесом, вторая звякнула о броню открытого люка, а третья воткнулась в суглинок могильного холмика рядом с убогим крестом.

— Хватай мешки — вокзал отходит! — заверещал Маленький Слоник и на долю мгновения завис в воздухе вместе с рюкзаком и железной трубой гранатомета.

Но Ерема, несмотря на взорвавшийся под солнечным сплетением спазм, медленно растер в пальцах огонек сигареты и также медленно зашагал прочь. Спиной, как давеча переносицей солнечный зайчик, он ощущал лежащую в канале ствола винтовки четвертую пулю, однако был уверен, что снайпер не выстрелит. Не может же один человек просто так убить другого, ничем не провинившегося перед Богом другого человека.

А Маленький Слоник уже мелькал у хуторской околицы. Подгоняемый пониже спины болтающимся гранатометом, он бежал, заметно припадая на правую ногу, с которой соскочил трофейный ботинок.

Подобрав закатившуюся под кустик кермека обувку, Ерема ускорил шаг. И только ступив на спорыш широченной, как городской проспект, хуторской улицы, почувствовал, что опаливший солнечное сплетение страх начала растворяться.

— Кум, — послышалось из-за куста сирени, который полностью занавешивал ворота усадьбы Маленького Слоника. — Кум, заходьте. О! Любимый башмачок нашелся! По такому поводу с меня сто пятьдесят и огурчик.

— Софья ворчать не будет? Ах да, она же в гостях.

— Прошу пана, — Маленький Слоник повел рукой в сторону груши-дички, под которой стояло наследство тещи-гречанки — круглый стол-трапез и парочка поставленных на попа шлакоблочин.

— Бедно жили — хватит, — молвил Ерема, ополаскивая пальцы под рукомойником, таким же угрюмым, как и вошедший в сказку его дальний родственник. — Огурцы, консервы, шоколад, галеты… А в трехлитровом бутыльке что?

— Огненная вода, — потупил глаза Маленький Слоник. — Недаром мой шнобель с самого утра зудел.

— Откуда?

— Из броневичка вестимо. За исключением огурцов, соли, ножа, вилок, так что к Люське бежать не пришлось. Давай, кум, помянем убиенного солдатика, царствие ему небесное… А заодно Серегу с Валентиной и других наших хуторян.

Закусили. Маленький Слоник — консервами, Ерема — обмакнутым в крупную соль огурцом.

— Между первой и второй, — попытался было запеть Маленький Слоник, придерживая указательным пальцем сползавший с галеты кусок консервированной говядины. — Наливай по Марусин поясок. Кстати, когда мы эту балду испытаем? — Пнул лежащий рядом с трапезом гранатомет… — Я видел по телику, как из него стрелять. Для начала…

— Оставь игрушку в покое, — поморщился Ерема.

Но было поздно. Зеленая труба в руках Маленького Слоника вдруг выплюнула в направлении курятника сгусток огня и дыма. Удар, еще одна вспышка, разлетающиеся во все стороны ошметки убогого строения и перьев трехлетней лежалости.

— Что теперь делать? — взвыл Маленький Слоник, наблюдая из-за шлакоблочины, как пыль и пух укрывают трапез, посреди которого незыблемо возвышался бутылек.

— Как говорит в таких случаях моя бабка: «Пукать и бегать», — молвил Ерема, тая под стрехой бровей насмешку и злость. — Скажешь Софьюшке — вины твоей нет. Мол, прилетело из-за Камышеватки. И перед соседями той же версии держись.

— А отстроить?

— Можно и отстроить, — согласился Ерема. — Только возникает встречный вопрос: на кой хрен сарайчик человеку, который ленится завести десяток кур с петухом? Лучше прими для успокоения нервов налитое. Только перышко из стакана вынь.

— Шо ты сказал, кум?

— Выпей, говорю! Или совсем оглушило?..

Отряхнули деды с похожих на меха гармоник загривков прах сарайчика, подняли налитые по Марусин поясок стаканы.

— Пусть убиенным земля будет пухом, и да прибудут в силе те, кто не оставил их тела без погребения.

Хороший тост, а главное — к месту. Только Маленький Слоник по причине частичной потери слуха так и не понял — кто его произнес. Кум Ерема, или же он сам по себе зародился высоко под солнцем, которое каждое утро обливает хуторские сады зеленой глазурью.

«Здравствуйте, Лена! Пишет Вам бывшая заведующая МТФ…»

Послушав секунду-другую, как сверчок за печкой настраивает рассохшуюся от августовской жары скрипку, женщина взяла новый, тоже вырванный из общей тетради, лист:

«Здравствуйте Лена! Пишет Вам жительница хутора Чумаки Нина Николаевна. Не знаю, дойдет ли до Вас мое послание. Почта у нас не работает с начала войны, хутор периодически обстреливают из орудий. Вот и сейчас возле разбитого блокпоста догорает установка залпового огня. Мобильная связь тоже отсутствует. И, наверное, поврежденную вышку скоро не отремонтируют.

Сообщаю Вам все эти подробности для того, чтобы Вы знали, что здесь творится. А теперь о главном. Умоляю Вас, крепитесь, муж ваш Богдан скончался у меня на руках. По распоряжению проезжавшего мимо офицера, его похоронили в окопе неподалеку от моста через речку. Ho это — временно. Как только бои прекратятся, тело Вашего мужа будет отправлено на родину…»

На самом деле проезжий офицер, на погонах которого сквозь пыль едва просматривались россыпи мелких звездочек, никаких поручений не давал. Он просто оказался единственным, кого Нине Николаевне удалось остановить.

Остальные пролетали мимо. Наверное, водители грузовиков и боевых машин пехоты очень спешили. А заодно прикидывали, как сподручнее проскользнуть между крестом из камня-песчаника и догорающей установкой залпового огня «Смерч». Или — «Ураган». В военной технике бывшая заведующая молочно-товарной фермой разбиралась слабо. Это не доильный аппарат, тем более — кормораздатчик, до последнего винтика пропитавшиеся силосом.

Правда, водитель грузовика, на бампере которого сквозь пыль проступала надпись «Бродяга» все же притормозил. Но исключительно для того, чтобы плюнуть голосующей на обочине женщине в душу:

— Тетка, ты себя давно в зеркале видела? Ну, так какого хрена под колеса кидаешься?

— Так я же не для себя, — опешила Нина Николаевна. — Солдатика вашего заберите. Умирает он…

Однако «Бродяга» презрительно выхаркнул на обочину сгусток солярового дыма и покатил за мост через речку, где рядом с крестом на чумацкой могиле догорала установка залпового огня.

О намеке на приближающуюся старость вспомнила позже, когда вывела бисерным почерком первую фразу письма незнакомой Елене. Однако с нахлынувшей обидой расправилась так же, как и тетрадным листом. Скомкала и бросила к печке, где сверчок продолжал водить сухим смычком по рассохшимся струнам.

«Уважаемая Елена, перед кончиной Богдан просил передать…»

Но солдатик ничего не просил. Даже воды. Наверное, смерть подошла к человеку так близко, что все желания отпадают напрочь. В том числе желание утолить жажду.

И вообще было удивительно, как у парня хватило сил одолеть полторы сотни метров, отделяющих кромку плантации подсолнечника от стоящего особняком дома Нины Николаевны. То, что он приполз, а не пришел, подсказывал спорыш, который, как и яблоки в хуторских садах, был укрыт плюшевой пылью.

Впечатление такое, будто здесь тащил торбу с ворованным комбикормом скотник Степан, мужик, никуда не выходивший из дома без мешка под рукой. Поэтому и прозвище у него было соответствующее — Торбешник.

Имелось у Степана и другое — Божественный. Пошло оно из объяснительной, которую на имя заведующей МТФ однажды написал скотник: «В Благовещенье, когда даже птичка гнезда не вьет, я не вышел на дежурство потому, что являюсь божественным».

А у самого кирзовые сапоги в коровьем дерьмеце, под носом вечная слякоть, от фуфайки за версту разит перекисшим силосом.

Только все это в прошлом. Даже дерьмецо. Коровьи стойла заняли боевые машины пехоты, а Божественный обзавелся по случаю камуфляжной курткой. И пахнет она, соответственно, солдатскими землянками, куда зачастил Степан.

Нужным стал человеком. Особенно в операциях по обмену дизельного топлива на самогон.

Отгоняя ненужные мысли, Нина Николаевна встряхнула головой, и, как показалось сверчку, с мочек ушей хозяйки слетели рубиновые искорки.

«…что он вас безгранично любит, — добавила Нина Николаевна. — Эти слова может подтвердить мой односельчанин, с которым мы оказывали Богдану помощь…»

Собственно, Божественный лишь наблюдал, как бывшая начальница, стоя на коленях, пластает льняную простынь.

— Зря добро изводишь, — проворчал Степан, опуская в бархатную пыль мешок, который, судя по жестяному шелесту, был наполнен консервными банками. Или чем иным, но тоже увесистым.

— И каково человеку все это слышать? — спросила Нина Николаевна.

— В отключке он, — заявил Божественный. — И, видать, при последнем издыхании. Или не слышишь, как смердят тряпки, которыми у него живот обмотан?

— Это не тряпки. Флаги. Видно, больше перевязать нечем было…

— А флаг — та же самая тряпка. Только присобаченная к палке.

— Обезболивающее бы бедолаге вколоть. Ишь как стонет… Только где ж его взять?

— Погодь, — оживился отставной скотник, малость обиженный тем, что бывшая начальница на его умничание не обратила внимание. — Я в брошенной землянке к консервам на всякий пожарный присовокупил аптечку. Глянь — посмотри…

— Прежде коров обворовывал, — упрекнула Нина Николаевна, снимая колпачок со шприца с обезболивающим. — А теперь и мертвых.

— Так покойникам консервы вроде бы и ни к чему, — огрызнулся Божественный. — И учти, Николаевна, каждый вертится как умеет. Тебе ордена с премиями давали. А мне самому приходилось брать…

— Меньше бы крал, больше бы пенсию начислили… Ладно, замнем для ясности. Скажи, ты с этим солдатиком дела бартерные решал? Может, имя знаешь…

— Не, пришлый он. И если судить по засмердевшимся флагам, пробирается полями из-под самого Иловайска уже не первые сутки.

«…К сожалению, — продолжала писать Нина Николаевна, вполуха слушая настраивающего скрипку сверчка, — при Богдане никаких документов не оказалось. Имелась лишь в нагрудном кармане куртки бумажка с вашим адресом и припиской: „В случае чего прошу известить мою жену Леночку”».

Нина Николаевна опять покривила душой. На бумажке стояло не «Леночка», а «Ленка». Но, повинуясь безотчетному желанию хоть как-то смягчить тяжелую весть, исправлять написанное своей рукой не стала.

После укола Богдан впал в забытье. Однако, и обеспамятев, продолжал стонать.

— Степа, — сказала Нина Николаевна, стряхивая с колен бархат придорожной пыли и стебельки пастушьей сумки. — Ты побудь с ним, а я попытаюсь остановить какую-нибудь машину.

— Держи подол пошире, — зевнул Божественный. — Драпают они. Когда свинью смалят, ей не до поросят… Только ты уж, Николаевна, извини. Караулить без пяти минут покойника — зря время переводить. А вот имущества можно лишиться…

— Иди, — презрительно ответила Нина Николаевна. — Трусливые мародеры здесь действительно ни к чему.

Сплюнув напоследок в бархатный спорыш, Божественный побренчал консервными банками вдоль хуторской улицы, а Нина Николаевна вышла к закруглению чумацкого шляха, откуда хорошо видны исходящая смрадом установка залпового огня, мост через Осыковку, тройка усохших осокорей и готовый вот-вот пасть ниц каменный крест.

Все это, за исключением «Урагана», было укрыто бархатной пылью, которую породили колеса бегущего мимо хутора войска. И никто не желал обратить внимание на одинокую фигурку женщины, словно та была таким же неодушевленным предметом, как осокори или крест.

После «Бродяги» прошмыгнули еще три армейских грузовика, автобус, из разбитых окон которого торчали стволы автоматов и легковушка без номеров, но с коровьими рогами на капоте.

