Портрет Царя Иоанна Грозного

Гравюра из кн.: Oderborn P. Iohannis Basilidis… vita. Witebergae, 1585 г.

16 января 1547 года в Успенском соборе Московского Кремля Великий князь Московский Иоанн IV Васильевич по «древнему цареградскому чиноположению» был венчан на Царство[38]. Священный обряд совершал Митрополит (1542–1563) Московский и всея Руси Макарий. На венчаемого были возложены Животворящий Крест, венец и бармы[39]. Затем Митрополит возвел Иоанна на Царское место и говорил ему «поучение», а во время литургии возложил на него золотую цепь Мономаха. После приобщения Святых Тайн Иоанн был помазан миром.

На исходе того дня для Митрополита, епископов и знатных людей у Царя была устроена трапеза, розданы дары разным лицам, а нищим обильно подавалась милостыня. Русь стала «Царством», а Московский Великий князь – миропомазанным правителем. В том же, 1547 году в память о венчании Иоанн повелел построить в районе села Коломенское под Москвой большой храм во имя своего небесного покровителя – храм Усекновения главы Иоанна Предтечи, сохранившийся доныне[40].

Как заявил Царь после коронации, «землею Русскою владеет он один». И до этого момента Великий князь Московский фактически был единоличным правителем; наличие Боярской Думы принципиально самодержавную властную прерогативу не ограничивало. Теперь же в прерогативе Московского властителя появилось новое мистическое качество. Верующему при миропомазании святым миро передаются дары Святого Духа, укрепляющие в жизни духовной, – это особая благодать, которой прочие смертные лишены.

По словам Митрополита Петербургского Иоанна (Снычева), «над каждым верующим это таинство совершается лишь единожды – при крещении. Начиная с Грозного, Русский Царь был единственным человеком на земле, над кем Святая Церковь совершала это таинство дважды – свидетельствуя о благодатном даровании ему способностей, необходимых для нелегкого царского служения»[41].

Еще раньше, известный богослов и деятель Русской Православной Церкви за границей, архиепископ Серафим (Соболев, 1881–1950)[42] написал: «Таинство святого миропомазания делает личность Царя священной, сообщает благодать Святого Духа для несения подвига царствования, возвышает его авторитет в глазах всего народа как нации, возводит Царя на степень верховного покровителя Православной Церкви в защите от еретиков и всех ее врагов, почему святой Иоанн Златоуст и учил, что Царская Власть, разумеется христианская, есть начало, которое удерживает пришествие антихриста»[43].

Последнее обстоятельство необходимо особо подчеркнуть, так как трактовка Отца Церкви Иоанна Златоуста (347–407) полностью соответствовала воззрению на спасительную миссию Царской Власти и Иоанна Грозного, который воспринимал противников Царя не только как своих личных врагов, но в первую очередь как врагов Христа. А с ними не могло быть соглашения, к ним не могло быть снисхождения, ибо они – приспешники дьявола.

Первые русские владетельные князья вступали во власть по праву родового приоритета, а сама интронизация (поставление на Великое княжение) не сопровождалась особой церковной процедурой. Согласно преданию, первым венчанным князем стал Владимир Всеволодович («Мономах», 1053–1125), которому Император Алексей I (1081–1118) прислал из Константинополя с Митрополитом Неофитом венец, золотую цепь и бармы – знаки высшего властного достоинства. Они принадлежали деду Владимира Мономаха по матери Императору (1052–1055) Константину Мономаху.

Пересылка императорских (царских) инсигний на Русь подчеркивала не только родственные связи между Империей ромеев и Русью[44]. Она свидетельствовала и о повышении властного достоинства русских правителей.

Иоанн Васильевич был «поставлен на Великое княжение» в Успенском соборе еще в декабре 1533 года, в возрасте чуть более трех лет. Он был правителем законным, природным и мало кто готов был оспаривать эти родовые преимущества. Коронация же Иоанна Васильевича стала началом нового исторического бытия Русского Государства. По словам исследователя, венчание на Царство знаменовало «заключительный этап складывания самодержавия на Руси и вместе с тем – юридическое оформление самодержавной государственности, знаменующее рождение “Святорусского Царства”, прошедшего этап утробного развития»[45].

В своем коронационном «поучении» в Успенском соборе Митрополит Макарий провозгласил: «Вас бо Господь Бог в Себе место избра на земли и на Свой престол вознес». Царское место – Богоустановленное; выше него на земле ничего быть не может. Еще на заре христианской истории Евсевий Памфил епископ Кесарийский (260–340), духовный наставник Императора Константина Великого (285–337) и участник Первого Вселенского Собора в Никее (325 год), сформулировал взгляд, который потом стал фактически церковным каноном: Царь есть образ Единого Царя всяческих[46].

Преподобный Максим Грек (1480–1556), один из блестящих русских мыслителей XVI века, называл христианского Государя «одушевленным образом Царя Небесного».

Другой выдающийся богослов первой половины XVI века, имя которого неразрывно связано с провиденциальной концепцией о «Москве – Третьем Риме», старец Филофей из Псковского Елеазарова монастыря, в послании Царю Иоанну патетически восклицал: «И едина ныне Святая Соборная Апостольская Церковь Восточная ярче солнца во всей поднебесной светится, и один Православный Великий Русский Царь во всей поднебесной, как Ной в ковчеге спасенный от потопа, правя и окормляя Христову Церковь и утверждая Православную веру»[47].

Венчание на Царство завершало протяженного периода складывания нового мировоззрения на Руси. Идея «Царства» вызревала в русском православном сознании почти целый век. Этот длительный процесс национально-государственного самосознания развивался на фоне новой геополитической ситуации, изменявшей место Московии среди прочих стран и народов.

В середине XV века, после падения в 1453 году Константинополя, Русь осталась единственным в мире православным государством. На ее долю выпало предназначение сохранить свет Православия, что можно было осуществить только при восприятии Ромейской (Римской) духовной всемирной трансляционной функции: стать Империей[48].

Несколько веков разоряемая и уничтожаемая как внешними нашествиями, так и внутренними раздорами, княжеско-клановой враждой страна должна была принять на себя новую историческую миссию, требовавшую огромных духовных усилий и колоссальных этноэнергетических затрат. Как показало дальнейшее развитие, Русь обладала необходимым ресурсом «витальности».

Московская Русь специально не искала и не домогалась для себя неких исключительных прав и лидирующих позиций в мировой истории. Никакой «империалистический соблазн», о чем сказано невероятно много тенденциозными авторами, русское национальное сознание не определял и государственные стремления не формировал. Его в христианско-эсхатологической природе православного мировосприятия вообще не существовало. «Соблазн» проявится значительно позже, уже при Петре I, переориентировавшим духовный строй Империи с Рима Второго, христианского, на Рим Первый, языческий. Русь же не «перехватила» эстафету Православной Империи, а наследовала ее от погибшей Ромейской державы.

Москва стала «Третьим Римом» потому, что не могла им не стать. Как заявлял старец Филофей, «Ромейское царство нерушимо, яко Господь в римскую власть записался»[49]. «Ромейское царство» неразрывно связано с величайшим мировым событием – рождением Христа, а потому это царство исчезнуть не может, ибо оно освещено фактом земного явления Спасителя.

Подобные космологические представления полностью разделял и Иоанн Грозный, когда говорил о своем родстве с Императором Августом[50]. В письме шведскому Королю Юхану (Иоганну) III в 1573 году он заявлял: «Мы ведем род от Августа-кесаря, а ты судишь о нас вопреки воле Бога, – что нам Бог дал, то ты отнимаешь у нас; мало тебе нас укорять, ты и на Бога раскрыл уста»[51]. Думается, что тут не имелась в виду прямая кровнородственная связь. Подобных произвольных исторических аллюзий Иоанн Грозный допустить не мог, так как являлся слишком исторически сведущим человеком. Подразумевалась в первую очередь преемственность властной прерогативы, которую Царь Московский получил по Божией милости из Ромейского царства.

Чуть позже, в 1577 году, в письме к польскому военноначальнику князю Александру Полубенскому, Иоанн Грозный объяснил причину избранности римского Императора Августа. Христос «божественным Своим рождением прославил Августа-кесаря, соизволил родиться в его царствование; и этим прославил его и расширил его царство…»[52].

Говоря о предпосылках возникновения концепции «Третьего Рима», современный ученый-богослов заключает: «Идее о странствующем Риме нет места ни в чистом богословии, в догматике, ни в чистой политике, но она существенно необходима в той области, где эти сферы соприкасаются. Она имеет ключевое значение при изучении христианской, православной государственности. А еще более, когда внимание наше направляется на то, как христианская государственность самоосознает себя»[53].

Воссоздание единого русского государства происходило одновременно с осмыслением новой вселенской промыслительной исторической судьбы. Эти процессы фактически синхронизировались и, став титульно Московским Царством, Русь уже имела свою стройную идеократическую историософскую концепцию. Рим Третий – это христолюбивая земля, это обитель истинного благочестия, в которой только и есть надежда и спасение. А потому, только то Царство благословенно, которое имеет благочестие полной мерой.

Осознание взаимосвязи истории текущей, зримой, и истории мистической, духоносной, стало камертоном русской богословской мысли в первые десятилетия после гибели Царьграда. Русские долго как будто боялись заявить Москву новым Римом. От падения Константинополя (Царьграда) в 1453 году до провозглашения Московского правителя Царем в 1547 году прошел целый век. Это можно воспринимать как свидетельство русского христианского смиренномудрия.

Конечно, явления внутригосударственного порядка играли в этом долгом «ожидании царства» огромную роль. Борьба за укрепление великокняжеской власти Москвы, защита от различного рода попыток ослабить, расшатать ее являлись содержанием русского консолидирующего процесса. Когда сын Великого князя Московского (1425–1462) Василия II Васильевича («Темного») Иоанн III Васильевич наследовал Великокняжескую власть в 1462 году, будущее Русского государства отнюдь еще не было надежно обеспечено. Когда же он умер в 1505 году, то судьба Руси уже представлялась иначе.

Ордынское иго осталось в прошлом, старые главные конкуренты центростремительной политики Москвы – Новгород и Тверь – были повержены. Казанское ханство, став вассальным, было нейтрализовано. После многочисленных военных столкновений Москве удалось добиться мира с Литвой и Швецией и установить относительно добрососедские отношения с могучей Османской империей.

Дед Грозного, Иоанн Васильевич, вступил на Московское княжение, имея от роду двадцать два года. Он стал Великим князем Московским Иоанном III, которого современники называли «Великим» и «Грозным». Существовало и ее одно народное величание – «Правосуд». За Ионном III закрепился титул «Великого князя всея Руси», а гербом стал двуглавый орел – эмблема последней Ромейской династии Палеологов; первое сохранившееся изображение его как государственной эмблемы на Великокняжеской печати относится к 1497 году. Герб Греческой Империи был присоединен к старому московскому гербу – Святому Георгию Победоносцу.

Русское государство, сцементированное единством власти и веры, включало обширные территории: от Новгорода на западе до реки Оби на востоке. Московский Великий князь стал титуловаться Самодержцем, т. е. полностью независимым как в делах внутрирусских, так в делах внешних. Однако смысловое содержание этого предиката власти только двумя признаками суверенитета не исчерпывалось. Существовала и еще одна важнейшая ипостась, раскрывающая вассалитет правителя земного по отношению к Царю Небесному[54]. Для христианина подобное подчинение есть не только высший нравственный выбор, но и – абсолютная форма зависимости.

Титул «самодержец» нередко заменяют греческим «автократор», который применительно к русскому определению не является аутентичным, по смыслу он ближе к ромейскому «василевсу». В литературе по этому поводу давно ведутся дискуссии.

Московский Великий князь как христианин навсегда оставался «подданным» Небесного Вседержителя. Именно эта сфера отношений – человека и Бога – формировала и определяла всю совокупность русских космологических воззрений периода Московского Царства. Новое самосознание выразительно отразила позиция Великого князя Московского Иоанна III, отвергшего в 1489 году предложение Императора «Священной Римской Империи германской нации» Фридриха III о «даровании» короны. «Мы подлинные властители в нашей земле, и мы промазаны Богом – наши предки и мы… И мы никогда не искали подтверждения тому у кого-либо, и теперь не желаем такового»[55].

В начале пришло осмысление верховной власти как Богопоставленной, «царской», а затем – «земли-царства», имеющего сакральное предназначение. Это уже был совершенно самостоятельный русский опыт интерпретации универсальной вселенско-библейской мироконструкции. Здесь нет разрыва с классическим богословием; оно выступает как благодатная и надежная опора, позволяющая промыслительно оценить события-знамения, которых во времена Апостольские и Святоотеческие не существовало.

Учение о царской власти как форме церковного служения, которое стало господствующим в русском церковно-богословском сознании к началу XVI века, нередко служит поводом для огульных обвинений в «цезарепапизме». Подобная нарочитая модернизационная оценка, как констатировал знаток русского философского наследия протоиерей В.В. Зеньковский (1881–1962), «не улавливает самой сердцевины» церковно-политической идеологии. «Царская власть, хотя и имеет отношение к земной жизни людей, является в этой идеологии фактом внутрицерковного порядка… Если смысл истории – запредельный (подготовка к Царству Божию), то самый процесс истории хотя и связан с ним, но связан непостижимо для человеческого ума. Царская власть и есть та точка, в которой происходит встреча исторического бытия с волей Божией»[56].

Подобный взгляд позволил русскому богословию гармонизировать существо двух внешне противоположных начал: Царства Божия и царства от мира сего. Идея о церковной функции Царя, о превращении его в особый церковный чин родилась и оформилась в первые века от Рождества Христова в Империи Константина. Богословская мысль там выражала уже существующую реальность. На Руси же она стала идеологическим явлением через сотни лет, но еще до того, как «Русское Царство» обрело свои зримые институциональные и титульные черты.

Предметом давней дискуссии является происхождение на Руси титула «Царь» и его предикативное использование применительно к носителям верховной власти. Отдельные авторы считают этот термин эндемичным, другие – обнаруживают его корни в древнем, санскритском языке[57]. Некоторые исследователи убеждены, что «кесарь» – грецизм, происходящий от греческого «кайсар»[58].

Широко циркулирует гипотеза о его латинском происхождении: «царь» фонетическая модификация латинского «caesar» («цезарь»). При этом некоторые интерпретаторы идут в своих предположениях еще дальше и заключают, что «царь-цесарь является синонимом титула император»[59].

Никаких исторических оснований для подобных категорических выводов не существует. Как констатировал еще в XIX веке известный русский юрист и гербовед А.Б. Лакиер (1824–1870), «названия Царь и Кесарь стоят рядом, как далеко не значащие одно и то же… Царь не есть сокращенное слово Цесарь… и мы убеждены в том, что оно чисто русское»[60]. Они действительно «стояли рядом», существуя семантически неслиянно.

На Руси не прижились ни римский титул «император», ни греческо-ромейский «василевс». Только «Царь» с самого начала являлся единственной и универсальной категорией, фокусирующей все высшие прерогативы власти. Как обоснованно заключил знаток семиотического материала, в отличие от Империи Константина, «в России наименование монарха «царем» отсылало прежде всего к религиозной традиции, где Царем назван Бог; имперская традиция для России была не столь актуальна»[61].

Русская лексическая практика уже на ранней стадии своего развития разграничивала понятия «царь» и «кесарь» (цезарь). Это разномыслие показательным образом отражено в восклицании первосвященников из известного евангельского сюжета о суде Пилата: «нет у нас царя, кроме кесаря» (Иоанн 19. 15).

Уже ранние русско-славянские транскрипции Писания отражали эту дихотомию. Правда, в самых первых славяно-русских вариантах бинарная формула звучала несколько иначе, фонетически созвучно с римским образцом: «не имамы цесаре, разве кесаря», «не имам цесаре, токмо кесара», «не имамы цесаря, но кесаря», «не имам цесаря, токмо кесаря». Но уже с XIII века водворяется ясная смысловая двухмерность. Сам же факт ее предыдущего отсутствия нельзя не признать удивительным, если учесть, что понятие «царь» известно по самым первым русским письменным свидетельствам.

Установить же точно время русскофонного рождения термина и начало его бытования на Руси не представляется возможным. Известно, что древнейшие сохранившиеся письменные источники нередко используют это определение. В Лаврентьевской летописи первый раз «царь» встречается еще в «дохронологической» эпохе, в рассказе о легендарном основателе Киева Кии. Опровергая слухи о нем как о простом лодочнике, «перевознике», Летописец заявляет, что если бы таковое было, то Кий «не ходил в Царьград к Царю», от которого «принял великую честь»[62].

В Ипатьевской летописи впервые «Царь» встречается под 1110 годом, в рассказе о жизни и делах Александра Македонского, который и обозначен этим титулом[63]. Наряду с «царем» в древнейшем летописном своде – «Повести временных лет» встречается и определение «цесарь», которое в некоторых случаях используется синонимически, а иногда имеет самостоятельное значение, как титул владетельного лица.

«Царь» не раз употребляется в ранних летописях при упоминании различных властителей: от персидского Хозроя до монгольского Батыя. Ни о какой сакральной инсигнии тут речи не идет: это всего только обозначение власти и силы. Совсем иное дело Царь «Грецкой земли», правитель, пребывающий в мировой христианской столице «Царьграде» и наделенный благочестием, которого иные правители-цари не имели.

Московский Великий князь Василий II (1425–1462), обращаясь к последнему Императору (1448–1453) Константину XI Палеологу, называл его «благочестивым и Святым Самодержцем всея вселенныя», титулуя «Державным и Благовенчанным, и благочестия ревнитель, и непорочные Православныя христианския веры теплый и непреклонный истинный поборник и правитель, и Высочайший Царь и Самодержец Греческого скипетра»[64].

Применительно к русским носителям верховной власти в лице Великих князей царское титулование не применялось вплоть до конца XV века, хотя отдельные примеры подобного наречения обнаруживаются в свидетельствах и более ранней поры. Однако все это – лишь единичные случаи излияния восторженных чувств по адресу тех или иных княжеских фигур, но отнюдь не отражение русской царекратической идеологии, которой тогда еще не существовало.

Понятия же «самовластец» и «самодержец» утвердились в ритуально-титульном обиходе еще во время Древней Руси, как обозначение суверенных прав властителя[65]. «Царь» же появился лишь тогда, когда в сознании укрепилась не просто идея «Богопоставленности» верховной власти, но и сопряженная теперь уже с ее мировым и особым предназначением.

В этой теологической конструкции «Царь» осмысливался главой христианского православного рода человеческого не по земному владетельному титулу, а по сакральному замыслу. Это не просто властитель страны, но, если использовать лексику послания Василия II, «Самодержец всей вселенной».

В ранней греко-римской традиции использовались определения «империя» и «император», а в VII веке, при Императоре Ираклии (610–641), у ромеев появляется титул «василевс».

На Руси же изначально оперировали понятиями «царство» и «царь», являвшимися русскими эквивалентами лишь по форме. Царь – особая, исключительная категория в системе православного, Христоцентричного сознания. По заключению исследователя, «само слово «царь» выступает в Древней Руси как сакральное слово и соответственно характеризуется той неконвенциональностью в отношении к языковому знаку, которая характерна вообще для сакральной лексики: тем самым называние себя царем никак не может рассматриваться как произвольный, волюнтаристский акт»[66].

Чрезвычайно точно русские представления о царском титуле передает французский капитан Жак Маржерет, прибывший на Русь в 1600 году по рекомендации Французского короля Генриха IV (1553–1610) для службы Царю (1598–1605) Борису Годунову. Прожив несколько лет в России, где ему пришлось иметь дело с людьми различного звания и состояния, Маржерет позже написал книгу о Московии, которая до сих пор остается одним из важнейших документальных свидетельств о жизни и нравах Руси конца XVI – начала XVII века.

«Что касается титула, – сообщал французский наемник, – то наименование «царь», здесь употребляемое, считают самым высоким. Императора римского они именуют цесарем, производя это слово от Цезаря; прочих же государей – королями, следуя полякам; владетеля персидского называют кизель-баша, а турецкого – великий господарь турецкий, т. е. великий государь. Слово «царь, по их мнению, находится в Священном Писании, где Давид, Соломон и иные государи названы «Царь Давид», «Царь Соломон». Поэтому они говорят, что наименование, коим Богу было угодно некогда почтить Давида, Соломона и других властителей Иудейских и Израильских, гораздо более приличествует Государю, нежели слова цесарь и король, выдуманные человеком и присвоенные, как они полагают, каким-нибудь завоевателем»[67].

О сакральном смысле понятия «Царь», укрепившемся в народном сознании, удачно написал русский мыслитель Г.П. Федотов (1886–1951). «Народ относился к царю религиозно. Царь не был для него живой личностью или политической идеей. Он был помазанником Божиим, земным Богом, носителем божественной силы и правды. По отношению к нему не могло быть и речи о каком-либо своем праве или своей чести. Перед царем, как и перед Богом, нет унижения». Это глубоко духовное русское восприятие и объясняло тот факт, что слово «Царь» непереводимо на иностранные языки, «ибо мистически связано с русской религиозной идеей»[68].

Современный исследователь, изучавший народные представления о государственной власти, обоснованно заключил, что «в народном сознании царь представлял собою сакральную ценность высочайшего значения, уступающую лишь Богу. При этом сакрализация царя не означала его обожествления, обожествлялась его функция»[69].

В русском историческом самосознании должен был совершиться целый переворот, чтобы оно начало воспринимать Русь вселенским «Благословенным Царством». Знаки этого пути ясно различимы уже в умонастроениях второй половины XV века, еще при Великом князе Василии II («Темном»). Святой Митрополит Иона (†1461), обращаясь к Новгородскому архиепископу в 1459 году, отмечал высочайшее благочестие Московского правителя, которого «Всемилостивейший Бог вразумлял», который принял свое «благородство» от «святого и Великого князя Владимира», великое попечение о вере Христианской имеет и, даст Бог, будет иметь его «в отчизне, в Рустей земле, непорушно до скончания века»[70].

Другой святитель, архиепископ Новгородский Иона (†1470), наставлял Василия II незадолго до его кончины в 1462 году, что сыну-преемнику Иоанну (Иоанну III) предстоит «хоругвь русскую содержать». Святой обязался молиться перед Всевышним о том, чтобы княжение Иоанна «укрепилось над всеми», и чтобы покорились ему «все супостаты», и чтобы он «прославился властью» больше прародителей и простерлись «силы его на многие страны великие»[71]. Вселенское задание уже явно предощущалось и заповедовалось православными святителями.

Василия II в различных случаях нарекали и «Великим Господарем», и «Царем Русским», и «Царем всея Руси». Последний Константинопольский Император Константин, обращаясь к нему, именовал его «братом», а сам Великий князь в послании в Царьград называл себя то «братом Святого твоего Царства», то «сватом Святого твоего Царства»[72].

Несмотря на это, Московский Великий князь Василий II Васильевич Царем не стал. Как не стал им ни его сын-правитель Иоанн III (1462–1505), ни его внук-правитель Василий III (1505–1533). Будущий Митрополит Макарий, тогда архиепископ Новгородский, обращался уже к отцу Иоанна Грозного, Василию III, именно как к Царю, величал его «от Бога ныне возвышенному и почтенному, единовластному Царю во всем Великом Российском Царствии Самодержцу»[73].

Официально же царский титул ни за властью, ни за государством вплоть до Иоанна Васильевича не утвердился, но базовые смысловые признаки Царства-Империи обозначились значительно раньше. Русь как бы де-факто приняла существо Царства еще до венчания на Царство Иоанна Грозного в 1547 году, когда она стала таковым и де-юре.

Сама процедура венчания или коронации в общих чертах известна; она довольно подробно описана в Никоновской летописи[74]. Куда меньше сведений о смысловых предшествующих и сопутствующих обстоятельствах. Начнем, казалось бы, с частности, но весьма существенной: с происхождения коронационного венца. Известно, что на главу Помазанника была возложена не корона западноевропейского образца, а так называемая «Шапка Мономаха». Образец этой царской инсигнии до сих пор можно лицезреть в собрании Оружейной палаты Московского Кремля.

Великий князь Василий III Иоаннович

Н.С. Самокиш. Из кн. «Великокняжеская и царская охота на Руси». Т. 1, 1896 г.

Говоря о стиле данного предмета, современный исследователь без тени сомнения заявляет: «Как видно, шапка была скроена по татарскому образцу. Но после падения Орды восточный покрой вышел из моды»[75]. Это очень давний и очень распространенный историографический трюизм.

Подобные банальности постоянно рождает западоцентричное мировоззрение, транслирующее как постулат, что центр «мировой цивилизации» – Западная Европа. Все остальное и все остальные – периферия «мировой истории». Историческая же реальность опровергает базовый элемент спекулятивных теоретических построений о русском государственно-историческом опыте как явлении «азиатчины». Потому константинопольский фактор стараются или не замечать, или придают ему несущественное, а часто и негативное звучание.

Действительно, если признать, что Русь заимствовала культурно-духовные представления и идеократические принципы из Второго Рима – самого просвещенного, самого цивилизованного и самого богатого мирового центра в конце первого – начале второго тысячелетия от Рождества Христова, то все теории об отсталости России от «мировой цивилизации» превратятся в ничто.

Ведь Константинополь той поры это – не «Запад» или «Восток», это – земной, вселенский мир и по наследию, и по факту, выступавший собственником огромного интеллектуального богатства и выразителем высочайших духовных устремлений. По сравнению с ним, даже «Рим Ветхий» выглядел дальней провинцией, не говоря уже о прочих «очагах цивилизации».

Через Царьград на Русь пришло Православие, именно там, а не где-то еще, находился важнейший источник Святодуховного знания, формировавший русские представления о жизни, смерти, предназначении людей и стран. Оттуда же пришла и идея Царя, и представление о промыслительной функции царства. Ничего подобного никакая «орда» не давала, и дать не могла. Самый яркий и известный борец за «веру и царство» периода становления Московской Руси святитель Иосиф Волоцкий (Санин, 1438–1515) в трудах греческих Отцов Церкви и богословов нашел аргументы, помогавшие ему формулировать свои исторические обетования.

Нетрудно понять, почему вопрос о происхождении «царского венца», казалось бы, всего лишь элемент исторического интронизационного ритуала, имеет до сего дня острое идеологическое звучание. Эту остроту ему как раз и придают тенденциозные сюжетно-тематические манипуляции западоцентричной мысли, для которой неприемлема вся «Мономахова история» в том виде, как она запечатлелась в произведениях XVI века.

В качестве символа властного достоинства «Шапка Мономаха» появляется при Иоанне III. Более двухсот лет, вплоть до первой четверти XVIII века, до провозглашения императорства – она важнейший святой знак интронизации. Впервые документально ее присутствие на Руси зафиксировано в первой половине XIV века – «шапка золотая» упомянута в завещании Великого князя Владимирского с 1328 года Иоанна Даниловича Калиты (1283–1340).

Исходя из этого делаются заключения, что регалия была получена Великим князем Иоанном Калитой от хана Узбека[76], которая, украшенная крестом, начала выступать в качестве царственного венца, как корона «Византийского Императора». Руководствуясь «ханским происхождением», некоторые уверенно считают ее и по бытовому стилю, и по художественному исполнению произведением исламского искусства.

Между тем ученые еще в XIX веке, проведя тщательный историко-искусствоведческий анализ царского венчального атрибута, пришли к совершенно иным выводам. По своей форме «Шапка Мономаха не Императорская стемма, не королевская корона», она «могла быть кесарским шлемом или почетным золотым шишаком кесаря». Очень важный аргумент в пользу неисламского происхождения – качество художественного исполнения золотых платин. По заключению исследователей, скань или филигрань Мономаховой шапки относится к редкому типу «ленточной филиграни» и представляет «образец высшего технического искусства». При этом «в скани оставлено место только для больших саженых жемчужин», что было характерно для искусства Византии XI–XII веков.

«Орнаментация шапки и отдельные ее рисунки принадлежат византийскому искусству XI–XII веков и не имеют ничего общего с позднетатарскими обыкновенно весьма грубыми филигранными изделиями». Знаток русской старины профессор Н.П. Кондаков (1844–1925) в этой связи заключал, «мы не можем не объяснить прямою ошибкою предположение, что Мономахова шапка должна относиться к XIV–XV векам» и «быть татарского происхождения». Искусство же исполнения и сам стиль работы свидетельствуют о том, что это византийский памятник XI–XII веков и по времени своего происхождения «ближе всего совпадают с эпохою Владимира Мономаха»[77].

Что же касается самого стиля «головного убора», который некоторым авторам напоминает то «чалму», то «тюрбан», то чуть ли не «тюбетейку», то это – область субъектных эстетических ассоциаций. Шлемовидные головные уборы были распространены в повседневном обиходе и в Империи ромеев, и в Домонгольской Руси. Самое первое из известных иконографических изображений русской Великокняжеской семьи, сохранившееся на ктиторской фреске Киевской Софии, свидетельствует, что в начале XI века атрибутами княжеской власти являлась шлемовидная «шапка (с опушкой), плащ (древнерусское – корзно) и сапоги красного цвета»[78].

При Иоанне III в русской исторической практике впервые зафиксирован коронационный ритуал, который являлся ранее типичным для Восточной Римской Империи, а позже получил распространение и в странах Западной Европы. В Константинополе чин венчания на царство появился в самом начале VII века, когда Император Фока (602–610) был коронован в церкви Иоанна Предтечи. В 610 году Патриарх Сергий короновал Императора Ираклия (610–641) в храме Святой Софии, и с тех пор этот храм становится единственным местом венчания на Царство.

В пантеоне русских правителей Первым Царем заслуженно именуют Иоанна Васильевича. Первым же «венчанным на княжение» в феврале 1498 года стал внук «Великого князя всея Руси» Иоанна III – Дмитрий (1483–1509)[79]. Церемония венчания князя Дмитрия в феврале 1498 года происходила в кафедральном Успенском соборе в присутствии Великокняжеской семьи и православных иерархов. После молебна и речи Великого князя, Иоанн III возложил на внука Царские регалии – Шапку Мономаха и бармы (оплечье). Дмитрий стал «первою личностью в русской истории, носившею царский венец»[80].

Это «венчание» не на Царство, а на великое княжение, оказалось лишь краткосрочным эпизодом из жизни Великокняжеской семьи и на преемственности власти не сказалось. Всесильный дед в 1502 году, получив сведения, что внук и его мать – дочь Молдавского господаря Стефана III Елена (†1505) симпатизируют антихристианской секте «жидовствующих», разгневался на Дмитрия, лишил звания «великого князя» и запретил поминать «венчанного» в церковных молитвах. Наследником стал сын от второго брата Великого князя Иоанна III с Софией Палеолог Василий Иоаннович.

Акт священного коронования, процедура мистического таинства ниспослания Божьей благодати особе монарха завершали длительный процесс выпестовывания формы верховного государственного правления. И когда Первый Царь уже в свои зрелые лета говорил, что он «на царстве родился», то это являлось не выражением династического тщеславия, а отражало государственно-историческое мировоззрение, прочно утвердившееся на Руси в ту эпоху.

В этот период возникают русские богословские транскрипции идеи царя и идеи царства, взросшие на богатейшей ниве церковно-канонического опыта православного богословия. Представление о Московском государе как об особом избраннике, о сакральной делегации его полномочий, о мировом духовном задании Царя – первым на Руси обосновал и сформулировал Иосиф Волоцкий, умерший в 1515 году, а уже в 1579 году канонизированной Церковью в лике Преподобного. Ученик и последователь Преподобного Пафнутия Боровского (1394–1477), он основал в 1479 году под городом Волоколамском Иосифо-Волоколамский монастырь, ставший уже в XVI веке одной из крупнейших обителей России. Страстный полемист и непримиримый борец за благочестие, он оставил большое духовное наследие, особое место в котором занимает его «Просветитель, или обличение ереси жидовствующих».

Исследователь традиции русской святости философ Г.П. Федотов (1886–1951) написал: «Горячий патриот Русской земли и ее национальных святынь, Иосиф содействовал развитию политического сознания московского князя в царя православного»[81]. Такая трактовка представляется слишком упрощенной. Монах и аскет, сникавший славу благочестивого подвижника с юных лет, не личность конкретного правителя возносил, присваивая ему царскую функцию. Прекрасно богословски образованный, Иосиф «узрел» Царя в Москве не по субъективному намерению, а в силу тех мировых причин и обстоятельств, которые отрывались православной душе и постигались пытливым умом.

По мысли Иосифа, как в древности Русская земля, «нечестием всех превзыде», так ныне – «благочестием всех одоле». Если в иных христианских странах много всякого «нечестия и неверия», а к ересям там относятся снисходительно, то на Руси все «Единого Пастыря Христа едина овчата суть и вси единомудръствующие и вси славящее Святую Троицу»[82].

Правитель должен показывать пример благочестия, ибо он избранник Всевышнего, которого Тот вместо Себя посадил на престоле. Суд Божий грозит всем людям, но с «Царей и Князей» спрос будет особый. Ибо Царь «естеством подобен есть всем человеком, властию же подобен есть Всевышнему Богу», вручившему земному Своему Наместнику и суд и попечение и о Церкви, и о всей Русской земле. Государь, по подобию власти небесной, получает «скипетр земного царствия», а Господь посылает ему силы духовные, «правду хранить». Божественные правила повелевают повиноваться Царю и Архиерею, но царю принадлежат люди своим телом и делами, а Архиерею, как преемнику Апостолов, своею душой.

Иосиф утверждал в качестве важнейшей христианской добродетели правила иерархического послушания, являющиеся непререкаемым нравственным законом. «Если ты поклоняешься или служишь Царю, или Князю, или начальствующему, то следует поклоняться и служить потому, что это угодно Богу – оказывать властям покорность и послушание: ведь они пекутся и думают о нас. Ибо написано: «Начальника в народе твоем не поноси» (Исход. 22. 28). И апостол говорит: «Бога бойтесь, царя чтите» (1 Петр. 2. 17)». Но служить и поклоняться начальствующим надо «телом, а не душой, и воздавать им честь как Царю, а не как Богу, ибо Господь говорит: «Отдайте кесарю кесарево, а Божие Богу» (Матфей. 22. 21)[83].