Наконец Нина Николаевна решилась. Вышагнула на дорогу перед вездеходом-«буханкой» и, упреждая военного, чьи погоны тоже были припорошены пылью, выкрикнула:

— Солдат возле моего дома помирает!

— Из какой части? Фамилия?..

— Да откуда же мне знать, товарищ…

— Капитан, — подсказал офицер. — Показывайте вашего умирающего.

Присев на корточки и злым движением руки согнав угнездившуюся в уголке рта продолжавшего стонать Богдана сизую муху, офицер спросил:

— Чего же ты, мамаша, резину тянула? Надо было сразу, вчера, или позавчера за помощью обратиться…

— Так он совсем недавно из подсолнухов выполз.

— А теперь поздно. Не жилец ваш солдат. Даже если бы и взял с собой. А взять некуда. В «буханку» полтора десятка бойцов набилось. И все тяжелораненые.

— И что мне прикажите делать?

— Для начала принесите кружку чего-нибудь холодненького. А потом хорошенько попросите Господа, чтобы без волокиты приютил душу раба своего. Я же тем временем поразмыслю, как быть…

«…Вам сейчас очень тяжело, — написала Нина Николаевна. — Знаю по себе. Детдомовская, детей Бог не дал, муж Николай, царствие ему небесное, погиб молодым. Поэтому искала спасения в тяжелой работе. Поверьте, время и работа — единственное лекарство, которое способно приглушить печаль».

Справедливо рассудив, что кружки воды на полтора десятка жаждущих маловато, Нина Николаевна достала из подвала трехлитровую банку яблочного компота, но едва вышла за калитку, как хлопнул выстрел.

А еще успела заметить, как офицер, застегивая кобуру на бедре, быстрым шагом направляется к «буханке».

— Что же ты, ирод, сделал? Меня, значит, обманом послал за водой, а сам…

— Сделал, мамаша, благое дело. Избавил бедолагу от тяжких мук, — ответил капитан и так хряпнул дверцей, что с крыши вездехода густо посыпалась пыль.

— Пыль, — сказала в пространство Нина Николаевна, глядя, как «буханка» вписывается в пространство между чумацким крестом и догорающей установкой залпового огня. — И мы вроде этой пыли под ногами.

Ни единой слезки не скатилось по щекам хуторянки. Если твоя душа уподобилась выжженной пустыне, то нет смысла искать в ней влагу.

Точно такое же пустынное безмолвие опустилось на хутор. Нигде ни человечка, ни машины на чумацком шляхе. Лишь канонада продолжала громыхать вдалеке, словно там, среди пыльных подсолнухов, бились закованные в броню витязи.

— Не оставлять же тебя мухам на съедение, — молвила, обращаясь к неподвижному телу, Нина Николаевна. — Сейчас схожу за лопатой, сниму с кровати бежевое в клетку покрывало и вернусь.

Но Богдан молчал. И только когда тащили его под мышки, послышался булькающий звук. Будто внутри, под флагами и намотанными поверх них льняными полосами, лопнул гнойник.

Окоп у трех осокорей был предназначен для стрельбы с колена. Но не для погребения. Поэтому Богдана пришлось разместить в сидячем положении.

«…Извините, что похоронили Вашего мужа таким образом. Как вы сами понимаете, на войне, а у нас война, живут и умирают не в соответствии с христианскими законами. Но проводить пришли многие мои земляки. И даже помянули».

— Господи, — прошептала Нина Николаевна, — прости меня, грешницу. Только ложь моя в утешение. А правда… Правда такая, что иной раз способна и убить… Но может, письмо следует порвать? — спросила таившегося за печкой сверчка. — Сообщат, что пропал без вести. А это лучше похоронки, которая никакой надежды не оставляет.

Однако сверчок сделал вид, что не расслышал. Он настраивал рассохшуюся от августовской жары скрипку. И даже накатывающаяся на хутор канонада не могла оторвать его от этого занятия.

Втиснутую крутым боком в лесное озерцо гору Пеструшку лесник Зинаида считает полным собранием сочинений природы Дикого поля. Особенно ярко иллюстрированы майские страницы. Костерки адониса догорают по соседству с крошечными омутами полевых фиалок, рябенькие ирисы цветут в обнимку с тюльпанами Шренка, а зеленые сердечки пастушьей сумки обещают исцеление зверю и человеку.

Все это буйство вешней палитры заключено в овальную раму ковыля Лессинга, растения, которое рождается и умирает седым.

Внизу, под торчащими из крутого бока Пеструшки гранитными клыками, ветерок-бродяга теребит лохмы прибрежных ив и лепестки разложенного рыбаками костерка.

Венчает гору дощатая хибарка с окошком чуть поболее носового платка.

В нем отражаются омуты фиалок, загривки толком не вылинявших холмов, крыши лесного кордона и легкое, как подвенечная фата, облачко.

Желтобрюхому полозу на общей фотографии не нашлось местечка. Поэтому двухметровый громила большую часть времени проводит под хибаркой.

Несмотря на скромные размеры, венчающие Пеструшку, дощатое сооружение имеет громкий титул — противопожарный пост, а состоящая при нем Зинаида исполняет роль смотрителя за Ясеневым, Дальним и еще десятком более мелких лесных урочищ.

— Выше тебя только Бог, — однажды заявил тракторист Вовик Шалапута. — Но зато у него нет мобильника и такого роскошного бинокля.

Бинокль у смотрящей действительно шикарный. Невесть, каким путем попавший на сушу с мостика круизного лайнера.

Высоко сидит Зинаида, далеко глядит. Не скрыться ни браконьеру, ни моторизированной парочке, которая для любовных утех выбрала запретную зону. Один звонок инженеру по защите леса, и патрульный вездеход козликом поскакал по указанному адресу.

Годится морская оптика и в качестве предмета устрашения. Позавчера приперся на пожарный пост Вовик. В одной руке — торба с трехлитровой банкой вина, в другой — затисканный до полусмерти букет тюльпанов Шренка.

— Примай, Фиалка, гостя!

— А биноклем между глаз не желаешь?

Пригрозила без злобы. Нутром понимала, что восхождение совершено не только ради нее, разведенки с глазами цвета фиалковых омутов.

Мужик во хмелю вроде дитяти малого, которое от избытка чувств готово вскарабкаться куда угодно. Лишь бы к облакам поближе.

Вовик, конечно, не тот гость, ради которого безоглядно боевой пост бросают. То подерется, то по пьяни трактор на лесосеке потеряет. Звонит потом Зинаиде:

— Фиалка, глянь-посмотри, где конь мой железный пасется…

Но камня за пазухой не носит. Можно не проверять. Ватник, а также рубаха под ним всегда нараспашку. И не обидчив.

Вот и сейчас Вовик сделал вид, будто кому другому пригрозили тяжеленным биноклем. Оседлал торчащий из крутого склона каменный клык, банку с вином баюкает. Того и гляди, уронит рыбакам на головы.

А те, заприметив сокровище, манят Вовика в гости:

— Спускайся, уха на подходе.

— Не, лучше вы сюда ползите. Отсюда полмира видать.

Зинаиде надоело слушать хмельные препирательства. Проверила все четыре стороны света: нет ли где дымков подозрительных? Заодно предупредила рыбаков, чтобы с огнем держали себя поаккуратнее, и ушла в хибарку, которую называла не иначе, как музыкальной шкатулкой.

Рассохшиеся половицы вроде клавишей рояля, сквозняки на трубе буржуйки сольные концерты дают, топчан похлеще камертона. На каждое телодвижение откликается.

Но едва туфелька ответственной смотрящей коснулась крайней клавиши, как за стенами послышался шум и удаляющееся «мать-перемать».

Зинаида одним махом выскочила из музыкальной шкатулки и опешила. Каменный клык был пуст. Словно никто и не баюкал на нем трехлитровую банку. Зато снизу неслось все то же «мать-перемать», да кто-то невидимый отсюда требовал вызвать «скорую».

Пачкая ладони о зеленое вино толком не оперившегося чабреца, Зинаида осторожно добралась до каменного клыка и взглянула на суетящихся внизу мужиков:

— Этот шалапут хоть жив-то?

— А что мне сделается, — ответил Вовик. — Морду чуток покарябал, колено снес. Зато вот, — потряс над головой трехлитровчиком. — Семьдесят семь кувырков сделал, а добро сберег.

— Медаль себе прицепи, — рассердилась Зинаида. — Сам чуть не угробился, народ взбулгачил… Иди, проспись… Тебе же на послезавтра наряд — противопожарные полосы в излучине освежить плугом.

Но Вовик сделал вид, что сказанное никакого касательства к нему не имеет. Да и занят был. Наливал вино в подставляемые рыбаками кружки так же, как и жил. Щедро, с перехлестом.

Утром третьего дня Зинаида вновь заступила на пост. Вообще-то, ей полагалось два полноценных отгула, однако сменщице — мастеру леса Любаше приспичило рожать, а у егеря Парфеновича нашлись безотлагательные дела в урочище Дальнем.

Перед восхождением Зинаида наполнила термос из родника у подножия Пеструшки, попила с горсти студеной, как морозная ночь, воды и, покорно вздохнув, ступила на ведущую к музыкальной шкатулке тропу, которая всем своим видом свидетельствовала, что любая кривая короче прямой.

А еще брошенная в созвездия рябеньких ирисов и пастушьей сумки тропа предостерегала от спешки. Раза два или три, опаздывая на пост, Зинаида пыталась совершить восхождение в ускоренном темпе. Однако еще на полпути убеждалась, что дорогу под облака способен осилить лишь тот, кто свои желания соизмеряет с возможностями.

И потом, от быстрой ходьбы обитающий среди цветущих фиалок ветерок почему-то начинает горчить. Будто и не медовый настой трав попадает в легкие, а отгоревший пепел.

Еще раз, теперь уже с ноткой раздражения, Зинаида вздохнула на маковке Пеструшки. Дежуривший вчера хромоногий Парфенович, или, как его на свой лад именовала мастер леса Любаша, Пасленыч, в вахтенном журнале расписаться забыл. И, конечно же, дверь оставил незапертой. Видно понадеялся на желтобрюхого полоза, который при появлении Зинаиды вальяжно уполз под хибарку.

Брезгливо морщась, вытряхнула из консервной банки в полиэтиленовый пакет жеваные окурки, пучком расторопши смахнула пепел с половиц и лишь после этого приступила к исполнению служебных обязанностей.

В линзах морского бинокля проплыли загривки холмов, островок байрачного леса, где обиженной сучонкой скулила бензопила, доверившийся речной излучине молодой сосняк и ползающий вдоль опушки трактор.

Похоже, Вовик внял совету смотрительницы и, как следует, отоспался. Или же, щедро оделяя рыбаков вином, о себе вспомнил лишь после того, как банка опустела.

Урочище Дальнее рассматривала внимательнее обычного, пытаясь выяснить, что именно согнало с лежки дикую свинку со сворой напоминающих колорадских жуков поросят.

Егерь, учитывая хромоту, едва ли успел спозаранку осилить восемь километров. И потом, засыпавший сигаретным пеплом клавиши музыкальной шкатулки Пасленыч был крайне деликатен со зверем и малой птахой. Идет, словно и не человек, хромоногая тень от облачка ползет лесной визиркой.

И таки разглядела вторгшихся чужаков. Крытые брезентом грузовики, похожие на большие коробки из-под обуви, машины неизвестного Зинаиде предназначения и перебегавшие в зарослях бересклета человеческие фигурки.

Набрала номер мобильника инженера по защите леса, которого подчиненные за глаза именовали «Вельмишелевым Супчиком», а когда тот после третьего гудка отозвался, доложила:

— В Дальнем гости. Похоже, вояки… Говорите, вечером через лесхоз их целая колонна прошла?.. Нет, впервые слышу… Хорошо, свяжусь с егерем. Он еще позавчера туда собирался, попрошу разобраться…

Позвонить егерю не успела. Из кустов бересклета выметнулись огненные стрелы и, затмевая своим ревом скулящую бензопилу, ушли за окоем. Как показалось Зинаиде, застигнутые врасплох загривки холмов еще больше ощетинились колючей порослью.