Однако Иосиф не считал само по себе безропотное подчинение актом благочестия. Он постулировал тезис о свободе выбора христианина, который должен безоговорочно нести свою ношу земного смирения лишь тогда, когда повелитель не обуреваем «скверными страстями и грехами», не одержим «сребролюбием и гневом, лукавством и неправдой, гордостью и яростью, злее же всего – неверием и хулой». В этом случае царь не Божий слуга, «но дьявол». И обращаясь к православным, Преподобный восклицал: «Не слушайте царя или князя, склоняющего тебя к нечестию или лукавству, даже если он будет мучить тебя или угрожать смертью. Этому учат нас пророки, апостолы и все мученики, убиенные нечестивыми царями, но не покорившиеся их повелению. Вот как подобает служить царям и князьям»[84].

Истолкователь промыслительного задания для Руси Иосиф увидел в образах и Иоанна III, и сменившего его в 1505 году Василия III явные знаки небесного благорасположения. Последнему он посвятил отдельное «Похвальное слово», наполненное панегирическим восторгом. Он именовал его «Царем истинным», «русским Белым Царем, Самодержцем всея Руси», продолжателем дел «славного Ивана». Помимо личного благочестия нового правителя, о котором Иосиф знал из непосредственного общения, Василий III по своему царскородному происхождению достоин царской участи. Он дважды «корня царского»: по отцу и по матери, «богомудрой Софии», имевшей «римское происхождение». Благодаря Василию Иоанновичу будущее Русской земли надежно обеспечено, а никто чужой «уже не вскочит» «на стадо Христово», никто от «иного племени» не взойдет на престол «Русского Царствия»[85].

Невзирая на подобные славословия, Иосифа Волоцкого нельзя считать узким «апологетом» власти, намеревавшимся, как нередко утверждают, «окружить небесным ореолом» фигуру московского правителя. Он не являлся «певцом царя». Вся его многолетняя безропотная строгая монастырская аскеза и непримиримость к земным слабостям исключает в принципе возможность какого-либо пресмыкательства. Неизбежность нелицеприятного «Суда Божия» он ощущал всю жизнь, о том писал и говорил постоянно, и только страх Судного дня был для него абсолютно значим. Все же земные суждения, симпатии, антипатии и расположения для него не имели большой ценности. Во всяком случае, не они определяли его мировоззрение.

Иосиф стал носителем и выразителем царекратической идеи не потому, что хотел кому-то «понравиться», а потому, что увидел в ней надежду и опору не только Русской земли, но и всего Православного мира. Для него «Царь» это в первую очередь христианин, властью наделенный и достоинством обличенный для вершения на земле Дела Божия. «Первый начаток христианом православный, иже во Царех, апостол Великий Константин праведный, темного оного и богопротивного второго Иуду Ария, гневу тезоименитого, с проклятиями его учениками до конца низложи»[86].

Преподобный озвучивал старый православный тезис о благотворности духоосенной верховной власти, способной творить «светским мечом» дело Церкви. Константин Великий смог когда-то, еще на заре воцерковления Империи, собрав в 325 году Первый Вселенский собор в Никее, нанести удар «богопротивному» ересиарху Арию[87] и его последователям. Задание же блюсти единство Православия остается живым и востребованным всегда, оно вменено в обязанность любому христолюбивому правителю, но в первую очередь – Царю, который есть дело и опора Церкви.

Сознание Иосифа космологично, оно охватывает всю историю рода человеческого, а характер положительной или отрицательной оценки зависит напрямую от степени благочестивого служения стран, народов и правителей. Вся совокупность его теоретических положений находилась в русле классического римского-греческого христианского богословия и ни в чем не перечила канонам Вселенских соборов. Но сила его пастырского наставления не в собственно философии – здесь Иосиф мало оригинален, а в сотериологии. Он первый создал стройную русскую вариацию «учения о спасении», соединив воедино судьбу всех и каждого на Руси с исполнением промыслительного предназначения человечества.

Схожим образом воспринимал миссию Царя и Царства и Иоанн Грозный, который внес в теорию Иосифа некоторые важные дополнения и уточнения. Точно не известно, когда и в какой степени на мировоззрении Первого Царя отразились идеи Преподобного. Однако трудно усомниться в том, что Царь не был знаком с его наследием; ведь «Просветитель» был одним из самых распространенных русских сочинений того времени.

Выше уже упоминалось, что многие стороны личности Иоанна Грозного и факты его биографии или вообще не документированы, или излагаются врагами и недоброжелателями. Сведений «от первого лица» очень немного, почему далеко не всегда можно понять мир этого человека, мотивацию его поступков, его восприятие тех или иных событий и конкретных людей. С подобной неясностью приходится сталкиваться буквально на каждом шагу. Это касается и вопроса о венчании на Царство, но особенно сюжетно-смысловой предыстории.

В историографии господствует точка зрения, которая в лапидарной форме зафиксирована у Митрополита Макария (Булгакова, 1816–1882) в его фундаментальной «Истории Русской Церкви».

«Достигнув семнадцати лет жизни[88], Иоанн пригласил к себе Митрополита, долго совещался с ним наедине, и следствием этих совещаний было то, что чрез три дня юный Государь объявил пред боярами и другими сановниками два своих желания: венчаться на Царство и вступить в брак. И 16 января 1547 г. в Успенском соборе Митрополит торжественно совершил священный обряд Царского венчания над Иоанном, возложив на него животворящий Крест, венец и бармы, а 13 февраля сам сочетал Боговенчанного Царя законным браком и с избранною им девицею из дома Романовых-Захарьиных Анастасиею и преподал новобрачным обширное и приличное наставление»[89].

За исключением некоторых второстепенных деталей, в литературе трудно отыскать иную картину. А как же сам Иоанн отнесся к своему Царскому избранничеству? Почему шестнадцатилетний юноша, если поверить историкам-моралистам, будучи «взбалмошным и строптивым», безропотно и смиренно принял ношу Царского служения? Осознавал ли он всю тяжесть новой судьбы? Документов, сколько-нибудь адекватно отвечающих на эти важнейшие вопросы, практически не существует. Историки предлагали свои ответы, но это всегда внешний взгляд и часто заведомо недоброжелательный.

Вообще, детство и юность – самые туманные годы в жизни Иоанна Грозного. Да и о многих других периодах сохранилось ограниченное число свидетельств. Однако самый документально необеспеченный – первые полтора десятка лет жизни: от времени рождения до совершеннолетия, которое в то время наступало в пятнадцатилетнем возрасте.

Перечень подлинных фактов невелик, но кое-какие жизненные вехи они очерчивают. Иоанн появился на свет в 1530 году, когда отцу был уже 51 год, и он находился на Великом княжении Московском почти четверть века. Мать, Елена Глинская, была значительно моложе отца: ей к моменту первых родов исполнилось 22 года. Ранее Василий Иоаннович двадцать лет состоял в браке с Соломонией Юрьевной Сабуровой (†1542). Этот брак оказался бездетным. С согласия Митрополита Московского и всея Руси (1522–1539) Даниила, Великий князь в 1525 году развелся с женой, которая удалилась в Суздальский Покровский монастырь, приняв постриг с именем Софии.

Долгожданный сын-первенец Иоанн у Василия и Елены появился на пятом году супружества. Через два года, в октябре 1532 года, в Великокняжеской семье появился и второй сын Георгий (Юрий, 1532–1564), носивший титул князя Углического. Теперь будущее рода было надежно обеспечено и Василий III наконец-то мог избавиться от горестных мыслей, одолевавших его многие годы.

Великий князь Московский и на шестом десятке лет выглядел крепким и здоровым мужчиной, которому, казалось бы, суждено прожить еще немало лет. Но Господь рассудил иначе. В конце сентября 1533 года Василий III вместе с женой и двумя детьми отправился на богомолье в Троице-Сергиев монастырь, а оттуда поехал на охоту в тверские леса. Вскоре он заболел; нарыв на ноге привел к заражению крови. Агония продолжалась несколько недель, и 3 (4) декабря 1533 года Великий князь преставился в великокняжеских палатах Московского Кремля.

Перед смертью он передал попечению Митрополита Даниила своих детей, а «Великой княгине Елене приказал под сыном своим государство держать до возмужания сына своего»[90]. Накануне ухода Василий Иоаннович выразил желание стать монахом, и Митрополит Даниил, вопреки некоторым протестующим голосам, разрешил совершить обряд пострижения[91]. Новопреставившегося «раба Божьего» Варлаама в монашеском одеянии Митрополит Даниил похоронил в Архангельском соборе Московского Кремля. Русь горевала по смерти Государя Василия. Как удачно выразился историк Н.А. Полевой (1796–1846), «народ мог скорбеть о Василии, ибо, предоставляя тайные дела государей своих суду Божию, он помнил только добро их»[92].

Потеряв отца в три года, а мать в неполные восемь лет, юноша Иоанн оказался фактически сиротой. Окруженный дальними родственниками и боярами, он не получал сколько-нибудь систематического воспитания и образования. Вокруг же царили алчность, интриги и жестокость, которые приводили ребенка порой в состояние не просто испуга, но и потрясения.

Итальянский архитектор Петр Фрязин (Петр Малой Фрязин), приглашенный в Москву в 1528 году, работал здесь более десяти лет. По заданию Великого князя возводил в Первопрестольном граде различные постройки, но вынужден был в 1539 году бежать из Руси. Он оставил яркий портрет условий жизни того периода в Московии: «Великого князя и Великой княгини не стало, Государь нынешний мал остался, а бояре живут по своей воле, и от них великое насилие, управы на земле никому нет, между боярами самими вражда, и уехал я от великого мятежа и безгосударства»[93].

Митрополит Макарий

Неизвестный художник, между 1851 и 1857 гг.

Свои ранние годы Иоанн провел в атмосфере хаоса и фактического распада центральной власти, а следовательно – и государства. И он навсегда возненавидел боярско-олигархическое своеволие, и когда вошел в полновластие, то всегда беспощадно карал за все явные (и мнимые) проступки и деяния, особенно «первых слуг Государя» – самых родовитых и именитых. Трудно усомниться в том, что здесь коренилась одна из причин той «нелюбви», а часто ненависти, которую вызывал Первый Царь у потомков тех, предки которых относились к высшему кругу, многих из которых и настигла кара Царя Иоанна.

Здесь можно припомнить и еще один случай из истории России, уже из других времен, но столько же характерный по своим последствиям. В марте 1801 года группа негодяев свергла и умертвила Миропомазанника – Императора Павла I. Но дело только этим не ограничилось. Почти вся дворянская корпорация, особенно ее высший слой – аристократия, потом многие десятилетия лгала и инсинуировала по адресу убиенного, изображая его «злодеем», «тираном» и даже «душевнобольным». Откуда и почему же такая не остывающая ненависть? Ответ прост и ясен, но он редко встречается на страницах научных студий: «высшие» ненавидели Павла Петровича за то, что он хотел обуздать своеволие чиновников и аристократии, этих новых бояр, уверенных, что Россия – для них, а не они – для России[94].

Случай схожий и с посмертной историей Иоанна Грозного…

Обычно ранний период жизни Иоанна большинство биографов освещают крайне скупо. Как уже упоминалось, к тому существуют реальные документальные причины. Но наличествует один документ, невероятно важный в данном случае: собственные признания Царя Иоанна, его характеристики тем годам. Эти реминисценции давно известны, так как содержатся в первом послании князю А.М. Курбскому, датируемому 1564 годом, на которое ссылаются в той или иной связи практически все историки (и неисторики тоже). В этой связи необходимы пояснения общего порядка.

Собственноручные тексты Иоанна Грозного до нас не дошли. Это часто служило поводом для различных спекуляций, самая растиражированная из которых следующая: раз нет подлинных автографов, то можно ставить под сомнение все тексты, которые идентифицируются как «послания Грозного».

Сам по себе факт отсутствия автографов ровным счетам ничего не доказывает. История не сохранила таких документов о многих выдающихся деятелях. К тому же надо учитывать, что в старой властной традиции монархи часто сами никому не писали; они диктовали «мастерам каллиграфии», или проще говоря, писцам, которые мыслям властелинов и придавали соответствующий, «живописный» вид.

Почему документы Грозного так нежеланны, нетрудно понять. В них такая глубина мысли, такая сияющая высота христианского чувства, такой мощный интеллектуальный потенциал, что любой, кто ознакомится хоть с одним из посланий, не сможет не понять, что они принадлежат если и не гениальному, то уж выдающемуся человеку наверняка. А такой вывод не укладывается в русло того обличительного направления, которое давно господствует в историографии.

Что же до утверждений, что данные тексты написаны кем-то другим из «окружения» Царя, то они совершенно абсурдны. Достаточно просто внимательно прочесть послания, чтобы не осталось никакого сомнения в том, что у них только один автор, равного которому по масштабу личности в те годы в России просто не существовало. Как заключал академик Д.С. Лихачев (1906–1999), «это был поразительно талантливый человек»[95].

Об этих документах более подробный разговор будет впереди. Пока же нелишне оттенить одно существенное обстоятельство. Теперь редко кто отваживается трактовать послания Иоанна как «апокрифы». «Разоблачителями» используется другой прием. Они описывают биографию Иоанна со ссылкой на сведения… князя А.М. Курбского (1528–1583)!

Конечно, князь многое знал, многое видел, был близок одно время к Иоанну. Но ведь в 1564 году, когда он начал строчить обличительные «эпистолы» к Московскому Царю, он уже предал все и всех, бросил жену и малолетнего сына и переметнулся на службу в Литву к ненавистнику Руси и Православия польскому Королю Сигизмунду II (1520–1572). Он бежал с мешком наворованного золота, давно готовил побег, что позже удалось установить в ходе следственного дела. В Литве беглый боярин выдал литовцам всех сторонников Москвы, с которыми вел переговоры, и выдал имена московских осведомителей при дворе Короля. В том же 1564 году, в сентябре, во главе польско-литовского воинства этот «Рюрикович» вторгся на Русь, творя зверства не хуже Батыевых[96]. В этой связи утверждение, что Курбского «можно назвать предателем и изменником номер один за всю историю России», не кажется гиперболой[97].

Предатель князь-воевода обратился к Королю с призывом дать ему тридцать тысяч войска, с которым он завоюет для Сигизмунда Москву! Он уверял, что если ему не верят, то пусть «прикуют цепями к телеге», пусть охраняют всадники с заряженными ружьями, но главное – он должен быть впереди, чтобы «руководить». Этот «проект» тогда не нашел поддержки, но со временем появился другой, схожий.

Минуло сорок лет после бегства Курбского, и в октябре 1604 года почти такое по численности войско, как и просил когда-то князь-изменник, вторглось на Русь и двинулось к Москве. Во главе его, правда, был не беглый князь, а беглый бывший инок Григорий Отрепьев, присвоивший себе имя младшего сына Иоанна Грозного – Царевича Дмитрия, которого его хозяева – польско-литовская аристократия – видели в роли правителя Московии. Коварный замысел на первых порах удался: Гришка в 1605 году воцарился в Москве, а польская шляхта почувствовала себя хозяином в стране. Рим же, стоявший за всей этой кровавой авантюрой, мог торжествовать. Тайный католик Лжедмитрий получил благословение Папы Климента VIII (1592–1605) и обещал обратить Русь в «римскую веру». Триумф оказался недолгим, «проект» провалился: в мае 1606 года русичи свергли и убили разоблаченного самозванца; его труп сожгли, а прахом выстрелили из пушки в сторону Запада, откуда эта нечисть и прибыла…

Курбский удостоился у Короля Сигизмунда II Августа самого теплого приема. Он прибыл в Литву с приспешниками и слугами; ему было пожаловано несколько имений, в том числе и город Ковель! За эти «благодеяния» надо было отблагодарить, и князь очень старался. Он не только пошел воевать с Русью, но и занялся, как бы теперь сказали, «идеологической пропагандой» по дискредитации морального облика Московского правителя.

Замечательно по этому поводу выразился Владыка Иоанн (Снычев). «Подлость всегда ищет оправдания, стараясь изобразить себя стороной пострадавшей, князь Курбский не постеснялся написать Царю письмо, оправдывая свою измену «смятением горести сердечной» и обвиняя Иоанна в «мучительстве»[98].

Курбский написал четыре «обличительных» письма Царю Иоанну; сочинил в 1573 году и особый исторический трактат: «История Великого князя Московского», где оболгал не только Царя Иоанна, но и весь уклад жизни православной Руси[99]. По словам князя, «дьявол обольстил царя», который был рожден от «бесовской сожительницы»!

Завершал свой пасквиль Курбский пафосным стенанием: «Здешние жители, давно живущие под свободами христианских королей, удивляются нашим бедам, поскольку думают, что такое не может случиться у христиан»[100]. И это написал человек, при жизни которого «христианские короли» в Западной Европе творили немыслимые злодеяния. Да и сам князь не имел морального права кого-то обличать, так как лично участвовал в убийствах женщин и детей!

Шкурный клятвопреступник и беззастенчивый убийца князь Курбский до сего дня для некоторых авторов все еще «надежный свидетель»! Как обоснованно заключил один из исследователей, «до сих пор история правления Первого Русского Царя излагается по заложенной еще Н.М. Карамзиным на основе сочинений Курбского схеме «двух Иванов»: хорошего в 1550-е гг., времени реформ, времени правления «Избранной рады», и необузданного тирана после 1560 г… Существование данной схемы – самый главный след в истории, который сумел оставить Курбский. Его глазами историки и литераторы смотрят на Россию XVI века вот уже более 300 лет»[101]. Подобное явление иначе как параличом исторического мировосприятия и назвать нельзя…

Фактурно лживость многих княжеских «обвинений» давно доказана[102]. Кстати сказать, сам Курбский, в отличие от Царя, никаких своих «вин» и «грехов» не признавал и в них публично не каялся. Вершиной его нравственной деградации стало предательство Православия, в отходе от которого он так страстно обличал Иоанна.

Однако суть дела даже не в документальной ценности писаний изолгавшегося князя, а в том, что, принимая утверждения Курбского на веру, о «показаниях» самого Иоанна многие упоминают лишь вскользь, третируя их как «недостоверные». Почему? А потому, видите ли, что Царь стремился «оправдаться», хотел «изобразить себя» лучше, чем был на самом деле. Наверное, такой мотив и мог наличествовать, точно тут уже ничего установить нельзя. Однако главное было совсем не в этом. Хорошо известно другое. Первый Царь никогда ни перед кем из смертных не «оправдывался». Он объяснял, разъяснял, разоблачал, а если кому и доносил боль своего сердца, то только Всевышнему. Если же утверждать, что он стремился своими посланиями запечатлеть собственный «светлый образ» в истории, то значит совсем не понимать строй личности, психологию Первого Царя. В таком виде он предстает каким-то «политическим пиарщиком» из XX–XXI веков, но отнюдь не человеком XVI века, наделенным уникальной общественной функцией.

В своих посланиях Иоанн говорил о многом, говорил разное, порой утверждал то, что не соответствовало подлинным обстоятельствам. Он совершал ошибки, иногда крупные, но всегда при этом был искренним и никогда не считал собственную человеческую природу совершенной и безгрешной. Потому, вспоминая ранние годы, ту затхлую атмосферу, в которой он рос и мужал, он не стремился «оправдаться». Для таких утверждений не существует никаких оснований.

В послании Курбскому, опровергая измышления изменника, Иоанн кратко излагает историю своей жизни со дня смерти отца. Василий III, «по Божьей воле сменив порфиру на монашескую рясу… оставил это бренное земное царство и вступил на вечные времена в Царство Небесное предстоять перед Царем Царей и Господином государей». Мать же маленьких детей, «благочестивая Царица Елена», стала «несчастнейшей вдовой». Страну со всех сторон стали осаждать враги, внутри начались измены, некоторые бояре переметнулись на вражескую сторону и «шли войной на православных». Но, слава богу, ничего у них не вышло, и все козни неприятелей «распались в прах».

Злокозненные же души не смирились. Брат отца, князь Андрей Иванович (1490–1537), вознамерился захватить власть, а ему пособничали многие бояре, в том числе и родственники князя Курбского. Провал заговора не умерил изменнического пыла; воеводы-военноначальники «стали уступать нашему врагу, государю литовскому, наши вотчины, города Радогощь, Стародуб, Гомель».

Когда, «по Божьему предначертанию», отошла в мир иной матушка, «остались мы с почившим в бозе братом Георгием круглыми сиротами – никто нам не помогал; осталась нам надежда только на Бога, и на Пречистую Богородицу, и на всех святых молитвы, и на благословение родителей наших». В конце концов, случилось то, что и должно было случиться: воцарилось боярское беззаконие.

Через неделю после смерти Елены, последовавшей 3 апреля 1538 года, произошел боярский переворот. Правительство Великой княгини было свергнуто, а близкие покойной и юному Иоанну лица подверглись гонениям. Первыми пали: любимец Василия III князь Иван Федорович Оболенский-Телепнев-Овчина, его брат Федор, князья Борис и Михаил Горбатые и некоторые другие.

Падение это носило вызывающий характер и происходило на глазах Иоанна Васильевича. По приказу Боярской Думы в палаты ворвались вооруженные люди, семилетний «Государь и Великий князь всея Руси» разрыдался. Невзирая на это, князь Оболенский был схвачен; а его любимую няню, «мамушку» Агриппину Челяднину – сестру Оболенского, оторвали от Иоанна Васильевича и выволокли из палат, а затем сослали в монастырь в далекий Каргополь. Самого же князя Оболенского заточили и затем уморили голодом…

Власть же и попечительство над Иоанном поручались отныне князю Василию Васильевичу Шуйскому; после его скорой смерти попечителем стал его брат Иван Шуйский. Первый Царь хорошо запомнил все ужасы времен детства. «Было мне в это время восемь лет; и так подданные наши достигли осуществления своих желаний – получили Царство без правителя, об нас же, государях своих, никакой заботы сердечной не проявляли, сами же ринулись к богатству и славе и перессорились при этом друг с другом. И чего только они не натворили!» Далее Иоанн перечисляет некоторые злые дела и называет одиозные имена.

«Нас же, – продолжал воспоминания Царь, – с единородным братом моим… начали воспитывать как чужеземцев или последних бедняков. Тогда натерпелись мы лишений и в одежде, и в пище. Ни в чем нам не было воли, все делали не по своей воле, и не так, как обычно поступают дети».

И через четверть века Иоанн с отвращением и возмущением воспроизводил показательную сцену. «Бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский[103] сидит на лавке, опершись о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас и не взглянет – ни как родитель, ни как опекун и уж совсем ни как раб господ». Далее Иоанн напомнил и о других преступлениях Ивана Шуйского, в первую очередь о казнокрадстве. В том преступлении не один князь Иван был замешан. Но и это еще не все.

«Потом (временщики. – А.Б.) напали на города и села, мучили различными жестокими способами жителей, без милости грабили их имущество. А как перечесть обиды, которые они причинили своим соседям? Всех подданных считали своими рабами, своих же рабов сделали вельможами, делали вид, что правят и распоряжаются, а сами нарушали законы и чинили беспорядки, от всех брали безмерную мзду…»

Всех, кто был верен детям покойного Великого князя Василия Иоанновича, притесняли, унижали и оскорбляли. Иоанн привел и некоторые известные факты. Убили боярина Ивана Федоровича Бельского. То же хотели сотворить с боярином Федором Семеновичем Воронцовым, которого схватили на глазах молодого Иоанна прямо в великокняжеских палатах. Спас юный Иоанн, умолив Митрополита Макария вступиться за него. Воронцова не лишили жизни, сослали в Кострому, а самого Митрополита «толкали и разодрали на нем мантию с украшениями, а бояр толкали в спину».

Еще раньше клика Шуйских свергла Митрополита Иоасафа, бывшего игумена Троице-Сергиева монастыря, который был восприемником от купели будущего Первого Царя. Он только три года носил сан Первосвятителя – избрание его состоялось в феврале 1539 года. Митрополит не угодил влиятельной боярской партии и произошел переворот.

Митрополит Макарий (Булгаков) в «Истории Русской Церкви» написал: «Шуйский, находившийся тогда с войсками в Новгороде, в ночь на 3 января 1542 г. прибыл в Москву без ведома Государя, прислал туда наперед сына своего с тремястами всадников. В ту ночь в Кремле произошла сильная тревога: схватили Бельского в его доме и утром отправили на Белоозеро, где впоследствии его умертвили; схватили и двух главных его советников и разослали по городам, окружили кельи Митрополита, бросая в них камнями и разбудили его. Испуганный, он думал найти убежище во дворце, но заговорщики бросились за ним и туда и своим шумом разбудили Государя и привели его в трепет. Митрополит бежал на Троицкое подворье, но дети боярские и новгородцы преследовали его с бранными словами и едва не убили его на подворье… Митрополит был взят и сослан на Белоозеро в Кириллов монастырь»[104].

Юный «Государь и Великий князь всея Руси» мирно почивал в постели, когда глубокой ночью раздался страшный шум и в комнату вломилась беснующаяся толпа заговорщиков, избивая всех находящихся в соседних помещениях нянек и слуг. А в великокняжеских палатах метался несчастный, избитый Первоиерарх Русской Церкви, прося защиты и заступничества у Государя, который не только не мог спасти Иоасафа, но жизнь его самого находилась под угрозой. Владыку все-таки схватили; он чудом остался в живых, и, как написал Иоанн, «Иоасафа с великим бесчестием прогнали с Митрополии». Эта сцена навсегда врезалась в память Первого Царя.

Еще раньше, в 1539 году, с Митрополии был изгнан Даниил, попечению которого Василий III перед кончиной передал своих детей. Митрополит не угодил клану Шуйских, так как заступался за неугодных им людей. Он стал главой Митрополии в самом начале 1522 года, а ранее являлся игуменом Волоколамского (Иосифо-Волоколамского) монастыря и был утвержден в сане самим Преподобным Иосифом Волоцким (Саниным). Митрополит Даниил был сослан в Волоколамский монастырь. Мало того. Даниила там принудили написать покаянную «отреченную грамоту». Иоанн Грозный эту историю не упомянул, но то, что боярские произвол и насилие были повседневность в годы его детства и юности, о том говорил не раз.

В связи с переворотом января 1542 года важно оттенить один момент, который потом определит мотивацию поступков Иоанна Васильевича. Имеется в виду участие в бунте «новгородцев» – силы, которую нередко использовали для своих бесчинств различные боярские кланы. Новгород был присоединен к Москве еще при Иоанне III, и хотя с тех пор прошло более полувека, но дух «вольного города» все еще не выветрился; в Новгороде всегда существовало немало влиятельных лиц, помышлявших о разрыве. Для этих сепаратистов само понятие «Москва» было непереносимо, а потому они готовы были на любые антимосковские козни. К тому же Новгород, как западные ворота Руси, издавна подвергался воздействию различных антиправославных течений и настроений, проникавших из Центральной и Западной Европы. Именно здесь в конце XV века угнездилась ересь «жидовствующих», последователи которой отвергали Божественную природу Иисуса Христа. Именно отсюда, из Новгорода, эта «прелесть» стала распространяться по Руси, достигнув в Москве даже палат митрополичьих и великокняжеских теремов.

Опасность новгородскую Грозный прекрасно всегда осознавал, а потому предпринимал не раз жесткие и жестокие меры против строптивого Новгорода и его жителей. Первый урок «нелюбви» к себе новгородцы преподнесли Первому Царю, когда ему не исполнилось и двенадцати лет.

Грозный точно обозначил время «боярского самодержавия». «Со дня кончины нашей матери и до того времени шесть с половиной лет не переставали они (бояре. – А.Б.) творить зло»[105]. Если иметь в виду, что Елена Глинская скончалась 3 апреля 1538 года, то указанные «шесть с половиной лет» означают конец 1544 – начало 1545 года.

Среди важных политических событий 1545 года следует назвать прежде всего одно. Последовала опала бояр: И. Кубенского, П. Шуйского, А Горбатого, Д. Палецкого и Ф. Воронцова. Эпоха боярского своеволия клонилась к закату. Именно в конце того года Иоанн вознамерился стать Царем. Вот это самое решение – судьбоносное и в биографии Иоанна, и в судьбе России – ключевое в понимании мировосприятия Первого Царя.

В так называемой «Царственной книге» – части обширного Лицевого летописного свода, составленной в царствование Иоанна Грозного, есть описание предыстории венчания на Царство. В ней говорится, что Великий князь Иоанн велел Митрополиту Макарию собрать всех бояр и явиться к нему. 14 декабря 1546 года все собрались у Великого князя, который выступил перед собранием с речью. В ней он заявил, что намерен жениться; все горячо одобрили намерение, а некоторые «от радости заплакали». Но это было не все. Иоанн сказал еще, что прежде «хочу на царство и великое княжение сесть». И просил «отца моего Макария» на то дело «благословить меня»[106]. Благословение было получено.

Существуют летописные упоминания о том, что Иоанн венчался на Царство, исполняя волю отца, который велел ему помазаться и «венчаться Царским венцом». В Никоновской летописи говорится, что Василий III перед кончиной благословил своего старшего сына «венцом Царским и диадемами» и повелел ему венчаться на Царство[107]. В Казанском летописце, составленном ориентировочно в 60-е годы XVI столетия, описывается праведная кончина Великого князя Василия Иоанновича. Перед смертью, «взяв на руки своего старшего сына, целовал его с плачем, сказав, он будет после меня царь и самодержец; он омоет слезы христианские, всех врагов своих переживет и победит»[108].

В Постниковском летописце, составленном примерно через три десятилетия после смерти Василия Иоанновича, приводится несколько иная версия предсмертного общения отца (Василия) и сына (Иоанна).

«И принесоша к Великому князю сына его на руках князя Ивана шурин его князь Иван Глинской… Князь же Великий снем с собя крест Петра чудотворца и приложил к кресту сына своего и благословил его крестом, и рече ему: «Буди на тобе милость Божия и Пречистые Богородицы и благословление Петра чудотворца, как благословил Петр чудотворец прародителя нашего Великого князя Ивана Даниловича. И доныне буди на тобе благословление Петра чудотворца и на твоих детях, и на внучатах от рода в род. И буди на тобе мое грешного благословление и на твоих детях и внучатах от рода в род»[109]. О венчании на Царство данная летопись ничего не говорит.

В чине венчания Иоанна Васильевича приводится «слово» Царя, обращенное к Митрополиту, где говорится, что отец повелел сыну-наследнику «помазаться и венчаться царским венцом»[110]. Имеется упоминание и о «духовной» Великого князя Василия, т. е. о завещании, где письменно была выражена воля отца. Но завещание Василия Иоанновича найдено не было. Эту, как выразился один историк, «потерянную грамоту» искали долго, но безуспешно[111]. Учитывая, что такие летописи, как Царственная книга, составлялись при ближайшем участии Царя – сохранились на листах даже пометы, признаваемые многими «царскими», то версия о «воле отца» кажется достоверной. Во всяком случае, именно так хотел сохранить эту историю для потомков сам Иоанн Васильевич. В то же время нельзя не отметить, что это был осознанный и добровольный выбор самого Иоанна Васильевича.

Если принять же расхожую историографическую точку зрения, то получается невообразимая картина. «Распутный» и жестокий «шалопай», с «явно садистическими» наклонностями в семнадцать лет вдруг становится серьезным и ответственным, безропотно принимает сан Русского Царя. Эта абсурдистская ситуация давно озадачивала тех, кто стремился не только «клеймить», но и создавать логически обусловленное историческое повествование.

Все историки признавали, что еще с юных лет Иоанн совершал постоянные паломничества по святым местам России, бывал в самых древних и досточтимых обителях Православия. Некоторые и до настоящего времени убеждены, что это не было зовом души (понятия «душа» в арсенале секулярной науки не существует), а являлось всегда неким тонко рассчитанным политическим актом. И никто почти не пишет о том, что в храмах и монастырях Иоанн часами молился и, уже начиная с юных лет, вставал на молитву в 2 или 3 часа ночи. И так практически каждый день до самой смерти!

Автор, прекрасно знающий фактурную биографию Первого Царя, написал: «В четырнадцать лет Монарх отправился в Троице-Сергиев монастырь, а оттуда через Ростов и Ярославль в Кирилло-Белозерский монастырь, и окружавшие его обители: Ферапонтов, Корнильев-Комельский, Павлов-Обнорский монастыри. Путешествие было далеким и продолжалось несколько месяцев».

Казалось бы, что паломничество по святым обителям – признак явленного благочестия, свидетельство высоких духовных устремлений Иоанна. Ничего подобного. Читателю предлагается «более простое толкование». Из этого «толкования» следует, что Великому князю просто «надоели дворцовые церемонии» и ему захотелось удовлетворить свою «тягу к странствиям»[112]. Откуда же сие известно? Естественно, что никаких свидетельств не приводится; это просто попутная, но весьма тенденциозная ремарка.

Вообще, столь моментальное перерождение якобы «морально непотребного» отрока в умного и ответственного правителя всегда озадачивало и до сих пор озадачивает тех историков, которые идут не от самого героя, его духовного мира, а от «вполне устоявшихся» морально нетерпимых представлений о нем.

Историк С.М. Соловьев (1820–1879), размышляя о личности Грозного, призывал не заниматься модернизацией нравственных представлений ушедших эпох. «Мы не должны забывать разности понятий, в каких воспитываемся мы и в каких воспитывались предки наши XVI века»[113]. Признав это как своего рода аксиому, историк тем не менее в своих размышлениях не поскупился на беспощадные инвективы по адресу Первого Царя, обвинив его в самых невозможных деяниях, невозможных с точки зрения нравственных представлений именно XIX века.