А Дальнее продолжало клокотать погибельным варевом. Словно там, рядом с покинутой лежкой диких поросят, наружу вырвались фонтаны раскаленной магмы. И пыльное облако встало вровень с Пеструшкой.

А еще Зинаида увидела, как одна стрела отделилась от общей стаи. Подстреленной утицей она шлепнулась посреди молодого бора, вокруг которого железный конь Вовика Шалапуты исправно нарезал круги.

Набрав, теперь уже с пятой попытки, телефон Вельмишелевого Супчика, Зинаида прокричала в трубку:

— Горит за холмами и сосняк в излучине!

— И что теперь? Война, похоже, началась. А я — инженер, не Господь Бог…

— Но пожарку-то прислать можете?

— Какой идиот в пекло полезет? Нет ни одной души на мехдволе… Тут ведь тоже стлеляют. Не только у вас. Послушай, Зинаида, у тебя же Шалапута под лукой. Пликажи…

— Он и без наших приказов на амбразуру грудью кидается. Вижу, пытается отрезать очаг от остальных насаждений. Но его же подстраховать надобно!

— Кем? Налод, повтоляю, в щели забился. Ты тоже мотай оттудова. Чего доблого, за коллектиловщика плимут…

— Знаешь что, заботливый наш? Иди туда, откуда на свет вылез. И больше не появляйся. Ты не только не Бог, а и не мужик даже!

Наверное, добавила бы еще парочку слов покрепче, однако урочище Дальнее вновь заклокотало. На этот раз от встречных залпов. Что-то сдетонировало, скорее всего, грузовик с боеприпасами, другие попытались уползти прочь, но их тоже поглотила разбуженная взрывчаткой пыль.

Зато рядами стоявшие в речной излучине дымы сделались ниже ростом. Видно, Шалапута не жалел железного коня. В бинокль Зинаида видела, как вокруг упавшей посреди бора ракеты ширилась полоска свежевспаханной земли.

Зинаида набрала номер мобильного телефона Вовика еще четверть часа назад, однако кнопку вызова не трогала. Последнее дело звонить человеку, который в одиночку бьется со Змеем Горынычем. Если и услышит сигнал вызова, все равно не отзовется.

Нажала кнопку лишь когда испачканный копотью трактор поволок по просеке пыльный шлейф по направлению к лесному кордону.

— Фиалка, — заорало в трубке, — взрывной волной еще не смахнуло с Пеструшки? Ну, так тебе и надо!.. Вижу, что Дальнее полыхает… Только солярка на исходе… Заправлюсь, отцеплю от плуга эту бандуру… видишь, как пыль вздымает… и бегом туда!

— Какую бандуру?

— Ракету тросом зацепил… горячая зараза… Теперь волоку на базу.

— На кой ляд она тебе?

— Глупая ты, Фиалка. В ней же почти сотня кил цветмета! Неделю гулять можно…

— На Дальнее Пасленыч с утра похромал. Как бы ни случилось с ним чего…

— Заметано. А где пожарка, где Вельмишелевый Супчик, черт его подери?

— По норкам попрятались.

— Тебе тоже не повредило бы. Ладно, доеду до места, сообщу обстановку. А ты посматривай. Чтобы знала, где искать головешку по фамилии Шалапута.

— Типун тебе на язык. Но… будь осторожен. Рискуй, да оглядывайся.

О себе почему-то не думалось. Стояла на маковке Пеструшки, которую со всех четырех сторон света обступили смерчи дымов. Они так едко пахли погибелью, что заворочался дремавший под хибаркой желтобрюхий полоз, а в уголках — глаз Зинаиды вскипели фиолетового цвета слезы.

Они окропили висевший на груди морской бинокль, догорающий под ногами костерок адониса и пастушью сумку, чьи зеленые сердечки сулят исцеление, но не спасают от внезапно нагрянувшей беды.

Беглого солдатика Клима дед Михей признал сразу. Тех четверых, что были с ним, запомнил плохо. В том числе Пернатого. А этого ни с кем не спутаешь. Коряво-приземистый, словно выросший на ветродуе дубок. Десятка полтора таких, или поболее, жмутся к вершине горы Плешивой, которая полого скатывается в пойму Сюрели.

Здесь же, у подножия, убежавшая за полторы версты от села усадьба деда Михея. Заросший лопухами огородишко, размером с цыганскую шаль, саманный дом под обомшелой черепицей, за инвалидно обвисшей на петлях калиткой колодец.

Сам дед под стать хозяйству. Бороденка, как рожь-самосейка. Тут — густо, там — пусто. Камуфляжные брюки, память от беглого солдатика, хоть гвоздями к мослам приколачивай, мотня в рыбьей чешуе. Словно не из речки, из какого другого места вершу только что вытащил.

Вон она, в лопухах, куда ее Михей припрятал, когда возле колодца заприметил гостя. И хотя тот был обряжен в рубаху-безрукавку, старого знакомого признал по характерно приподнятому правому плечу. Казалось, левое обвисло потому, что Клим держит в руке невидимую для других, но очень тяжелую ношу.

Еще при первой встрече полюбопытствовал:

— С чего это тебя, паренек, перекособочило? Или рана, может, какая досаждает?

— Маманя с детской коляской по пьяни под трамвай въехала. А в той коляске я соску сосал. Ей, мамашке, кирдык, а я по мелочам отделался. Даже когда вырос, был признан годным к несению службы в военное время.

— Какая дурость, — хмыкнул Михей. — Даже здоровый человек — вещь, к войне мало приспособленная. Вон, жахнули «Градом» по дубкам на горе, сходил по большому и по маленькому. Не снимая штанов.

— Надеюсь, не их сейчас на камуфляжку махнул? — подозрительно оглядел обновку беглый солдатик.

— Не, те я выкинул в болиголов за огородом, — хохотнул дед. — Теперь не поймешь, чем конкретно там смердит… Конечно, будь бабка жива, она бы выстирала, а я побрезговал. Кстати, твои рябые тоже того… в болиголов просятся.

— Под Саур-Могилой, старик, нас лупили и «Градами», и еще кое-чем посущественнее. А в перерывах танками давили, — объяснил Клим.

— То-то, гляжу, третьи сутки оттуда бегите. В одиночку. Или, как вы, компанией. И все первым делом к колодцу кидаются. А потом чего-нибудь на зуб просят.

— Мы тоже не со свадьбы идем, — дернул косо поставленным плечом Клим. — Вторые сутки на подножном корму. В одном месте полянку земляники надыбали, но разве же это жратва…

— У меня тоже не густо, — повинился Михей. — В магазин бы слетать, да на дорогу в оба конца полдня уходит. Вязанка плотвиц вяленых имеется да сухари.

— Вот и славненько, — обрадовался другой солдатик, которого связчики называли Пернатым. — Тащи сухари и плотву.

Дед хотел было спросить: откуда такое прозвище? Однако промолчал. Шея как у гуся, когда он молодую травку щиплет, голос трубный.

— Ну чего задумался? — вновь протрубил Пернатый. — Тащи пожрать. И одежонку какая есть. Нам в этой хана… Да не жлобись, заплатим… Держи бумажку зелененькую.

— Никак доллары? — удивился Михей. — Сроду в руках не держал. Это что, вам зарплату такими выдают?

— Места рыбные надо знать, — усмехнулся Клим. — Подъезжаешь к банку на броневике, заходишь: «Прошу безотлагательно выдать защитникам Родины причитающееся за раны и увечья вознаграждение». А если просьбу очередью из автомата подкрепить, то кассирша не только сейф откроет. Трусики на радостях снимет. Впрочем, последнее тебе неинтересно.

— Это почему же? — обиделся дед. — Я когда за продуктами иду, обязательно куму проведываю. Хоть и не на броневике к ней подкатываю, но отказа ни в чем не имею. Яиц свежих положит в торбу, козьего молока баночку. Ну и за труды тяжкие бутылочку самогонки присовокупит. А я ее на черный день откладываю…

— Учти, старпер, — загоготал Пернатый, примеряя дедову рубаху, — за язык тебя не тянули. Тащи запасец. С ним плотва и сухари в глотку пойдут веселее.

Спать улеглись сразу после ужина, когда закат только начал увядать за Плешивой. Гости заняли горенку, а Михей постелил себе в боковушке. Лежал, прислушивался к голосам в горенке:

— Старику велено разбудить до рассвета. Только надо еще раз дорогу уточнить…

— До города Чугуева, — загоготало в горенке.

— Уймись, Пернатый. Лучше думай, как нам с баблом быть?

— Чего думать-то? Поделили и разбежались. По одному, по двое. Кагалом не прошмыгнуть.

— А говорят, гусь — птица мудрая, — рассердился Клим. — Напорешься на блокпост или засаду и — прощай коттедж в трех уровнях. Ты ведь коттедж мечтаешь купить, Пернатый? А Борька, Николай и Игореха — по шестисотому «мерину». Нет, парни, так дело не пойдет.

— Что предлагаешь?

— Заныкать в надежном месте. А когда все уляжется, вернуться через годик-другой. Кто жив, конечно, к тому времени будет.

— Где конкретно?

— Есть одна мыслишка. Ее мне подсказал полиэтиленовый мешок с сушеными грушками. Он у старика на веранде под столом. Если хорошенько завязать, ни одна капля вовнутрь не пролезет. А чтобы не всплыл, гранаты на дно положим. Все равно от них избавляться надо.

— Так чего грязной ветошью валяемся? Эй, старпер, спишь? Или уши развесил?

— Дрыхнет он, — отозвался кто-то, Михею невидимый. To ли Борька, то ли Николай, а может Игореха. — Самогонка почище снотворного валит. Сам засыпаю.

Вышли, сотрясая босыми пятками половицы. Дверь на веранду за собой прикрыли. Однако дед все равно уловил шорох ссыпаемых на пол грушек, который вскоре сменился осторожным позвякиванием. Такое обычно издают поллитровки, если их рядышком укладывать в брезентовую сумку.

Спустя четверть часа взвизгнул колодезный ворот, прожурчала о край ведра цепь. «Наверное, — усмехнулся сквозь сон Михей, — сухари с вяленой плотвой срочно потребовали воды».

Но уснуть ему так и не дали. Выше, по течению Сюрлей, зародился пульсирующий гул. И в ответ ему всхлипнули оконные стекла.

— Старпер! — подал трубный глас Пернатый. — Танки идут! Вставай, показывай дорогу, пока еще не перерезали…

— Теперь поздно, — отозвался из боковушки Михей. — Бегите огородом к речке. Только о вершу, она в лопухах, не споткнитесь… Там до утра перекурите, а с рассветом топайте дальше. Все время держитесь речки. Она вас в байрачный лес выведет. Ну, а там я уже не советчик.

После бегства постояльцев дед сгреб разбросанную по горенке камуфляжку и отнес в лопухи к верше:

— Устаканится — постираю, — сказал Михей, прислушиваясь к накатывающемуся вешним половодьем реву танковых моторов. — А то ходить уже не в чем. Последние штаны сняли, из праздничной рубахи вытряхнули. Спасибо, хоть эти малость деньжат подбросили… Все бегут и каждому пересменку дай… А вместо благодарности — сплошные убытки. Вон, грушки по полу рассыпали, мешок утащили.

Полиэтиленовый мешок — не велика потеря. Однако о нем вспомнил дед, когда год спустя заприметил у колодца за инвалидной калиткой фигуру с характерно вздернутым плечом.

— О, старик, — обрадовался Клим. — Тебя трудно узнать. Весь в солдатском прикиде. Чистый тебе военнопленный румын.

— Так по вашей же милости, — возразил Михей, — ободрали, как зайцы яблоньку.

— Не печалься, старик. Компенсирую затраты с лихвой. Будет тебе шикарный костюм и даже машинешка. Куму прокатишь или какую другую бабенку помоложе.

— Мне уже обещали молочные реки и кисельные берега, — невесело усмехнулся дед. — Сказали, будешь жить при коммунизме. А взамен благоденствия одни черные дни… Да что там вспоминать прошлое? Сколько не вороши его, сплошное дерьмецо… Ты-то как? Патлы, гляжу, отрастил, рюкзачок моднячий… Видно, тогда с танками благополучно разминулся.

— Я — да, Пернатый — нет. Ему на опушке байрачного леса, куда ты направил, пулей колено разворотило. Начали тащить, а он орет, всех демаскирует. Пришлось бросить… Так что, старик, имеешь право претендовать на долю Пернатого. Не на всю, конечно. А чтобы на костюм и машинешку хватило. Надо лишь малость поработать…

— К труду и обороне готов, — бодро отрапортовал Михей. — Говори, что надо?

— Лестницу, веревку и что-то вроде багра… Собственно, могу и я в колодец полезть. Но, боюсь, силенки у тебя не хватит, чтобы меня на поверхность после всего поднять.

— Ладно, — вздохнул Михей. — Быть, по-твоему. Искать что прикажешь?

— Все подряд. Автоматы, гранатомет… мы их туда покидали. Но главное — мешок. Тот, который у тебя с грушками под столом был.

Для начала Михей вытралил давно валявшееся на дне ведро, затем автомат и трубу зеленого цвета.

— Слышь, Клим, — крикнул снизу. — А я целый год удивлялся: с чего бы это вода машинным маслом отдает?

— Не отвлекайся, старик. Ищи мешок… Что, нащупал? Фу, гора твоя Плешивая с плеч свалилась… Цепляй мешок к остальной добыче.

— Мать честная, — восхитился дед. — Это же столько деньжищи. И вся вроде бумажки, которой Пернатый тогда расплатился.

— Небось, на весь стольник баксов куме духов накупил? А на сдачу мятных пряников?

— Не, на черный день держу.

— Отныне, старик, у тебя только светлые будут. И целая куча зеленого бабла.

— А твои связчики возражать не станут? — поинтересовался Михей. — Вдруг тоже заявятся. И с ними Пернатый на костылях. Тряхнут дурня старого за грудки… Что отвечать?..

— А вот этот вопрос ты задал совершенно зря. Ну да сам виноват. Значит, не катать тебе куму. И новый костюм мимо тебя обрывком фанеры пролетел. Хотя спасибо, что просветил…

— Эй, ты к чему клонишь? — заволновался в колодце дед. — А ну, тащи меня быстренько взад.

— Извини, старик. Как говорят в таких ситуациях, ничего личного…

Встав на одно колено, беглый солдатик переложил пачки денег в рюкзак, вставил запал в рубчатое тело гранаты и, выдернув чеку, вместе с мешком сбросил вниз.

Спустя несколько секунд инвалидная калитка вздрогнула от глубинного взрыва. Однако Клим не оглянулся. Отфутболив подвернувшуюся под ногу вершу, он споро шагал по обставленной лопухами тропинке к реке. И никто на свете не смог бы поведать о визите беглого солдатика. Даже корявые дубки горы Плешивой, которые выглядят так, словно каждый день у них черного цвета.

Снарядные осколки сродни одряхлевшим хищникам. Растеряв былую прыть, они терпеливо дожидаются, когда можно будет вонзить обломки клыков в автомобильный скат или подошву прохожего.

Местечко, которое выбрал для засады продолговатый обрывок реактивного снаряда, во всех отношениях беспроигрышное. Хочешь того или нет, а придется объезжать оставленный ливнем на склоне приречного холма грязевой наплыв, который самым бесцеремонным образом разлегся посреди скатывающейся вниз дороги.

А там уже кто кого. Если повезет — два ската в хлам. И кувыркаться всаднику вместе с железным конем до самой реки, к правому берегу которой канонерской лодкой жмется остров Болтливого ежика.

Правда, в этот раз охота задалась отчасти. Осколок по очереди вынул душу из правых колес, однако водитель в форменной безрукавке с погонами полковника лесного ведомства не дал кургузому внедорожнику лечь на бок. Лишь позволил скатиться до проточки, над которой серебристая ива баюкала колыбельку ремеза. Обойдя захромавшую технику, полковник оторвал вцепившийся в обод заднего колеса причудливый обрывок и едва не произнес вслух все, что думает о зловредном куске металла.

Однако смолчал. Если всадник сумел справиться с взбрыкнувшим конем, то он удержит и готовую вырваться наружу брань. Особенно когда рядом присутствует дама.

— Колесо пробили, да? — спросила спутница. — Я даже не испугалась. Лишь хлебнула самую малость адреналинчику.

— Пробили, — эхом отозвался полковник. — Два сразу. А запаска одна. Так что адреналинчик вроде ложки меда в бочке дегтя… Ладно, схожу на холм… мобильник внизу не берет… скажу главному лесничему — пусть колесо привезут. Правда, до комендантского часа осталось всего ничего. Заодно родниковой воды принесу… Хотя и предвечерье, однако летний зной дает о себе знать.

— Родник под облаками? — удивилась спутница. — Это же так необычно. И против законов природы.

— Законы природы, мадемуазель Рита, зачастую оказываются вне понимания человеческого разума.

— Коль решили перейти на французский, то справедливее — мадам. Я все-таки мать двоих оболтусов.

— Даже так, — усмехнулся Глеб, доставая из багажника термос. — Но если по мне, то мадемуазель подходит больше. Или ваша светлость.

— Шутите?

— Ничуть. В следующий приезд установлю на холме рядом с родником преогромное зеркало, и ваш вопрос отпадет сам собой.

Спутница действительно выглядела обворожительной. Словно сшитое из лепестков версилии платье и струящееся на ветру коралловое парео так нежно обнимали ладную фигурку, что Глеб ощутил легкий укор ревности.

Наверное, главному лесничему Маркелову Рита едва бы приглянулась. Первый помощник Глеба обожал роскошных дамочек вроде бухгалтерши Клары, под попой которой разъезжались ножки кресел кафе «Развеселая полянка».

Но Рите, как кажется сейчас Глебу, полнота только во вред. И без нее все, что должно быть округло, манило плавностью линий. В том числе перехваченные ремешками легкомысленных босоножек бронзовые щиколотки.

— Одежда ваша не для экскурсий по заповеднику, — проворчал Глеб, пряча за нарочитым осуждением грешные мысли.

— Дело поправимое, — отмахнулась Рита. — В походной торбе полная амуниция странствующего фотохудожника. Выделите мне пять минут, и я буду готова к восхождению на холм… Только фотоаппарат захвачу. Мне, Глеб Сергеевич, вон тот валун показался заслуживающим внимания объектом.

— Камень действительно выдающийся, — подтвердил Глеб. — Расколовшийся останец. А в расщелине обрела приют довольно симпатичная бузина.

Рита переоделась быстрее. За три с половиной минуты:

— Теперь я не кажусь вам мадемуазелью? Вот в этом спортивном костюме? — спросила она, украшая белые кроссовки затейливыми бантиками.

— Остаюсь при своем мнении. Вас хоть в балахон обряди, а все такая же…

— Вот уж никогда бы не подумала, что директор лесхоза и суровый внешне мужчина способен на столь изысканные комплименты.

— Это не комплименты. Голимая констатация фактов. Впрочем, как вижу, вас они малость коробят. Обещаю свои мысли впредь оставлять при себе.

Разговор с Маркеловым оказался предельно коротким. Главный лесничий изъявил желание тут же мчаться на выручку шефа. Но Глеб велел дождаться утра:

— Судя по музыке, ты с Кларой уже празднуешь окончание трудового дня в «Развеселой полянке». Значит, за руль садиться рискованно. Да и комендантский час не за лесом. Поэтому сделаем так… С утреца занарядишь кого-нибудь из водителей… объясни на пальцах куда ехать. А сам займись текущими делами.

— Глеб Сергеевич, извините, подслушала… Из вашего разговора следует сделать вывод, что предстоит ночевка под звездами? — спросила Рита, освобождая затейливые бантики от репьев. — До чего же они приставучие…

— Только не посчитайте, что старый дурак все это нарочно подстроил. Хотел по пути организовать небольшую экскурсию, заодно угостить вас настоящей родниковой водой, а получилось хуже некуда.

— Я, Глеб Сергеевич, никакой крамолы пока не замечаю. И не старик вы вовсе. Думаю, хозяйка придорожного магазина такого же мнения. Или не заметили, как она с пачкой сигарет предлагала себя? А мне просроченное мороженое подсунула, из чего я, Глеб Сергеевич, сделала вывод, что находиться рядом с вами опасно для жизни. Вдруг действительно примут за соперницу и, чего доброго, сведут на тот свет при помощи просроченного продукта.

Глеб вознамерился отплатить Рите той же монетой, однако искристые, словно налитое в бокалы шампанское, глаза спутницы выстрелили таким лукавством, что поспешил перевести разговор на другое:

— Прошу знакомиться — родник, который живет, как вы соизволили выразиться, под облаками.

— Боже, какая прелесть, — прошептала Рита, опускаясь на колени перед источником с таким благоговением, будто то была явившаяся из травы икона Богородицы. — Нет, Глеб Сергеевич, крышка от термоса не нужна. Я с ладоней. Так вкуснее. Вообще здесь все очень здорово. И вода, и воздух, и останец, и остров у правого берега. А название у него имеется?

— Разумеется. Остров Болтливого ежика.

— Разве ежики болтливы?

— Еще как. Но об этом чуть позже. А сейчас поспешайте, иначе надвигающиеся сумерки украдут останец, а вместе с ним и бесценные кадры.

Отсюда, с холма, остров Болтливого ежика и вовсе казался канонеркой, которую вместо мачт украсили пирамидальные тополя. А чуть ниже, по корме, гряда подводных камней, в том числе самый голосистый из них — порог Бычья Башка. Эта гряда сулит массу удовольствия. Если хорошенько уцепиться за каменные рога Бычьей Башки, то испытаешь то, что испытывает мчащаяся против течения форель.

«Надо предложить Рите роль рыбки», — подумал Глеб, но тут же одернул себя. Вспомнил заполненный водой отпечаток копыта на берегу и схоронившуюся в нем от жары змейку.

Соседство с гадюкой-подростком Глеба ничуть не смутило. Всю жизнь, считай, бок о бок со зверушками. А вот как поведет себя в такой ситуации Рита, еще поглядеть надобно. Чего доброго, с испугу отпустит каменные рога, запаникует. Течение же здесь норовистое, изомнет о камни как молотилка ржаной сноп.

— Действительно дурак старый, — продолжал ругать себя Глеб. — Мало того, что завез молодайку к черту на кулички, так еще хочешь угостить адреналинчиком сомнительного качества.

О собственной персоне беспокоился во вторую очередь. Директор лесхоза вроде лица без определенного места жительства. Только при погонах. Никогда не знаешь, где ночь настигнет. Дома, или на дальнем кордоне.

Спасибо друзьям-коллегам, подарили на юбилей парочку спальных мешков и автомобильный холодильник. Осталось лишь следить, чтобы тот был заполнен тем, что понадобится путнику в дороге.

— Рита, — окликнул спутницу, которая с тяжеленным фотоаппаратом наизготовку дожидалась, когда солнечные лучи превратят раскинувшийся над останцем зонтик бузины в зеленый нимб. — Вы столько внимания уделили этому объекту, что другие камни могут обидеться.

— Я уже присматриваюсь к ушедшим в почву булыгам. Интересно, кто разложил их ровными рядами в этой безлюдной местности?

— Сам хочу знать. Даже археологов сюда привозил. Они неподалеку очищали своды пещеры поселения эпохи поздней бронзы от копоти, оставленной кострами ныне живущих. Говорят, камни лежат на склоне с Рождества Христова. А вот каково их предназначение…

— Границы владений? — гадательно произнесла Рита. — Но некоторые участки так малы, что даже скромную хижину не построишь…

— Скорее, карта какой-то местности. Обратите внимание, наиболее массивные пунктиры привязаны к сторонам света.

— Вдруг это зашифрованное послание пращуров? — перебила Рита. — Может быть, нам с вами.