Прекрасный знаток истории XVI–XVII веков историк С.Ф. Платонов (1860–1933), пытаясь разгадать «историческую шараду», связанную с возникновением Царства, предложил ответы, которые мало чем отличались от сентиментальных умозаключений Н.М. Карамзина, озвученных полувеком ранее. По Платонову, «испорченный и распущенный юноша» после венчания на Царство «выступает перед нами с чертами некоторой начитанности и политической сознательности», и для своего времени – «это образованный человек». Историк назвал имя и до него известного человека, оказавшего «благотворительное влияние» на Иоанна – это Митрополит Макарий. Но при всем том оказывается, что «моральное воспитание Грозного не соответствовало умственному образованию; душа Грозного всегда была ниже его ума»[114].

Старший современник С.Ф. Платонова, В.О. Ключевский (1841–1911), стараясь проследить духовный и интеллектуальный рост Иоанна Грозного, привлек все известные свидетельства. На основании их заключал, что он «был первым из московских государей, который узрел и живо почувствовал в себе царя в настоящем библейском смысле, помазанника Божия»[115]. Сделав столь бесспорный вывод, историк решил пойти вглубь, так сказать, в «лабораторию узревания» и «чувствования», построив очередную логическую схему, лишь обнажившую узость и заземленность всей позитивистской гносеологии, пленником, который, увы! и являлся В.О. Ключевский. Нижеследующие пассажи во всей красе обнажают подобный подход.

«Упорно вчитываясь в любимые тексты (Священного Писания. – А.Б.) и бесконечно о них размышляя, Иван постепенно и незаметно создал себе из них идеальный мир, в который уходил, как Моисей на свою гору, отдыхать (!!! – А.Б.) от житейских страхов и огорчений. Он с любовью созерцал эти величественные образы ветхозаветных избранников и помазанников Божиих – Моисея, Саула, Давида, Соломона. Он сам для себя стал святыней и в помыслах своих создал целое богословие политического самообожания в виде ученой теории своей царской власти».

Ключевский, безусловно, один из самых сведущих отечественных историков; монументальность его эмпирических знаний не подлежит спору. Вместе с тем отсутствие «ока духовного» не позволило ему видеть и воспринимать духовный мир как данность, который, находясь за пределами овеществленного мира, находился и вне русла всех историософских построений европеизированной русской мысли.

Ведь Грозный, как не раз подчеркивал Ключевский, постоянно читал Писание, имел прекрасную память, без труда цитировал многие отрывки и поучения, знал наизусть множество молитв и даже пел на клиросе. Он и грамотой овладевал, что тогда было вообще принято, по Псалтыри и Часослову[116]. Однако не «механическое зубрение», не «повторение задов», как уверял мэтр, сделали из Иоанна «начитаннейшего москвича XVI века». А что же? Ответа нет ни у Ключевского, ни у многих других крупных (и некрупных) историков.

Здесь необходима одна мировоззренческая ремарка, без которой разговор об Иоанне Грозном будет походить на повторение давно пройденного. Речь идет о восприятии времени христианским и нехристианским сознанием, или о линейной и цикличной (космологической) системах его постижения и раскрытия. Вообще категория времени издавна привлекала философскую мысль. Чтобы не углубляться в это необозримое наследие, отметим лишь один момент, который в данном случае особо важен: о формах восприятия прошедшего.

Один из Отцов Церкви Блаженный Августин (354–430) в своей «Исповеди» заключал: «Совершенно ясно одно: ни будущего, ни прошлого нет, и неправильно говорить о существовании трех времен, прошедшего, настоящего и будущего. Правильней бы, пожалуй, говорить так: есть три времени – настоящее прошедшего, настоящее настоящего и настоящее будущего. Некие три времени эти существуют в нашей душе, и нигде в другом месте я их не вижу: настоящее прошедшего – это память; настоящее настоящего – его непосредственное созерцание; настоящее будущего – его ожидание»[117].

Формула Блаженного вполне соответствует и современным научным представлениям. «История ничему не может нас научить, – заключает знаток семиотического материала, – исторический опыт не есть нечто абсолютное и объективно данное, он меняется со временем и выступает, в сущности, как производное от настоящего»[118].

Две формы дешифровки времени отражают две системы миропостижения: линейную или историческую, и космологическую, или циклическую. Разница между ними непреодолима, так как различие это отражает две параллельные модели мировосприятия: нерелигиозную и религиозную.

Историческое сознание воспринимает прошлое как невозвратно минувшее, расстояние от которого в каждый момент «настоящего» только увеличивается. Космологическое же сознание совершенно иное. Оно подразумевает «соотнесение событий с каким-то первоначальным, исходным состоянием, которое как бы никогда не исчезает – в том смысле, что его эманация продолжает ощущаться во всякое время»[119].

Пророки, Апостолы, Святители, Праведники – это навсегда живые образы, трепетные символы, имена которых бережет не только память христианина. К Ним обращаются, Им молятся, к Ним взывают истерзанные и утомленные жизнью души, вне зависимости от того, как давно, сколько веков назад Они покинули земные пределы. Они – Живые и Таковыми останутся навсегда. Это касается и всего Священного Писания. Ведь это не просто «древние книги», а руководство для всех на все времена.

Ключевский же все ссылки и примеры на Вечное и Нетленное у Иоанна называл «пенистым потоком» и присоединился к мнению Курбского, назвавшего библейские и исторические аргументы Царя «бабьей болтовней»[120]. Тут трудно удержаться от реплики: да, это «достойный» пример «тонкого исторического анализа»…

Для Царя Иоанна имена Пророка Моисея и ветхозаветных Царей Саула, Давида, Соломона, живших и творивших за многие века до Рождества Христова[121], не являлись историческим реликтом. Они – Богом избранны. Они получили не только великую милость свыше, но и величайшую ответственность. Не все и не всегда оказывались достойными Божьей благодати. Потому он и обращался к этим примерам, потому постигал их опыт служения Богу, потому он и взывал к авторитету Писания, так как других неколебимых авторитетов и ориентиров у Царя не было и быть не могло. Как очень точно выразился историк И.Е. Забелин (1820–1908), «Грозный – воспитанник Библии»[122].

Вверху: Саул сокрушает аммонитян

Внизу: Самуил помазывает на царство Саула и совершает жертвоприношение

Библия Моргана, ок. 1240 г.

Здесь уместна одна краткая авторская ремарка. По опыту личного и многолетнего общения с историками разных возрастов и званий, автор с полным основанием может утверждать, что многие, очень многие историки никогда Библии и в руках не держали. Не говоря уже о том, чтобы ее постигать. При этом они изучали историю России – православный мир, православное государствоустроение, не желая знать и понимать, что духовная составляющая являлась фокусом, центром этого мира. Мало того. Они (историки) сплошь и рядом давали (и дают) оценки и умозаключения, касающиеся поведенческих мотивационных импульсов православного человека, весь комплекс мыслей, чувств и внешних реакций которого детерминирован инозаконными установками и надмирными упованиями. Секулярно-позитивистская наука совершенно беспомощна здесь, а потому априори недостоверна…

Никогда, в отличие от огульных обвинений, Первый Царь себя не «обожествлял»; поклонялся, защищал и славил исключительно Царское место, Царский сан, которые – устроение Господа. И все попытки покуситься на порфиру Царя, на царскую прерогативу, есть покушение на Самого Бога. От этого самосознания, сформированного исключительно под библейской сенью, проистекали гневные обличения своих врагов и недоброжелателей, многие его «неистовства». В этом смысле Первый Царь явил образец полнокровного космологического сознания.

Если для Ключевского, как и многих других историков, Библия – только некие «тексты», написанные в стародавние времена, то для Грозного – это истинная книга жизни. Потому историки так часто не понимали Иоанна, потому он был для них «загадкой», хотя он сам не раз это все объяснил. Но ему не поверили, как многие и до сего дня не верят. Они не могли (или не хотели) принять подлинность его Богопреданности, вменяя ему в вину различного рода «злодейства», мотивация которых представлялась необъяснимой.

Они не знали и не понимали, что такое «Промысел Божий», и не признавали Его наличие в исторической действительности. Библейские назидательные повествования, в отличие от Иоанна, для биографов ровным счетом ничего не значили. Жертвой этого духовного бесчувствия пали многие историки, в том числе и Ключевский.

Сам Иоанн не раскрыл того, как и когда его посетила мысль о необходимости принять Царский титул. Как явствует из вышесказанного, объяснения историков по большей части в расчет можно не принимать. Они же писали не столько о Иоанне-христианине, о человеке XVI века, сколько о понятных им вещах и людях известного им мира.

Мир Иоанна был иной. Можно полагать, что совсем не «вдруг» Великий князь Московский решил венчаться на Царство, притом что в январе 1547 года он уже более двенадцати лет пребывал на вершине власти. В первом послании князю А.М. Курбскому Грозный называл себя «смиренным скипетродержателем Российского царства». Правил же он «по Божию изволению и по благословению прародителей и родителей своих, как родились на Царстве, так воспитывались и возмужали, и Божиим соизволением воцарились».

Иными словами, Провидение или Воля Божия, сыграло определяющую роль в жизни Иоанна. Как, когда и где узрел он это предуказание, помог ему кто-то это почувствовать и осознать или это был совершенно самостоятельный опыт духовного озарения? На эти вопросы точных ответов нет, да уже и не будет. Это закрытая, заповедная область отношений человека и Бога.

Известно только, что между серединой декабря 1546 года, когда состоялась упомянутая выше беседа с Митрополитом Макарием, и серединой января 1547 года, когда и произошла сама Коронация, Иоанн совершил поездку-паломничество в Новгород и Псков и там долго молился в древнейших обителях. Особенно в ту поездку им был отмечен преславный Псково-Печерский Успенский монастырь, получивший от будущего Царя щедрые пожертвования. Этот монастырь, расположенный на самой границе Руси, не принадлежал к числу древних; основан он был примерно за сто лет до того, но славился как «Дом Пречистой Богородицы». Настоятелем там был известный ревнитель благочестия игумен (1529–1570) Корнилий, с которым Иоанн много беседовал…

Можно вполне обоснованно предположить, что Митрополит Макарий сыграл в духовном прозрении Иоанна определенную роль. Некоторые историки это утверждают как аксиому, хотя никаких документальных подтверждений этому не существует[123]. Сильной и самобытной натуре Иоанна Васильевича ничего нельзя было навязать, в особенности того, что касалось Веры Христовой. Православие сформировало убеждение о исключительном предназначении Царя. Причем убеждение это возникло еще в молодом возрасте.

Воцарение меняло весь строй жизни Руси; отныне Московский правитель – глава всего православного рода человеческого. Власть он получил по праву первородства, а Царский Скипетр по милости Божией. Так мыслил Иоанн и в том никогда не сомневался. Он знал, что Москве предуготовано место Царьграда; теперь она сама Царьград, следовательно, и все прерогативы, которыми когда-то обладали правители «Грецкого Царства», перешли к Православному Московскому Царю.

Сам Иоанн никогда не пользовался формулой «Москва – Третий Рим», но после венчания называл Москву «новым Царьградом» (Москву) и «новым Иерусалимом», как бы особо подчеркивая, что именно здесь теперь центр упований всего православного мира. Это тот новый благословенный «пуп земли», который ранее находился в Иерусалиме. Подобная смысловая «диффузия» не могла быть оправданной. Если земной «Царьград» – центр православного Царства, место обитания первого раба Господа – Царя, то Иерусалим навсегда – город Царя Небесного, город Иисуса Христа.

Далеко не все готовы были принять новую эсхатологическую трактовку. Решительным противником смешения понятий выступил Преподобный Максим Грек (1480–1556). Во время беседы с ним в Троице-Сергиевском монастыре в июне 1553 года Царь поделился с ним своими мыслями. Преподобный был против и «ответствовал» обширным посланием.

«Ты изволил говорить со мною, что в нынешние времена прилично будет назвать и признать Иерусалимом царствующий в Православной России великий и именитый град Москву, так как древний Иерусалим соделался уже непотребным, потому что в течение многих лет находится во власти сарацин»[124]. Максим был резок и бескомпромиссен. «Несправедливым будет с моей стороны, как я почитаю и думаю, если не изгоню из твоей мысли такое неправильное решение».

Венчание и принятие царского титула Иоанном IV

К. Лебедев, до 1916 г.

Иоанну напоминались истории Иерусалимского храма, построенного «Царем Израильским» Соломоном, разрушения царствующего града и храма вавилонянами, многих «нечестий», творимых царями. Однако, замечал Максим, «Божественная благодать и дар пророчества, и чудесные проявления в сем храме никогда не прекращались».

И далее «море бесчестия» не исчезло. «Хотя и долгое время святый град Иерусалим находился во власти безбожных сарацин и осквернялся всякими их беззакониями, но это осквернение нисколько не коснулось Святаго Святых, то есть находившегося в том граде Божественного храма Воскресения Господа Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа и прочих святых церквей и честных обителей, какие в нем и окрест его сооружены благочестивыми, но благодать принявшего в нем распятие и погребение и воскресшего Великого Бога и Спаса нашего Иисуса Христа продолжала освящать его и прославлять великими добродетелями…»

Вывод был однозначным. «Один на земле Иерусалим и одна земля Иудейская, в которой Христос родился, где крестился на Иордане, где на горе Фавор преобразился и на Голгофе был распят и там же вблизи погребен, и в третий день воскрес, и после Воскресения пожил сорок дней с учениками Своими, и с горы Елеонской вознесся на небо, откуда и послал, как и обещал, святым Своим ученикам Святого Духа…»[125]

Царь внял аргументам Преподобного. Понятие «новый Иерусалим» исчезло не только из царской лексики, но и вообще из официального употребления времен Царствования Иоанна. Оно возвращается в общественный обиход позднее, а в XVII веке эта идея «становится общепризнанной в русском обществе»[126].

Самого факта возникновения Царства для Иоанна было недостаточно; он хотел добиться легитимизации «нового Царьграда» в глазах не только своих подданных, которые в церквах по всей России принесли ему клятву верности. Он желал признания и извне, со стороны всего православного мира и в первую очередь, со стороны архиерейства павшего Царьграда.

Московский правитель во всех центрах Православия воспринимался как единственный защитник, как единственная надежда и опора. Патриарх Константинопольский (1543–1551) Дионисий II взывал к нему: «Православие повсюду на Востоке ратуемо иноплеменными врагами и столь велики напасти и убытки, что без помощи христианской невозможно существовать»[127].

Еще раньше, в 1548 году, иноки афонского сербского Хилендарского монастыря в послании в Москву именовали Иоанна «Самодержавным, великим Царем Московским, единым правым Государем, белым Царем восточных и северных стран, который всем православным христианам Царь и Государь».

Через несколько лет после венчания на Царство, Иоанн послал Вселенскому Константинопольскому Патриарху (1551–1565) Иоасафу II с суздальским архимандритом Феодоритом Помянник всех князей своего рода, отметив среди них святых, которых поминают на молебнах, как и прочих святых, которым составлены каноны и стихиры. Он просил вписать эти имена в синодик «великой цареградской церкви». Особо просил у Патриарха «благословенную грамоту на Царство».

Иоасаф в 1556 году прислал в Москву своего представителя и грамоту, в которой говорил, что венчание, совершенное Митрополитом Московским и всея Руси, не имеет силы, «так как не только Митрополит не имеет права венчать, но даже не всякий Патриарх, а только два Патриарха: Римский и Константинопольский». Далее Патриарх заявлял, «что присуждает господину Иоанну быть и называться Царем» и предложил ему повторить венчание через Митрополита Евгрипского, как патриаршего экзарха, который и привез в Москву грамоту[128].

Иоанн не хотел благословения от прибывшего Митрополита и даже не принял его, сославшись на то, что по дороге в Москву, находясь в Литве, тот «лобызал латинские крыжи»[129]. Но Царь сделал щедрые пожертвования и Константинопольскому Патриархату, и многим обителям на Востоке, в том числе известному монастырю Святой Екатерины на Синае.

Наконец, в 1561 году в Москву поступила «утвердительная грамота» от Константинопольского Патриарха, подписанная, кроме Святейшего, 32 митрополитами Константинопольской патриархии, одним архиепископом и тремя епископами. В ней Иоанн признавался Царем «законным».

«Реченному Царю, господину Иоанну, быть и называться ему Царем законным и благочестивейшим, увенчанным и от нас правильно, вместе и церковно, так как от Рода происходит и от крови Царский… и сие полезно всему христианству… Не только в одной Константинопольской церкви, но и по всем церквам митрополичьим будем молить Бога о имени твоем, да будешь и ты между Царями, как равноапостольный и приснославный Константин»[130].

Много всегда говорилось о том, что «утвердительная грамота» была получена только потому, что Царь Иоанн послал в Константинополь «щедрые дары» и как бы «купил голоса» константинопольского клира. Наверное, щедрое «вспомоществование» могло сыграть какую-то роль, но такие утверждения – всего лишь догадки и предположения. Совершенно точно известно другое обстоятельство, никак не связанное с самой «грамотой».

Ничего необычного, а уж тем более «удивительного» факт помощи Царя Иоанна не заключал. Во время его правления это была уже давняя попечительская традиция. Еще в XIV веке, как только Русь начала освобождаться от ордынского ига, от русских начали поступать пожертвования православному Востоку. Сначала скромные и случайные, они в первой половине XVI века приобретают характер регулярной помощи «братьям во Христе».

Сразу же после падения Константинополя в 1453 году, Константинопольский Патриарх Геннадий (Схоларий, 1453–1459) обращался к Московскому Великому князю Василию II Васильевичу («Темному», 1415–1462) и Митрополиту Ионе (1448–1461) с просьбой о «пособии», и таковое получал. Сохранились летописные известия о том, что на Руси обретались в тот период монахи из греческих монастырей, собиравшие пожертвования («милостыню») для своих обителей.

Приезд митрополита Иоасафа в 1556 году

Миниатюра из Лицевого летописного свода, XVI в.

Одному из них, некоему Димитрию, Митрополит Иона дал особую грамоту, где содержался призыв к русской пастве: «Дети мои, этот человек, христианин православный, по имени Димитрий, грек, пришел к нам от великого православия, из царствующего Константинограда и поведал нам, что попущением Божиим грех ради наших тот велики Константиноград взяли безбожные турки… Положа упование на великое Божие человеколюбие и слыша о великой нашей вере в Бога, он пришел просить милостыни… И я благословляю вас, своих детей, что кому Бог положит на сердце, ради спасения ваших душ подайте ему милостыню…»[131]

«Милостыня», причем весьма значительная, переправлялась в конце XV века восточным церквам постоянно. В числе адресатов были и афонские монастыри, числом до восемнадцати, в их числе и известный Пантелеймонов монастырь, который уже в то время назывался «русским».

Иерусалимский Патриарх Иоаким воззвал к Руси за помощью в начале княжения Иоанна III. В Иерусалиме случилось страшное землетрясение, в результате которого храм Воскресения Христова треснул, а купол обвалился. Местные мусульмане вознамерились отнять храм у христиан, как неспособных к его восстановлению, чтобы превратить его в мечеть. Султан обязал Патриарха заплатить за храм шесть тысяч венецианских золотых монет, а до того были взяты в залог все богослужебные храмовые сосуды и книги. Патриарх надеялся только на помощь Московского правителя, так как ждать больше ее было неоткуда, и сам направился с этой миссией в Москву, но умер на полпути. До столицы Руси удалось добраться лишь Митрополиту Кесарийскому Иосифу, который, как замечает летопись, «много собрал милостыни».

Среди адресов вспомоществования при Василии III значились и Константинополь, Иерусалим, Афонские монастыри и сербские обители. Помощь шла деньгами, церковными предметами и особо ценимым повсеместно «русским золотом» – мехами. В летописях имеются указания на многие сотни шкурок соболей, куниц, горностаев. Греческие монахи в этот период уже нередкие гости на Руси, где они появляются постоянно для сбора пожертвований.

По словам историка Церкви, Царь Иоанн «рассылал свои пожертвования по всему Востоку с истинно царскою щедростью. Все четыре патриарха (Константинопольский, Иерусалимский, Антиохийский и Александрийский. – А.Б.) пользовались милостынею Царя, присылали ему грамоты, благодарили за дары и просили вновь о вспомоществовании. Как дороги были для Востока милости Царя, видно из того, что Константинопольский Патриарх в одной из своих грамот называл Иоанна Грозного ктитором[132] патриархии»[133].

Как заметил в своей «Истории Русской Церкви» Митрополит Макарий (Булгаков), в «царствование Ивана Васильевича пособия восточным христианам из России еще множились и увеличивались. Он помогал всем четырем патриархам»[134]. Митрополит Макарий постарался соединить все данные об этой помощи, чтобы представить ее масштаб. Задача была непростая. Никаких сводных материалов не сохранилось (если они когда-то и существовали), а потому Владыка привлек все имеющие в летописях упоминания.

В итоге получился впечатляющий свод, который конечно же отразил только часть реальной поддержки. Речь шла о десятках тысячах рублей, множестве изделий из ценных металлов, расшитых облачениях и бесчисленном количестве мехов. Современному человеку эти «тысячи рублей» века шестнадцатого ничего не говорят. Стоимостное содержание современного рубля напрямую соотнести с рублем пятисотлетней давности невозможно. Но как минимум речь идет о многих десятках миллионов нынешних рублей.

На царские пособия обновлялись церкви, строились училища, покрывались расходы приходов во многих частях православного мира. Сохранилась благодарственная грамота Константинопольского Патриарха от 1561 года, в которой говорилось, что на средства Царя в Константинополе устроен патриарший дом и духовное училище.

Бедность патриархатов была удручающая. Патриарх Иерусалимский Герман II (1534–1579) писал Иоанну, что «многие здесь у Святого Гроба носят митры – армяне, абиссинцы и другие, только мы ее не имеем». Естественно, что митра была послана вместе с денежным пособием.

Фактически заботами Иоанна восточные церкви жили и выживали в жестоком мире исламской ненависти и притеснений. Никто из числа земных владык, называвших себя «христианскими государями», не проявлял никакого интереса к судьбе погибающих христиан Востока. Только Московский Царь явился в ту эпоху единственным покровителем и «питателем» Православия на Востоке, выступая и по титулу, и в действительности, Вселенским Православным Царем. В этом проявлялась уникальная черта исторической роли и личности Иоанна Грозного.

Денга Иоанна IV Грозного, XVI в.

Принципиально важный смысловой момент Царского самосознания отражало «слово» его по случаю закладки города Свияжска в 1551 году. «Всемилостивый Боже устроил мя земли сей православной Царя и пастыря – еже правити людьми Его в православии непоколебимом бытии»[135]. Иоанн, в соответствии с библейской традицией, признавал за Царем не только водительскую, но и пастырскую функции: хранить, беречь и преумножать истинное Богопочитание (благочестие).

Профессор государственного и канонического права М.В. Зызыкин (1880–1960) очень точно обрисовал смысл царекратической идеи, которую выражал и отстаивал на протяжении нескольких десятилетий Первый Царь.

«Верховной властью была его Царская власть, и все права ее вытекали из ее обязанности, миссии, свыше возложенной; права его были ограничены не правами подданных, а их обязанностями по отношению к Богу… Без православного миросозерцания нельзя понять Царской власти, ибо она мыслится как орудие Божьего Промысла, действующего через помазанника Церкви. Если она неприемлема для гуманистически безбожного миросозерцания, то она неизбежна для миросозерцания православного, которое делает верховным принципом жизни личный нравственный подвиг»[136]. Здесь отражен смысловой фокус такого исторического института, как «Самодержавие», которое «безбожное миросозерцание» трактовало всегда только как «власть безбрежную»…

Иоанн имел вполне зрелое «православное миросозерцание» уже в свои молодые лета. Каким путем, под влиянием кого и чего оно сложилось, как уже упоминалось, установить вряд ли удастся. Трудно усомниться в том, что такой благочестивый Пастырь, как Митрополит Макарий, не сыграл в духовном возмужании важную и положительную роль. Но это все опять же из области предположений. Убедительных данных о том не существует. Без колебаний же можно только утверждать, что великим учителем для Первого Царя навсегда оставалась Библия. Ее он читал постоянно, однако с каких именно пор это стало для него необходимым каждодневным занятием, о том свидетельств не сохранилось.

Некоторые утверждали, что Новый Завет Иоанн знал чуть ли не наизусть. Ему действительно было присуще обширное библейское знание; он постоянно пользовался неисчерпаемым кладезем вселенской мудрости. Митрополит Макарий (Булгаков), не питавший ни малейшей симпатии к Первому Царю, признавал: «Царь Грозный, судя по его сочинениям, не менее других книжников своего времени был начитан в слове Божием, и писаниях отеческих, особенно аскетических, и в житиях святых и что по своему красноречию и витиеватости слога он не уступал никому из тогдашних представителей красноречия»[137].

Даже ненавистник Царя князь А.М. Курбский вынужден был заметить, что Иоанн «искусен в Священном Писании»[138]. В библейских текстах Грозный находил ответы не только на текущие вопросы бытия, но и просвещался в основополагающих проблемах мироустроения, в том числе и находил объяснения особой царской миссии.

Современный ученый, размышляя о бесспорности Царской властной прерогативы, заключает: «Если того требовали обстоятельства дела, если иначе государство не могло справиться с внутренним кризисом, государь вправе и даже обязан применять силу физическую, идти наперекор и обществу, и сильным мира сего, и даже закону. Именно таким путем действовали и Феодосий Великий[139], и святой Юстиниан[140], и святой благоверный князь Александр Невский, и Иоанн Васильевич Грозный…»[141]

Построение Свияжска

Фрагмент иконы «Сергий Радонежский с житием», середина XVII в.

Нахождение Первого Русского Царя в ряду вышеуказанных святых правителей не кажется неуместным. Грозный хоть и не был прославлен в лике общечтимого святого, но неустанно, с максимальной энергией боролся за торжество православного дела, которое в тот период являлось синонимом государственного (государева) дела.

Во втором послании князю А.М. Курбскому Иоанн заявлял: «По Божьему соизволению с рождения был я предназначен к царству; и уже не вспомню, как меня отец благословил на государство; на царском престоле и вырос»[142]. Письмо князю Царь написал в 1577 году, но убеждение в Богоизбранности собственной персоны наличествовало у него и двадцатью годами ранее.

Можно совершенно определенно констатировать: знание и понимание идеи Богопоставленного Царя Иоанн почерпнул из книг Ветхого Завета, которые, как признавался, «он любит». Поэтому так важно очертить некоторые базовые духовносмысловые наставления касательно правителя, которые содержит эта часть Книги Книг. Данный источник Богомудрия, взрастивший и сформировавший комплекс нравственно-властительских представлений Первого Царя, биографы Иоанна Грозного обычно оставляют за рамками рассмотрения.

В Библии понятие «царь» встречается множество раз. Царем назывались: предводители войск (Иов. 15.24), князья колен и городов (Навин.12. 9-24), правители народа (Исход. 8.21); царь же ассирийский титуловался «великим царем» (Исход. 36. 4), а царь вавилонский – царем царей (Иезекиль. 26. 7). Дела же людей и правителей судил Царь Царствующих, незримо присутствующий и воздающий верным Себе и неверным по праву Бесспорного Судьи и Абсолютного Авторитета.

Господь Бог был Царем народа Израильского, волю Которого доносили и исполняли вожди, пророки, судии и священники. Враги Богоизбранного народа являлись и врагами Всевышнего. В определенный момент истории, в XI веке до Рождества Христова, народ возжелал, по образу других племен, иметь и у себя видимого земного царя. Господь был недоволен этим, но явив Свою великодушную милость, подарил народу Израиля монархическую форму правления и указал через пророка Самуила имя первого Царя. Им стал Саул (ок. 1029 – ок. 1005 до Р.Х.), сын Киса из колена Вениаминова. Самуил помазал молодого Саула, сказав: «Господь помазывает тебя в правителя наследия Своего. Ты будешь царствовать над народом Господним и спасешь их от руки врагов их» (Первая книга Царств. 10).

Сорок лет правил Саул. Безусловно исполнявший волю Божию в начале царствования, постепенно, обуреваемый гордыней, он уже не считал себя обязанным следовать Его предуказаниям. Произошел разрыв, и пророк Самуил предсказал Царю, что «теперь не устоять царствованию твоему; Господь найдет Себе мужа по сердцу Своему и повелит ему Господь быть вождем народа Своего, так как ты не исполнил того, что было повелено тебе Господом» (Первая Книга Царств.13. 13).

Самуил сдержал обещание и, исполняя волю Божию, тайно помазал на царство пастуха-героя Давида (ок. 1036 – ок. 965 до Р.Х.)[143], что привело Саула в состояние почти невменяемое. Совершив еще множество неправедных и жестоких дел, Саул погиб от собственного меча после жестокой битвы с филистимлянами при Гелвуе[144].

Царскую власть наследовал Давид, сын Иессея из Вифлеема, из колена Иудина, принявший помазание в 19 лет и названный в Библии «светильником Израиля». Давид не сразу вступил на престол, а был сначала оруженосцем у Саула и прославился своей победой над гигантом филистимлянином Голиафом. Эта победа поставила Давида в исключительное положение при дворе Саула, а с сыном Царя Ионафаном они стали задушевными друзьями.

Саул же стал завидовать славе Давида и вознамерился его погубить, хотя Давид являлся зятем Саула, так как был женат на его дочери Мелхоле. После новых военных побед над врагами Давид чудесным образом избежал преследований Саула, сумев при этом объединить отдельные израильские племена (колена). Саул несколько раз был в руках у Давида, но тот не поднял руку на Саула, как Помазанника Господня.

После гибели Саула Давид по Божественному указанию удалился в Хеврон, куда «пришли мужи иудины и помазали там Давида на царство над домом Иудиным»[145]. Семь с половиной лет Давид правил коленом Иудиным, а затем был торжественно помазан царем над всеми коленами Израилевыми. Давиду тогда было тридцать лет и правил он еще сорок лет.

Давид овладел Иерусалимом и сделал город столицей Израиля. Ковчег Завета, не имевший до того определенного местопребывания, был перенесен в Иерусалим, в новую Скинию[146]. С этого времени Иерусалим сделался не только резиденцией Богоизбранного Царя, но – «градом Божиим». Давид захотел соорудить величественный храм для поклонения Господу, вместо Скинии, переносимой с места на место. Но Бог возвестил ему через пророка Нафана, что этот храм построит его сын Соломон (965–928 до Р.Х.)[147].

Давид, которого Иоанн Грозный, называл «праведником», положил начало Царской Династии. Ему наследовал сын Соломон. Перед смертью, передавая кормило правления и венец сыну Соломону, Давид передал ему план, чертежи и средства на строительство храма, напутствуя того, чтобы неукоснительно соблюдал повеления Господа[148].

Соломон был десятым сыном Давида, родившимся от второй жены Вирсавии, с которой Давид совершил грех прелюбодеяния, так как она состояла в браке с военноначальником Урием. Царь Давид специально подготовил смерть Урии, чтобы потом жениться на Вирсавии, за что Господь ниспослал ему страшные кары. Лишь только глубокое покаяние Царя и его новой супруги смягчили гнев Всевышнего. Соломон – сын Давида и Вирсавии – свое имя («Мирный») получил по пророчеству пророка Нафана, в знак того, что Господь возвратил к Давиду Свою милость.

Господь возлюбил новорожденного, и пророк Нафан, по слову Господа, назвал его Иедидия – «возлюбленный Богом»[149]. Вступив на престол в шестнадцать лет, Соломон был наделен справедливым сердцем и проницательностью. Умиротворив Израиль, Соломон в 962 году до Рождества Христова завершил строительство величественного Храма, а имя этого Царя сделалось синонимом мудрости и процветания.

Таковы самые краткие абрисы биографий трех величайших царей израильских. Иоанн Грозный знал перипетии жизненных путей Саула, Давида и Соломона во всех мельчайших подробностях, зафиксированных в книгах Ветхого Завета. Знал он и те властные полномочия, нераздельные царские прерогативы, которые неотъемлемы и бесспорны, так как дарованы Самим Всевышним. «Царской власти, – заявлял Грозный, – позволено действовать страхом и запрещением и обузданием, и строжайше обуздать безумие злейших и коварных людей»[150]. Санкцию на это своим избранникам-царям ниспосылал Господь.

Согласно Библии, царские обязанности состояли в том, чтобы предводительствовать во время военных сражений и решать различные тяжбы в качестве высшего земного арбитра; вводить подати, право казнить и миловать своих подданных, наказывать смертью по собственной воле. Так поступали и «светильник Израиля» Царь Давид, и «мудрейший из мудрых» – Царь Соломон. Этим же путем стремился следовать и Царь Иоанн, подражая им порой даже в мелочах.

Совершенно необычным был трон Соломона[151]. Третья Книга Царств (11.18) сообщает: «И сделал царь большой престол из слоновой кости и обложил его чистым золотом». Подражая ему, Царь Иоанн имел подобный трон из слоновой кости, над которым красовался золотой двуглавый царский орел, герб константинопольской Династии Палеологов, ставший гербом княжеско-царского рода еще при деде Грозного Иоанне III. Трон этот сохранился до наших дней и является одним из шедевров собрания Оружейной палаты Московского Кремля…

Царь верил в бесспорное: он – единственный правитель во вселенной, правящий благочестивым народом по Божией воле. Другие народы отпали от истинного благочестия; у них «цари своими царствами не владеют, а как им укажут их подданные, так и управляют. Русские же самодержцы изначала сами владеют своим государством, а не их бояре и вельможи!»[152]

Примечательно в этой связи то, что Иоанн, много раз в своих посланиях и выступлениях используя выражение «самодержавие» или «самодержавство», почти всегда присовокуплял термин «христианское». Не просто независимое и неограниченное правление, но именно правление Богоугодное, связанное, определенное и ограниченное волей Божией. Только тот правитель благочестив, кто подчиняется одному и единственному наставнику и Пастырю – Всевышнему Богу Иисусу Христу. Таковым мог быть один из всех, тот, кто повелевает не «гражданами» или «народом», а христианами.