— Версия принимается. Наши предки, похоже, действительно сочли нужным напомнить о скором заходе солнца. Впереди ночь — не самое удачное время для обустройства стойбища и сбора сухих веток. Да и мне надо успеть хоть одно колесо сменить.

— Слушаюсь и повинуюсь. Увековечу послание предков и займусь тем, чем положено заниматься хранительнице очага — натаскаю топлива для костра.

— Если не затруднит, добычу сваливайте у старого кострища.

— Выходит, возле острова Болтливого ежика кто-то ночевал до нас?

— Этот «кто-то» сейчас настраивает домкрат. Но первым разложил костер рядом с серебристой ивой точно не я. Может быть, даже не наш современник, а пробиравшийся окружным путем на Хортицу сподвижник атамана Сирко.

— Интересно, каким он был? — спросила хрустевшая сушняком Рита. — Этот сподвижник Сирко?

— Наша точная копия. Только и того, что его укрытые кровавыми мозолями ладони были наспех обмотаны тряпицами.

— Мозоли от чего?

— От весел. Казак, растеряв связчиков во время сшибки с караулившими речное гирло янычарами, двое суток гнал челн против течения. И причалил вот в этом самом месте лишь после того, как стих шум погони.

— Вы рассказываете настолько выпукло, будто видели все это своими глазами.

— Может и видел. Знаете, Рита, когда впервые поднялся на холм, то все показалось знакомым. Родник, останец, послание пращуров… С вами разве подобное не происходило?

— Чаще, чем хотелось бы. Иногда дежавю просто крышу сносит, — пожаловалась Рита, опуская возле кострища охапку хвороста. — Ну как, Глеб Сергеевич, план по заготовкам древесины я выполнила? Может, возьмете в лесорубы?

— Возьму, — пообещал Глеб. — Только прежде вас следует привести в божеский вид. Собрали всю имевшуюся в прибрежных зарослях паутину. Да и пылью изрядно припорошило. Так что без водных процедур не обойтись.

— Принимается. Я и местечко присмотрела. Проточку, которая отделяет берег от острова. Осталось лишь взять в походной торбе полотенце с мылом.

— Не спешите, как говорят, поперек батьки в пекло. Бои велись и в этом безлюдном месте. Поэтому наличие в воде осколков вроде этого, которое подвело нас под комендантский час, не исключено. Окину быстренько взглядом и — милости прошу… Да, вы так и не ответили на мой вопрос. Относительно дежавю, — напомнил Глеб.

— Разве с лету все вспомнишь?.. Откомандировали меня на родину Прасковьи Ангелиной, я тогда фотокором в молодежной газете работала, запечатлеть для потомков бабулю-трактористку. Славная старушенция, хлебосольная. В домишке мебель времен исхода греков из Крыма. Сундук с коваными полосами, круглый стол-трапез, подвешенная к потолку зыбка… И такой она мне знакомой показалась, что пальцы инеем покрылись. Будто в той зыбке младенчество провела… Ну что, осмотр акватории завершен?

— Проверено — мин нет, — доложил Глеб. — Разбитых бутылок тоже. Но вы все равно под ноги посматривайте… А что касаемо греческой зыбки, то мыслю, неспроста она знакомой показалась. Рита, разве вам не говорили, что вы удивительно похожи на Артемиду-охотницу? Это когда она лук над головой держит. Все устремленная в небо… И что глаза ваши искрятся, как налитое в бокалы шампанское?

— Глеб Сергеевич, будь руки не заняты мылом и полотенцем, я бы устроила продолжительную овацию. Признайтесь, стихи пишете? Нет… Жаль. Мои коллеги по творческому цеху просто бы обзавидовались вашему художественному видению.

Глеб промолчал. Будто сказанное адресовалось кому-то другому. И хотя прибрежные заросли напрочь застили плескавшуюся в проточке Риту, демонстративно повернулся к ним спиной. А чтобы лишнее не тревожило кровь, крушил о колено сушняк с такой яростью, что стал ниже ростом венчающий Бычью Башку бурун. И так увлекся, что о возвращении Риты узнал лишь после того, как к дыму разгорающегося костерка добавился запах хорошего мыла и свежести.

— Подзадержались вы, однако, — буркнул Глеб, — я уже беспокоиться начал.

— Я через проточку на остров перебралась, — повинилась Рита. — Там очень здорово. Деревья, кусты, полянки. Зато теперь знаю, где бабочки на ночлег собираются… Представляете, Глеб Сергеевич, на каждой ромашке по бабочке… Кстати, вы обещали поведать происхождение названия… Почему Болтливый ежик, а не приют бабочек?

— Обязательно расскажу. После того, как ополоснусь и поужинаем. Негоже вашу светлость одними байками потчевать. Откройте холодильник в багажнике, там все должно быть для первой помощи пострадавшим от голода. Напитки по вашему выбору. Вот только хлеб, боюсь, по причине длительного хранения сделался неугрызимым.

— Я в командировку тоже не с пустыми руками выбралась. Есть батон, колбаса, сардинки, помидоры… Муж даже бутылку «Фетяски» положил. А чтобы не разбилась, запеленал в старые газеты.

Глеб, конечно, предполагал, что Рита замужем, однако напоминание о ее семейном положении почему-то царапнуло душу. Точно так с ним случалось, когда приглянувшуюся на танцах девушку уводил другой, более ловкий. Но тут же осадил себя: «На что другое, старый пень, рассчитывал? Ей же лет не больше, чем твоей дочери, у которой тоже двое детей, твоих внуков… Ну, допустим, и она слегка увлеклась, обстановка к тому располагает. Только взаимность может милостынькой оказаться. Ведь случается, дряхлому попрошайке на паперти сотня вместо положенного рубля перепадает… А ты, спрашивается, чем способен ответить? Возраст такой, что не Камасутру, жизнеописание благочестивых отшельников впору читать».

Вынесенный мысленно приговор себе Глеб подкрепил телесным наказанием. Ухнул в проточку так, что поперхнулся пришедший к роднику на водопой фазан. Однако бегучая вода, вопреки ожиданиям, не опалила холодом. Наоборот, вернула душевное равновесие, которое так необходимо каждому, кто слишком приблизился к соблазну. Глеб даже рассмеялся. Ему показалось, что это не река, а ладони русалки смывают с тела и души полынную горечь.

Ужинали при свете костерка. Порождаемые им светотени, словно пальмы оставшегося без поводыря слепого, жадно ощупывали снедь, которую Рита в художественном беспорядке раскладывала на бумажных салфетках.

— Кресел, извините, в наличии нет, — развел Глеб руками. — Могу взамен предложить вот эти спальники. Только их надо хорошенько отряхнуть.

— Жильцы моей многоэтажки вас бы не поняли, — ответила Рита, венчая дольки черного хлеба сардинками. — По единодушному решению общественности, выколачивание ковров отложено до окончания войны. Это из серии надписей на калитках в прифронтовой зоне: «Не грюкай, бо страшно…» Нет, Глеб Сергеевич, мне, пожалуйста, вина. Если травиться, то хотя бы приятным на вкус. И скажите что-нибудь, соответствующее моменту.

— С позволения, роль тамады уступаю Бычьей Башке. Слышите, как он трубит здравицу реке, костерку, звездам и вашей светлости?..

— Бычья Башка — это кто? Или — что?

— Порог ниже острова. Который создает иллюзию кильватерной струи. Выше по течению еще один его собрат — Чебурашка. Только очень лютый. Питается байдарочниками, которые плывут мимо мыса Закопченного чайника. Это неподалеку от бухты Рыжих собак.

— Порог в роли тамады, остров Болтливого ежика, бухта Рыжих собак… Признайтесь, я сплю, или вы действительно ведете меня за руку по сказочным берегам?

— Берега эти, Рита, вполне реальны. И чайник тоже реален. Им пользуются байдарочники и рыбаки, но никому из них не пришло в голову очистить его от копоти. Я тоже не стал нарушать заведенный порядок.

— Вы — рыбак?

— Любитель-отшельник. На пару-тройку дней. Больше выкроить не удается. Хотя следовало бы организовать полноценную экспедицию. Только в среднем течении два десятка островов, но официально они нигде не зарегистрированы. Вот этот пробел я по мере сил и устраняю. Вычисляю координаты, на глазок определяю площадь, описываю растительность. Ну и попутно даю названия приглянувшимся. Остров Андрея Первозванного, Федора Конюхова, Гулящая Султанка…

— Глеб Сергеевич, — осторожно спросила Рита, возвращая ивовым прутиком в костерок выстрелившую головешку, — у вас случаем не осталось завалящего островка? Совсем маленького, размером с салфетку?

— Завалящее вам не к лицу. Есть один чуть ниже по течению на примете. Пока безымянный. Пристанище соловьев и серебристого лоха. Стоит посреди реки серебряным слитком. Правда, в канун Троицыного дня высаживаться на него опасно.

— Почему? — встревожилась Рита.

— Запах цветущего лоха смертельно опасен для особо впечатлительных… А теперь и подходящее имечко ему сыскалось — остров Вашей светлости. Или какие другие предложения будут?

— Других не будет, — ответила Рита, глядя на Глеба так, словно рядом у костерка сидел всемогущий волшебник. — Вы даже представить не можете, как я вам благодарна. Так и полетела бы сейчас к серебряному слитку.

— Сейчас нельзя, — вздохнул Глеб. — До шести утра комендантский час. К тому же ваша собственность как раз на линии фронта.

— Ну вот, — огорчилась Рита. — Получила царский подарок, а взглянуть на него хотя бы одним глазком нет никакой возможности. Глеб Сергеевич, миленький, дайте слово, что после войны устроите мне свидание с островом. Обещаю печь на ужин картошку в углях, я это умею, охранять вас от нападения диких зверей и хозяек придорожных магазинов… Ну вот, вы опять смеетесь. Наверное, кажусь вам взбалмошной?

— Ни в коем случае. Ребячливость лишь прибавляет вам обаяния. Просто вспомнил ночевку на мысе Закопченного чайника и живущего там зверя. Но об этом чуток погодя. А сейчас предлагаю отпраздновать крестьбины острова.

Но не успели бокалы допеть встречную песню, как небо на юге обожгла пульсирующая вспышка и докатился хрустящий гром. Словно за сопротивляющимся реке порогом Бычья Башка с грузовика уронили ящик оконного стекла.

— Это не у моего острова?

— Дальше. И правее. Похоже, рванул боекомплект споткнувшегося о мину панцерника… Да вы ешьте. Если из-за каждого взрыва вдалеке прерывать трапезу, дистрофиком сделаешься. И чертовщинка всякая на голодное брюхо приходит. Извините за вульгарную прозу. По себе знаю… Двенадцать часов кряду махал веслами, хотел засветло проскочить Чебурашку. Однако ночевать пришлось в компании с чайником. Похлебал чаю с привкусом сажи, устроил лежбище на перевернутой лодке. Но только начал дремать, как под лодкой, где харч хранится, кто-то зашевелился. А минутой позже чавкать начал. Посветил фонарем — под лодкой никого. Только лег — опять чавкает…

— Прямо мистика какая-то. И что это за зверь был?

— Мое персональное брюхо. Кишка кишке, как говорится, кукиш кажут, а лодка их перебранку на всю округу с утроенной силой озвучивает.

— Чем все закончилось?

— Полночной трапезой. Иначе бы скандалистки уснуть не дали… Так что налегайте на еду. И тогда, гарантирую, никакая чертовщинка вас не потревожит. Разве что ежик…

— Он действительно болтливый?

— Вернее, излишне шумный. Видите ли, ежикам одно время пришлось соседствовать с мамонтами, которые хотя и считались добродушными гигантами, но мелюзгу у себя под ногами не замечали. Поэтому ежикам, во избежание наезда, пришлось прибегнуть к шумовым эффектам… А приходивший ко мне в гости под иву пыхтел почище дикого поросенка. И так чавкал предложенным угощением, что, надо думать, порог Бычья Башка слюной изошел. Потом ежик переплыл проточку и еще около получаса слонялся по острову. Наверное, рассказывал вашим знакомым бабочкам, как сытно поужинал у костерка.

— Глеб Сергеевич, вы подчас говорите такие вещи, что я готова считать вас ясновидящим. Откуда это?

— Давно брожу по земле, кое-чему научился.

— Мне кажется, что стандартного житейского опыта будет маловато, — возразила Рита, укрощая ивовым прутиком расшалившиеся головешки. — Надобно иметь еще и зрячую душу… К слову, Глеб Сергеевич, я хотела поинтересоваться еще раньше… когда пытались обсудить тему дежавю… Вы в переселение душ верите?

— Как и все, кто осознал, что одной жизни крайне мало, и кто безнадежно опоздал.

— Это обо мне… Я, Глеб Сергеевич, только и делаю, что опаздываю. На спортивную гимнастику привели слишком поздно, музыкальную школу закрыли на второй день после моего поступления. Пыталась самостоятельно научиться рисовать — сплошная мазня. Так бы и продолжала ваш искать способ, как утолить творческий зуд, но, спасибо родителям, фотоаппарат подарили. Стала лауреатом областного конкурса, пригласили на работу в молодежную газету. А теперь — вольная охотница. Только, в отличие от Артемиды, промахи даю. В разгромной рецензии по поводу моего фотоальбома так и сказано: «Автор не лишен искры Божьей, но даже мастерски запечатленный пейзаж без человека мертв».

— Рецензия мне не попадалась, — молвил Глеб, прикуривая от услужливо подкатившейся головешки. — А вот альбом листать довелось.

— И?..

— Скажу одно — если бы ваши работы показались малоинтересными, я бы ни за какие коврижки не согласился устроить вам экскурсию по заповеднику. И уж точно бы не повез туда, где предпочитаю быть в одиночестве. И еще — по моему глубокому убеждению, у критика катастрофически хромает зрение. Если он вообще не ослеп на оба глаза. Иначе бы увидел, что человек незримо присутствует в каждой из ваших работ. Будь то «Березы на утесе», «Осиротевшая тарзанка», «Осенняя дубрава»… Последняя впечатлила особенно. Байрачный лес, смурное небо, теряющаяся среди тяжеловесных дубов дорога. Так и кажется, что на ней покажется женщина в монашеском одеянии.

— Глеб Сергеевич, — со страхом и удивлением в голосе молвила Рита. — Я ведь ту женщину видела. Только смутно… Может быть, вы даже знаете, в какой монастырь она идет?

— Знаю. Но сейчас она присядет у нашего костерка. И хотя монахиням вино противопоказано, она пригубит чарку под третий тост.

— Наконец-то, — выдохнула Рита и бросила наполовину обглоданный огнем ивовый прутик в костер. — А я решила, что вы опять передоверите роль тамады кому-нибудь постороннему. Например, птичке, которая кричит так, будто ее периодически дергают за хвостик.

— Это — козодой, сплюшка. Симпатичная маленькая врунья. Утверждает, будто бы спит, а сама до рассвета бодрствует… Ну что, за присутствующих здесь дам?

— В таком случае, Глеб Сергеевич, налейте мне отравы покрепче. Гулять так гулять… Я сейчас чувствую себя сбежавшим в самоволку солдатом. Автомат в угол, туда же и бронежилет.

— Бронежилет все-таки оставьте. Вдруг шальная пуля. Она ведь не разбирает, в самоволке вы или на боевом посту. Болеть потом будет, шрам останется.

— Вы так думаете? — после коротких раздумий спросила Рита. — Бесшабашный порыв штука опасная… Только вот бронежилет мешает сполна вкусить праздник, который вы мне подарили. И в довесок к нему — похожий на серебряный слиток остров.

Наверное, Глебу не следовало упоминать о шальной пуле. Рита не то, чтобы сникла, однако сияние налитого в бокалы шампанского сделалось менее ярким. А может, подействовала водка, которую спутница выпила на гусарский манер. Одним махом.

Да и время было запредельное, о чем каждые две-три минуты напоминал козодой.

— Ложитесь-ка вы отдыхать, — посоветовал Глеб. — Я постелю вам в салоне. Есть плед, из меховой куртки можно соорудить подушку.

— А можно все это сюда, к костерку? Чтобы не проспать приход ежика. Вы ведь, как я понимаю, тоже собираетесь спать под звездами?

— Пока нет. Посижу еще. А потом, может быть, тоже вздремну. Но прежде уберу еду в холодильник. Вам завтра пригодится. А ежу оставлю на салфетке хлеба, сардин и колбасы.

— Уютненько-то как, — сонным голосом молвила Рита. — Я сейчас вроде кенгуренка, который в мамкину сумку забрался.

— Станет еще уютнее, — пообещал Глеб, — когда окроплю плед антикомарином. Вдруг какому-нибудь комарику наскучит компания ночующих на острове бабочек.

— Глеб Сергеевич, пожелайте мне что-нибудь на сон грядущий…

— Случай из разряда тяжелых… Ну, скажите на милость, что еще пожелать человеку, у которого все есть? Обаяние, ум, зрячая душа…

— А в придачу еще и остров. В таком случае расскажите о нем. Откуда он взялся? И почему соловьям нравятся заросли серебристого лоха, который под Троицын день сводит с ума все живое?

— Все очень просто. Вначале на мель село плывшее по реке дерево. Потом течением к нему прибило парочку коряг.

— Глеб Сергеевич, что-то шуршит. Не ежик ли пришел в гости?

— Ветер. Когда ежик придет, я вас обязательно разбужу… Затем дерево с корягами объединенными усилиями принялись задерживать все, что катилось с верховий к устью. Ветки, сорванные с якорей водоросли, семена ромашек, бутылки из-под газировки… Поэтому основание молодых островов наполовину состоит из посуды. Ну и в конечном итоге…

Колыбельную повесть о речных островах пришлось прервать на полуфразе. Рита уснула. И ресницы ее вздрагивали точно так же, как крылья ночующих на острове бабочек.

— Не беда, — утешил себя Глеб. — Пусть спит. Расскажу завтра по дороге в заповедник. А не получится завтра, то в следующей жизни. Надеюсь, комендантский час к тому времени отменят.

Чтобы не потревожить излишне пристальным взглядом спящую, стал смотреть в ночь, которую без устали славил порог Бычья Башка. Только и там увидел невыразимо милое лицо и перехваченные ремешками легкомысленных босоножек бронзовые щиколотки, которые он слишком поздно встретил в этой жизни.

Впрочем, обделенным себя Глеб не почувствовал. Грех жаловаться на судьбу тому, в чью душу вошла женщина. Такая же обаятельная, как родник под облаками и сама ночь, раскидистую крону которой усыпали похожие на райские яблочки звезды.

А ежик пришел вскоре после того, как угомонился козодой. Обойдя брошенный в траву обрывок реактивного снаряда, он взглянул на Глеба, потом на увядающий костерок и только после этого направился к салфетке с угощением.

— Ешь, — вполголоса сказал Глеб. — Пусть и у тебя будет праздник.

— Как же, отбатрачит он, — усмехнулся Савелий, стараясь плевком попасть в одинокий лист растущей под забором осинки. — Ты себя в зеркале видел? Так отощал, что нарочно не придумаешь. А все пьянки… Из-за них твоя супруженция Катерина вот уже третий месяц у дочери гостит.

Эх, Васька, Васька, в прошлом экскаваторщик милостью Божьей… Спичечный коробок на спор пятикубовым ковшом закрывал… А теперь ради стопаря готов нужники чистить.

— Хороший петух жирным не бывает, — попытался парировать Васька Батрак.

— Желаешь анекдот в тему?.. Нанимается мужик вроде тебя на пароход, спрашивает у капитана: «Тропические кочегары нужны? Нет?.. Ну, твое счастье, я бы тебе накочегарил». Так и ты. Берешься мой огород вскопать, а сам с перепою дрожишь почище того листа… Кстати, на кой хрен ты это никчемное дерево приютил? На нем же кровь Христа.

— Оно само приютилось. Наверное, ветром семечко занесло… И в чем она повинна, осинка-то? В том, что сволочные людишки из нее крест для распятия соорудили? Так осина, думаю, просто оказалась первым попавшимся под руку стройматериалом.

Чтобы не упасть от навалившейся тяжести, Васька оперся солнечным сплетением о черенок лопаты. Так и застыл, полуприкрыв веками зрачки, в которых хороводилось чертово колесо разномастных огней. Не было сил, да и желания лицезреть стоявшего по ту сторону дощатой изгороди соседа Савелия. Молодой еще мужик, а расплылся, словно бурдюк с забродившим вином.

Не смотрел Батрак и на осинку-подзаборницу с единственным сохранившимся листом охряного цвета. Казалось, беспокоит его не едва уловимый щекой ветерок, а капли крови, стекающие по босым ступням распятого на осиновом кресте сына Божьего.

— Если лист оторвется раньше, чем раздобуду опохмелку, — загадал мысленно Васька, — я тут же подохну. Нет, надо что-то делать. Продавщицы в долг больше не дадут, поэтому буду колоть Савелия. Хоть и сволочь, но момент, кажется, подходящий. Вон, какой роскошный стол накрывает в беседке его жена Наталка…

Муж и жена — одна сатана, сказано не о соседях. Легкая полнота Наталки сродни сладкой изюминке, а глаза, как подсвеченная изнутри смолка на вишневом корье. Взойдет солнышком на крыльцо, жаворонки с поднебесья засматриваются.

Васька, разумеется, об этом никому не говорит. Даже по пьяни. Засмеют: «Мол, за неимением белочек, на пернатых переключился».

Да и сам старается в сторону соседки лишний раз не взглянуть. Но не потому, что боится ослепнуть от взошедшего на крыльцо солнца. Сказывается врубленное словом и ремнем родительское наставление: «На жену соседа и приятеля глядеть не моги».

И потом, какой смысл заглядываться, если у тебе нет «Ягуара» последней модели, за рулем которого тот же сосед уже не бурдюк с вином, а уважаемый директор хлебзавода Савелий. Вдобавок ко всему рылом не вышел. Лицо будто вспаханная бракоделом-трактористом хлебная нива, на башке вместо волос — расторопша, из которой метлы вяжут.

— Ну, так что? — спросил Васька, изучая под ногами вывороченные лопатой комья земли. — Можно на твой огород переключаться? Мне бы только подлечиться самую малость…

— Глаза людям мозолить? — ответил Савелий. — Гостей, видишь, ждем. Как-нибудь другим разом… А насчет твоей просьбы, посмотрю. Если народ все не вылакает, значит, твое счастье.

Послал напоследок еще один плевок в осинку. Видно, метил в охряного цвета лист, да не попал. Выматерился и ушел. Даже со спины похожий на бурдюк. Только не понять, чего в нем больше, вина или сознания собственной значимости.

— Как же, — зло пробормотал Васька. — Они да не выпьют. Где такое видано, чтобы колбаса в собачьей конуре залежалась… Даже если в ней собаки нет…

От безнадеги под сердцем сделалось так же неуютно, как и на охаживаемой осенними сквозняками церковной паперти, а сам Васька почувствовал себя нищим, мимо которого в образе симпатичной прихожанки прошелестела шелками сама судьба.

— Быстрее бы этот проклятый лист оторвался, — горестно продолжал размышлять Батрак. — Пусть уже разом все кончится… А то трепыхается, как мое нутро и пальцы… Господи, и это те руки, которыми я на спор закрывал ковшом экскаватора спичечный коробок?.. Или пусть снаряд прилетит. Только чтобы наповал. Как бабку Цыганчиху с верхней улицы.

Но осиновый лист на уговоры не поддавался, молчали и пушки за околицей. Лишь слабый ветерок доносил пулеметную трескотню, запахи перезревшей осени, да скандалили в беседке перетираемые полотенцем фужеры. Потом хрустальное повизгивание сменилось настойчивым звоном. Такой обычно издают бокал и вилка, посредством которых тамада привлекает внимание пирующих.

Но то был не тамада, а дожидающаяся гостей Наталка. Заметив, что сосед поднял голову, она поставила с тыльной стороны беседки бутылку водки и приглашающе тряхнула кудряшками, которые даже на расстоянии пахли луговым сеном.