Именно на Руси понятие «христианин» (крестьянин) утвердилось в качестве бесспорного определения подданства. Только тут существовало братство во Христе, имелась подлинная «христианская национальность». Людей различали и признавали не по происхождению, не по племенному клейму, не по цвету кожи, глаз или волос, а по преданности вере. Ведь «православный» это тот, кто следует путем «правильной веры», а принадлежность к ней есть единственный признак деления на «свой» и «чужой». Другие же народы подобной благодати не имели, и иметь уже не могут.

Иоанн видел прямую связь между царским предназначением, долгом и ответственностью в том виде, как они открывались царям израильским, и между своим обязанности как слуги Господа. Эту космологичность воззрений Первого Русского Царя наглядно подтверждает один исторический артефакт. Имеется в виду так называемое «Царское место» в Успенском соборе Московского Кремля.

Царь Соломон в преклонных летах

Гравюра Г. Доре, 1866 г.

Ранее «Царское место» существовало в Святой Софии Цареградской. Почти через тысячу лет особое моленное место для Царя появилось и в Москве. Хотя прямых указаний на участие Иоанна в деле устроения Царского места не имеется, но невозможно усомниться в том, чтобы столь важный атрибут в главном соборе Руси мог возникнуть без самого заинтересованного участия Царя и его полного одобрения. Сохранилось документальное свидетельство, что Царское место, или храмовый Царский престол, было сооружено в лето 7060 года от сотворения мира в сентябре месяце (1551 год от Рождества Христова), «в пятое лето державы Царства и государства его»[153].

Изящно отделанное и богато орнаментированное Царское место покрыто резной росписью, содержащей ветхозаветный текст, раскрывающий смысл божественного Царского служения. На подзоре (фризе) надпись воспроизводит текст из Второй и Третьей Книг Царств: видение пророка Нафана и сон Соломона. В них выражалась воля Всевышнего царям Давиду и Соломону.

Соединение в одном месте двух фрагментов Ветхого Завета нельзя назвать произвольным. Хотя это и не есть буквальное воспроизведение[154], а скорее смысловой пересказ, но он полностью соответствует духу Писания и, надо думать, полностью отвечал и представлениям Царя Иоанна. Когда Первый Царь пребывал на своем моленном месте в Успенском соборе, то библейское назидание, вырезанное из дерева и покрытое золотом, сияло перед ним.

«Рече Господь: «Аз избрах тя царя, взях тя за десницу твою и устрои тебе обладати людьми Моими во вся дни живота твоего. Аще ходиши по заповедем Моим и твориши волю Мою, дам тебе сердце смыслено и мудрость и будеши, яко не бы тако ни един в царех прежде тебе и по тебе не будет, и аще твориши суд и правду посреде земля, и слышими воздыхание и слезы сущих в скорбех, и милость и управление твориши им, вскоре умножу лет живота твоего, и дам тебе одоление на врага, и дам тебе на земли на умножение плодов земных, и возставлю семя твое, и устрою царство ваше и престол ваш до века, и буду вам во отца, и вы будете Ми в сына. К сим же, еже не просиши у Мене, дам ти славу и богатство, и покорятся ти языцы. Аще придет неправда ваша, накажу вас, милости моея не отниму от вас»[155].

Из текста-наставления явствует, что царь может рассчитывать на крепость правления и благополучные результаты только тогда, когда следует предуказанию Всевышнего. Царю вменялось в обязанность: соблюдать заповеди, творить волю Господа, править суд справедливый и «правду посреди земли», являть милость к страдающим и страждущим. Воздаяние за это: крепость рода, слава и богатство, многие годы правления и победа над врагами. В то же время и предрекались кары за отступление, за «неправду».

Понимание соотношения и взаимозависимости обязанности и ответственности Царя Православного Иоанн изложил в посланиях князю Курбскому. Особо содержательным в этом отношении является его первое письмо, относящее к середине 1564 года. Ранее о возникновении самой переписки между Царем и князем-изменником уже говорилось, так что ограничимся только некоторыми сюжетно-смысловыми моментами.

Иоанн Грозный в своем духовном противостоянии с князем А.М. Курбским явил совершенную полноту царско-церковного миропредставления. Если бы история и не сохранила царского голоса по другим поводам, то лишь этого послания хватило бы, чтобы составить убедительное представление о самосознании Царя Иоанна. В данном документе он показал не только глубину религиозного чувства, но и огромный масштаб своего интеллекта. Его кругозор обширен и разносторонен; он – один из самых ярких богословов-энциклопедистов своего века.

Первый Царь – выдающаяся личность и это признавали порой даже те, кто не мог питать к Московскому правителю никаких заведомо добрых чувств. В их числе находился рыцарь и посланец Императора Римской Империи Максимилиана II Кобенцель фон Проссек, ведший переговоры с Иоанном Васильевичем в январе 1576 года. Кобенцель был пленен мощью личности Царя, о чем потом и поведал.

«Так, в делах и речах своих он весьма спор. И представляется он многомудрой головой и может менять обличие, как мы могли увидеть, что в отношении одних – он чистая сладость и мед, в отношении же других, что его не сразу понимают, чистая желчь и горечь, так что и то и другое видно по его взорам. Свою репутацию и величие он держит весьма высоко. И природой он в такой степени одарен, что среди множества простого люда, если бы он был в их одежде, его можно было бы сразу признать за большого важного господина»[156]…

Сам факт того, что Грозный вступил в «полемику» с предателем Курбским, со своим бывшим «холопом», свидетельствовало не только о том, что он решил дать моральный отпор носителю разрушительных для целостности государства вотчинно-княжеских центробежных тенденций, но и о том, что князь нанес страшное оскорбление религиозному чувству Царя: обвинил его в измене Делу Христа.

«И не надейся, – восклицал Курбский, – что я буду молчать обо всем: до последнего дня жизни моей буду беспрестанно со слезами обличать тебя перед безначальной Троицей, в которую я верую, и призываю на помощь херувимского Владыки Мать – надежду и заступницу, Владычицу Богородицу, и всех святых, избранников Божьих, и государя моего князя Федора Ростиславовича»[157].

Беглый князь грозил Московскому правителю карой Всевышнего, перед престолом Которого «взывают об отмщении» все пострадавшие по царской воле. Курбский настолько уверен в собственной правоте, что свое письмо, «слезами омоченное», намеревался приказать положить во гроб, «перед тем как идти с тобой на суд Бога моего Иисуса»[158].

Показательно, что в последнем намерении Грозный увидел один из неоспоримых признаков отпадения Курбского от Православия, так как он до самой смерти одержим будет ненавистью. «Господь, – восклицал Царь, – повелел не противиться злу, ты же и перед смертью не хочешь простить врагам, как обычно поступают даже невежды; поэтому над тобой не должно будет совершать и последнего отпевания»[159].

Царь сформулировал главный побудительный мотив своего ответа: дать отповедь не одному князю, а тем, «кто попрал святые иконы, отверг христианскую Божественную тайну и отступил от Бога», «обличить их словом, и провозгласить благочестие, и объявить, что воссияла благодать»[160].

Грозный был хорошо осведомлен о том, кто стоял за спиной изменника, кто инспирировал его предательство и кто всегда радостно приветствовал всякое нестроение Русской земли. Это не только польско-литовское государство, но в первую очередь – Католицизм. И адресуясь к Курбскому, Царь говорил как бы со всем антиправославным миром. Трудно не признать, что духовно-интеллектуальным мечом Иоанн владел в совершенстве.

Это был религиозный спор, где столкнулись две системы моральных представлений об истинности земного воплощения Воли Божией. И одна и другая сторона, в доказательство своей правоты, взывали к бесспорному авторитету Священного Писания. Царь в этой «дискуссии» во всех отношениях выглядел более мощным и убедительным. Это невольно признал и сам Курбский, который в своем втором письме в Москву заметил, что в ответе коронованного противника «из многих Священных Книг нахватано». Курбскому же недоставало как раз той богословской основательности и широты исторического взгляда Московского Царя, которой, как вынужден был констатировать князь, «во вселенной прославленный».

Если послание Курбского – эмоциональный обличительный манифест, то ответ Иоанна IV, при всей страстной нетерпимости его – богословский трактат. Царь артикулировал ясные представления о греховности и праведности земного пути человека, о вере Истинной, и вере ложной, об источниках царской власти, о смысле ее исторического предназначения. По сути дела, он говорил о священной миссии Русской земли, выступая глашатаем Русской идеи. «Русская земля держится Божьим милосердием, и милостью Пречистой Богородицы, и молитвами всех святых, и благословением наших родителей, и, наконец, нами, своими государями»[161].

В данной формуле отражено исходное историософское миропредставление, характерное для православного сознания. Впервые сформулированный богословами древнего Киева, этот православный силлогизм сохранил свою востребованность в последующие после Грозного века, даже и тогда, когда «богословие» и «философия» оказались разнозначимыми предметами.

Грозный начинает послание с обозначения своей преданности Всевышнему, Который только «царей прославляет». Сам Иисус Христос ниспослал непобедимую в веках хоругвь – «Крест Честный» первому во благочестии «царю Константину и всем православным царям и хранителям Православия». После же того, как исполнилась «воля Провидения» и Божественные слуги, «словно орлы», облетели всю вселенную, искра благочестия достигла и Российского царства. По Божьему соизволению учредилось на Руси «самодержавство», начало которому положил князь Владимир Киевский, «просветивший Русскую землю святым Крещением».

Дело его продолжили Киевский Великий князь Владимир Мономах, «удостоившийся великой чести от греков», Великий князь Владимирский Александр Невский, «одержавший великую победу над безбожными немцами», и Великий князь Владимирский Дмитрий Донской, победивший «безбожных агарян». В этом ряду выдающихся царских предшественников далее следовал дед Иоанн III, «отмститель за неправды», и отец Василий III, «приобретатель исконных прародительских земель».

Себя Грозный называет «смиренным скипетродержателем Российского царства», занимающим прародительский престол, не по праву силы, а по «Божьему соизволению». Поэтому ему так и ненавистен преступник Курбский, выступивший не просто против него, а посягнувший на святые устои власти, дерзнувший бросить вызов Замыслу Творца.

Первый Царь обращается к историческим аналогиям, ставя князя в один ряд с самыми отвратительными правителями-богохульниками из числа цареградских императоров: Львом III Исавром (716–741), его сыном Константином V Копронимом (741–775) и Львом V Армянином (813–820). Эти, проклятые Православной Церковью императоры, получившие название «иконоборцев», святые иконы уничтожали, храмы закрывали, монастыри оскверняли. И Курбский пошел их же путем, вступил в сговор с теми, кто отступил от Животворящего Креста, кто враг христиан и Христианства.

Иоанн Васильевич демонстрировал цельное космологическое сознание. Для него бытие земное и небесное – две фазы одной жизни человеческой. Но если первая – кратковременная, скоротекущая и смрадная, то вторая – вечная, чистая, благодатная. Царь фактически обвиняет Курбского в манихейской ереси, приверженцы которой рассматривали земное существование лишь как пассивное ожидание смерти и Страшного суда.

Князь не думает о деятельном участии в борьбе с грехом на земле; мало того: он потакает ему. По мнению Царя, Курбский не просто греховен перед Богом, но и непростительно греховен. «Грех ведь не тогда опасен, когда его совершают, а когда, совершив, не осознают его и не раскаиваются; но всего хуже, когда выдают нарушение закона за праведный поступок»[162].

Страх смерти, который заставил князя стать изменником и бежать в Литву, непонятен и отвратителен Царю. Ведь тот, кто пострадает безвинно в сем мире, обретет блаженство в потусторонней жизни, ибо «это не смерть, а воздаяние». Этот незыблемый постулат христианской морали не нуждался ни в каких доказательствах.

«В том ли твое благочестие, – вопрошал Царь, – что ты погубил себя из-за своего себялюбия, а не ради Бога?» «Если ты праведен и благочестив, – продолжает линию богословских рассуждений коронованный правитель, – почему же не пожелал от меня, строптивого владыки, пострадать и заслужить венец вечной жизни?»[163] Избрав же путь ублажения плоти, князь отверг Десницу Всевышнего, а потому-то он есть вероотступник, а это – самый страшный из грехов.

Царь апеллировал к источнику Евангельской мудрости и привел классические высказывания Апостола Павла из Послания к римлянам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению» (Рим. 13. 1–2).

Иоанн разъяснял: это сказано «обо всякой власти», а уж тем более верно по отношению к власти царской, им олицетворяемой. Он напоминал бывшему подданному историю первых лет своего правления, когда князь и некоторые другие, входившие в круг друзей-сподвижников, пытались сделать Божьего избранника орудием своих интересов. В том они выказали себя «одержимыми бесами», так как только Господь волен наставлять Царя, и только Он может спросить (и спросит) с него за все дела, и добрые и злые.

Московский правитель свободно владел библейским материалом, часто приводил различные примеры из истории ветхозаветных воинов, пророков и царей. Ему важна тут не только событийная фактура сама по себе, но главное – морально-поучительный смысл поступков. Завершив свой экскурс в лабиринты истории, подытоживал: «Даже во времена благочестивейших царей можно встретить много случаев жесточайших наказаний. Неужели же ты, по своему безумному разуму, полагаешь, что царь всегда должен действовать одинаково, независимо от времени и обстоятельств? Неужели не следует казнить разбойников и воров?» И далее, подразумевая врагов Царского Самодержавия, Грозный заключал, что «замыслы этих преступников еще опаснее!». Не будь такого противодействия, «все царства распадутся от беспорядков и междоусобных браней»[164].

Царь подтверждал правоту собственных взглядов ссылками на носителей Евангельской мудрости: Апостолов Петра, Павла и Иакова, Иоанна Лествичника, Афанасия Великого, Иоанна Златоуста, Григория Богослова, Дионисия Ареопагита. Он уверенно себя чувствовал в мире высокого христианского богословия; его цитатные примеры ярки, выводы актуальны и определенны. Иоанн точен не только в воспроизведении текста, но и глубоко чувствует сакральную духовно-нравственную ауру, окружающую Апостольское слово и речи Святых Отцов.

Органическое религиозное чувство, сопряженное с богословским знанием, позволило Грозному рассматривать царское предназначение как Божье задание. «Всегда царям следует быть осмотрительными: иногда кроткими, иногда жестокими, добрым же – милосердие и кротость, злым же – жестокость и муки, если же нет этого, то он не царь. Царь не страшен для дел благих, а для зла. Хочешь не бояться власти, так делай добро; а если делаешь зло – бойся, ибо царь не напрасно меч носит – для устрашения злодеев и ободрения добродетельных»[165].

Иоанн Грозный выслушивает письмо от Андрея Курбского

Гравюра Б.А. Чорикова из кн. «Живописный Карамзин», 1836 г.

Функция христианского царя выше, чем у обычного правителя. «Я усердно стараюсь обратить людей к истине и свету, чтобы они познали единого истинного Бога, в Троице славимаго, и данного им Богом государя и отказались от междоусобных браней и преступной жизни, подрывающих царства»[166]. Подлинное благочестие дорого Царю, а потому «у нас мучеников за веру нет».

Грозный особо остановился на трактовке властного государственного приоритета, который в сильном благочестивом государстве должен принадлежать исключительно царю. «Вспомни, – взывал Московский правитель – когда Бог избавил евреев от рабства, разве он поставил над ними священника или многих управителей? Нет, Он поставил над ними единого царя – Моисея[167], священствовать же приказал не ему, а брату его Аарону, но зато запретил заниматься мирскими делами; когда же Аарон занялся мирскими делами, то отверг людей от Бога»[168].

То, что данное событие произошло на две с лишним тысячи лет ранее, не умаляло самого значения. В Богоявленном мире «хронология» никогда не играла определяющей роли. Текущее время никоим образом не могло отодвинуть в историческую даль «Вечное»[169].

В своей теории Царской власти Грозный идет вослед за первым русским теоретиком Самодержавия Иосифом Волоцким (1439–1515), утверждавшим в качестве важнейшей христианской добродетели правила иерархического послушания как непререкаемый нравственный закон.

«Если ты поклоняешься или служишь Царю, или Князю, или начальствующему, – писал Иосиф, – то следует поклоняться и служить потому, что это угодно Богу – оказывать властям покорность и послушание: ведь они пекутся и думают о нас. Ибо написано: «Начальника в народе твоем не поноси» (Исход. 22. 28). И апостол говорит: «Бога бойтесь, царя чтите» (1 Петр. 2. 17)». Но служить и поклоняться начальствующим надо «телом, а не душой, и воздавать им честь как Царю, а не как Богу, ибо Господь говорит: «Отдайте кесарю кесарево, а Божие Богу» (Матфей. 22. 21).

В своих рассуждениях Царь не только следовал за Преподобным, но и значительно дальше, а его представления – более предметны. В обоснование их Иоанн Васильевич ссылался на конкретные исторические образцы, которые являлись нравоучительными. Московский правитель первым на Руси во всей полноте поставил проблему соотношения в мирских делах власти царской и власти священнической, отдавая бесспорный приоритет первой из них. В 1564 году он озвучивал ту философию «царской правды», которая через некоторое время так зримо проявит себя в нравственном противостоянии Царя и Первосвященника и приведет к низложению Митрополита Филиппа.

Божий Промысел, отчетливо проступивший в истории с выдвижением Моисея на первую историческую роль, отнюдь не был лишь отдельным эпизодом. У вождя-царя и первосвященника всегда были разные земные предначертания. Рассматривая библейские истории, Грозный замечает, что «власть священника и управителя с царской властью несовместима. Это и из ветхозаветной истории; то же было и в Римском царстве, и, во времена Новой Благодати, в Греческом царстве случалось так».

Первый Русский Царь хорошо знал тысячелетнюю летопись «Второго Рима», от «величайшего из царей» Константина Флавия до последних императоров из династии Палеологов. Он перебирает вехи этой истории и заключает, что христианскому государству ничего не угрожает, пока царская власть крепка и монолитна. Когда же «нарушался всякий порядок», когда верховная власть ослабевала, то начинались нестроения, смуты и кровопролития. Все только и делали, что «боролись за власть, честь и богатство и гибли в междоусобной борьбе».

Уличая своего противника в злокозненных намерениях, Грозный вопрошал: «Тебе чего захотелось – того, что случилось с греками, погубившими царство и предавшимися туркам?» Когда цари послушны «епархам и вельможам», то конец может быть только один: погибель страны и народа.

Не только примеры прошлого убеждали Царя в своей правоте. Собственный опыт первых лет правления подтверждал подобный вывод. Тогда «поп-невежда» Сильвестр, князь «Алешка Адашев» и сам князь Курбский, вместе с некоторыми другими злодеями, намеревались его, царскородного избранника, лишить прав, и даже власти, чтобы осуществить свои себялюбивые замыслы. Не вышло ничего у них. Бог наставил и предупредил. Не будет на Руси торжества многомятежного хотения, пока он, Богоизбранник, получивший по воле Промысла единую и нераздельную власть, вершит дела на Русской земле, уповая только на милость Господа.

В своем послании Царь четко разграничивал священническое и царское служение. Здесь он как бы вступает в богословский спор уже не только с «вельможами», но с «нестяжателями», философия которых была близка Курбскому[170]. Грозный не приемлет формулу властной диархии (двоевластия), отвергает приоритет в делах государственных священства и дает свое толкование теории Симфонии, соотношения двух устроений Божиих: Священства и Царства. «Одно дело – спасать свою душу, а другое дело – заботиться о телах и душах многих людей; одно дело – отшельничество, иное – монашество, иное священническая власть, иное – царское правление».

Все на земле имеют свою миссию, но миссия царя, наделенного исключительным саном, сама по себе уникальна. Она не поддается обычному человеческому ранжиру, а моральные требования здесь качественно иные, чем у простых смертных. Каждый истинный христианин обязан овладеть даром смиренномудрия, но являть его царь и священник должны по-разному; у них несовместимые предназначения.

Священническая власть «требует строгих запретов словом за вину и зло»; царской же власти дозволено действовать «страхом и запрещением и обузданием, и строжайше обуздать безумие злейших и коварных людей». Царь должен быть смиренным только перед Всевышним, но смиряться перед земным и тварным он не имеет права.

Смирение – высшая добродетель христианина: смиренным уготовано Царствие Небесное. Смирение зиждется на послушании, на беспрекословном подчинении воле старшего. Есть один только повод, когда можно восстать против устоявшегося авторитета, когда совесть не позволяет делать то, что противно христианской природе. «Все Божественные Писания наставляют в том, что дети не должны противиться родителям, а рабы господам ни в чем, кроме веры»[171].

У Богопоставленного правителя может быть только один авторитет: Всевышний. А потому «разве достойно царя, если его бьют по щеке, подставлять другую!.. Как же царь сможет управлять царством, если допустит над собой бесчестие?»[172] Если уронишь достоинство царского сана, то и царство падет, а стало быть, восторжествуют дьявольские замыслы.

В страстном и последовательном отстаивании Иоанном Грозным величия царского начала нельзя разглядеть признаков его личной гордыни. Он не считал себя исключительным человеком и хорошо знал, что не мог стать «выше законов естества». «Бессмертным себя я не считаю, ибо смерть – общий удел всех людей за Адамов грех; хоть я и ношу порфиру, но, однако, знаю, что по природе я так же подвержен немощам, как и все люди». Его заботило не личное возвеличивание, а лучезарное достоинство царского звания. «Ничем я не горжусь и не хвастаюсь, и нечем мне гордиться, ибо я исполняю свой царский долг и не делаю того, что выше моих сил»[173].

Иоанн воспринимал ветхозаветные тексты как нетленное и вечное наставление и напоминание. Судьбы древних царей и правителей для него являлись живыми образцами Царского служения. Здесь он черпал знания, как о подлинном благочестии правителей, так и об отступлении от него. Знал, что для Царя ничто не проходит бесследно; за все и за всех ему, Божьему избраннику, предстоит ответ держать перед Высшим Судией. Поэтому он порой даже нарочито взывал к примерам из Писания, ища объяснения собственным поступкам и решениям, которые ему самому далеко не всегда казались справедливыми или наилучшими.

Всю свою жизнь Иоанн ссылался на ветхозаветную историю, удостоверяющую особую миссию Помазанника Божия, его исключительное положение в обычном людском мире страстей и вещей. В послании Курбскому он приводил пример начальника войска Царя Саула Авенира, о котором в Первой Книге Царств говорится, что «он был «сын Нира, дяди Саулова»[174]. Авенир, которому Царь уподоблял своего оппонента, обуреваемый злобесием, изменил Саулу, соблазнил царскую наложницу Рицпу. Затем предал Саула и переметнулся на сторону Давида, но не вызвал доверия, и близкий к Давиду его племянник Иоав убил Авенира, который до того умертвил брата Иоава Асаила[175].

«Ты подобен ему своим злобесным нравом, – восклицал Царь, – от гордости возжелав незаслуженных почестей и богатства. Как Авенир посягнул на наложницу своего господина, так и ты посягаешь на Богом данные нам города и села».

Далее Иоанн обратился к следующему эпизоду из Второй Книги Царств, где говорится о реакции Давида на известие о гибели Саула и его сына Ионафана. Весть эту принес некий отрок, который рассказал Давиду, что после падения на свой меч Саул был еще жив и просил юношу убить его. Просьба была исполнена, а затем отрок взял царский венец и браслет и принес их Давиду. После этого следуют строки, описывающие горе Давида, на которые ссылался Иоанн.

«Тогда схватил Давид одежды свои и разодрал их, так же и все люди, бывшие с ним, и рыдали, и плакали, и постились до вечера о Сауле и сыне его Ионафане, и о народе Господнем, и о доме Израилевом, что пали они от меча». Затем Давид учинил расправу над юношей-гонцом, посмевшим поднять руку на Помазанника. За это святотатство отрок был убит. Давид же произнес над убитым монолог, для Иоанна особо показательный: «Кровь твоя на голове твоей, ибо твои уста свидетельствовали на тебя, когда ты говорил: я убил помазанника Господа»[176].

Грозный видел в этих историях прямую перекличку со своим временем. Курбский ссылался на свои военные заслуги, вменяя Царю обвинения в жестокости. Ответ был недвусмысленный: Давид «был праведен и не хотел совершать убийства, а совершал, нечестивый же был обречен на погибель. Видишь, что бранная храбрость не помогает тому, кто не чтит своего господина».

Царь сражал оппонента и другими неотразимыми примерами. Он приводит историю Ахитофела, советника третьего сына Давида Авессалома, который подвиг его выступить против Давида и самому стать царем. Первоначально заговор удался, Авессалом воцарился в Иерусалиме, который Царь Давид вместе с приближенными покинул. Однако торжество преступного замысла было недолгим.

Иоанн вспоминает старца Хусия, который был близок к Давиду и неколебимо хранил верность Богоизбраннику. Во Второй Книге Царств о нем говорится, что во время восстания Авессалома Давид попросил друга отправиться к Авессалому, войти к тому в доверие и передавать Давиду известия о замыслах изменника. Хусий блестяще справился с заданием, раскрыл Царю коварные планы его сына-отступника и спас жизнь Давиду. «Благодаря этому, – восклицал Иоанн Васильевич, – весь Израиль был побежден небольшим числом людей; Авессалом же окончил свою жизнь удавившись. Так было раньше, так бывает и теперь»[177].

Следующим назидательным ветхозаветным эпизодом стала для Иоанна история с «отступником Иеровоамом, сыном Навата». Это был отступник от Бога Единого, который при Соломоне исполнял различные обязанности. Затем восстал против законного Царя и бежал в Египет, откуда вернулся после смерти Соломона и был провозглашен царем десяти колен Израилевых. Сыну и преемнику Соломона Ровоаму, правившему в Иерусалиме, оставались верными только два колена – Вениаминово и Иудино.

Иеровоам, с целью отвратить народ от посещения храма в Иерусалиме, поставил золотых тельцов, которым заставил поклоняться, а сам исполнял обязанности первосвященника при идолопоклоннических обрядах. Правил он двадцать два года и сошел в могилу, пораженный рукой Господа. Вскоре и царство его исчезло, так как было завоевано ассирийцами.

Вывод из этой истории для Московского Царя был очевиден. Иеровоам «отпал с десятью коленами израильскими, и создал царство в Самарии, отрекся от Бога живого, и стал поклоняться тельцу, и как царство в Самарии раздиралось смутами из-за бессилия царей и вскоре оно погибло; Иудейское же царство хотя было и невелико, но прочно, просуществовало, пока этого желал Бог».

Знавший малейшие подробности истории библейских царств, Царь Иоанн усвоил и предопределительный смысл их существования, который оставался важным как когда-то, так и по прошествии тысяч лет.

Ныне Христос – водитель праведников, Он миром управляет, поднимает одних, низвергает других, и нет спасения нечестивым, которых неизбежно настигнет кара Господня. Царь в этом месте приводит слова из послания апостола Иуды: «К одним будьте милостивы, с рассмотрением, а других страхом спасайте, исторгая их из огня»[178]. Далее следует монолог обличения, который раскрывает философию власти Иоанна. «Видишь ли, что Апостол повелевает спасать страхом? Даже во времена благочестивейших царей можно встретить много случаев жесточайших наказаний».

Христианский Царь – это пастырь, паства его – весь христианский мир, и как первый и верный раб Господа он должен заботиться о пасомых, действовать справедливо, но беспощадно к отступникам и нечестивцам. Страх Божией немилости – великий воспитатель, а первый наставник для «стада Христова» на земле – Помазанник Божий.

Только страхом, любовью и милосердием можно спасть людей от гибели, помочь им избегнуть геенны огненной. Это ужасная ноша для Царя, так как всегда есть угроза обрушить беспощадный царский меч и на головы неповинных. Но и этим вершитель земных судеб людей делает благое дело: невинные, покинувшие этот грешный мир, обретут жизнь иную, вечную и будут во веки веков пребывать в небесном блаженстве. Царь ссылался на слова апостола Петра из его Первого послания: «Лучше пострадать за добрые дела, нежели за злые», прекрасно понимая, что подлинную меру зла, как и добра оценивает Господь.

Носитель даже самого высокого, царского сана, все равно остается человеком, со всеми своими слабостями и заблуждениями. Клеймом первородного, Адамова греха отмечены все поколения рода человеческого. Грозный ссылался на благочестивого Царя Давида, который являл не раз жестокость немилосердную, но все равно оставался любимым Всевышним.

Он напомнил место из Второй Книги Царств, описывающей время завоевания Иерусалима и борьбы с ханаанским племенем иевусеев. «И сказал Давид в тот день: всякий убивая иевусеев, пусть поражает копьем и хромых и слепых, ненавидящих душу Давида». Обращаясь к князю изменнику, Иоанн восклицал: ты «и тех причтешь к мученикам, хотя они не захотели принять данного Богом царя?»

И более близкие по времени примеры жестоких правителей, причисленных к лику святых, хорошо известны Иоанну. В их числе – «величайший из царей Константин», который «ради царства, сына своего, им же рожденного, убил!»[179]

Или вот случай с дальним предком князя А.М. Курбского, святым благоверным князем Смоленским и Ярославским Федором Ростиславовичем, по прозвищу «Черный», умершим в 1298 (1299) году. Князь и в Орду на поклон ездил, и ратью ордынской командовал и, по словам Иоанна, «сколько крови пролил в Смоленске во время Пасхи»[180], а Богом был прославлен[181].

Отметая обвинения изменника князя в «жестокостях» и «тиранстве», Иоанн не исключал того, что сами по себе подобные вещи могли существовать и существовали. Но Православного Царя осуждать и судить может лишь Господь; всем остальным лучше было бы на себя оборотиться. Те же, кто поднимает свой голос или даже тайное злоумышление против Помазанника, непростительно виновны и перед Высшим Судией, но и перед ним, земным владыкой, на абсолютную власть над людьми имеющим сакральное благоволение.

Философия власти, которую выражал и отстаивал Первый Царь, с позиции безбожного мира, с точки зрения «гуманизма» и «толерантности» XIX–XX–XXI веков может выглядеть «архаичной», «средневековой» и даже «кровожадной». Но это только аберрация исторического зрения, смещение понятий и подмена смыслов. После цивилизационных катастроф века двадцатого, после печей Освенцима, Бухенвальда и Дахау, после ГУЛАГа, после чудовищных бомбардировок Дрездена, Нюрнберга, Хиросимы, Нагасаки, после тотального истребления всего живого в ходе «ковровых бомбардировок», стенания политиков, публицистов и историков о «жестокостях» многовековой давности выглядят откровенно демагогическими. Но негодующие и лицемерные вердикты, осуждающие «насилие» Первого Царя, звучат и звучат, и несть им числа…

Царь Иоанн являлся человеком XVI века. Он конечно же не был совершенен и подавлял неугодных всеми возможными способами, в том числе и казнями. В своем гневе он действительно был страшен, но мартиролог его жертв в любом случае уступал во много раз таким его современникам, как Король Генрих VIII или Королева Елизавета в Англии, как и некоторым другим, о чем уже ранее говорилось. А потому о какой-то исключительно «русской жестокости» говорить могут лишь те, кому «беспредельно дорог» старый русофобский идеологический ангажемент.

Иоанн же отличался тем, в чем никогда не были замечены его коронованные современники. Он остро осознавал собственную греховность, каялся лично и даже публично, что свидетельствовало о живом чувстве Христапреданности. Истязал свое несовершенное естество многодневными постами и многочасовыми молитвами. Постоянно отправлял в крупнейшие монастыри – Троице-Сергиев, Кирилло-Белозерский, Соловецкий и другие «заупокойные вклады», порой весьма крупные, на помин души убиенных. В конце концов, распорядился занести все имена казненных в особый Синодик, который был разослан по обителям для молитвенного поминовения усопших. Он заботился о душах тех, кто погиб по его почину, желая избавить их в ином мире от «огня дьявольского».

История этого Царского Синодика сложна и поучительна. Давно было известно о нем, и историки много раз пытались найти этот важнейший документ, который позволил бы предметно судить о масштабах «террора», о котором так много всегда говорилось, но конкретные данные если и приводились, то выглядели просто фантастически. Уже в наше время петербургский профессор Р.Г. Скрынников (1931–2009) провел сложнейшую работу по выявлению отдельных уцелевших фрагментов, а затем и воссоздал ценнейший исторический источник, который и был опубликован[182].

Часто утверждается, что «массовый террор» Царя Иоанна длился 15 лет, и главные жертвы пришлись на период Опричнины, существовавшей с 1565 по 1572 год. Внимательное изучение фактических данных позволило исследователю сделать вывод, опровергающий давние историографические трюизмы «о десятках тысяч жертв». «Традиционные представления о масштабах опричного террора нуждаются в пересмотре. Данные о гибели многих десятков тысяч людей крайне преувеличены. По Синодику опальных, отразившему подлинные опричные документы, в годы массового террора было уничтожено около 3000–4000 человек»[183]. Скрынников привел сводный список погибших, который включает около 3700 человек[184]. Конечно, приведенные цифры нельзя считать абсолютными, но то, что они отражают реальное положение вещей, в том невозможно сомневаться.

Оставим в стороне риторические восклицания моралистов всех мастей о том, что и это – «ужасные цифры». Полемика с подобного рода нервной русофобской публикой не имеет смысла. Важно другое.

Царские писцы, которые и составляли Синодик, имели в своем распоряжении поименные данные почти о каждом из убиенных! Хотя эти архивы не сохранились, но сам Синодик со всей очевидностью это удостоверяет. Царь распоряжался поминать не только души усопших из числа родовитых и именитых, но и людей самого простого звания. В числе поминаемых значились: дворовые люди бояр, обычные «городские жители», повара, конюхи, писари, дворники, каменщики, черносошные крестьяне. На помин их душ Царь постоянно жертвовал деньги храмам и монастырям. Имена убиенных поминали в церквах многие десятилетия и после смерти Царя Иоанна.