Батрак попытался благодарственно расшаркаться, однако поклон получился таким лакейским, что стыд опалил съедаемое похмельем солнечное сплетение.

— Позоруха-то какая, — пробормотал Васька. — Наверное, услышала, как я унижался перед Савелием, и решила пожалеть. Только мне от такой жалости ничуть не легче… Что ж, буду любоваться милостынькой до тех пор, пока гости не разойдутся.

Однако не только добрая душа Наталка, но и сама судьба способна осчастливить человека. Надо лишь суметь поймать брошенную монетку.

Едва в беседке пропели заздравную хрустальные фужеры, как за околицей подала голос тридцатимиллиметровая пушка боевой машины пехоты.

Трах-тах-тарарах! — прогремело над крышами.

— В подвал! — скомандовал Савелий. — Прошу занимать места согласно купленным билетам.

Батрак, откуда только сила взялась, перемахнул через изгородь, сунул за пазуху оставленную Наталкой бутылку и тем же макаром вернулся. Правда, забор преодолевал осторожненько. Опасался за сохранность сосуда, ценность которого хорошо знает всякий, чья душа на похмелье становилась подобной готовому улететь к чертовой бабушке осиновому листу.

Рукотворные грозы, вроде этой, Васька пережидал одинаково. Под рев включенного на полную громкость телевизора. Но сегодня нашлись дела поважнее.

Утвердив на нежилой конуре бутылку, метнулся в летнюю кухню. Соорудил из сала, черствого хлеба, половины луковицы бутерброд и увенчал его привявшими стебельками петрушки.

Однако труды пошли прахом. Мелкокалиберный снаряд разорвался в аккурат над конурой, и к смраду сгоревшей взрывчатки добавился запах невосполнимой утраты.

— Сука! За какие грехи кара? — взвыл Васька и пригрозил небу мосластым кулаком. Но небо продолжало размашисто громыхать. Казалось, обутый в солдатские сапоги великан отплясывает что-то бестолковое на крышках цинковых гробов.

Однако Батрак был рад этому. Мысленно пожелав пушкарям, чтобы у них не закончились снаряды, вновь перемахнул через забор, взял со стола в покинутой беседке бутылку виски и принялся пить прямо из горла.

А над ним цинковыми гробами продолжало греметь осеннее небо. Оно силилось напомнить суетящимся внизу человечкам о грехах тяжких. Только те оставались глухи. Лишь охряной лист все трепетал и трепетал на осинке-подзаборнице, словно его продолжали беспокоить стекающие с босых ступней распятого Христа капли крови.

Мокрогубый зюйд-вест развел такую волну в луже подле крыльца хирургического отделения, что человека с ослабленным вестибулярным аппаратом запросто могло стошнить. К счастью, Гетка не видит творимого на месте больничной клумбы безобразия. Младшая медицинская сестра сидит спиной к окну, стекла которого крест-накрест перехвачены клейкой лентой.

— Прогресс, — ворчит отставной ветфельдшер и штатный постоялец хирургического отделения Лазаревич, выцарапывая из спичечного коробка подходящее бревнышко для игрушечной часовенки. — Моя матушка, царствие ей небесное, осенью сорок первого обклеивала окна нарезанными из газет полосами, а сейчас как в той рекламе: «Прилепила и забыла».

— Забудешь тут, — возразила Гетка, затылком улавливая прикосновение зюйд-веста, который пытался просунусь змеиный язычок в оставленную пулей пробоину. — Сколько раз уже окна после обстрелов стеклили, так и не сосчитать, пожалуй…

— Ты еще над убитой снарядом клумбой поплачь, — посоветовал Лазаревич, соскабливая бритовкой серу с приглянувшегося бревнышка. — Давно бы воронку засыпали да новых лютиков насадили.

— Как дожди прекратятся, так и засыплем, — пообещала Гетка. — Только, пишут, почва на месте приземления фугаса еще много лет остается ядовитой. Не знаю, как вы, а у меня нет желания нюхать отравленные цветочки.

— Дождики действительно достали, — согласился отставной ветфельдшер. — Вторую неделю без передыху молотят. Из-за непогоды и моя жена-клуша запаздывает…

Гетка промолчала. Лишь вздрогнули похожие на крылья речной чайки светлые брови, да в синих глазах плеснулась ирония.

— Смеешься, да? — спросил Лазаревич, смазывая столярным клеем торцы бревнышка-спички.

Впрочем, обиды в голосе отставного ветфельдшера не чувствуется. Старик, как кажется Гетке, продолжает гордиться тем, что обвел вокруг вечно испачканного столярным клеем пальца жену-клушу.

Когда супруженция однажды объявила, что заведующая хирургическим отделением Инга Юрьевна запретила приносить вино и сигареты, Лазаревич выслушал приговор со смиренным видом:

— Инга Юрьевна всегда права. Она и мне это сказала: «Нельзя, говорит, язвеннику употреблять домашнее вино. И сигареты тоже вредны. А вот шкалик беленькой и папиросы — в самый раз».

Уложив бревнышко в сруб часовенки, Лазаревич довольно улыбнулся. Худенький, вроде подростка, щетина на подбородке сродни жнивью, над которым основательно потрудились дожди и ветер. Наверное, обрадовался тому, как точно легла спичка в основание башенки, а может, просто предвкушал скорый приход поставщика беленькой и «Беломора».

— Послушай, — поинтересовался старик, вытирая пальцы мокрой тряпицей, — в каких таких святцах крестивший тебя поп выкопал столь необычное имя?

— То не имя. Как сказал бы мой племяш, погремуха. Я ведь когда приехала в ваши края, то вместо «это» продолжала произносить «гета». Так у нас, в Полесье, выражаются. Оттуда и Гетка. Только Инга Юрьевна называет как в паспорте. Серафима. Или — добрая душа.

Гетка еще хотела рассказать о своей затерявшейся в лесной чащобе малой родине, которую стороной обтекали татаро-монгольские орды, но в это время возле сестринского поста послышался шорох снимаемого дождевика.

— Моего деда не видали? — спросил отсыревший женский голос.

— Как не видали, — ответила сестричка. — В комнате приема пищи. Ваяет очередной строительный объект. А заодно Гетку развлекает.

Лазаревич встрепенулся. Точь-в-точь худосочный воробушек, который заприметил бесхозную хлебную корку. Выкатился в коридор, бросив нараспашку дверь, за которой оказалась другая, ведущая в ординаторскую. И тоже открытая.

Горевшая в ординаторской настольная лампа безуспешно пыталась вытеснить за порог дневные сумерки. Ее жидкого, словно спитой чай, света хватало лишь для того, чтобы явить миру разложенные на столе бумаги и сделанную по лучшим лекалам шею заведующей.

Юнга Юрьевна заполняла подорожную на ранбольного в камуфляжной куртке, имя которого почти не отличалось от фамилии — Василь Васько. При этом очки в тонкой оправе излучали такой холод, будто линзы были сделаны из пары тщательно отшлифованных ледышек.

Этот арктический холод неизменно появлялся после сложной операции или при общении с неприятным собеседником. Скажем, с главным врачом больницы, любителем пошарить за пазухой зазевавшейся сестрички.

Получив тихую радость от созерцания ладной фигурки Инги Юрьевны, Гетка перевела осуждающий взгляд на Васько. Ни один мужик, даже распоследний инвалид, по мнению младшей медицинской сестры, не имел права оставаться равнодушным к объекту Геткиного обожания. Однако Васько продолжал рассматривать линолеум у себя под берцами. Будто старался определить его изначальную расцветку. Сидел так, как обычно сидят глубоко удрученные люди, опустив подбородок на кулаки.

Но таковая опора напрочь отсутствовала. У Васько руки были отняты по самые плечи. И это красноречиво подтверждали безвольно возлежащие на застеленном клеенкой топчане обшлага камуфляжной куртки.

Пахнущие до одурения солдатской каптеркой куртку, брюки такого же цвета и берцы привез военный комендант, башка которого была заставлена такими чудовищными шрамами, что для волос почти не осталось свободного пространства.

— Держи, — сказал комендант, подавая Гетке сверток с амуницией. — Пусть кто-нибудь из мужиков переоденет этого… Мать за ним приехала. Уговорила нашего генерала отдать заслуживающее высшей меры чадо… Впрочем, на кой нам ляд калека…

Впервые Гетка увидела коменданта месяц назад, в тот вечер, когда принесли ранбольного, на которого Инга Юрьевна сейчас заполняла подорожную. Правда, тогда покарябанную осколками маковку венчала многоярусная чалма из бинтов. Таких захватанных, что, казалось, о них вытерла ладони бригада горнопроходчиков.

Смена накануне выдалась ералашной. Целый день только и звучало:

— Гетка, подотри в коридоре… Гетка, какая-то зараза опять мимо унитаза сходила… Гетка, звонили из пищеблока, дуй за обедом…

А вечером принесли новенького. Двое мрачноглазых бойцов, топая берцами, втащили в коридор носилки.

— Извините за беспокойство, доктор, — сказал один из них Инге Юрьевне. Подобрали возле лесополосы. Думали — дохлый, а начали грузить в кузов, застонал… Только руки у него всмятку. Вроде под танком побывал.

Распаковывали новенького прямо в операционной. Теплый бушлат, куртку, брюки, а заодно нижнее белье вспороли специально заточенным скальпелем. Им же Гетка обрезала шнурок висевшего на шее замшевого кисета.

— Гангрена, — определила Гетка, глядя на чудовищно распухшие, с подбирающейся к плечам синюшностью, руки содата.

— Благодарю за подсказку, — сухо отозвалась Инга Юрьевна, не назвав в этот раз младшую медицинскую сестру ни Серафимой, ни доброй душой. — Пациента — на стол, барахло — в мусорный бак.

В карманах пропитавшейся сложной смесью застарелого пота, мочи и солярки одежды обнаружилась горсть мелочи, слипшиеся комом сигареты без фильтра, а также военный билет, свидетельствующий о том, что владелец его Василь Васько имеет вторую резус положительную группу крови.

Об этом Гетка сообщила заведующей, потом сходила в свою каморку за пластиковым, предназначенным для мусора и захоронения хирургических отходов, мешком. Запихнула туда куртку, брюки, хотела таким же образом поступить и с кисетом, но передумала. Уж больно тяжелым тот показался младшей медицинской сестре.

— Лазаревич, — окликнула выглядывавшего из своей палаты старика. — Подойдите сюда…

— Ну, ни хрена себе? — изумился отставной ветфельдшер, присаживаясь рядом на корточки. — Это откуда такие сокровища?

— Потом, — отмахнулась Гетка. — Пойду, позвоню со стационарного телефона в комендатуру. Военные ведь по их части… А вы пока покараульте имущество.

Однако комендант интереса к содержимому кисета не проявил:

— Пусть побрякушками занимаются те, кому положено, — сказал он. Забрал военный билет солдата Васько и, прикоснувшись кончиками пальцев к многоярусной чалме, отбыл по своим комендантским делам.

Полицейские приехали позже. После того, как новенького перевезли в реанимацию, а Гетка начала прибираться в операционной. Один постарше, кудрявый, второй помоложе, но уже безнадежно лысый.

— Назначаю тебя старшей понятой, — велел кудрявый Гетке и покосился на полиэтиленовый мешок, в котором угадывались отнятые человеческие конечности.

Вторым понятым пригласили отставного ветфельдшера. Лазаревич согласился, но при условии, что ему позволят отлучиться за успокоительным. Вернулся заметно повеселевшим, после чего вся компания перебралась в комнату приема пищи.

— Граждане хорошие, — запротестовал старик, глядя, как старший вытряхивает содержимое кисета. — За этим столом люди принимают пищу и проводят досуг… Хотя бы газетку подстелили…

— Ничего, сестрица хлоркой продезинфицирует, — утешил кудрявый. — А можно и водочкой, чей свежий аромат улавливают мои ноздри, обработать. Как насчет водочки, отец?

Запустив камешек в огород отставного ветфельдшера, старший объяснил, что он сейчас станет диктовать помощнику наименование изделий, а задача понятых — внимательно следить за соблюдением законности.