Иоанн Васильевич совершенно не заблуждался насчет своей греховности. Знал, что беззакония его, как выразился, «многочисленнее песка морского»[185]. Уповал же на милосердие Создателя к рабу Его, «не отступившему от веры» и кающемуся за дела неправедные. Эти мысли из второго послания Царя к князю Курбскому, написанного в 1577 году. Он не боялся вражеских суждений о своем моральном непотребстве; никто на земле не имел права судить Царя. То, что он писал о себе в послании в «Европу» опровергает ходульный тезис о том, что у Царя якобы было намерение «самооправдаться».

«Со смирением напоминаю тебе, князь: посмотри, как к нашим согрешениям и особенно моему беззаконию, превзошедшему беззакония Манассии[186], хотя я не отступил от веры, терпеливо Божье Величество, веря в мое покаяние. И не сомневаюсь в милосердии Создателя, которое принесет мне спасение, ибо говорит Господь в Святом Евангелии, что больше радуется об одном раскаявшемся грешнике, чем о девяноста девяти праведниках…» Царь каялся сам и призывал Курбского к покаянию, для спасения своей души, но призыв не возымел действия…

Поразительно, насколько Иоанн глубоко осознавал свое тварное несовершенство, порочность натуры, о которых говорил, казалось бы, с неподобающей ему, Царю (!), откровенностью. В своей «духовной грамоте» (завещании), составленной в 1572 году (по другим данным – в 1579 году), обращаясь к наследникам, был к себе выше всякой меры беспощаден.

Он исповедовался детям в страшных грехах, клеймил себя самыми ужасными эпитетами, уподобляя себя омерзительнейшим героям библейской истории. Он писал о «струпьях души и тела», что снизошел от «Иерусалима Божественных заповедей» до «иерихонских страстей», что «впадал в разбой мысленный и чувственный». От Адама и до сего дня «всех превзошел» в беззакониях и даже Каиново убийство «перешел». Имея в виду свое женолюбие, Иоанн сравнивал себя с библейским Ламехом[187], а невоздержанием и гневом походил на Исава и на Рувима[188]. Многое сказав о собственной персоне плохого, Царь прибегал к милости Господа, прося его ниспослать мир душе, просветлить душу и разум[189].

Иоанн Грозный в Александровской Слободе

А.Ф. Максимов, 1905 г.

Иоанн каялся и публично с ранних пор, что вообще являлось беспрецедентным в мировой истории. Так было на соборах 1547 и 1549 годов и на Стоглавом соборе 1551 года. Обращаясь к участникам этого знаменитейшего церковного собора, Царь вспоминал тогда еще недавние времена боярского произвола и просил у собора прощение за свою «юность и неведение»[190].

Самым же пронзительным актом публичного царского самобичевания, аналога которому просто невозможно отыскать в биографиях других правителей, стало послание Иоанна инокам Кирилло-Белозерского монастыря, относящееся к осени 1573 года. Оно было вызвано обращением братии к Царю с просьбой «наставить», как вести себя в связи с прибытием на жительство в обитель двух высокородных лиц: И. Шереметева[191] и В. Собакина[192], претендовавших на особое положение в монастырской общине.

Во всей этой истории важна не сама событийная коллизия, а тот дар смиренномудрия, который явил Московский правитель в послании. Это пример духовного кеносиса[193], столь характерный для многих Отцов Церкви, но редчайший – в истории государственных властителей. В силу этого здесь уместно привести обширную цитату.

«Горе мне, окаянному! Ох, мне, скверному! Кто я такой, чтобы покушаться на такое величие? Молю вас, господа и отцы, ради Бога, откажитесь от этого замысла. Я и братом вашим называться не достоин, но считайте меня, по евангельскому завету, одним из ваших наемников. И потому, припадая к вашим святым ногам, умоляю, ради Бога, откажитесь от этого замысла. Сказано ведь в Писании: «Свет инокам – ангелы, свет мирянам – иноки». Так подобает вам, нашим государям, нас, заблудших во тьме гордости и находящихся в смертной обители обманчивого тщеславия, чревоугодия и невоздержания, просвещать. А я, пес смердящий, кого могу учить, и чему наставлять, и чем просветить? Сам вечно в пьянстве, блуде, прелюбодеянии, скверне, убийствах, грабежах, хищениях и ненависти, во всяком злодействе, как говорит великий апостол Павел: “Ты уверен, что ты путеводитель слепым, свет для находящихся во тьме, наставник невеждам. Учитель младенцам, имеющий в законе образец знания и истины: как же, уча другого, не учишь себя самого? Проповедуя не красть, крадешь? Говоря “не прелюбодействуй” прелюбодействуешь; гнушаясь идолов, святотатствуешь; хвалишься законом, а нарушением его досаждаешь Богу?”… Ради Бога, святые и преблаженные отцы, не принуждайте меня, грешного и скверного, плакаться вам о своих грехах среди лютых треволнений этого обманчивого и преходящего мира. Как могу я, нечистый и скверный и душегубец, быть учителем, да еще в столь многомятежное и жестокое время?»[194]

Царь произносил самоуничижительные слова не в частной беседе, а в «послании» братии монастыря, то есть делая их общественным достоянием. Называя себя «псом смердящим», Иоанн ставил себя вровень с низшими из низших, полностью осознавая свою первородную непотребность в сравнении с Вечным и Святым. Тут выражалось не «царское величие»; тут как бы вопила поврежденная человеческая природа. Сходной и столь острой и нелицеприятной формы общественного покаяния неограниченного правителя невозможно отыскать в анналах мировой истории…

Подобное самоуничижение можно расценить как своеобразную форму проявления подвига Христапреданности – юродства, столь распространенного на Руси уже с XI века. Полная преданность только любви ко Всевышнему, все же мирское – грязь и суета. Чем ниже падение на земле, чем больше сможешь уязвить свое самолюбие и тщеславие, тем больше воздастся тебе в Царствии Небесном. Конечно, в буквальном значении слова назвать Грозного «юродивым» нельзя, но то, что в его мировоззрении явно наличествовали признаки максималистской двухцветной дихотомии, в том нет сомнения. Он сам о том не раз свидетельствовал, в том числе и в упомянутом выше документе.

Грозный нелицеприятно отзывался не только о своей «непотребной жизни», но и прямо говорил о призрачности благ мира сего. Царь напомнил, что еще при первом посещении Кирилло-Белозерского монастыря в 1545 году, где он потом побывал еще два раза, высказал желание принять иночество. Тогдашний игумен Кирилл «возложил на меня руку и благословил меня на ту жизнь, о которой упоминал, как и всякого человека, пришедшего постричься». Позже в монастыре на царские пожертвования была устроена специальная келья, на случай появления Инока-Царя.

К этому монастырю у Первого Царя была особая предрасположенность. В 1528 году в Кирилло-Белозерский монастырь приезжал Великий князь Василий III с молодой женой Еленой Глинской – вымаливать у Бога и святых угодников Белозерских наследника, которым и стал будущий Царь Иоанн Васильевич. В память об этом в монастыре была построена церковь во имя Рождества Иоанна Предтечи, а впоследствии Иоанн Грозный пожертвовал обители огромную сумму в 28 тысяч рублей[195]. Трижды побывав в Кирилловом монастыре, Первый Царь именно здесь высказал желание постричься в монахи.

Некоторые иностранцы, после общения с Иоанном, увозили потом яркие воспоминания о необычном правителе Московии, являвшим удивительный для того времени образец благочестия. Посланец Римского папы Григория XIII иезуит Антонио Поссевино, не раз встречавшийся в 1581–1582 годах с Иоанном и ведший даже с ним «диспут», признавал: «Нынешний правитель Московии, Иоанн Васильевич, говорят, еще ночью поднимается, чтобы идти к заутрене, ежедневно бывает на дневном и вечерних богослужениях. Говорят, что, когда его спросили об этом, он ответил: “Разве мы не порочнее Давида? Почему же нам не вставать по ночам к заутрене для покаяния перед Господом, не орошать слезами наше ложе, не смешивать хлеб с пеплом, питье со слезами?” Кроме того, ежедневно он кормит около 200 бедняков, которым каждое утро дает по деньге (это четверть денария), а к вечеру дает по два ковша пива»[196].

Царь регулярно совершал паломничества по монастырям; к Преподобному Сергию в Троице-Сергиев монастырь он отправлялся каждый год, порой преодолевая десятки верст пешком, в любую погоду. Бывал в большинстве и прочих достославных обителей. Там всегда подчинялся строгим монастырским уставам, не требовал для себя никаких преимуществ и особых удобств.

Признаком его глубокого благочестия стали сочиненные им стихотворные молитвы, так называемые «стихиры». Сколько их всего сочинил Царь Иоанн, не известно; до наших дней сохранилось шесть: Святому Митрополиту Петру (четыре) и на Сретенье «Пречистой Владимирской» (две). Этот факт свидетельствует о даре словесного выражения великих духовных переживаний, который во все времена ниспосылался лишь немногим.

Вневременное значение этих произведений замечательно охарактеризовал Митрополит Петербургский Иоанн (Снычев): «Символично, что в Смутное время именно словами Грозного Царя взывала Русская Церковь к Богородице, молясь о даровании мира и утверждения веры»[197]. В связи со стихирами Грозного невольно возникает аналогия с выдающимся поэтическим сборником Царя Давида – Псалтырью, ставшей одной из книг Ветхого Завета.

Дошла до наших дней и молитва Царя Иоанна, обращенная к Господу; чрезвычайно важный документ, удостоверяющий Христапреданность Первого Царя. Дата составления молитвы не известна, но, возможно, она появилась в середине 60-х годов, когда Иоанн особенно остро почувствовал враждебность окружающего земного мира.

«Господи Иисусе Христе, Сын Божий, великий Царь, безначальный и невидимый, и несозданный, сидящий на престоле с Отцом и со Святым Духом, принимая славу от небесных сил, пошли архангела Своего Михаила на помощь рабу Своему, чтобы спас он меня от рук врагов моих.

О, великий Михаил Архангел[198], прогоняющий демонов! Господи Иисусе Христе, ты добр и человеколюбив, пролей миро на раба твоего, и поставь преграду на пути всех врагов, борющихся со мной, преврати их в овец и развей их, как ветер пыль.

О, великий Михаил Архангел, вождь шестикрылых и воевода небесных сил, херувимов, серафимов[199] и всех ангелов!

О, чудный архистратиг, внушающий ужас, Михаил Архангел, хранитель неизреченных тайн! Когда услышишь голос раба Божия, призывающего тебя на помощь, Михаил Архангел, услышь меня и поспеши на помощь мне, и прогони от меня все враждебные нечистые духи силою твоего Святого Духа, молитвами святых апостолов и святых пророков, святых святителей и святых мучеников, святых отшельников, святых бессребреников и святых столпников, святых мучениц и всех святых праведников, угодивших во все времена Христу, – молитвами их сохрани раба Божия в бедах и в несчастьях и в печалях, на дорогах, на реках и в пустынях, в битвах, в царях и в князьях, в вельможах и в людях, и во всякой власти. И от всякой беды, и от дьявола, Господи Иисусе Христе, избави, и, великий Михаил Архангел, сохрани раба Божия, имярек, от глаз недобрых людей, и от внезапной смерти, и от всякого зла молитвами Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, и святого пророка и Предтечи Крестителя Господня Иоанна, и святого пророка Илии, и святого отца нашего Николая Чудотворца, и святых мучеников Никиты[200] и Евпатия[201] и всех святых Твоих молитвами, ныне и присно и во веки веков, аминь»[202].

В миру нельзя обрести покой, немыслимо отрешенное уединение; страсти людские, заботы текущие одолевают, закабаляют. Царь Иоанн видел лишь в монастыре, только в мире чернецов и иноков, тот истинный путь служения Всевышнему, которого иным образом обрести невозможно. Поэтому он так нетерпимо реагировал на все отступления от строгого общежительного устава, имевшие место тогда, когда обитель «уБогих» уступала желаниям светского мира.

Он непримирим ко всем нарушениям благочиния, умалениям чистоты и высоты старого русского монастырского благочестия, олицетворяемого такими великими подвижниками и чудотворцами, как Сергий Радонежский, Кирилл Белозерский, Варлаам Хутынский, Дмитрий Прилуцкий и Пафнутий Боровский. Он знал их благочестивые подвиги, почему всех и называл «светильниками».

Первый Царь чтил монастырские обители, благоговел перед подвигами светочей смиренномудрия. Его ведь самого 4 сентября 1530 года крестили в Троице-Сергиевом монастыре, а крестными восприемниками малютки Иоанна стали известные в ту пору благочестивые отцы: старец Кирилло-Белозерского, а затем Иосифо-Волоколамского монастыря Кассиан Косой[203], игумен Троицкого Переславль-Залесского монастыря Даниил и старец Троице-Сергиева монастыря Иев Курцов. Таинство же крещения проводил троицкий игумен Иоасаф Скрипицын, возведенный в 1539 году в сан Митрополита Московского и всея Руси[204]. После крещения Великий князь Василий Иоаннович возложил своего сына на раку Преподобного Сергия Радонежского, отдавая его под покровительство столпа русского благочестия.

В послании в Кириллов Иоанн приводил примеры нарушения чистоты монашеской жизни, которые или лицезрел лично, или о которых был наслышан. Говоря о возведении церкви над могилой воеводы В.И. Воротынского (†1553) в Кирилловом Успенском монастыре его вдовой, Иоанн Грозный беспощаден в своих суждениях.

«Видно и на Страшном суде Воротынский и Шереметев станут выше чудотворца: потому что Воротынский со своей церковью, а Шереметев со своим уставом, который крепче, чем Кириллов[205]. Я слышал, как один брат из ваших говорил, что хорошо сделала княгиня Воротынская. А я скажу: нехорошо, во-первых, потому, что это образец гордыни и высокомерия, ибо лишь царской власти следует воздавать честь церковью, гробницей и покровом. Это не только не спасение души, но и пагуба: спасение душ бывает от всяческого смирения».

Царь вспоминал случай из своей юности, когда он, Великий князь Московский, прибыл в Кирилло-Белозерский монастырь. «Как-то опоздали однажды ужинать, – вспоминал Царь, – из-за того, что у вас в Кириллове в летнюю пору не отличить дня от ночи, а также по юношеским привычкам. А в это время помощником келаря был у вас тогда Исая Немой. И вот кто-то из тех, кто был приставлен к нашему столу, попросил стерлядей, а Исаи в то время не было – был он у себя в келье, и они с трудом его привели и тот, кто был приставлен к нашему, спросил его о стерляди или иной рыбе. А он так ответил: «Об этом, о судари, мне не было приказа; что мне приказали, то я вам и приготовил, а сейчас ночь, взять негде. Государя боюсь, а Бога надо больше бояться». Иоанн считал этот ответ достойным Божьего установления и, в подтверждение праведности подобного поведения, привел цитату из Псалтыри: «правду говорить и перед царями не стыдиться»[206].

Все равны перед Богом, нельзя умилостивить Его какими-то суетными приемами. Но в этом бесспорном и бесстрастном равенстве перед Лицом Божиим всего земного, есть только одно исключение – царская власть. Примечательно, что Грозный говорит о «власти», а отнюдь не о самом носителе царского венца. Себя он к числу благочестивых христиан не относил, видя в том выражение печальной реальности, отдавая себя на суд Всевышнего.

Нет никаких оснований подозревать Первого Царя в лукавстве, в желании писаным словом запечатлеть свой «положительный образ». Послание в Кириллов монастырь исповедально. В нем слышен голос мучимого страстями, одержимого слабостями человека, умом и сердцем понимающего и чувствующего свою греховность, но не имеющего возможности преодолеть пороки и искушения не потому, что он этого не желает или не имеет сил, но потому, что не может изменить свою судьбу.

Иоанн не имел права перестать «быть царем», так как эту ношу на его слабые плечи возложил Господь, а Его Воля не может быть отринута. Иначе – ты раб антихриста. Царский удел быть в центре земного мира, вести, учить, наставлять и карать людей, как то делали библейские цари. Ветхозаветные примеры не являлись для него оправданием собственных ошибок и заблуждений, но служили объяснением их. В мире проходящих вещей и суетных людей невозможно явить в полной мере благочестие. Оно возможно лишь там, где существует отрешенность от мира – в монастыре. Потому душа его так и рвалась туда, в «спасительное прибежище», где он мог обрести несуетный покой и уединенное счастье общения с Богом. Он писал кирилловской братии, что считает себя «уже наполовину чернецом», что он, когда «будет Божье соизволение», примет постриг.

Пока же не может этого совершить, так как он Царь, и если приедет к ним, то «весь царской двор туда перейдет». И тогда – конец монастырю. Он заклинал братию именем Бога, не делать никаких отступлений от монастырского общежития, заповеданного праведниками-чудотворцами, так как, «если вы в чем-нибудь малом допустите послабление, оно обратится в великое». Свое желание принять иночество Иоанн Грозный осуществил лишь тогда, когда уже покидал земные чертоги и душою был уже «при дверях» Высшего Судии.

Царь всегда знал, что Господь наказывает за грехи, наказывает порой строго и нелицеприятно. Когда случались такие знамения, то Грозный всегда испытывал потрясения. Один такой случай он огласил в своем «слове» на Стоглавом соборе 1551 года. Вспоминая великий пожар лета 1547 года в Москве, когда столица почти полностью выгорела, а в огне погибли тысячи людей, Иоанн не сомневался, что это – кара Господня. «От этого вошел страх в душу мою и трепет в кости мои, и смирился дух мой и умилился, и познал свои согрешения, прибег ко святой Соборной и Апостольской Церкви, и припал к Божьему великому человеколюбию и к Пречистой Богородице, и ко всем святым…»[207]

Первый Царь точно знал и другое. Милость Всевышнего охраняет и защищает, дает силы, посылает благополучие и процветание. В 1577 году, на тридцать первом году царствования, Иоанн в письме польскому князю Александру Полубенскому уверенно заявлял: «Этого Тричисленного Божества, Отца и Сына и Святого Духа милостью, властью и волей покровительствуемые, а иногда охраняемые, защищаемые, и укрепляемые, мы удержали скипетр Российского царства»[208].

Милость царская конечно же не сравнима с милостью Божией. Воля Творца неизъяснима, Он – единственный Душевидец; Его нельзя обмануть, ему нельзя сказать неправду, упросить и вымолить благодеяние без великого душевного преображения. От Него всегда и все получают по делам и по мыслям.

С царем иное дело. Он – смертный, и как каждая тварь подвержен искушениям, слабостям, заблуждениям. Его льстивыми словами и нарочитой услужливостью можно ввести в искушение, он способен принять видимое и мнимое за внутреннее и подлинное. Иоанн Васильевич в том многократно убеждался на собственном жизненном опыте и в конце жизни был очень невысокого мнения о натуре человеческой. Сколько раз он доверялся людям, скольким, без роду и звания, оказывал великодушное покровительство, приближал к себе, осыпал почестями славы и богатства. И почти всегда все кончалось одинаково: предавали, изменяли, злоумышляли. А некоторые и того больше, возгорались неправедным огнем самомнения, становились рабами гордыни, и близость к Помазаннику Божьему начинали воспринимать не как милость, а как судьбоносное предопределение. Эти-то – самые опасные. Они не только нежились в лучах царского величия, мнили о себе неоправданно, а некоторые и того больше; не прочь были заменить собой царское светило.

Примечателен в этой связи эпизод с Василием Григорьевичем Грязновым (Грязным), которого Грозный называл «Васюшкой». Он был из числа «новых людей», приближенных к Царю в ходе Опричнины, рьяно и неколебимо исполнял царскую волю и был донельзя всегда услужливым. Против царских порфир не злоумышлял, но от своей близости к Царю возгордился необычайно.

Биографических сведений о Василии Грязном немного, происхождение его неясно и даже не известны годы жизни и смерти. Известно лишь, что был «думным дворянином» и одно время числился «царским любимцем» во времена Опричнины, но важных должностей в управлении никогда не занимал. Это имя так и сгинуло бы в лабиринтах истории, если бы не один сохранившийся документ: адресованное Грязнову письмо Первого Царя. Это обстоятельство привлекло внимание историков, и имя «Васюшки» попало на страницы исторических повествований. Мыслимое ли дело: ведь ему отправил послание сам «Грозный Царь».

Центральная часть гравюры с изображением архитектурного ансамбля Кирилло-Белозерского монастыря

Хранится в Кирилло-Белозерском монастыре. М. Нехорошевский, 1742 г.

Центральная часть цветной хромолитографии «Вид первоклассного Кирилло-Белозерского монастыря в память пятисотлетия основания его»

Хранится в Кирилло-Белозерском музее, 1897 г.

Предыстория всего этого дела такова. Весной 1573 года Василий Грязной был послан воеводой в южную крепость Донец, которая находилась на границе Руси и владений Крымского хана. Новый воевода недолго правил должность и вскоре был захвачен в плен крымчаками. Там, спасая свою жизнь и не желая превращаться в простого раба, Грязной поведал, что он «близок к Царю», что он у него «в великой милости» и что его новые хозяева могут получить за него огромный выкуп.

Крымцы, для которых торговля рабами являлась главным промыслом, тотчас ухватились за это предложение и назвали астрономическую сумму выкупа: 100 тысяч рублей![209] Грязной написал в 1574 году об этих предложениях в Москву Царю и получил ответ.

Данное послание Иоанна Грозного выдержано в ином стиле, чем послания князю Курбскому. Оба они были холопами Царя, но Грязной не изменял и попал в плен по глупости и нерадению. Потому Иоанн Васильевич и говорил с «Васюшкой» как с человеком, которого Бог обделил умом, который не вызывал ненависти, а только сочувствие. Он опасался, что по причине «скудости ума» Грязной может погубить свою душу и принять «веру басурманскую» (ислам), а ведь это хуже смерти. Поэтому в царском послании перемешаны строгий выговор и пастырское увещевание.

Начинает Царь послание с напоминания некоторых важных обстоятельств. «Васюшка» попал в плен по собственной вине, забыв о том, что ехал ведь не на охоту «с собаками за зайцами». Называя Грязного «неженкой», он делает отеческое наставление: «что же ты думал, что это все шутки, как у меня за трапезой. Крымцы же шуток не любят, ночами не спят, а потому тебя «к седлу и приторочили». Вывод нелицеприятный: «Если бы крымцы были такими бабами, как вы, то им бы за рекой не бывать, не только что в Москве»[210].

Грязной заявил себя в плену «великим человеком», почему Иоанн и «освежил в памяти» историю его приближения к Царю. Он ведь с началом Опричнины в 1565 году многих приблизил худородных, убедившись в ненадежности и изменах именитых и родовитых. Царь желал от новых людей – «службы и правды». Но на это способны были далеко не все. Он напомнил Грязному: из какого низа тот происходил. «Васюшка», как и его отец, служил у князей Пенинских-Оболенских чуть ли не псарями, а предки – у ростовских архиепископов были простыми служками. «И мы не запираемся, – заметил Царь, – что ты у нас в приближении был». Но из этого нельзя делать тех выводов, на которые сподобился Грязной.

100 тысяч рублей просить; да как земля не разверзнется от такого самомнения! «Царь и Великий князь всея Руси» преподнес несмышленому подданному урок высочайшей бухгалтерии. «Ради приближения твоего тысячи две рублей дадим, а до сих пор и по пятьдесят рублей бывали; а ста тысяч выкупа ни за кого, кроме государей, не берут и не дают такого выкупа ни за кого, кроме государей». Письмо «Васюшки» до нас не дошло, но можно предположить, что он там не рассказал Иоанну о своем бахвальстве в Крыму.

Царь и без этих признаний все понял; ведь крымчаки за освобождение Грязного просили, помимо огромной суммы, еще освободить Дивея-мурзу, известного крымского военноначальника и близкого к хану Девлет-Гирею вельможу. Он попал в русский плен в 1572 году и имел высокое родословие: происходил из ногайского рода Мансуров и был главой рода Мангитов. Его же сын был женат на дочери хана.

Иоанн прекрасно знал, что важного пленника на неважного не меняют, да и такой обмен не предложат, чтобы честь не уронить. Значит, «Васюшка» басни крымцам насочинял о своем «величии», потому те так и разохотились. Царское достоинство было удовлетворено полной мерой. Крымцы готовы были менять самочинного «вельможу» на самого важного своего господина, на «правую руку» самого хана. Ведь таких, как Дивей, у хана больше нет, а таких, «как ты, Вася… полно».

Да и мену такую Царь считал неразумной. «Тебя ведь выменять не на пользу христианству – во вред христианству: ты один свободен будешь, да, приехав, лежать станешь из-за своего увечия, а Дивей станет воевать и сколько сот христиан получше тебя пленит. Какая в том будет польза?»

Ясно было, что пользы или прибытка для Государя и государства от возвращения покалеченного «Васюшки» не могло быть никакой. Казалось бы, что на том и весь сказ. Однако Самодержец тему не закрыл и обратился со строгим последним напутственным словом к бывшему своему «любезнику». «Если же из гордости ты станешь против христианства, то Христос тебе противник!»[211] А тогда и ты и Царю враг навеки.

Царь не бросил на произвол судьбы Грязного. После длительных переговоров за него было заплачено две тысячи рублей. В 1577 году Василий был крымцами освобожден, а русские освободили Дивей-мурзу, который перешел на службу к Русскому Царю…

Иоанн Васильевич всегда чрезвычайно внимательно и даже придирчиво относится к достоинству своего сана. Знал, чтил и помнил свое родословие с самых давних времен и всегда выставлял его в качестве неоспоримого преимущества немеркнущего сакрального знака власти, выделявшего Московского правителя из числа прочих правителей и владык. Здесь возникает тема «родового сознания» Первого Царя, о которой, все кому не лень, произнесли массу обличительных тирад.

Грозный вел свое властительское родословие от римского Императора Августа, о чем и говорил и писал множество раз. Это не являлось продуктом его исторических мудрствований. За несколько десятилетий до появления Иоанна Грозного на свет, русская богословская мысль открыла новую, Богоугодную миссию Руси. Конец христианской мессианской роли Царьграда означал начало новой миссии Руси. В русле этих чаяний и родилась «новая генеалогия», подчеркивающая именно историческое ожидание. Конечно, она не была специально «сочинена»; она как бы открылась русскому уму в процессе постижения хода зримых времен. Константинополь пал от «безбожных басурман», а Русь, отразив в 1480 году нашествие ордынского хана Ахмата, окончательно освободилась от ига. Символом этого торжества праведного дела, предсказанного еще в древних пророчествах, стал православный Московский Государь.

Николай Александрович Бердяев (1874–1948) – русский религиозный и политический философ

Начало XX в.

Его исключительность – в силе веры и в силе рода. Последнее обстоятельство наглядно и отражено было в генеалогических построениях, выносящих Московского владыку и его предшественников на авансцену мировых событий и придающих старому великокняжескому роду образ носителя промыслительного задания.

Самым ранним историософским опытом подобного осмысления стало относящееся к концу XV века «Сказание о Великих Князьях Владимирских Великой Руси». В «Сказании» речь идет о происхождении власти Московских князей, перенявших великокняжеские прерогативы от Владимира и Киева. Первый Киевский князь Рюрик был в четырнадцатом поколении потомком Пруса, правившего в «прусской земле», а тот, в свою очередь, являлся «сродником» римского императора (кесаря) Августа, «обладателя всей вселенной»[212]. Преемственность власти и рода Московские князья унаследовали от Римской империи, и в качестве таковых Московия является новой всемирной державой. Здесь явно просматривается мысль о «трансляции империи», которая создана по Божьему соизволению и никогда исчезнуть не может; она принимает во времени только разные обличья.

Грозный верил, что Император Август «посадил брата своего Пруса в город, называемый Мальборг, и в Торунь, и в Хвойницу, и в преславный Гданьск на реке, называемой Неман, которая течет в море Варяжское» (Балтийское). «Потомок же Пруса, в четырнадцатом колене Рюрик, пришел и начал царствовать на Руси и в Новгороде, назвался сам Великим князем и нарек этот город Великим Новгородом»[213].

Бессчетное множество раз всю эту историю, как и историю с «Мономаховыми дарами», с энергией, достойной лучшего применения, подвергали уничижительной критике. Это – «легенда», это – «миф». Их опровергали и логикой, и документами, и даже материалами археологических раскопок. Здесь самое время напомнить одну принципиальную мысль, о которой никогда нельзя забывать, обращаясь к рассмотрению сакрально ориентированных эпох, иных систем мировоззренческих представлений и ценностей. Мысль эту хорошо выразил философ Н.А. Бердяев (1874–1948) в своей работе «Смысл истории».

«Существует не только священное предание церковной истории, но существует и священное предание культуры, священные внутренние традиции. И только тогда, когда познающий субъект не разрывает с этой внутренней жизнью, может он приобщиться к ее внутреннему существу. Когда разрывает… получаются лишь клочья истории, какое-то сплошное разоблачение исторических святынь»[214].

Увы, «познающие субъекты», вооруженные по большей части исключительно позитивистско-материалистическими «инструментами знания», ничего не хотят постигать и видеть за пределами своего узкого линейного горизонта. Конечно, «родословие от Августа» можно назвать как угодно, но только не документированной «концепцией». Это – священное предание, если угодно, «миф», но в данном случае это не имеет определяющего значения.

Мировоззрение Иоанна было космологичным, цельным, Христоцентричным. Там же, где Бог, там все возможно, а часто и такое, что и в голове людей не укладывается. Люди же верят в достоверность Авраама, Моисея, Иисуса Навина, Царя Саула, хотя до того, как отразиться в Библии, эти предания многие века бытовали изустно. И до сих пор люди верят в подлинность этих героев ветхозаветной истории, потому они Богоизбранники – истина, удостоверяемая Писанием. И будут верить, хотя многие века скептики и безбожники всех мастей и различных племен с жаром многие столетия пытаются доказать, что это только «древние мифы». Ведь нет «документов», нет «артефактов»!

Был ли Прус «сродником» Августу или нет, существовал ли он на самом деле и в каких родственных отношениях находился с Рюриком, о том рассказали не очевидцы; древние манускрипты и летописи того не засвидетельствовали. О том поведало Предание, которое было священным, так как отражало милость Божию к Русской земле. А разве такому можно не верить? Разве история творится человеческим «хотением» и «разумением»?.. Нет, она творится Божиим Промыслом и никак иначе.

С позиции документально-исторической указанная история является мифологичной. Но здесь надо учитывать одно важное положение. Истории всех известных стран, исторических народов, мировых культур и цивилизаций полны подобными мифологическими вкраплениями и целыми пластами.

Так же обстоит дело и с Русской историей. Здесь тоже бытует масса утверждений и гипотез, которые основаны лишь на несовершенной человеческой логике, или на мировоззренческих стереотипах. Но при всем их многообразии, сущностно они подразделяются на две группы. Одна выключает мифы созидательные, другая – разрушительные.

Миф о «царском родословии» принадлежит к кругу представлений созидательного характера. Это отражение русского вселенского мировосприятия, форма явления государственно-христианского самосознания, способствовавшего консолидации и укреплению государства. «Русь святая» стала обетованием каждой православной души, за нее шли на подвиг, несли жертвы и не было ничего важней и краше этого экстремального национального порыва, во главе которого в XVI веке стоял Грозный Царь Иоанн.

Рюрик

Миниатюра из Царского Титулярника, 1672 г.

1547 год навеки запечатлелся судьбоносным рубежом в биографии Царя Иоанна. Не прошло и трех недель после царской коронации, и 3 февраля того года «Царь и Великий князь всея Руси» женился на восемнадцатилетней Анастасии Романовне Захарьиной, дочери умершего к тому времени окольничего[215] Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина. Этот боярский род позже стал называться «Романовыми», представитель которого Михаил Федорович и был избран на Царство в 1613 году.

Обряд венчания Царя Иоанна в Успенском соборе Кремля совершал Митрополит Макарий. Как сообщает Никоновская летопись, «и бысть радость великая о государеве браке». После венчания Царь «ходил молитися пешь (пешком) к Живоначальной Троице в Сергиев монастырь с своею Царицею Анастасиею и с братом своим со князем Юрием Васильевичем…»[216].

Иоанн и Анастасия прожили в браке тринадцать лет. Брачный союз был по всем меркам счастливый и принес шестерых детей: Анну (1549–1550), Марию (1551), Дмитрия (1552–1553), Иоанна (1554–1581), Евдокию (1556–1558), Федора (1557–1598). Только двое сыновей – Иоанн Иоаннович и Федор Иоаннович – пережили возраст младенчества, все остальные умерли в детстве.

Анастасия Романовна Захарьина-Юрьева была дочерью окольничего Романа Юрьевича из рода Кошкиных-Захарьиных (†1543). Она приглянулась Иоанну на смотре невест в конце января 1547 года; подобная процедура всегда устраивалась в случае великокняжеского брака. Со всей страны созывались девицы брачного возраста, из числа которых и выбиралась одна-единственная. Такая церемония когда-то существовала в Империи ромеев, а потом из Константинополя перешла и на Русь. Никто не знает, чем особо приглянулась Царю именно Анастасия. Существуют упоминания в летописях о ее «добродетельности»; скорее всего именно этим она и привлекла внимание Иоанна. К тому же ее дядя, боярин и окольничий Михаил Юрьевич Захарьин (†1539), был близок к Василию III и являлся опекуном при Иоанне Васильевиче в его ранние лета. Не исключено, что с Анастасией, фактически своей ровесницей, Иоанн был знаком с детства.

Об Анастасии осталось чрезвычайно мало сведений, даже точно не известна дата рождения, называют и 1530, и 1532 годы. Никто не знает, как выглядела Анастасия, портретов никаких не сохранилось, да их в ту эпоху на Руси и не писали. Известно точно только, что она была «росту мала» и имела большую русую косу. Николай Карамзин, собрав все эти разрозненные упоминания и, как всегда, добавив от себя, заключил, что Анастасию отличали «целомудрие, смирение, набожность, чувствительность, благость, соединенные с умом основательным»[217].

Анастасия умерла в расцвете сил и молодости 7 августа 1560 года «в пятом часу дня» в селе Коломенском. Царь Иоанн Васильевич в тридцать лет стал вдовцом; он навсегда сохранил о первой супруге самые лучшие воспоминания.

В связи с данным событием возникает одна принципиальная тема: о «женолюбии» Царя Иоанна Васильевича, нередко служащая поводом для гневных обличений «морального непотребства» Первого Царя. Бытует точка зрения, что, вопреки церковным правилам и нормам христианской морали, Иоанн позволил себе жениться много раз, хотя православная традиция допускает только три брака.

Имена «главных» жен известны. После смерти Анастасии в августе 1560 года, Царь в 1561 году женился на крещеной Черкасской княжне Марии (Кученей) Темрюковне. Данный брак Иоанна Васильевича можно рассматривать в качестве важной политической акции. Царь хотел породниться с влиятельным княжеским родом, чтобы закрепить господство России на Северном Кавказе, в так называемом «Пятигорье». В конце 1560 года Царь послал сватов Ф.К. Вокшенина и С. Мякинина на Кавказ «у Черкасских князей дочерей смотрети». Им приглянулась юная Кученей – ей еще не было и пятнадцати лет – дочь князя Темрюка Идаровича – князя-правителя Кабарды. Еще в 1557 году Темрюк Идарович просил Царя принять Кабарду в русское подданство, что и было исполнено.

Дочь князя Темрюка Кученя (по другим источникам Гошаня) в сопровождении свиты 15 июля 1561 года прибыла в Москву на смотрины и оказалась «любой» Иоанну. Через пять дней, 20 июля, Митрополитом Макарием избранница была крещена и получила имя «Мария». Прошел месяц, и 21 августа 1561 года юная княжна, знавшая по-русски всего лишь несколько слов, была обвенчана в Успенском соборе Кремля с «Царем и Великим князем всея Руси». Свадьбу сопровождал праздничный трехдневный царский пир и «народ веселилося». Послушность, верность и скромность юной горской красавицы, несомненно, нравились Грозному, и он брал ее в свои постоянные паломничества по монастырям. Умерла Мария в сентябре 1569 года. Мария Темрюковна родила сына Василия, который появился на свет 2 марта, а умер 6 мая 1563 года.

Два года Иоанн Васильевич оставался вдовцом, а 28 октября 1571 года женился снова на девятнадцатилетней Марфе Васильевне Собакиной, умершей через несколько дней после свадьбы (13 ноября).

Считается, что четвертой женой Иоанна стала в апреле 1572 года восемнадцатилетняя Анна Алексеевна (Ивановна) Колтовская, которая через несколько месяцев была пострижена в монахини и окончила свои дни в Тихвинском Введенском монастыре под именем инокини Дарьи в 1626 году.

Анна Колтовская, как и Марфа Собакина, происходила из коломенских дворянок, и, прежде чем на ней жениться, Царь обратился в апреле 1572 года к церковному собору, состоявшему из трех архиепископов, семи епископов, множества архимандритов и игуменов. Собор созывался в Москве по случаю избрания нового Митрополита, вместо скончавшегося 8 февраля Кирилла (1568–1572). Но прежде, чем решать вопрос о Первоиерархе Церкви, собравшиеся услышали покаянное слово Царя, вызвавшее у немалого числа присутствовавших слезы.

«Первую мою жену Анастасию, с которой я жил тринадцать с половиной лет, злые люди отравили; вторую, Марию, после осьмилетней супружеской жизни также отравили; третью, Марфу, испортили еще до венца, и хотя я женился на ней в надежде на ее выздоровление, но через две недели она скончалась, сохранив нерушимым свое девство. В глубокой скорби хотел было облечься в иноческий образ, но, видя бедствия государства и еще несовершеннолетний возраст моих детей, дерзнул приобщиться четвертому браку. И ныне умиленно прошу святительский Собор простить меня и разрешить жениться и молиться о моем грехе»[218].

Иными словами, Иоанн прекрасно понимал свою греховность и просил церковного разрешения на брак, хотя, как явствует из многих сочинений, «был тираном» и «мог творить все, что угодно». Казалось бы, что «Церковь» (в данном случае иерархия), «запуганная» жестокими методами правления, парализованная «репрессиями», должна была бы безропотно согласиться. Однако этого не произошло. Собор провел специальное обсуждение в храме Успения Богородицы и вынес 29 апреля 1572 года решение: брак разрешить, но наложить на Царя трехлетнюю епитимию[219].

Суть ее состояла в следующем. В первый год в собор вообще не входить до Пасхи. Во второй год стоять в церкви с оглашенными. На третий – стоять Царю в церкви с верующими, и когда придет третья Пасха, духовник удостоит приобщиться Святых Тайн Христовых. Наказание было суровым, а для особы христианского монарха вообще беспрецедентным. Иоанн несколько месяцев неукоснительно исполнял соборное решение. Сохранились даже летописные описания того, что, прибыв к храму, он оставался у стен его, в то время как дети молились в самой церкви.

В определении собора имелся пункт, согласно которому с Царя снимается епитимия, «если он пойдет войною против неверных за святые церкви и за православную веру». И такое событие случилось в начале августа 1572 года. Русское воинство, числом не более двадцати тысяч, во главе с И.М. Воротынским в 45 верстах от Москвы при селе Молоди разгромило соединенную крымско-ногайско-турецкую орду, превышавшую сто тысяч воинов. Это одна из самых замечательных побед русского воинства за весь XVI век. По своему значению сражение при Молодях сопоставимо с Куликовской и другими судьбоносными битвами Русской истории.

С конца мая 1572 года Царь находился в Новгороде, и весть о победе туда пришла 6 августа, а уже 7-го Самодержец в Софийском соборе отстоял благодарственный молебен. Войска выполняли волю царскую, и повелитель незримо присутствовал там, где сражалась его рать.

Вместе с Иоанном в Новгороде находилась и Анна Колтовская, а когда он в конце августа вернулся в Москву, то к тому времени их совместная жизнь и завершилась. В сентябре 1572 года Колтовская уже была инокиней Дарьей. Самое замечательное во всей этой истории, что в документах нет никаких данных о процедуре этой царской свадьбы, как будто ее вовсе и не было. Как вынуждено признать официальное издание Московской Патриархии, «дата бракосочетания Царя с А.А. Колтовской неизвестна, описание церемонии не сохранилось»[220]. Может быть, дело совсем не в «сохранности» документов, а в том, что просто-напросто венчания-то и не было. Но такая мысль, видно, не приходила в голову представителям церковно-научного центра, издающего Православную энциклопедию.

В летописях встречаются имена и других царских избранниц: Анны Григорьевны Васильчиковой, умершей в 1626 году, и некой «вдовы дьяка» Василисы Мелентьевны Ивановой, о которой вообще никаких биографических сведений не существует. Последней, якобы седьмой женой Царя, стала в сентябре 1580 года Мария Федоровна Нагая, умершая в 1608 (1612) году в монастыре под именем инокини Марфы. Иногда можно встретить и другие имена избранниц, но вышепоименованные – самые растиражированные.

Семь жен – таков популярный матримониальный список Иоанна Грозного. Но ясности тут не было уже в летописях. В Московском летописце, составленном в начале XVII века, написано: «Лета 7089-го в Великой пост в четвертую субботу преставился Царь и Великий князь Иван Васильевич всея Руси, был на государстве много лет, а был женат 7-ма браки: 1 – Царица и Великая княгиня Анастасия Романовна; 2 – Царица и Великая княгиня Марья дочь Темрюка, князя Черкасского из Пятигор; 3 – Царица Марфа Васильева дочь Собакина; 4 – Царица Анна Александрова дочь Колтовских, во иноцех Дарья; 5 – Царица Анна Григорьева дочь Васильчикова; 6 – Царица Марья Федорова дочь [Федора] Федоровича Ногова»[221].

Летописец, провозгласив «семь жен», на самом деле назвал только шесть имен. Иначе говоря, даже те, кто жил в близкую к Иоанну по времени эпоху, даже они имели весьма смутные представления о семейном укладе Первого Царя.

Матримониальный «перечень» всегда вызывал немало вопросов. Кроме Анастасии Захарьиной-Романовой, Марии Черкасской, Марфы Собакиной и Марии Нагой, обо всех остальных «избранницах» практически нет никаких достоверных известий. Некоторые авторы, признавая, что «сведения о некоторых женах относятся к области легенд и преданий», тем не менее далее спокойно перечисляют семизначный матримониальный ряд[222].

Можно обоснованно предположить, что ввиду различных исторических причин сведения о царских избранницах просто «не сохранились». Допустим. Но ведь не сохранились даже могилы! В Вознесенском монастыре Кремля[223], служившим некрополем для представительниц владетельного дома, рядом с матерью Первого Царя Еленой были похоронены только четыре, упомянутые выше, венчанные супруги: Анастасия, Мария, Марфа и Мария. Причем их хоронили там через многие годы и после смерти Иоанна Грозного (Мария Нагая)[224].

Как обоснованно заключил один из исследователей, «четыре супруги – безусловное нарушение церковного канона. Но во-первых, не семь-восемь. А во-вторых, третья супруга Царя, Марфа Собакина, тяжело заболела и умерла через неделю после венца, так и не став царской женой де-факто. Для подтверждения этого была созвана специальная комиссия, и на основании ее выводов Царь получил впоследствии разрешение на четвертый брак»[225].

В литературе существуют данные, что Иоанн делал заупокойные пожертвования по скончавшимся своим избранницам, особенно крупные в Троице-Сергиев монастырь. После смерти Царицы Анастасии монастырю на помин души было пожертвовано 1000 рублей, по Марии Черкасской – 1500 рублей, по Марфе Собакиной – 700 рублей.

В этом же перечне фигурирует и пожертвование «на помин души» Анны Васильчиковой – 850 рублей, которая Царицей не названа[226]. Согласно монастырским «вкладным книгам», Иоанн в 1562 году пожертвовал Троице-Сергиевому монастырю на помин души «царицы Анастасии» 1000 рублей, в 1570 году – 1800 рублей по «царице Марии», а в 1572 году по «царице Марфе» – 700 рублей. В свою очередь Кирилло-Белозерский монастырь получил в 1562 году 500 рублей по Анастасии, в 1570 году – 500 рублей по Марии, в 1572 году по «царице Марфе» 200 рублей. Больше никаких денежных пожертвований по «царицам», ни об упокоении, ни о здравии Иоанн Грозный не делал[227].

Примечательная деталь. То обстоятельство, что, скажем применительно к Анне Васильчиковой, связь которой с Царем, как уверяют, продолжалось около двух лет (1575–1577) при царском дворе, между ближними царскими людьми, не видно ее родственников, говорит о многом. В обиходе Волоколамского монастыря, где записано по «Анне Васильчиковой дачи государские сто рублей», она не названа «царицей», что свидетельствует о том, что Васильчикова не была венчана. Она пострижена была в инокини в суздальском Покровском монастыре и похоронена в усыпальнице под Покровским собором в Суздале. В энциклопедии Брокгауза и Эфрона, лучшей до сего дня русскоязычной энциклопедии, говорится, что в описаниях бракосочетаний ее имени нет. Даже не известно, «чья она дочь»[228]. За прошедшие сто с лишним лет после Брокгауза и Эфрона никаких данных о таких фигурах, как Анна Васильчикова или Василиса Мелентьева[229], в обращение не поступило, но они почему-то уверенно зачисляются в разряд «жен». Достоверней все-таки было бы титуловать их «наложницами»…

Жена, да еще Царская, по представлениям XVI века, это не просто «сожительница», а только та, кто прошла церковный обряд вступления в брак с мужчиной. Одно дело «возлюбленная», «фаворитка», «наложница» и совершенно другое – супруга правителя. Царское венчание было невозможно сохранить в тайне; какие-то отголоски, наблюдения непременно запечатлелись бы. В данном случае о трех «бракосочетаниях» не осталось ничего.

Венчание Царя являлось государственным событием, сопровождалось не только публичным церковным действием, но и различными «милостями» и «дарами». Когда Царь отправлялся в терем к жене-царице, жили они всегда порознь, то Москва оглашалась колокольным звоном, призывая православных молиться за дарование Руси царскорожденного чада. Так что скрыть брак Царя было практически невозможно; о нем всегда хорошо были уведомлены не только царские приближенные, но и простые обыватели.

Брачная же жизнь Первого Царя наполнена несуразностями и разночтениями, почерпнутыми из различных летописных упоминаний, сделанных через многие годы и десятилетия. Подобные «вставки» часто осуществлялись кем-то по какому-то злоумышленному наущению…

Чаще всего в качестве подтверждения «матримониального списка» Иоанна Грозного ссылаются на записки иностранцев. Обратимся к этому, в смысле надежности, весьма зыбкому документальному источнику.

Для подтверждения «многоженства» Первого Царя нередко цитируют показания посла Императора «Священной Римской Империи» князя Даниила фон Бухау (1546–1606), побывавшего в Москве в 1576 и 1578 годах. Приведем данный пассаж.

«Сначала он (Царь Иоанн. – А.Б.) взял за себя замуж сестру одного своего боярина Никиты Романовича, который теперь у него играет важную роль, так, однако, что часто был поставляем в величайшую опасность за жизнь. От нее он имеет двух сыновей: Иоанна и Феодора… После ее смерти он взял дочь князя Черкесского, с которою жил только несколько лет. В третий брак он вступил с одной боярыней, которая умерла, когда выпила какое-то питье, пересланное ей матерью чрез придворного (с помощью этого питья она, может быть, хотела приобрести себе плодородие)… Четвертую, сестру своего придворного Колтовского, не знаю по какой причине, он заключил в монастырь… Теперь у него новая супруга – дочь какого-то боярина, одаренная, как говорят, прекраснейшей наружностью; однако большинство постоянно отрицает то, что она пятая»[230].

Какой вывод из данного текста следует? Только один: как плохо иностранцы были осведомлены о положении дел при русском дворе и чрезвычайно примитивно судили о них. Один из исследователей очень точно назвал сказания иностранцев «сплошной мюнхаузеаной»[231]. Не опровергая попунктно домыслы посланца Императора, заметим только, что текст Бухау никоим образом не подтверждает факт венчания Царя на Колтовской.

Англичанин Джером Горсей (ок. 1550–1626), представлявший в России интересы «Московской компании»[232] в 1573–1591 годах, выполнявший иногда даже личные поручения Иоанна Васильевича и вращавшийся в высшем московском обществе, в своей книге о путешествии в Россию утверждал, что Царь был женат пять раз. При этом он насочинял и откровенных небылиц. Якобы вторую жену Марию Черкасскую, умершую в сентябре 1569 года, Иоанн «постриг в монахини и поместил в монастырь». Затем женился на некой Наталье Булгаковой, которая через год «была пострижена в монахини»[233]. Тенденциозные измышления иностранцев, как давно выяснено, бесспорный факт. В данном случае ограничимся лишь констатацией, что никакой «жены» Натальи в действительности никогда не существовало.

«Лета 7055-г декабря. Приговорил государь князь великий Иван Васильевич всеа Руси. Быти на свадьбе у великого князя князю Юрью Васильевичу, великог князя брату, на первой день за столом сидети в большом месте. А в матернино место быть княж Ондреева Ивановича княине Ефросинье. А в тысяцких бытии князю Володимеру Ондреевичу. А в дружках быти боарину князю Дмитрею Феоровичу Бельскому и со княинею. А другому дружке бытии боярину [зачеркнуто: окольничему] Ивану Михайловичу [зачеркнуто: у сыну] Юрьева с женою.»

Чиновный свадебный список бракосочетания Царя Иоанна IV Васильевича с Анастасией Романовной Захарьиной-Юрьевой, дочерью боярина Романа Захарьина-Юрьева. 1546 г. РГАДА, ф. 135, отд. IV, рубр. II, № 5, л. 18, в составе московского великокняжеского архива.

Личная жизнь Первого Царя до сего дня окутана легендами самого низкопробного свойства. Можно найти уверенные заявления о том, что Иоанн устраивал «оргии», что к нему якобы приводили «толпы девиц и женщин», с которыми он предавался «необузданному разврату». В сочинении подобных грязных историй усердствовали иностранцы, а потом и отечественные авторы немало потрудились. В основе же – ничего подлинного, достоверного; только слухи, клевета, одним словом – мутная пена низких человеческих страстей.

Иногда описания принимали форму откровенных патологических видений. В сочинении упоминавшегося Джерома Горсея можно, например, прочитать следующее: «У Царя начали страшно распухать половые органы – признак того, что он грешил беспрерывно в течение пятидесяти лет; он сам хвастался тем, что растлил тысячу дев, и тем, что тысячи его детей были лишены им жизни»![234] Тут уже все вне всякого анализа, но ведь цитируют и цитируют как «доказательство разврата». Конечно, это «доказательство», но не морального облика Царя, а уровня представлений тех, кто писал, а, по сути дела, инсинуировал по адресу Самодержца всея Руси.

Тема об интимной жизни Первого Царя содержит одно внутреннее противоречие, которое, естественно, измышлители и лжецы всех мастей обходят стороной. Если Царь был так падок на необузданные услады, а «разврат» являлся для него чуть ли не повседневной потребностью, то чем объяснить его стремление иметь законную супругу? Такая постановка вопроса сразу же обращает в ничто все домыслы о «тысячах дев» и «тысячах незаконнорожденных детей», некоторых из которых он «душим собственными руками»! Подобное грязное непотребство тоже встречается в литературе…

Вполне определенно можно говорить о четырех браках Иоанна Грозного. Если учитывать, что Марфа Собакина умерла девственницей, то фактически – о трех. Историческая подлинность таких фигур, как Анна Колтовская, Анна Васильчикова и Василиса Мелентьева, отнюдь не доказывает, что они стали и женами-царицами. Возможно, они являлись лишь «любезными сердцу» Царя Иоанна; в XVIII веке их, вероятно, называли бы «фаворитками» или «метрессами» и не более того. Ранее на Руси существовало другое определение для невенчанных сожительниц: блудницы. В русском языке той поры существовало определение «женища», что означало и любовницу, и содержанку одновременно…

Небольшое историческое сопоставление. У Императора Александра I (1777–1825, Император с 1801 года) пятнадцать лет была «возлюбленная сердца» Мария Антоновна Нарышкина (в девичестве Святополк-Четвертинская, 1779–1854), рожавшая Императору детей. Однако никому и в голову не приходило называть Марию Нарышкину «царицей» или «императрицей»[235]. Применительно же к Иоанну Грозному используется подобный исторический подлог.

Совершенно точно известно следующее. У Иоанна Грозного родилось восемь детей и все от жен в подлинном смысле этого слова. Анастасия родила ему Анну (1549–1550), Марию (родилась и умерла в 1551 году), Дмитрия (октябрь 1552 – май 1553), Иоанна (1554–1581), Федора (Феодора, 1557–1598) и Евдокию (1556–1558). Мария Черкасская родила сына Василия (родился 2 марта, умер 6 мая 1563 года), а Мария Нагая – сына Дмитрия (1582–1591).

Цепь трагических неудач и несчастий преследовала Царя Иоанна и его детей. Первый сын Дмитрий – радость и надежда отца, трагически погиб, не дожив и до двух лет: его «уронила» в реку нянька, и хотя малютку быстро извлекли на берег, но уже бездыханного. Умерли в малолетстве три дочери.

Вот как это трагическое событие – гибель царского первенца – передает Московский летописец. Царевич «утонул в Шексне реке тем обычаем, как Государь ходил молиться в Кириллов монастырь на судах вверх Шексною и из стану из шатров на судно Царевича несла кормилица на руках, а кормилицу вели под руки царевичевы дядьки бояре Данило Романович да Василий Михайлович Юрьевы[236], и по грешному делу Царевич из руки у кормилицы упал на сходню, а [с] сходни в воду, и того часа выхватили, и он залился»[237].

Более чем через полвека народное предание о гибели Царевича Дмитрия запечатлел дьяк Иван Тимофеев (1555–1631).

«Когда царь, отец дитяти, по обещанию ради молитвы путешествуя на далекое расстояние от царствующего города, возвращался назад на ладьях к своему отечеству (к Москве) с Бела озера, из лавры святого отца Кирилла, по неведомому совету Божию случилось неожиданно отроку из рук няни, погрузившейся в сон, упасть в воду, и тут ангелы взяли душу младенца. Поистине, это было ужасное, достойное слез чудо: тут не случилось никого, что невероятно. Разве мало тут было сберегателей? А это произошло единственно по промыслу (Божию), ибо Господь всеведущ, Он творит судьбу дел рук своих и, как добрый строитель, промышляя о Своих творениях, в себе самом скрыл свое неведомое определение… После смерти младенца, когда отец их и мать оканчивали ранее описанное путешествие, (направляясь) к царствующему своему городу и отечеству от пределов города Ярославля, они по повелению Царя переменили путь по воде и изволили двигаться к матери всех городов (Москве) по земному хребту. А когда достигли города Переяславля, здесь, в лавре чудотворца Никиты[238], у его целебоносного гроба, совершили совместное прилежное моление. С горькими рыданиями и громким плачем, жалобно, громкими голосами оба вместе они святому, как живому, возвестили о смерти своего дитяти и о безвременной, совсем не царской его гибели, случившейся по Божию смотрению; они, не стыдясь, возложили обличение своих грехов и беспримерную свою печаль и на нас после Бога, могущего эту их печаль скоро переменить на радость. Восстав после молитвы, они пришли в святой город, в дом своего царского достояния; утомленные путешествием и успокоившись немного от плача»[239].

Иван Тимофеев не удержался от недоуменного вопроса: что «сберегателей» у царского сына не было? Этот вопрос стоит и поныне, и смерть Наследника кажется событийно-невероятной. Если учесть общий исторический контекст: болезнь Царя, нежелание многих родовитых давать крестоцеловальную клятву Царевичу Дмитрию, категорическое несогласие «радников» – Сильвестра, Адашева, Курбского и иных, чтобы Царь совершал благодарственное паломничество в Кириллов, т. е. «ускользал» на несколько недель от их контроля, то гибель Дмитрия Иоанновича не кажется только трагической случайностью…

В 1581 году, 19 ноября, скончался на двадцать восьмом году жизни второй сын, наследник Престола Иоанн Иоаннович. Эта смерть до сих пор служит поводом для безапелляционных обвинений Первого Царя в «садизме» и «душегубстве». Царь убил собственного сына! Таков самый распространенный тезис, утвердившийся в литературе еще со времен Н.М. Карамзина, первым подробно расписавшим этот трагический эпизод. По мнению «последнего летописца», сын вызвал у Царя вспышку гнева, в связи с тем, что хотел возглавить войско для войны с польскими захватчиками, в то время как Царь стремился заключить мир. Далее следовала патетически-драматическая сцена в стиле древнегреческой трагедии. Якобы Царь Иоанн «в волнении гнева» закричал:

«Мятежник! Ты вместе с боярами хочешь свергнуть меня с престола!». Затем Царь «дал несколько ран острым жезлом своим и сильно ударил им цесаревича в голову. Сей несчастный упал, обливаясь кровию. Тут исчезла ярость Иоаннова. Побледнев от ужаса, в трепете, в исступлении он воскликнул: «Я убил сына!» – и кинулся обнимать, целовать его; удерживая кровь, текущую из глубокой язвы; плакал, рыдал, звал лекарей; молил Бога о милосердии, сына о прощении. Но суд небесный свершился. Цесаревич, лобызая руки отца, нежно изъявил ему любовь и сострадание…»[240]

Яркая, пронзительная по выразительности картина! Это просто готовая «сценография» для исторического полотна, которое и создал в 1885 году известный художник Илья Ефимович Репин (1844–1930), назвав его «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года». Это грандиозное произведение – 2 на 2,5 метра – является живописным шедевром и украшает собрание Государственной Третьяковской галереи в Москве.

Николай Михайлович Карамзин обладал богатым воображением и мастерством художественного слова и сумел запечатлеть собственный взгляд на историческое действие, которое в данном случае ни на чем, кроме фантазии историографа, не основано.

И.Е. Репин живописно воплотил карамзинский вымысел на полотне. Мрачно-кровавый фон картины, а в центре – старик с безумным выражением лица, обнимающий сильными костлявыми руками бессильно распластанное тело молодого человека. А на голове Цесаревича, в области левого виска, кровавая рана и струится кровь, которую тиран-убийца прикрывает своей рукой.

Живописное произведение оказало на современников и потомков просто какое-то магическое действие. Полотно и получило в обиходе совершенно отличное от авторского название: «Иван Грозный убивает своего сына». Репродукция картины воспроизводится в большинстве изданий, где говорится о времени Первого Царя, и даже – в школьных учебниках[241].

Художественный вымысел получил как бы документальную сатисфакцию. Но ведь это ложь не только художественная, но и историческая. Оставим в стороне форму подачи изображения и само изображение Царя; это не человек, а какое-то чудовище во плоти. Произведение И.Е. Репина было завершено в 1885 году и сразу же раскололо русское общество. Одни просто упивались картиной, усматривая в ней публичную «художественную манифестацию против царизма», другие же с первого взгляда начинали выдвигать против художника обвинения в антиисторичности и даже в антихудожественности[242].

О «Иоанне младом» сохранилось немного подлинных сведений. Известно, что отец очень заботился о его воспитании, сам просвещал его в Писании, брал с собой постоянно в паломничества по святым обителям. Иоанн Иоаннович вырос образованным, духовно зрелым человеком. В 1579 году, через год после прославления, он написал канон преподобному Антонию Сийскому и переработал его Житие[243].

С детства Царь приучал Цесаревича к «государеву делу». Сын постоянно следовал за отцом: в военных походах, на приемах послов. Имеются указания и на то, что присутствовал он и на некоторых казнях царских врагов. Наследник престола должен был с малолетства знать, что враги Царя, враги – Христа, к ним не может быть милости или снисхождения.

Сын никогда не перечил воле отца даже в вопросе выбора невесты. Был женат трижды. В 1571 году на Евдокии Сабуровой, которая в том же году была пострижена в монахини. Второй раз, в 1574 году, опять по воле отца, Цесаревич женился на дочери рязанского сына боярского М.Т. Петрово-Солово – Феодосии. Как и в первом случае, в связи с бесплодием вторая жена была в 1579 году пострижена в монахини. В третий раз, в 1580 году, Иоанн Иоаннович женился на Елене, дочери И.В. Шереметева. В конце 1581 года в этой семье ожидалось появление ребенка. И так случилось, что Цесаревича не стало, а Елена разрешилась от бремени мертворожденным. Иоанн Грозный так и не увидел появления внука…

В начале ноября 1881 года Царевич заболел и решил предпринять паломничество в Кирилло-Белозерский монастырь. Существуют даже упоминания, правда весьма туманные, что он хотел принять в монастыре постриг. По дороге в далекую обитель Царевич остановился в любимой отцом резиденции – Александровой слободе недалеко от Владимира. Там, как уверяют многие авторы, и произошла ссора с отцом, во время которой Царь якобы ударил его посохом и через несколько дней, 19 ноября 1581 года, Иоанн Иоаннович скончался. Причина ссоры не ясна, хотя некоторые убеждены в подлинности расхожей версии.

«Царь зашел в покои сына и увидел лежащую на скамье его беременную жену в нижнем платье (на женщине должно было быть не менее трех рубах, чтобы считаться одетой). Царь начал колотить сноху посохом. На шум в комнату вбежал сын и якобы бросил отцу упрек: «Ты без всякой причины отправил в монастырь моих первых жен, а теперь ты и третью бьешь, чтобы погиб сын, которого она носит в чреве». Грозный действительно не хотел наследника от Шереметевой. От побоев она разрешилась от бремени уже в следующую ночь, но внук Царя родился мертвым. Избил Царь и сына, пытавшегося защитить жену. Иван был тяжело ранен в голову и на пятый (по другому источнику на одиннадцатый) день – 19 ноября – умер»[244].

Таково умозаключение современного автора, которому доступны все существующие материалы. Со времени написания Н.М. Карамзиным исторической эпопеи «История государства Российского» прошло без малого двести лет, но фантазии все еще не оставляют авторов. В сцене ссоры – прямая речь и восклицания героев, приводимые до сего дня в различных сочинениях, не более чем игра воображения. Нет ни одного документа, который подобное бы подтвердил. Ни на чем не основаны и уверенные заявления, что «Грозный не хотел наследника от Шереметевой».

В русских летописях, где упоминается смерть царского сына, нет ни звука об убийстве. «Преставился Царевич Иоанн Иоаннович» (Московский летописец); «в 12 час ночи лета 7090 (1581) ноября в 17 день преставление Царевича Иоанна Иоанновича» (Пискаревский летописец); «Того же (7090) года преставился Царевич Иоанн Иоаннович на утрени в Слободе» (Новгородская четвертая летопись); «не стало Царевича Иоанна» (Морозовская летопись).

В Московском летописце дается пространное изложение кончины Царевича Иоанна. «И в том году преставился Царевич Иван Иванович всеа Русии, а был женат тремя браки: 1 – Царица Евдокия Богданова дочь Юрьевича Сабурова, пострижена в Покровском монастыре, во иноцех Александра; 2 – Царица Феодосия Михайлова дочь Соловова с Резани, пострижена на Белоозере, во иноцех Парасковия; 3 – Царица Елена Иванова дочь Васильевича Шереметева, после Царевича пострижена в Новом монастыре, во иноцех Леонида, и Государь дал ей в вотчину город Лух да волость Ставрову»[245].

В летописях нет никаких обличений, ни лобызаний рук, ни потоков крови. Есть туманные фразы в некоторых летописях. Так в Третьей Псковской летописи значится: «Глаголют нецыи, яко Сына Своего Царевича Ивана того ради остнем поколол, что Ему учал говорити о выручении града Пскова»[246]. В данном случае фиксируется некий слух, который ничего не удостоверяет. Есть и еще одна, так сказать, антицарская «улика» такого же качества, что и предыдущая. В Мазуринском летописце, составленном в XVII веке, говорится:

«Государь Царь и Великий князь Иван Васильевич сына своего старшего, Царевича князя Ивана Ивановича, мудрым смыслом и благодатью сияющего, аки несозрелый грезн дебелым воздухом оттресе и от ветви жития отторгну осном своим, о нем же глаголаху, яко от отца ему болезнь, и от болезни же и смерть».

Царевич уподоблен «незрелому плоду, который стряхнул мощный порыв ветра». Именно таким образом Царевич был «отторгнут от ветви жития» посохом («осном») отца. «Говорили, – сообщает автор фрагмента уже более простым языком, – что отец был причиной смертельной болезни Царевича»[247]. Опять туманное – «говорили». Иными словами, наличествовали какие-то неясные «слухи». Ну а когда их не было? Это же не отражение и выражение факта, а только представление неких фигур о нем.

Невольно поражает, что описатели истории, начиная с Карамзина, так уверенно обвиняют Первого Царя в сыноубийстве! Это ведь откровенный домысел…

Теперь о крови, которая, как уверяют некоторые авторы, «лилась ручьем». На картине И.Е. Репина ее набралось на целую лужицу.

В 1963 году в Архангельском соборе Московского Кремля были вскрыты захоронения Иоанна Грозного и его сыновей Иоанна и Федора, а затем был проведен тщательный анализ останков.

Останки Царевича Иоанна сохранились лишь частично; полностью был утрачен череп, так что установить повреждения головы не удалось. Зато сохранились волосы ярко-желтого цвета 5–6 сантиметров длиной. Так вот, анализ их показал, что признаков «наличия крови на волосах не обнаружено»[248]. Трудно сомневаться в том, что медико-биологические методы изучения могли «пропустить» микроскопические кровяные отложения на волосах. Важно иметь в виду, что молекулярная структура крови такова, что отмыть от нее волосы без следа не представляется возможным.

Откуда же появились монологи и диалоги, всевозможные «красочные детали», которые со смаком тиражируются уже несколько веков? Ответ существует: из записок иностранцев. Это, как уже упоминалось, один из самых сомнительных и тенденциозных источников. Все, почти все, это признают, но тем не менее широко черпают «исторические сведения» из потока наблюдений различных иноземцев, как современников Иоанна Грозного, так и тех, кто оказался на Руси через годы и десятилетия после смерти Первого Царя.

Уместно заметить, что «записки» эти интересны в той части, где содержатся личные наблюдения и впечатления; подобные свидетельства имеют несомненную историческую ценность. Но одновременно все они, буквально все, содержат множество лживых утверждений; порой это просто грязный поток домыслов. Вот из этого «источника» большей части и черпаются авторами «факты» о событиях русского политического закулисья.

Как правило, иностранцы не понимали русского языка – исключения тут единичны и черпали свои сведения от людей, главным образом тех же иностранцев, которые в царские чертоги если и приглашались, то в исключительных случаях, а в закулисную жизнь Русского двора посвящены никогда не были.

Первым версию об убийстве Царевича огласил иезуит и личный представитель Римского папы Григория III Антонио Поссевино (1534–1611), посетивший Москву в начале 1582 года, т. е. через несколько месяцев после смерти Наследника Русского Престола. О политических и клерикальных мотивах этой миссии разговор будет отдельный. Пока же лишь ограничимся пассажем, касающимся случая в Александровой слободе.

«В одном из своих припадков ярости он (Царь) 19 ноября 1581 года убил своим посохом любимого сына, о котором только и могла идти речь как о наследнике престола. Наследник упрекал отца в жестоком обращении с его женой. По приказу отца наследник дважды должен был развестись с женами, ибо они не рожали ему сына; в угнетенном состоянии духа он заговорил с отцом на повышенных тонах, и Иван пришел в ярость»[249].

Поссевино несколько недель пребывал в Москве. Окруженный почетом и вниманием, он не мог долго находиться вне поля зрения многочисленных приставленных к нему русских слуг и вельмож. Никто из русских не стал бы разговаривать с иностранцем о внутренних делах, да еще обсуждать личную жизнь Царя, тему, закрытую раз и навсегда для обсуждения. Поссевино и до прибытия в Москву и потом много общался с польским королем Стефаном Баторием[250], встречался и с русским эмигрантами, обретавшимися в Литве и Польше. Очевидно там, в среде эмигрантов-отщепенцев, он и почерпнул свои «знания о событии».