— Итак, приступим благословясь… Перстень из металла желтого цвета с камнем ромбической формы. Сережки из металла желтого цвета в форме розочек. Часы мужские наручные с браслетом из металла желтого цвета. Зубные коронки из такого же металла… восемь штук. Нет, девять… Цепочка из металла белого цвета… Похоже, серебро… с янтарной капелькой. Внутри капельки паучок с зелеными глазами. Он что, искусственный?

— Ну да, — подтвердила Гетка. — У настоящих паучков глаза совсем другие.

— Откуда сие известно? — подал голос лысый.

— Оттуда, что цепочка и паучок — собственность нашей заведующей Инги Юрьевны. Ее и других, ехавших в маршрутке, военный ограбил. Тормознул перед блокпостом и ограбил. «Скидывайте, дамочки, злато-серебро, — приказал, — а не то — кирдык».

— Ты, отец, что имеешь по этому поводу сказать? — спросил кудрявый.

— Аналогичное. Сам многократно наблюдал того паучка. Он так выглядывал из выреза блузки, что у мужиков слюнки текли.

— Да ты, отец, прямо поэт, — расхохотался старший, отделяя шариковым карандашом цепочку от общей кучи. — Выходит, седина в бороду, а глаза у докторши за пазухой?

— Я еще ничего, — смутился отставной ветфельдшер. — Одного паучок вообще беспамятным сделал. Привезли на «скорой», а он глянул, куда не следует, и без наркоза отключился. У него, оказывается, помимо прободной язвы, еще и арахнофобия была.

— Боязнь чего? — блеснул незнанием латыни лысый.

— Арахн, то есть пауков, — объяснил Лазаревич. — А однажды к нам в колхоз экономисточку прислали. Так у нее всякий раз истерика случалась при виде…

Что именно выводило экономисточку из душевного равновесия, народ так и не узнал. Помешал кудрявый:

— Будем предаваться воспоминания, больные придут на завтрак и нас отсюда попросят… Возьми, — повернулся к лысому, — новый лист и пиши. Паучка пропускаем.

Управились раньше, за пять минут до полуночи. Правда, после того, как старший ссыпал вещдоки в подставленный помощником пакет с рекламой мороженого «Чебурашка», возникла заминка.

— В описи, — запротестовал Лазаревич, — сто сорок три единицы. По факту на одну больше. Цепочку с паучком забыли включить.

— Где ты, отец, эту презренную арахну заприметил? — возмутился кудрявый.

— Вон она, на краешке стола, куда карандашом отодвинули… Сами же говорили, что все по закону должно быть, — разволновался старик.

— Странно… Мы с коллегой ничего подобного не наблюдаем. Да и остальные тоже ничего не видят… на радость докторше. Правда, сестрица?

— Экий я бестолковый… Под старость хуже жирафа стал, которому только на третьи сутки доходит… Граждане хорошие, коль сделали доброе дело, то его и отметить надо. Я только в палату за успокоительным слетаю…

— Другим разом и в другом месте, — остановил разогнавшегося старика кудрявый. — Ну, счастливо оставаться.

— И вам не хворать, — молвил отставной ветфельдшер. — А ты, Гетка, беги, обрадуй Ингу Юрьевну. Ну, и что с того, что отдыхает после операции? Не каждую ночь украденное к человеку возвращается.

Черная тишина ординаторской была слегка разбавлена блуждающими зарницами. Поэтому Гетка не сразу разглядела силует у окна, разглядев, еще раз восхитилась сработанной по лучшим лекалам шее заведующей.

— Инга Юревна…

— Что, Серафима?

— Цепочка ваша с паучком нашлась. В кисете. Мы ее с Лазаревичем опознали. А полицейские, такие молодцы…

— Я все слышала, — сказала заведующая. — Оставь, пожалуйста, вот здесь, на подоконнике.

— И вы ни капельки не рады? Я, правда, цепочку и паучка мыть побоялась. А вдруг повреждение какое сделаю… Завернула в пакетик и все.

— Чему, добрая душа, радоваться? Мужики, вон, опять пострелушками забавляются… Горит что-то, отсюда плохо видать. А нам с тобой прибираться за ними. Этот новенький, как его?..

— Васько фамилия, по имени — Василь.

— Таскай из-под него «утки», корми с ложечки. А сколько таких еще будет, одному Господу известно.

— Лазаревич грозился шефство над новеньким взять. Говорит: «Тебе, конечно, надо учиться мужские штаны расстегивать. Но это не тот случай. Когда очухается, сам буду на горшок водить». А очухается ли, Инга Юрьевна?

— Сироты живучие. Давно замечено.

— Какие такие сироты?

— Круглые. У которых ни стыда, ни совести.

— Вы как думаете, Васько будут судить? Он ведь, похоже, не только вас обидел. Может быть, и убил кого. С живого-то коронки снимать несподручно.

— Время военное. Но какой нормальный человек согласится застрелить безрукого?.. Короче, ничегошеньки я не знаю. Наше дело, добрая душа, лечить. Неважно кого, мародера или случайно попавшую под раздачу старуху… Но хватит об этом. Иди, отдыхай. Вот ключ от ветеранской палаты. Она до завтра пустовать будет.

— Спасибо. А вы все-таки с утра цепочку наденьте. Благодаря Лазаревичу, думаю, половина отделения уже в курсе.

— Мечтаешь увидеть, как очередной, страдающий арахнофобией пациент в обморок хлопнется? — насмешливо спросила заведующая, и всполохи блуждающих зарниц коснулись взятых в тонкую оправу ледышек. — Так это в мои ближайшие планы не входит.

— Сами знаете, что все не так, — возразила Гетка. — Мужиков наповал разит не паучок, а место его обитания.

— Да пойми ты, добрая душа, не могу твое желание исполнить. Физически не могу! Хоть иной раз руки в крови и дерьмеце… На паучке теперь такая грязища, что в сорока щелоках не отмыть… Будь подарок от близкого человека, еще бы подумала. А то ведь купленное с первой получки.

— Жаль, — сонным голосом отозвалась Гетка. — Очень даже жаль.

Зацепив плечом дверной косяк ординаторской, поплелась в конец коридора, где находилась ветеранская палата, на ощупь впихнула ключ в замок. Так же, на ощупь, добралась до кровати, и та бережно приняла младшую медицинскую сестру в омут беспамятства, где нет ни войны, ни изделий из желтого металла, ни такого же цвета лужиц возле унитаза.

Месяц в прифронтовой зоне, по определению отставного ветфельдшера, равен году мирной жизни. Он настолько оказался заполнен нахлестывающими друг на дружку событиями, что Васько теперь воспринимали как обычного сопалатника. А благодаря хлопотам штатного постояльца хирургического отделения, безрукий не стал обузой для остальных.

Точно так же ровно относилась к Васько и заведующая. Разве что стекла очков в тонкой оправе продолжали казаться идеально отполированными ледышками.

Но это можно списать на обычную усталость. Зарницы продолжали ломиться в окно ординаторской, и, как следствие того, каждую декаду приходилось пополнять запас полиэтиленовых мешков, в которых Гетка выносила мусор и хирургические отходы.

Словом, подсвеченная изделиями из желтого металла ночь осталась в далеком прошлом. И только паучок на подоконнике продолжал скучать за утраченным местом в уютной ложбинке.

Гетка сейчас даже почувствовала что-то вреде жалости. Будто паучок был не искусной поделкой, а живым существом: «Надо его хорошенько отмыть, а после попробовать еще раз убедить Ингу Юрьевну», — решила про себя Гетка, смахивая с затылка змеиный язычок зюйд-веста, однако ее окликнула заведующая:

— Серафима, поставь, пожалуйста, на выписке печать в приемной главврача… Только не попадись на глаза… сама знаешь кому. Потом проводишь Васько до ворот, там его комендант в машине дожидается… И вот еще что, сообрази какую-нибудь накидку от дождя. Надо чтобы предстал перед матерью в неподмоченном виде… А вы, Васько, можете быть свободны. Желаю больше не попадать в подобные заведения.

Васько поднялся с топчана так, словно под ногами был не линолеум, а шаткий челн. От напряжения даже испарина выступила на щеках, с которых накануне выписки Лазаревич смахнул безопасной бритвой серую поросль. Глядел все туда же, на носки одуряюще пахнущих солдатской каптеркой берцев.

— Доктор, — сказал через силу, будто гортань была перехвачена удавкой. — В сотый раз пытаюсь вымолить у вас прощенье.

— А я в сотый раз повторяю: просите прощения у Бога. Сходите на исповедь, к психиатру… А я — обычный хирург. Врачевать души не мой профиль. Да идите вы наконец! Работать мешаете!.. А ты, Серафима, задержись на секунду.

Инга Юрьевна подошла и стала, как в ту ночь, у окна. Только теперь в линзах-ледышках отражались не зарницы, а гонимые ветром ошметки дождевых облаков.

— Просьба к тебе крайне деликатная. Возьми мое купленное на первую получку украшение и вместе с выпиской как-нибудь всучи Васько. Я бы сама это сделала, но…

— Вы серьезно?

— Более чем. Чтобы с глаз долой, уж коль полицейские не приобщили паучка к прочим вещдокам… Имелась у меня мысль — подарить кому-нибудь. Но преступно дарить то, что испачкалось в грязи… Извини, выражаюсь, наверное, сумбурно… Как эти бегущие враздрай по стеклу дождевые капли…

— Так я пошла, Инга Юрьевна? Ждут ведь.

— Иди, а когда вернешься, загляни в ординаторскую. Откроем коньячок — дар избавленного от банальной грыжи пациента. Последуем, так сказать, дурному примеру Лазаревича. А то душа мечется потерявшейся псиной.

Отставной ветфельдшер провожать подопечного не стал. Наверное, счел свою миссию выполненной. Пристроил тому за спину тощий рюкзачишко с пожитками и, пожелав счастливого пути, удалился в комнату приема пищи, где его дожидалась недостроенная часовенка.

А Гетка, выполняя приказ заведующей, сбегала в приемную главврача, потом соорудила из пластикового мешка что-то вроде накидки.

— Не шик, конечно, но, как говорит Лазаревич, с вином пойдет, — подытожила младшая медицинская сестра. — Осталось только бинтом под мышками прихватить, иначе ветром сорвет.

У больничных ворот их уже ждали. Испятнанный плевками зеленой краски вездеход, за отпотевшими стеклами которого угадывалась перепаханная осколками маковка коменданта.

— Повернись спиной к дождю, — велела Гетка. — Выписка намокнуть может.

— На кой ляд она мне? — запротестовал Васько, однако Гетка уже затолкала в нагрудный карман камуфляжной куртки подорожную и пакетик с паучком.

— Вы что, — взвыл безрукий, — с заведующей решили меня окончательно опустить? Хотите, чтобы совесть денно и нощно грызла?.. Ну ладно, перед Ингой Юрьевной я и по гроб виноватым останусь. Но что плохого тебе сделал?.. А еще доброй душой называют…

— Я и есть добрая, — ответила Гетка. — Другая бы «утку» опоражнивала не в унитаз, а тебе на башку… И вообще, чего ты другого ждал от нас? Чтобы мы всем отделением возрыдали: «Ах, бедненький! Ах, несчастненький!» Так не заслужил ты нашего сочувствия.

— Не сочувствия ищу, прощения! Думаешь, легко мне? Даже ночью покоя нет. Закрою глаза, а по мне пауки ползут. Хочу позвать на помощь, голоса нет. Пытаюсь согнать с одеяла, а нечем… Будь хоть одна рука, в петлю бы полез.

— Не способен удавку завязать, пойди, утопись в луже возле крыльца. Ты даже не представляешь, какого человека обидел… — говорила так, словно оплеухи отвешивала.

Васько даже отступил на шаг. И будь сейчас на его месте полноценный человек, он бы обязательно прикрылся локтем. Однако еще ни одному безрукому не удалось защитить лицо от пощечин.

Да и от дождя тоже. А тот, пользуясь моментом, продолжал хлестать о черный полиэтилен, в котором выносят мусор и хирургические отходы.