Иную, еще более неправдоподобную интерпретацию события дал упоминавшийся Джером Горсей. Он ничего не говорит о жене Царевича и выставляет в качестве главной причины ссоры Царя с сыном из-за заступничества последнего за «казненных по приказу Иоанна». Но не только. «Кроме того, Царь испытывал ревность, что его сын возвеличится, ибо его подданные, как он думал, больше него любили Царевича. В порыве гнева он дал ему пощечину (метнул в него копьем), Царевич болезненно воспринял это, заболел горячкой и умер через три дня»[251].

Подчеркнем особо: за последние шесть лет жизни Иоанна Грозного на Руси ни один человек не был казнен по царской воле! Так что заступаться не за кого было.

Английский «ловец удачи» Джильс Флетчер (умер в 1610 году), издал в 1591 году в Лондоне книгу «О Русском Государстве». Он приехал в Россию при Царе Федорове Иоанновиче в ноябре 1581 года и пытался «провернуть» выгодное дельце: добиться монополии на торговлю с Россией. Из этого ничего не вышло, «бизнес» провалился, и через семь месяцев раздосадованный англичанин покинул ненавидимую им страну, а потом и написал книгу-пасквиль, в которой упомянул и о смерти Царевича Иоанна.

По словам купца-неудачника, он был «лучшим» из всех сыновей Грозного. Скончался же он «от головного ушиба, нанесенного ему отцом его в припадке бешенства палкой или (как некоторые говорят) от удара острым концом ее, глубоко вонзившимся в голову. Неумышленность его убийства доказывается скорбью и мучениями по смерти сына, которые никогда не покидали его до самой могилы»[252]. С последним утверждением этого заезжего «знатока России» нельзя не согласиться.

Французский наемник Жак Маржерет, служивший с 1600 года при Царе Борисе Годунове, а затем при самозванце Лжедмитрии, покинул Россию в 1606 году, вернулся во Францию, где написал сочинение о Московском Царстве. Там много рассказано о русских правителях, в том числе и передана версия о гибели Царевича Иоанна.

«Иван Васильевич женат был семь раз (!!! – А.Б.), вопреки своей религии, которая разрешает вступать в брак только три раза; у него были три сына. Ходит слух, что Царь собственноручно умертвил старшего сына. Но это случилось по-другому. Хотя Иван бил сына концом палки, окованной четырехгранным железным острием в виде жезла – каковую палку никто не смел иметь, исключая Государя…, и хотя Царевич и был ранен, однако же умер не от удара, а уже после во время путешествия на богомолье»[253].

Маржерет не говорит о слухах об отравлении Царевича, которые широко циркулировали тогда, а через несколько веков получили и определенное документальное подтверждение. Медико-биологическая экспертиза останков Царевича Иоанна Иоанновича, проведенная через четыреста лет, установила, что они содержат превышение содержания ртути в 32 два раза выше допустимого, содержание же мышьяка превышено в 3,2 раза! Иными словами, это были дозы, несовместимые с жизнью. Известно хорошо, что прежде чем преставится, Наследник Престола несколько месяцев «хворал» от неизвестного недуга. Удивительно, что и после опубликования этих данных, многие авторы обошли их стороной, не удостоив вниманием.

Карамзинская история с посохом все еще господствует на страницах Грозненианы.

Голландский купец Исаак Масса (1587–1635) дважды по торговым делам посещал Москву и подолгу в ней жил; первый раз он приехал в 1601 году и основал торговлю шелком. Имея обширный круг знакомств, главным образом среди иностранцев, он собирал все сведения о загадочной стране России, а потом пересказал их в своей книге, написанной в 1610–1611 годах. Приведена здесь и версия о гибели старшего сына Иоанна Грозного, причем событийная канва значительно разнится от изложения и Поссевино, и Горсея.

По мнению голландского негоцианта, Грозный убил сына потому, что тот намеревался встать во главе войска во время войны с крымцами. Царь разгневался на сына и ударил его посохом, отчего тот и умер. Далее Масса привел и неведомые другим иностранным рассказчикам слухи. «Говорят, отец подозревал, что его сын, благородный молодой человек, весьма благоволил к иноземцам, в особенности немецкого происхождения. Часто доводилось слышать, что по вступлении на престол он намеревался приказать всем женам благородных носить платье на немецкий лад. Эти и подобные им слухи передавали отцу, так что он стал опасаться сына»[254]. Нет нужды доказывать, что подобные суждения – всего лишь злонамеренные измышления.

Справедливости ради надо заметить, что в конце XVI – начале XVII веков находились и русские авторы, плодившие сплетни и необоснованные намеки на причастность отца к смерти сына. У Царя было много врагов, что неизбежно плодило слухи и предположения негативного свойства. В Псковской Третьей летописи, как уже упоминалось выше, написано: «Глаголют нецыи, яко сына Своего Царевича Ивана того ради поколол, что ему учал говорити о вырученни града Пскова»[255]. «Некоторые говорят» – формула, чрезвычайно распространенная при пересказе сомнительной информации. Из подобных туманных фраз совершенно нельзя делать категорические выводы «об убийстве», о чем можно прочитать в различных сочинениях.

Уместно сказать о самом «орудии убийства»: царском посохе, или царском жезле, который во всей красе изображен на картине В.М. Васнецова (1848–1926) «Иван Грозный». На ней Царь представлен в полный рост, сжимающий в левой руке оправленный в серебро тот самый посох. История его непроста и весьма символична.

Царь обзавелся им вскоре после похода на Казань, когда завершилась победой тяжелая борьба за веру Христову, этот русский Крестовый поход. Казань пала в октябре 1552 года и вскоре в ростовский Богоявленский Авраамиев монастырь поступило щедрое царское пожалование на сооружение каменного храма во имя Богоявления Господня. Прошел год, и Царь прибыл в монастырь, чтобы присутствовать на освящении созижденного храма, который был освящен 2 октября 1553 года – в первую годовщину взятия Казани.

В этом монастыре, который Иоанн впервые посетил еще в 1545 году, и хранился посох подвижника благочестия преподобного Авраамия Ростовского, преставившегося, вероятно, в 1045 году в возрасте 75 лет[256].

Авраамий Ростовский прославился свой проповедью среди язычников, упорство которых после Крещения Руси в 988 году было особенно сильным на северо-востоке страны, в Ростовской земле. Люди там долго поклонялись каменному идолу Велесу, недалеко от которого Авраамий и основал обитель. Упорство идолопоклонников было столь непримиримым, что Авраамия охватывало отчаяние. Однако ему явился Иоанн Богослов[257] и вручил тот самый посох, которым Авраамий и сокрушил идола, а всех жителей привел ко Христу. С тех пор посох Иоанна Богослова и хранился как великая реликвия в основанном Авраамием монастыре.

Иоанн знал Житие Авраамия Ростовского, прославленного в лике святого еще в XIII веке. Именно этот посох Иоанна Богослова, эта победоносная хоругвь – знамя Христово, – Царь Иоанн, оковав в серебро, сделал не только символом своей царской власти, но именно знаком торжества веры над грешным миром. Потому Царский посох и фигурирует во многих эпизодах биографии Иоанна; им он иногда, как утверждается, пинал и бил своих врагов, стремясь изгнать бесовское начало, пытаясь сокрушить ненавистников Христа, как когда-то совершал по благословению Иоанна Богослова преподобный Авраамий.

Здесь самое время коснуться одной грязной легенды, которая напрямую связана с посохом Царя. Породил ее предатель князь Курбский в своей «Истории о Великом князе Московском». Среди массы злобной нелепицы в этом опусе встречается и упоминание о «царском жезле», которым якобы Иоанн пользовался в качестве … кочерги. Говоря о «злодеяниях» Иоанна, Курбский огласил просто «леденящую кровь» историю. Истязания «опытнейшего мужа» князя Михаила Ивановича Воротынского протекало следующим образом.

«Царь приказал положить его, Воротынского, связанного на дерево между двумя огнями и жечь этого разумного и в делах светлейшего князя, и рассказывают, что пришли палачи со своим главным катом и мучили победоносца, а сам Царь подгребал жезлом своим проклятым угли под тело святое… Неповинного, измученного и изожженного огнем, наполовину мертвого и еле дышавшего» боярина отправили в «темницу на Белоозеро, и только как три мили отвезли», он и скончался[258].

Свой пасквиль Курбский сочинял в 1573 году, со дня его предательства и бегства в Литву прошло много времени. Сам он почти десять лет ничего не видел и никаких личных наблюдений иметь не мог. Ему кто-то «рассказал», но имени своего «информатора» инсинуатор не открыл. Если же отбросить сплетни и обратиться к документам, то выясняется, что умерший «поджаренный» боярин М.И. Воротынский в 1574 году подписал устав о сторожевой службе! И хотя позже Михаил Воротынский подвергся опале, но был жив до конца 70-х годов, что уже само по себе опровергает клеветнические измышления. Уместно заметить в этой связи, что злобная басня Курбского так приглянулась историкам, что со времен М.Н. Карамзина она фигурирует во многих сочинениях в качестве «исторического факта».

Иностранцы, бывавшие при дворе Царя Иоанна, указывали на то, что в правой руке он обычно держал определенный символический предмет. Англичанин Ричард Ченслер (†1556), находившийся в России в 1553–1554 и 1556 годах, описывая царский прием, свидетельствовал: «Великий князь сидел на позолоченном сиденье в длинной одежде, отделанной листовым золотом, в царской короне на голове и с жезлом из золота и хрусталя в правой руке; другой рукой он опирался на ручку кресла».

Другой англичанин, Климент Адамс, оказавшийся вместе с Ченслером в России в 1553 году, утверждал, что Царь «сидел на возвышенном троне, в золотой диадеме и богатейшей порфире, горевшей золотом; в правой руке у него был золотой скипетр, осыпанный драгоценными камнями».

Английский путешественник и дипломат Антоний Дженкинсон, четыре раза побывавший в Москве, в первый раз в 1557 году, написал: «25-го декабря, в день Рождества, я был принят Царем и поцеловал его руку. Он сидел на возвышении на красном троне, имея на голове богато украшенную корону и золотой жезл в руке; он был одет в золотую одежду, украшенную драгоценными камнями»[259].

В вышеуказанных случаях речь все-таки идет не о посохе как таковом, а только о скипетре, который использовался в особо торжественных церемониях.

В записках иностранцев встречаются и упоминания, собственно, и о посохе. Бывший опричник Генрих Штаден, вспоминая царский выход в Кремле, рассказывал, что был «Великий князь в своем одеянии в сопровождении многочисленных князей и бояр в бриллиантах и золоте. Великий князь держал в руке прекрасный драгоценный посох с тремя огромными драгоценными камнями»[260].

В августе 1581 года, когда Царевич Иоанн был еще жив, Иоанн Грозный принял в своей летней резиденции в Старице[261] посла папы Григория XIII Антонио Поссевино, который описал, как выглядел Царь. «Вотканные драгоценные камни с удивительным искусством украшали его золотую одежду. С плечей спускался плащ, сделанный таким же образом. Каждый палец украшали по два-три перстня с оправленными в них большими драгоценными камнями. Был у него и серебряный посох, похожий на епископский жезл, отделанный золотом и драгоценными камнями. Его московиты называют «possok»[262]…

Нет сколько-нибудь надежных подтверждений того, что именно этим атрибутом духовной власти и силы – посохом Авраамия – Иоанн Грозный нанес смертельную рану старшему сыну. И главное: существовал ли сам по себе роковой «удар» в действительности? Версия об ударе – всего лишь предположение, которое ни доказать, ни опровергнуть невозможно. Об этом надо именно так и говорить, а не тиражировать злобную сплетню в качестве «исторического факта».

Куда больше оснований считать, что все выглядело иначе. Сохранилось письмо Грозного земским боярам, покинувшим Александрову слободу 9 ноября 1581 года: «Которого вы дня от нас поехали, и того дни Иван сын разнемогся и ныне конечно болен… а нам, докудово Бог помилует Ивана сына, ехати отсюды невозможно»[263]. То есть сын тяжело заболел за десять дней до кончины и отец переживал за его здоровье.

Антонио Поссевино

Гравюра А. Хами из кн. «Иллюстрированная галерея иезуитов», 1893 г.

О чем можно писать, не используя никакого сослагательного наклонения, так это о том, что смерть старшего сына стала для Царя тяжелейшим потрясением. Он рыдал, молился денно и нощно и от горя едва не лишился рассудка. После похорон Царевича в Благовещенском соборе Кремля Иоанн Васильевич на помин души усопшего сделал большие вклады в различные монастыри, а Троице-Сергиев монастырь получил на эту цель огромную сумму – 5000 рублей[264]. В начале 1582 года крупные пожертвования на помин души усопшего поступили и православным обителям на Афоне, в Иерусалиме и на Синае. По мнению Антонио Поссевино, таких пожертвований поступило более чем на 10 000 рублей (постройка большого каменного храма обходилась не дороже 1000 рублей). Если это так, то Иоанн Грозный для XVI века являлся самым щедрым жертвователей для Церквей Востока среди христианских правителей.

6 января 1582 года Иоанн посетил Троице-Сергиев монастырь, и призвав к себе старцев Евстафия Головкина, Варсонофия Якимова и своего духовника, бывшего архимандрита Спаса-Андроникова и Троице-Сергиева монастыря Феодосия Вятку, просил их со слезами на глазах устроить в обители ежедневное поминовение по его сыну «вовеки и навеки, докуды обитель сия святая стоит». Царь в посте и молитве провел несколько месяцев, все остальные дела и заботы отошли на дальний план. В феврале 1582 года, когда иезуит Поссевино прибыл в Москву, то Царь, по наблюдению визитера, все еще пребывал «в великой скорби».

В феврале 1582 года Иоанн на заседании Боярской Думы произнес одну из своих самых удивительных речей. Он заявил, что смерть старшего сына – его грех и просил бояр высказаться, может ли второй сын Федор стать ему преемником, или бояре могут назвать «кого-то другого». Вполне понятно, что никакой фигуры, кроме Федора, не нашлось и бояре присягнули на верность сыну Иоанна. Все единодушно выразили поддержку Царевичу Федору. На том и порешили.

Иоанн Васильевич старался воспитать своих сыновей в духе христианских добродетелей и взаимной симпатии. В его «Духовной грамоте» (завещании), составленном летом 1572 года (по другим данным в 1579 году), об этот говорится со всей определенностью.

«Заповедаю вам, да любите друг друга, и Бог мира да будет с вами… Сами живите в любви… А ты, Иван, береги сына Федора, своего брата, как себя, чтоб ему ни в каком обиходе нужды не было, а всем бы был исполнен… А ты, сын мой Федор, держи сына моего Ивана в мое место, отца своего, и слушай во всем, как меня, и покорен будь ему во всем, и добра желай ему, как мне, родителю своему, во всем…»[265].

Федор (Феодор) наследовал престол, став в марте 1584 года Самодержцем «Федором Иоанновичем». Он правил почти пятнадцать лет и преставился 6 января 1598 года. Как сказано о нем в Московском летописце: «Лета 7106-го генваря (от сотворения мира, от Рождества Христова 1598 год) в 5 день преставился благоверный и христолюбивый Государь Царь и Великий князь Федор Иванович всеа Русии, был на государстве 14 лет. И во дни его благочестивого царствия бысть мир и тишина, и благоденствие, и изобилие плодов земных»[266].

При благочестивейшем Царе Федоре произошли два события, во многом определившие дальнейший ход Русской истории. Первое: гибель в 1591 году в Угличе младшего сына Иоанна Грозного Дмитрия (Димитрия). Второе: учреждение в России в 1589 году Патриаршества. Россия полностью восприняла все важнейшие элементы государствоустроения, требуемые для мировой православной Империи, Царство и Патриаршество.

Федор был женат на сестре Бориса Годунова Ирине[267], имел от брака дочь Феодосию (1592–1594), но наследника не имел. Трон должен был в 1598 году после смерти Федора перейти к Дмитрию, которому, будь он жив, имел бы совершеннолетний возраст (родился 19 октября 1582 года).

Дмитрий Иоаннович после смерти отца вместе с матерью, Марией Нагой, жил в Угличе, который был передан ему в удел. Там в мае 1591 года и произошла его гибель, а по самой распространенной версии – убийство. Считается уж давно, что злой волей Бориса Годунова, расчищавшего себе дорогу к трону, 15 мая 1591 года он был группой заговорщиков умерщвлен. Подобное категорическое утверждение не имеет никакого документального подтверждения[268].

В мае 1606 года избранный Царем Василий Иванович Шуйский (1552–1610) распорядился перенести тело убиенного Дмитрия из Углича в Москву, что и было исполнено 3 июня того же года. Поклонение мощам в Москве началось сразу же. По словам Митрополита Макария (Булгакова), «так как при мощах Царевича совершались многие чудеса (в первый день исцелилось тринадцать, во второй – двенадцать больных), то святители постановили признать Его новоявленным угодником Божиим и учредить ему празднества в день его рождения». С тех пор младший сын Иоанна Грозного именуется: святым Дмитрием, Углическим страстотерпцем…

Первый Царь всю свою жизнь питал особое расположение к первой супруге – Анастасии. Он прожил с ней в браке более тринадцати лет, она родила ему шестерых детей, и память о ней осталась с ним до конца его дней.

Их венчал 3 февраля 1547 года Митрополит Макарий, а после произнес обширное назидательное «слово», в котором призывал благословение Божие для царской четы. «Ныне вы сочетались от Бога законным браком, как и прочие святые цари и святые царицы, и прочтены и венчаны царским венцом великого Царства Российского. Постарайтесь же и вы, благочестивый Царь и Царица, воздать за то славу всесильному Богу, в Троице поклоняемому, сколько у вас есть силы; заповеди Его творите, по воле Божией живите и любите суд, и правду, и милость ко всем».

У Макария было отдельное наставление и для Царя, и для Царицы. «Особенно тебе говорю, о благочестивый Царь, люби супругу свою Царицу Анастасию, Богом тебе данную, и живи с ней благочестно, и жалуй ее, и почитай ее. А тебе, благочестивая госпожа и христолюбивая Царица, говорю: слушай и почитай от Бога данного тебе Царя и мужа, Великого князя Иоанна Васильевича, Самодержца всей России, и бойся его, и покоряйся ему во всем, и имей его честным и похвальным и главою во всем, ибо как крест – глава церкви, так и Царь – глава Царице и прочим всем»[269].

Иоанн высоко чтил Митрополита Макария и когда в июне 1552 года отправлялся воевать с крымцами, поручил Анастасию особому попечению святителя. В передаче летописи обращение гласит: «Ты, отец мой, позаботься, сколько Бог тебе даст, во всем соблюсти Царство, а брата нашего и бояр, здесь остающихся, во всем наставляй; равно побереги духовно и жену мою, Царицу Анастасию, теперь непраздную»[270].

Анастасия являлась кротким, незлобивым созданием и в народе слыла «предоброй». В летописи говорится, что она «приводила Иоанна на всякие добродетели». Она умерла 7 августа 1560 года, не дожив до тридцати лет. Ее похороны сопровождались «народным плачем» и стали горестным событием для многих людей. Вся столица была на погребении, о чем поведала Никоновская летопись. «Не токмо множество народу, но и все нищи и убозии со всего града приидиша на погребение, не для милостыни, но с плачем и рыданием велием провожаше; и от множества народу на улицах едва могли тело ее отнести в монастырь (Вознесенский. – А.Б.). Царя и Великого князя от великого стенания и от жалости сердца едва под руце ведяху»[271].

На церковном соборе 1572 года о разрешении ему третьего брака, Грозный говорил, что «первую мою жену Анастасию отравили». Через пять лет, в 1577 году, во втором послании князю А.М. Курбскому Царь называл и организаторов этого злодейства. «А с женою моей зачем вы меня разлучили? Не отняли бы вы у меня моей юной жены, не было бы и Кроновых жертв»[272]. Он уже прямо бросает обвинение князю Курбскому и группе его друзей-сподвижников, обозначаемых в литературе как «Избранная рада».

Наемник Генрих Штаден, попавший в Россию в 1564 году, служивший потом в Опричнине и бежавший из страны в 1576 году, в своих «записках», изложил историю смерти Царицы Анастасии. Это описание построено исключительно на слухах. «Когда отравили Великую княгиню, Великий князь (Царь Иоанн. – А.Б.) послал в Лифляндию, в Дерпт, за некоей вдовой Катериной Шиллинг. Ее везли в Москву в золоченой карете; Великий князь надеялся, что она поможет Великой княгине. Он щедро одарил платьем эту женщину и сказал ей: «Если ты поможешь моей Царице, мы пожалуем на всю твою жизнь половину доходов с Юрьевского уезда в Лифляндии». И Великая княгиня спросила: «Ты можешь помочь мне. Помоги же!» Великая княгиня умерла, и женщина эта была обратно отвезена в Лифляндию»[273]. История совершенно мифическая, а указанная «вдова Шиллинг» нигде и никогда больше не упоминается.

Смерти Анастасии предшествовала длительная болезнь неизвестного происхождения. Она занемогла в октябре 1559 года, а умерла 7 августа 1560 года. Уместно особо подчеркнуть, что через четыреста с лишним лет мнение Царя о насильственной смерти Анастасии было документально подтверждено. Проведенная в конце 90-х годов XX века медико-биологическая экспертиза останков засвидетельствовала это с непререкаемой очевидностью. Вывод ученых-химиков был однозначным: жену Царя отравили[274].

«Царицу Анастасию травили не только мышьяком, но и ртутью. Причем ртуть в ее саркофаге обнаружена просто в невероятном количестве: 0,13 мг в костях (более чем в три раза превышение нормы), 0,3 мг в тлене (превышение нормы более чем в семь раз), 0,5 мг в погребальной одежде (превышение в 12 раз) и 4,8 мг в волосах (превышение нормы в 120 раз!)»[275].

Царь с самого начала подозревал, что Анастасию отравили. Никаких формальных поводов к тому не было, но он чуял этого своим сердцем. Знал и кто главным был в этом деле: двоюродный брат Царя князь Владимир Андреевич Старицкий (1534–1569) и его мать, неистовая и честолюбивая княгиня Ефросинья Андреевна, урожденная княжна Хованская (†1569), с которой дядя Царя Андрей Иванович князь Старицкий (1490–1537) обвенчался в 1533 году. Она происходила из литовского рода «Гедиминовичей», и ее предком являлся Великий князь Литовский Гедимин, правивший в Литве в 1318–1341 годах[276].

Отец Владимира Старицкого, князь Андрей (1490–1537), являлся шестым сыном деда Грозного – Великого князя Московского Иоанна III. Потому по важности родового приоритета он мог претендовать (и претендовал) на право тронопреемства. После смерти Василия III в малолетство Иоанна Васильевича Андрей Старицкий вместе с Ефросиньей подняли в 1537 году мятеж против правительства Елены Глинской, но проиграли. Андрей Старицкий был заключен в тюрьму, где вскоре и умер, а родичи были прощены Иоанном Грозным в 1540 году. В марте 1553 года, во время «огненной болезни» Первого Царя, Старицким представился новый случай осуществить неудавшийся замысел 1537 года. Но опять не получилось…

Вокруг Владимира Старицкого давно роились разные лживые сребролюбцы, тайные изменники и враги, которые Иоанну Васильевичу были хорошо известны. Это те, которые злоумышляли против Самодержца и много лет ненавидели жену Анастасию, пуская про нее разные ложные слухи: князья Шуйские, Пронские, Лобановы-Ростовские, Мстиславские, как и некоторые другие.

На подхвате у этих родовитых был кружок «сподвижников», или, по словам князя Курбского, «Избранная рада», оказывавшая заметное влияние на Иоанна в первые годы после воцарения. Никаких «делопроизводственных» документов этой самой «рады» не сохранилось, а само название не встречается в источниках той поры. Название придумал, на польский манер, князь А.М. Курбский[277]. То была группа временщиков, пытавшаяся не только разделить верховную властную прерогативу с Царем, но и ее себе присвоить. Именно их имел в виду Иоанн, говоря о злодеях, умертвивших Царицу Анастасию.

Они на власть Царя посягали, на власть, данную от Бога! Это особо было непереносимо для Иоанна, который в послании Курбскому в 1564 году ясно об этом высказался. «Неужели это свет – когда поп и лукавые рабы правят, царь же – только по имени и по чести царь, а властью нисколько не лучше раба?.. Но в этом-то причина и суть всего вашего злобесного замысла, ибо вы с попом решили, что я должен быть государем только на словах, а вы с попом – на деле»[278].

Полный и точный состав этой «рады», этой компании «лукавых рабов», неясен, но имена самых влиятельных фигур известны: А.Ф. Адашев, бывший ранее при Царе «ложничим» и «мовником», т. е. стелил постель и мыл повелителя в бане; пресловутый воевода-князь А.М. Курбский, настоятель Благовещенского собора в Кремле поп[279] Сильвестр, князь Д.И. Курлятев, Х.Ю. Тютин, князь И.М. Шуйский, князь А.Б. Горбатый-Шуйский, князь С. Лобанов-Ростовский.

Как написал историк С.Ф. Платонов, «это не была ни ближняя дума, ни дума вообще, а особая компания бояр, объединившихся к одной цели – овладеть московской политикой и направить ее по-своему»[280]. Иными словами, группа лиц, часть которых принадлежала к боярству, а часть выдвинулась в первые годы правления Иоанна Васильевича, плотной стеной окружила Самодержца, стараясь узурпировать его полномочия и стремилась даже не допускать к нему никого без своей санкции.

Главная стратегическая цель этой пресловутой «компании реформаторов» состояла в том, чтобы не просто подчинить контролю Монарха, но не допустить консолидации государственной власти. Возвращение к «боярской вольнице», расцветшей буйным цветом после смерти Василия III в 1533 году, была так близка, так желанна. Вельможи желали недавнее прошлое сделать настоящим и будущим. Они хотели «вкушать плоды земной радости», нисколько не заботясь о судьбе государства. Главное: именитым и родовитым должно быть хорошо и вольготно! А Русь? Пусть гниет и падает.

Деятели «рады» с самого начала «терпеть не могли» Царицу Анастасию. Привязанность Царя к молодой супруге мешала «радникам» овладеть Самодержцем, это был один из мотивов ненависти. Другой: родовое чванство, проявившееся в этой истории особенно наглядно. Жена повелителя хоть и происходила из боярского рода, но не из круга самых именитых. Захарьины-Романовы не вели свое родословие «издревле», а потому по происхождению и не имели права на особое положение. Однако, благодаря браку Анастасии с Иоанном Васильевичем, они вознеслись «не по чину». Заглазно Царицу называли «Евдоксией»[281].

Боярин князь Семен Лобанов-Ростовский, считавший себя потомком Рюрика в двадцатом колене, в беседе с литовцами негодовал, что Иоанн взял себе в жены «рабу»! На «рабынях» же нельзя было жениться, иначе «род упадет». В июле 1554 года этот «Рюрикович», не один, а «со товарищи», попытался «убежать» в Литву. Но именитому не повезло: был схвачен по дороге. На следствии князь ссылался на «малоумство», однако выяснилось, что Лобанов-Ростовский выдавал литовцам государственные и военные секреты уже не раз. Потому Боярская дума приговорила князя к смерти, но Царь помиловал: Лобанова сослали на Белоозеро. Как только вскрылась история с Лобановым, «радники» все от него отреклись…

Историк А.В. Карташев очень удачно подметил основной побудительный мотив «борьбы за демократию», как иногда называют политические потуги боярско-служилой клики, под именем «Избранной рады». «В соседней русской и православной Литве, соединенной с короной Польской, жили родственные роды князей и панов русских, пользуясь широкими олигархическими привилегиями сословных сеймов и выборных королей. Связи с ними московских бояр не могли не порождать иногда соблазнительных помыслов»[282]. Есть основания выразиться еще более определенно: не «иногда», а часто рождал у бояр эти самые «помыслы».

Нетрудно понять, почему об этом синклите – «Избранной раде» так много положительных, если не сказать, восторженных, слов было произнесено многими историками, любителями «прогресса» и «западного пути». Ведь если бы влияние временщиков на Царя не прекратилось, а их «реформаторские замыслы» реализовывались бы и дальше, то верховная власть неизбежно ослабла, а государство просто обездвижелось задолго до Смутного времени. А ведь гибель «монстра», то бишь – Русского Государства, всегда была так желанна и Западу, и разномастным отечественным западолюбителям.

Потому на все лады и воспевают пресловутую «Избранную раду», приписывая ей все достижения первого десятилетия после коронации Иоанна Васильевича. Потому порой для «украшения списка» в ее ряды заносят имя даже такого замечательного пастыря и подвижника, как Митрополит Макарий, который советником и духовным наставником Царя являлся, а к «раде» не имел никакого отношения.

Радники стремились «спеленать» Царя, что называется, по рукам и ногам, сделать его правителем-марионеткой в руках аристократии, как то было в Польше и Литве, ставших в 1569 году единым государством – Речью Посполитой[283]. «Радники» много вреда принесли, но не добились главного: ограничить самодержавную власть боярским своеволием. «Главным препятствием на их пути к успеху был Царь Иоанн – человек неукротимого нрава, большого ума и таланта, человек, уверовавший в свое особое предназначение заступника Отечества, хранителя истинного Православия и «самодержавства», дарованного ему Богом»[284].

«Рада» чинила препятствия воле Царя на каждом шагу. Иоанн с содроганием вспоминал, что временщики, «даже малейших и незначительных, вплоть до пищи и сна, нам ни в чем не давали воли: все было по их желанию, на нас же смотрели как на младенцев»[285].

Мало того. Они вообще были всегда против любых намерений Иоанна Васильевича покидать Москву, будь то по ратным делам или в случаях паломничества по святым обителям. Они боялись, что Царь, лишившийся «надзора» этой самой «рады», откажется от ее «услуг» и найдет себе других советчиков.

Кабала «рады» оставалась для Иоанна тяжелым воспоминанием и через многие годы. В 1577 году он писал князю-изменнику Курбскому: «Растленны вы, которые не только не захотели повиноваться мне и слушаться меня, но сами мною владели, захватили мою власть и правили, как хотели, а меня отстранили от власти; на словах я был Государь, а на деле ничем не владел; сколько напастей я от вас перенес, сколько оскорблений, сколько обид и упреков!»[286]

Это «закулисное правительство» страстно ненавидело Царицу Анастасию и ее родню, не входившую в боярскую клику, помышлявшую о воцарении Владимира Старицкого. Они ненавидели ее не только за то, что имела влияние на Самодержца, но и за то, что была столь же благочестива, как и супруг. Вместе молились, постились, вместе отправлялись на богомолье, в том числе и пешком в Троице-Сергиев монастырь. Для поводырей «рады» все это было невыносимо. Сами они давно никуда пешком не ходили, а тем более в монастырь, расположенный за десятки верст от Москвы. Первый раз Царь и Царица совершили такое паломничество сразу после венчания, в феврале 1547 года.

Потому клеветали на Анастасию, обвиняли ее в «ворожбе», в «колдовстве», к чему не имелось ни малейшего основания; рождали зловещие слухи и «предсказания», одно страшнее другого. Когда в мае 1553 года, после преодоления тяжелой болезни, Царь решил с женой и сыном-малюткой Дмитрием совершить многодневное благодарственное паломничество в Кириллов монастырь на Белоозере, то клика просто взъярилась. Не должен Государь так надолго покидать Москву! Чтобы отвратить его от поездки, пустили слух о роковых «знамениях», сулящих несчастье. И оно случилось. Вот как его описывает биограф Грозного.

«Передвижения» наследника сопряжены были со сложной церемонией. Няньку, несшую ребенка, непременно должны были поддерживать под руки двое знатнейших бояр. Во время путешествия из Кириллова царский струг пристал к берегу, и торжественная процессия вступила на сходни. Сходни перевернулись, и все оказались в реке Шексне. Ребенка, выпавшего из рук няньки, тотчас достали из воды, но он был мертв»[287].

Трагический эпизод невольно вызывает вопросы и предположения, до сего дня не объясненные. Ничего не известно ни про судьбу «царской няньки», ни о месте самого происшествия, ни о том, почему «двое бояр», имена которых известны, они названы в Московском летописце, нарушили церемониал и не поддерживали малютку. Никакого «государева расследования» не проводилось, виновных не искали. Царь и Царица оплакали и похоронили сына-первенца.

Зная впечатлительность и податливость Иоанна Васильевича к восприятию предзнаменований, скрытых смыслов, трудно сомневаться в том, что он «забыл» о том, как долго и настойчиво отговаривали «близкие советники» от поездки в Кириллов, предрекая ему «горе». И имена бояр, кто злословил, как и тех, кто ухмылялся и с трудом сдерживал радость от царского несчастья, тоже наверняка помнил. Не исключено, что кто-то из них потом и поплатился, возможно, и жизнью, когда Грозный Царь начал подвергать опале вельмож, далеко не всегда объясняя причину подобных карательных решений.

«Радники» с недоверием и опаской относились ко всем случаям, когда Царь беседовал с духовными мудрецами. Они боялись того, что Иоанн услышит наставления и поучения, не согласованные с мнением «ближних любезников». Что ему там наедине «нашепчут» монахи и старцы, к слову которых так чуток Иоанн?

Князь Курбский и через много лет с негодованием писал в «разоблачительном» третьем письме Царю Иоанну в 1579 году, что во время посещения Николо-Песношского монастыря под Дмитровом, по пути в Кириллов в 1553 году, Царь «все утратил», так как внимал молитвам и советам «Вассиана Топоркова, из среды лукавейших иосифлян, который тебе советовал и нашептывал, чтобы ты не держал при себе советников мудрых, и по наставлению других, подобных ему советчиков, из среды монахов и мирян»[288].

Оставим в стороне домыслы о том, что «нашептывал» Царю в монастырском уединении седовласый старец. Заметим только, что Вассиан (Топорков) – племянник преподобного Иосифа Волоцкого, с 1525 года являлся епископом Коломенским, был близок Митрополиту Даниилу и Великому князю Василию III, который с ним много общался перед кончиной. В 1542 году, после торжества клана Шуйских, покинул коломенскую кафедру и удалился в монастырь, где и пребывал до конца своих дней[289]. Он пользовался огромным авторитетом в православной среде. Если даже и допустить, что Вассиан что-то и «нашептывал», неугодное временщикам, то вряд ли он открыл глаза Царю.

По крайней мере, с весны того злосчастного 1553 года, Царь уже не питал полного доверия к тем, кого несколько лет «привечал», «любил» и «возвышал», считая их верными своими слугами. Чего стоила только карьера Алексея Адашева. Не принадлежа к знатному роду, он стал известен после венчания Царя с Анастасией в феврале 1547 года, когда и водил новобрачных в баню, а затем явил верность во время грандиозного пожара в Москве летом того года и избиения народом рода Глинских.

Скоро Адашев стал «близким советником», в феврале 1549 года произведен в окольничего – второй по значению после боярского служебный чин[290], и сосредоточил в своих руках многие важные государственные функции. При этом Иоанн сказал ему «слово», в котором замечательно отражено миропредставление Царя того периода.

«Алексей! Взял я тебя из нищих из самых молодых людей. Слышал я о твоих добрых делах и теперь взыскал тебя выше меры твоей ради помощи душе моей; хотя твоего желания и нет на это, но я тебя пожелал, и не одного тебя, но других таких же, кто бы печаль мою утолил и на людей, врученных мне Богом, призрел. Не бойся сильных и славных, похитивших почести и губящих своим насилием бедных и немощных; не смотри и на ложные слезы бедного, клевещущего на богатых, ложными слезами хотящих быть правым: но все рассматривай внимательно и приноси к нам истину, боясь Суда Божия; избери судей правдивых от бояр и вельмож»[291].

В тот же год было учреждено совершенно новое центральное государственное учреждение, ранее на Руси невиданное – Челобитный (Челобитенный) приказ, который и возглавил Адашев. Ведомство занималось разбором челобитных (жалоб) служилых людей и определяло решения по ним. Это был важнейший контрольный и апелляционный орган для всего служилого люда.

Соратник Алексея Адашева по «раде» князь Курбский славословил и «раду», и ее членов, особенно Сильвестра и Адашева. О последнем он писал, что он «был очень полезен государству и даже некоторыми чертами характера подобен ангелу»[292].

Адашев заведовал государственным архивом, вел государственную летопись, участвовал в составлении свода разрядных книг, проведении судебной реформы, вел дипломатические переговоры. Очень скоро скромный и умный юноша, которого, по словам Царя, «взяли мы из навоза и сравняли с вельможами», возгордился выше всякой меры. Начал вести себя как вельможа, оделся в шелка и бархат, а при обсуждении государственных дел позволял даже повышать голос на Царя! Адашев вместе с настоятелем Благовещенского собора протопопом Сильвестром одно время составляли «двуумвират», который чуть не присвоил себе самодержавную власть.

Повод к разочарованию в «помощниках» Царской души был дан в 1553 году, незадолго до гибели Царевича Дмитрия. В марте Иоанн заболел, да так серьезно, что кончина земного пути представлялась вполне реальной. Вопрос о происхождении этой самой «огненной хвори» так и остался невыясненным. Один из современных исследователей высказал вполне обоснованное предположение о «рукотворном характере» этой болезни, чуть не сведшей Царя в могилу[293].

И, как казалось, в последний час, Царь составил «духовную грамоту» и обратился к Боярской думе и своим ближним с призывом присягнуть наследнику Дмитрию. Часть присягнула, некоторые срочно «занемогли». В Лицевом летописном своде[294] говорится, что «боярин Дмитрий Иванович Курлятев – тот не целовал крест, разболелся, а целовал на третий день, когда мятеж утих. А казначей Никита Фуников – тот утром разболелся, а встал, когда Государь совсем выздоровел, и тогда целовал крест, после всех людей»[295]. Далее в летописи упомянуто, что про них «говорили», что они сносились с княгиней Ефросиньей (Старицкой) и ее сыном Владимиром и не хотели, чтобы князь Дмитрий в его младенческом возрасте стал Государем»[296]. Это уже был сговор с намерением произвести государственный переворот.

Некоторые и того больше, отказались приносить присягу на Кресте, ссылаясь на то, что править будет не «пеленочник» Дмитрий, а Анастасия и ее родня. Среди главных недовольных было несколько именитых фигур во главе с князем Владимиром Старицким и отцом любимца Царя, и одного из заправителей «рады» – Алексея Адашева, Федором Григорьевичем Адашевым (†1556). Последний был возвеличен Царем выше всякой меры: в 1548 году получил окольничего, а в 1553 году стал боярином. Федор Адашев заявил Иоанну, находившемуся при смерти, что «не желает» служить Захарьиным.

Сам «ангелоподобный» Алексей Адашев присягнул, его «Государь привел ко крестному целованию в тот же вечер», как сказано в Лицевом своде. Однако в боярских спорах при одре умирающего повелителя «верный Адашев» не участвовал, хотя Иоанн и обращался к нему за поддержкой, но тот был совершенно индифферентным. Царь внешне не держал обиды и пожаловал в 1553 году Алексея Адашева «высокой шапкой», т. е. боярством.

Владимир же Старицкий, несмотря на просьбы Государя, не хотел приносить клятву, а мать его княгиня Ефросинья дважды отказывалась присягать, говоря: «Что это за крестное целование, если поневоле?» В палатах умирающего Царя разыгрывались душераздирающие сцены, о которых Летописный свод повествует: «И была великая ссора и волнение, и многие споры среди всех бояр – не хотят служить младенцу в пеленках… И были между бояр споры великие, и крик, и шум великий, и слова многие бранные»[297].

Царь слабый, «почти при смерти», вынужден был вмешаться в эту склоку. «Если вы сыну моему Дмитрию креста не целуете, то, значит, у вас иной государь есть; а вы целовали мне крест и не однажды, чтобы кроме нас других государей не искать. А я вас привожу к крестному целованию и велю вам служить сыну Дмитрию, а не Захарьиным. Я с вами не могу говорить много; а вы души свои забыли, и нам и детям нашим служить не хотите, в чем нам присягали, того не помните». А кто не хочет служить Государю в пеленках, тот и большому не захочет служить».

История марта 1553 года – одна из самых драматических страниц в истории царствования Иоанна Грозного. Он прекрасно понимал, что многие ждут его смерти, чтобы свергнуть с престола его семя, чтобы расправиться с его семьей. Потому верным приближенным и произнес напутствие. «Если совершится надо мной воля Божия и меня не станет, то вы пожалуйте, вспомните, на чем мне и сыну моему крест целовали; не дайте боярам как-нибудь сына моего извести, то бегите с ним в чужую землю, куда Бог вам укажет»[298].

Иоанн Грозный выздоровел; Господь оставил его на земле, сохранил законного владетеля земли Русской. Он многое и многих узнал потом; как плели заговор, как Владимир Старицкий со своей матерью подбирали «нужных людей», готовя переворот. Узнал и имена тех, кто отшатнулся от него, кто мысленно готов был присягать на верность двоюродному брату законного Государя. И он всех их простил, думая, что исцелит их души любовью. Шли годы, но «исцеления» не наблюдалось, плелись новые заговоры, строились новые козни. И тогда рука Самодержца обрушилась на этих злоумышлителей против Помазанника Божия. Все они поплатились[299]…

В событиях марта 1553 года удивляет одно обстоятельство: та самая пресловутая «рада» никак себя заметно не проявила. Да присягнули на кресте Царевичу Дмитрию, но не стали эти, «близкие други», во всю силу на защиту Божеского и человеческого закона. Когда решалось будущее страны – умолкли и затихли. Даже голоса попа Сильвестра, разоблачавшего и клеймившего Именем Божиим «отступников» и «нечестивцев», слышно не было. Как будто потерял дар речи, хотя пользовался несомненным влиянием. В Лицевом летописном своде о нем сказано, что «был Сильвестр в совете и великой милости у князя Владимира Андреевича и его матери княгини Евфросинии»[300]. Это уже было фактическое соучастие в заговоре; «сердечная дружба» между Царем и Сильвестром закончилась.

Фактически Сильвестр являлся духовным лидером этой самой «Избранной рады», так как именно он одно время пользовался особым почитанием у Царя. Курбский в своих писаниях восхвалял Сильвестра, называл «блаженным», который открывал Царю «знамения от Бога». Правда, в своей «Истории о Великом князе Московском» беглый князь невольно разоблачил и Сильвестра, и Алексея Адашева. Оказывается, «блаженный» в пылу воспитательного порыва, «прибавил немного благих козней, которыми задумал исцелить большое зло». Он был «хитрецом ради истины» (!!!), вступившим в сговор с Алексеем Адашевым «на пользу и общее благо». Подразумевалось, что такие люди, как Сильвестр, Адашев и князь Курбский, «общее благо» разумели куда лучше, чем Царь Иоанн или святитель Митрополит Макарий.

Подлинных биографических сведений о Сильвестре сохранилось немного. Известно, что он был родом из Новгорода и примерно в середине 40-х годов был вызван в Москву Митрополитом Макарием, знавшим его как человека книжного и благочестивого. Сильвестр очень возвысился после грандиозного пожара летом 1547 года, когда в обгоревшей рясе, в чаду и дыму, представ перед молодым Царем чуть ли не в образе пророка Нафана[301], обличающего Давида. Иоанн поверил ему, поверил, что это несчастье – кара Божия.

Невиданный пожар начался в десять утра 21 июня 1547 года. Загорелась на Арбате церковь Воздвижения Честного Креста, а далее, как говорит летопись, «огонь потек как молния». Погода была сухая, ветер очень сильным, и пламя распространялось во все стороны. Горело все, что встречалось стихии на пути: храмы, палаты, дома обывателей. В Кремле выгорели: Оружейная палата с оружием, Постельная палата, где хранилась казна, двор Митрополита, церковь Благовещенья, Чудов монастырь, Вознесенский монастырь, а в нескольких местах взорвались пороховые склады в кремлевских погребах и стены рухнули. Погибло в огне множество людей (летопись называет 1700 человек) и около 25 000 домов и строений.

В Кремле сохранилась только церковь Успения, все образа и сосуды уцелели. Спасал святыни Митрополит Макарий, сам чудом уцелевший. Как повествует Никоновская летопись[302], «вышел Митрополит из церкви, а с ним шли Кекса Татищев да священник Успенского собора Иван Жижелев – те оба сгорели на площади, а Митрополит ушел на стену городскую, на тайник у реки Москвы. Там от тяжелого дыма и от великого жара невозможно было находиться, и начали его спускать с башни, обвязав веревками, к Москве-реке; и оборвались веревки, и расшибся Митрополит, и, едва отдышался, и отвезли в монастырь на Новое (Новоспасский монастырь. – А.Б.), едва живого»[303]. В Житии святителя говорится, что Макарию «в пожаре опалило глаза так, что правое око его перестало видеть»[304].

Молодой Царь с семьей и двором находился в селе Воробьеве, на Воробьевых горах, и оттуда с ужасом взирал на «огнь несказанный». Бедствию предшествовали знамения, и самое тяжелое случилось 3 июня, когда в Кремле упал колокол «Благовестник», у которого отломились «ушки». По велению Царя «ушки» уже после пожара восстановили, а колокол водрузили на колокольню…

Иоанн был потрясен, потрясен и растерян. Он сам об этом сказал через четыре года перед лицом Стоглавого собора в 1551 году. «Тяжкие и великие пожары» – кара Божия за «премногие грехи наши». Огонь «пояде святые Божие церкви и многие великие и неизреченные святыни, и святые мощи, и многое безчисленное народа людска». Прошло несколько лет, а боль от того события не утихла, а ужас страха не выветрился из души и из памяти. В тот трагический день «вниде страх в душу мою и трепет в кости мои, и смирился дух мой…»[305]

Вернувшись на пепелище, которое теперь являла златоглавая столица – «Третий Рим», Иоанн жаждал совета и наставления. «Отец благочестивый» Митрополит Макарий был почти при смерти (Царь навестил его через два дня после пожарища), а все, которые рядом, сами пребывали в печали и страхе. И тут явился Сильвестр, с «ясным словом» и «крепкой речью», призывающий к покаянному очищению от грехов земных, взывавший к милости Судьи Небесного.

Сильвестр не стал ни духовником Царя, ни государственным служащим; он пользовался неофициальным доверием. В 1553 году Иоанн начал охладевать к Сильвестру, его расположение постепенно сошло на нет, так как за напыщенными и страстными речами Сильвестра о «Божией правде» и «Божием суде», он разглядел скрытый злокозненный умысел.

В 1560 году, после смерти Царицы Анастасии, священник Сильвестр, потерявший к тому времени все свое влияние и «верных друзей» в лице Адашева и Курбского, без всякого принуждения удалился в Кирилло-Белозерский монастырь, где принял постриг с именем Спиридона. По всей видимости, именно там он и скончался. Точная дата смерти неизвестна, но предполагается, что – в 1566 году.

В 1564 году Царь писал, что «не причинил Сильвестру никакого зла», и это было абсолютной правдой. Известно, что Иоанн Васильевич в 1572 году переслал в Кириллов монастырь на помин «по попе Сильвестру да сыну его Анфиму» 25 рублей и 25 алтын»[306].

Сильвестр – известное имя в истории Русской духовно-письменной культуры. Сохранилось несколько его посланий, но главным образом известность ему принес «Домострой». Не все согласны с авторством Сильвестра; одни утверждают, что ему принадлежит только часть, другие – что он являлся только редактором. Надо сказать, что никто из исследователей ничего не может утверждать наверняка, а потому и уместно считать данное произведение плодом творческих усилий именно священника Сильвестра[307]. Здесь необходима одна важная, так сказать, интерлюдия историософского порядка.

В XVI веке «русский» и «православный» выступают как понятия аутентичные. Они таковыми являлись и раньше, но специфика эпохи добавила один важный мировоззренческий момент: четкое представление о вселенской миссии Руси и о христианском предназначении царя[308]. Эталонное представление того времени сформулировано как раз в «Домострое».

«Бойся Царя и служи ему верно, за него всегда Бога моли. И ложно никому не говорили перед ним, но с почтением правду ему отвечай, как самому Богу, во всем повинуясь ему. Если земному царю с правдой служишь и боишься его, и станешь страшиться Царя Небесного: этот – временно, Небесный же вечен, Он – Судья нелицемерный, каждому воздаст по делам его»[309]. Постулируя этот принцип, сам Сильвестр хотел стать посредником между Богом и Помазанником, самочинно принимая на себя роль библейского пророка.

«Домострой» Сильвестра – предмет давних, не столько исторических дискуссий, сколько непримиримых и непреодолимых мировоззренческих противостояний. Историк И.Е. Забелин (1820–1909) называл творение Сильвестра «памятником неоценимого значения для нашей истории, это цвет, с одной стороны, писаного учения, с другой стороны, это цвет и плод искони вечных нравственных и хозяйственных уставов нашего быта»[310].

Диаметрально противоположной точки зрения придерживался философ Н.А. Бердяев (1874–1948). Ему «Домострой» казался «отвратительным», это якобы полное «извращение христианства»[311]. Подобный взгляд до сих пор чрезвычайно популярен в антиправославной среде «прогрессистов» и «эволюционистов» всех мастей. В данном случае нет надобности углубляться в лабиринты идеологической зашоренности, но один мировоззренческий момент обозначить необходимо.

Если отрешиться от эмпирических обстоятельств конкретного времени и отдельных, частных положений «Домостроя», то в главном это – традиционный нравственно-этический христианский мироустроительный кодекс. Задача Сильвестра определена дидактической направленностью Христианского учения. «Каждому христианину следует знать, как по-божески жить в православной вере христианской: прежде всего всею душою веровать в Отца и Сына и Святого Духа – в нераздельную Троицу. В воплощение Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия, веруй. Называй Богородицей мать, Его родившую. И Кресту Христову с верою поклоняйся, ибо на нем совершил Господь спасение всех людей».

Последующие положения «Домостроя», все рекомендации по «духовному», «мирскому» и «домовому» строению вытекали из этой исходной установки, и ею обуславливались. Они отражали идеальные представления о социальной действительности человека XVI века, и по такой же причине «несовершенны», как и все прочие людские социальные программы, вне зависимости от эпохи и приемов их артикулирования. Но то, что они обозначали именно идеал, в том не приходится сомневаться. Как и в том, что устремления по всемерной евангелизации земной жизни вызывались искренним и полным чувством Христапреданности.

Если относиться к «Домострою» не с позиции позитивистского антицерковного самодовольства XX и XXI веков, а воспринимать его памятником христианского сознания, то никакого «мракобесия» и «дикости» там отыскать невозможно. Что же касается степени соответствия его «истинному христианству», то об этом, мягко выражаясь, неуместно судить даже такому высокому неправославному интеллектуалу, как Н.А. Бердяев, не говоря уже о когорте иных, куда более мелкотравчатых секулярных «специалистов по вере».

Важно то, что пастырское наставление по домостроительству было чрезвычайно распространено в России. Выдающийся русский лексикограф В.И. Даль (1801–1872) в середине XIX века констатировал, что «рукописи под названием домостроя ходят в народе»[312]. Этот православный жизнеустроительный кодекс по своей исходной установке оставался неизменным. Таковым он являлся и во времена Императора Константина, и во времена Князя Владимира, и во время Царя Иоанна Грозного. Все элементы видимого мира сопрягались с небесными прообразами, а степень благочестия могла сближать или отдалять земное воплощение от его сакрального эталона. В православном сознании царская власть, как писал протоиерей В.В. Зеньковский, имея отношение к земной жизни людей, воспринималась «фактором внутрицерковного порядка»[313]. Именно таковым образом ее воспринимал и оценивал Сильвестр.

В Лицевом летописном своде о нем говорится: «В то время был в церкви Благовещения, что в палатах у царского дворца, некий священник по имени Сильвестр, родом новгородец. Был же тот священник Сильвестр в великой милости у Государя, был духовным и думным советником и был как бы всемогущ. И все его слушались, и никто не смел ни в чем противиться из-за царской к нему милости, ибо он давал указания и митрополиту, и епископам, и архимандритам, и игуменам, и монахам, и попам, и боярам, и дьякам, и приказным людям… как царь и церковный иерарх, хотя не имел царского и святительского имени, образа и престола»[314]. Иначе говоря, «владел всем со своими советниками».

Имена этих «советников» не названы, но думается, то был Алексей Адашев и князь Курбский и иже с ними из состава «рады». Каких-либо достоверных данных о том, что Сильвестр «давал указания» Митрополиту и боярам, как и о том, что это были за «указания», не сохранилось. Всесилье Сильвестра кажется преувеличенным; Царь Иоанн никогда не являлся безвольной марионеткой в чьих-то руках, да и святителю Макарию нельзя было ничего навязать, что противоречило бы его совести.

Летопись раскрывает и причину, по которой Иоанн полностью разуверился в Сильвестре. Во время мартовских событий 1553 года он был «в совете и великой милости у князя Владимира Андреевича (Старицкого) и его матери Ефросинии; его попечением они из заключения были освобождены. И потому он стал тогда боярам препятствовать, говоря: “Зачем вы к Государю князя Владимира не пускаете? Он больше хочет добра Государю, чем вы, бояре”… И с того времени началась вражда между боярами и Сильвестром с его советниками»[315].

Потом Иоанн с отвращением вспоминал Сильвестра, недоумевал: как он мог довериться этому невежде, обольстившему Царя пустыми словесами и показным благочестием. В послании Курбскому пояснял: «Для совета и в духовных делах и спасения своей души взял я попа Сильвестра, надеясь, что человек, стоящий у престола Господня, побережет свою душу, а он, поправ свои священнические обеты и право предстоять с ангелами у престола Господня, к которому стремятся ангелы преклониться… он все это попрал коварно, а сперва как будто начал творить благо, следуя Священному Писанию».

Недолго продолжалось подлинное служение. Сильвестр, отбросив священнические обязанности, начал обрастать «друзьями», стал «хитрости творить». Сильвестр, как писал Царь Иоанн, «сдружился с Алексеем (Адашевым), и начали они советоваться тайком от нас, считая нас неразумными; вместо духовных, стали обсуждать мирские дела, мало-помалу стали подчинять вас, бояр, своей воле, из-под нашей власти вас выводя, приучали вас прекословить нам и в чести вас почти равняли с нами…»[316].

Вражда началась и внутри пресловутой «рады»; возмутителем спокойствия стал думный дьяк[317] Иван Висковатый[318]. Во время кризиса марта 1553 года он первым из деятелей «рады» не только принес клятву на Кресте Царевичу Дмитрию и других заставлял сделать то же самое, но и настаивал на составлении Иоанном Васильевичем «духовной грамоты». Несколько лет пользовался особым благорасположением Царя, что, впрочем, не спасло его от церковного осуждения.

Висковатый еще в 1550 году бросил вызов «самому Сильвестру». Повод оказался громким и, так сказать, видимым. После пожара 1547 года для восстановления храмов и написания новых икон из разных мест в Москву были вытребованы мастера, в том числе иконописцы из Новгорода и Пскова. Первые образа, появившиеся в Благовещенском соборе, и вызвали, как писали современники, «вопли Висковатого». Он увидел в новой иконописи, попечителем которой являлся Сильвестр, проявление еретичества.

В изображении Иисуса Христа в виде ангела ему померещилось принижение образа Спасителя, отрицающего Его равенство с Богом Отцом. В изображении Его на Кресте с сжатыми дланями, увиделось «мудрование» тех, кто считал Христа «простым человеком». Он находил и другие признаки «отступления» от Апостольской Церкви и законов Семи Вселенских соборов.

В это время как раз развивалось следствие о «ереси Матвея Башкина» и «дело игумена Артемия»[319]. Первый обвинялся в еретической «прелести», а второй в «потакании» искусителям церковного единства. Башкин отрицал равенство Бога Отца и Бога Сына, сомневался в истинности евангельской мудрости, считал евхаристию простым хлебом и вином, отвергал храмы, иконы, покаяния и т. д. Все это набор признаков отступления от традиционного христианского вероучения, характерный для «протестантских» церквей. Отступник принес покаяние, но был осужден церковным собором[320].

В конце 1553 года Артемий вместе с учеником Порфирием Малым «и иные старцы» были вызваны из пустыни в Москву для дачи на соборе показаний по делу еретика Башкина. На одном из допросов в ответ на настойчивые требования выдать единомышленников Башкин обвинил Артемия в вольнодумстве, показал на него «многия богохульныя вины, о иконном поклонении и о Причастии Тела Христова, и [утверждал], чего… в Евангелие и во Апостоле не писано и того… держати не нужно»[321]. Артемий ранее самовольно оставил московский Андроников монастырь и «утек» в Порфириеву пустынь Кирилло-Белозерского монастыря. Его поступок был расценен как бегство преступника. По приказу Царя закованного в кандалы Артемия и заволжского старца Савву Шаха доставили в Москву и предали суду по обвинению в ереси.

Запись суда над Артемием не сохранилась, частично обстоятельства дела изложены в соборной грамоте от 24 января 1554 года в Соловецкий монастырь, которую дополняет рассказ князя Курбского в «Истории о Великом князе Московском», узнавшем о процессе от самого Артемия. Главным обвинителем оказался бывший игумен Ферапонтова монастыря Нектарий, давший устные и письменные показания против Артемия. Показания давали и некоторые другие лица.

Артемий был обвинен в склонности к протестантству, в несоблюдении постов и осуждении церковной обрядовости, в «хуле о крестном знамении», в отрицании действенности панихид и обеден по умершим закоренелым грешникам и др. Среди предъявленных Артемию обвинений – критика «Просветителя» Иосифа Волоцкого, выступление против казней еретиков, в частности против сожжения «жидовствующих», снисходительное отношение к вольнодумцам, даже к показавшему на него Башкину.

В январе 1554 года Артемию был вынесен обвинительный приговор: он ссылался в Соловецкий монастырь под строгий надзор тамошнего игумена Филиппа (Колычева, будущего Митрополита). В начале 1555 года Артемий чудесным, до сего дня необъясненным образом бежал из Соловков в Литву. Там он со временем близко и сошелся с князем Курбским.

В данном случае особо важно другое. «Отступники» и «богохульники» пользовались в какой-то момент расположением Сильвестра, и данный факт мог оказаться крахом его непомерного влияния. Бросая вызов Сильвестру, Висковатый рисковал, так как Митрополит Макарий его не поддержал. Возможно, он надеялся на помощь Царя, но она не проявилась. На церковном соборе, созванном в октябре 1553 года для осуждения Башкина, Висковатый воспользовался случаем и подал свои письменные возражения по поводу росписи Благовещенского собора.

Но весь Освященный собор, весь церковный клир во главе с Макарием сплоченно выступили против Висковатого, так как иконы были писаны по древним образцам. Митрополит представил «записку» Висковатого лично Царю, прося разрешения исследовать ее соборно. В январе 1554 года состоялось два специальных заседания собора. Висковатов получил ответ на все пункты его возражений, которыми он «смущал народ». Но этим дело не ограничилось: на него была наложена трехлетняя покаянная епитимия.

Самое примечательное в этом «походе дьяка Висковатого» то, что Иоанн Грозный проявил невероятное терпение. Как написал историк Церкви Е.Е. Голубинский (1834–1912), эта история «остается совсем непонятной», так как Висковатову позволялось «вопить целых три года»[322]. При этом даже церковное осуждение никак не отразилось на служебной деятельности Ивана Висковатого; он продолжал заниматься международными делами Руси, а в 1556 году возглавил Посольский приказ, в нынешних понятиях – Министерство иностранных дел.

История становится вполне «понятной», если принять во внимание духовное настроение Царя. 1547 год окрылил – венчание на Царство, женитьба, а с другой – потряс; пожар в Москве преобразил Царя Иоанна. Дух смиренномудрия овладел им, и он старался во всем полагаться на молитву, милосердие; стремился дарить любовь, заповеданную Спасителем. Это тот благодатный дар, свет негасимый, просвещающий и просветляющий сердца, долженствующий стать для всех тем живительным источником, из которого и может орошаться древо человеческой и государственной жизни.

Евгений Евсигнеевич Голубинский (1834–1912) – профессор, историк русской церкви

Начало XX в.

Однако повседневность наносила удары, нежеланные и непотребные, на которые надо было отвечать не только любовью и смирением, но и мечом царским. Иначе и Царство падет, и вера оскудеет. Первое такое испытание и произошло сразу же вослед за пожаром, 24 и 25 июня 1547 года.

После пожара, потеряв близких, все имущество, некоторые московские жители обезумели. Они искали виновных, и некоторые бояре пустили слух, что несчастье случилось от «волшебства» Глинских – родственников Царя Иоанна по матери. О том Государю донесли, но если Царь в то не поверил, то толпа поверила. Якобы княгиня Анна[323], бабка Государя, «вынимала сердца из мертвецов», затем «клала их в воду» и ночью тайно кропила той водой Москву. Самой Анны и сына Михаила бунтовщики в Москве не нашли, а на ее сына Георгия (Юрия) неистовая толпа и обратила свой гнев. Он скрывался в Успенском соборе, но он был там настигнут и убит, а тело было вытащено на Лобное место.

Дворы Глинских, не пострадавшие от пожара, все были разграблены, многие дворовые люди перебиты. На том мятежная толпа не успокоилась, отправилась в село Воробьево, к Царю, требуя выдачи прочих Глинских, которые якобы там укрывались (на самом деле Анна с сыном Михаилом находилась во Ржеве, данном ей Царем «на кормление»). Впервые после воцарения, молодому Помазаннику пришлось столкнуться, что называется, лицом к лицу, с беснующейся толпой. И меры для обуздания были приняты самые суровые: мятежники были рассеяны выстрелами, некоторых схватили и казнили.

О том трагическом, непредставимом по ужасу эпизоде, когда чуть было жизнь Царской Семьи не оборвалась, Иоанн Васильевич не забыл и через многие годы. В послании Курбскому в 1564 году написал: «Мы жили тогда в своем селе Воробьеве, и те же изменники подговорили народ и нас убить за то, что мы будто бы прячем от них у себя князя Юрия, княгиню Анну и его брата, князя Михаила». Ведь это – дикая подлость, верить, что мы будем сами «жечь свое царство». «Сколько ведь тогда ценных вещей из родительского благовония у нас сгорело, каких во всей вселенной не сыщешь. Кто же может быть так безумен и злобен, чтобы, гневаясь на своих рабов, спалить свое собственное имущество?»[324] Ответа от князя-изменника Царь не ждал, да и не требовались ему пустые, лживые слова. Наслышался он их сверх всякой меры…

На том бурный 1547 год не завершился. В октябре Царь отправился в свой первый поход на Казань, а в ноябре, по инициативе Митрополита Макария и по воле Иоанна Васильевича, открылся в Москве церковный собор.

Цель его была великой и «благопотребной»: собрать сведения о всех русских угодниках Божиих и затем соборно определить, кого чествовать общецерковно, а кому установить праздники местные. К тому времени в пантеоне Русских Святых насчитывалось 22 имени, чествуемых всенародно. После обсуждения и рассмотрения представленных сведений и показаний собор прибавил имена двенадцати новых Угодников Божиих, которым предписывалось «петь и праздновать повсюду», а девяти – только местно.

В число общечтимых вошли: Святой Иона, архиепископ Новгородский (†1186); святой Александр Невский (†1263); преподобный Никон, игумен Радонежский (†1426); преподобный Павел Обнорский (†1429); преподобный Савватий Соловецкий (†1435); преподобный Дионисий Глушицкий (†1437); преподобный Михаил Клопский (†1452); святой Иона, митрополит Московский (†1461); преподобный Пафнутий Боровский (†1477); преподобный Зосима Соловецкий (†1478); преподобный Макарий Калязинский (†1483); преподобный Александр Свирский (†1533)[325].

Вся эта деятельность по украшению и укреплению Государства и Церкви протекала не только с согласия, но и при самом прямом и заинтересованном участии Первого Царя. Вскоре после собора 1547 года именно Самодержец обратился с посланием к епископату Русской земли, чтобы они «озаботились» каждый в пределах своей епархии «известия пытати» и «изыскивать» новые сведения о святых и чудотворцах. И такие данные были собраны и представлены, и рассмотрением их занялся церковный собор в Москве, созванный в 1549 году и канонизировавший около двадцати новых русских светочей благочестия.

Украшаясь храмами, прославляясь святыми, Русская земля не по названию, а по существу становилась «благословенным Царством». Как написал один из современников тех событий, этим доказывалось, что «Русская Церковь хотя и в единодесятый час выступила в истории, но превосходила своим усердием даже деятелей от первого часа. Не в тернии и не на камни падали ее семена, но на доброй тучной земле и приносили плод сторицею. Она воспитала таких святых и великих мужей, что вселенная удивляется их добродетельному житию»[326].

После безвременной смерти Анастасии, самые известные деятели «рады» были полностью отстранены от государственных дел и изгнаны из Москвы. Сильвестр сгинул в ссылке, Адашев по одним данным умер в 1561 году «от огненной болезни» под арестом в Юрьеве (Тарту), по другим – покончил жизнь самоубийством. Еще один ведущий «радник» боярин Д.И. Курлятев попытался бежать в Литву, но был пойман, пострижен в монахи и отправлен в Коневецкий монастырь на Ладожском озере.

После разгрома «рады» у Первого Царя были сподвижники и соратники, но никогда и никто не имел такого влияния, как когда-то имели «радники»…

Автограф митрополита Макария, XVI в.

Вид на внутреннее убранство Кремля, старинный Дворец цариц

Э.Д. Кларк, 1810 г.

После напастей 1547 года Иоанн Васильевич многие последующие годы стремился благоустроить Русь. Перед ним стояли две первейшие задачи. Во-первых, организовать работу центрального и местного управлений, обеспечить эффективность всех звеньев государственной машины. Он стал Царем в тот период, когда старые методы отжили, были расстроены и разрушены хаосом, безвластием и дезорганизацией предыдущих почти пятнадцати лет. Из этой задачи проистекала широкая программа преобразовательной деятельности.

В июне 1550 года Боярская Дума приняла новый свод законов – Судебник. Предыдущий появился еще в 1497 году и во многом уже не отвечал существовавшим условиям. Новый Судебник включал 100 статей. Они регулировали нормы гражданского и уголовного судопроизводства, вводя смертную казнь за целый ряд тяжких преступлений. В этом смысле нормы законодательства в России ничем не отличались от норм западноевропейского права того периода.

Судебник 1497 года устанавливал десять видов преступлений, каравшихся смертью. Убийство («душегубство»), разбой, ограбление («татьба») церквей, ограбление домов, совершенное повторно уличное воровство, ложный донос, имевший целью обвинить невиновного, «государственное убийство», т. е. убийство своего господина, государственная измена («крамола»), призыв к бунту («подым»), поджог.

Судебник 1550 года добавил еще три статьи: подделка документов, сдача города неприятелю (военная измена) и «подмет» т. е. фабрикация улик, для обвинения кого-то в краже или разбое. Устрашение и обезвреживание преступника – таковы были цели наказания, которые, по словам одного из авторов, «как нельзя лучше выполняла смертная казнь»[327]. Смертный приговор мог отменить Государь – высшая и окончательная инстанция по любому «смертельному делу». Без воли Самодержца ни один приговор не мог быть приведен в исполнение.

Судебник великого князя Иоанна III Васильевича

1497 г.

Целый ряд статей Судебника ограничивал власть наместников[328], устанавливая над ними контроль. Были отменены «тарханы». Так назывались грамоты, предоставляющие имущественно-правовые льготы владельцам вотчин, получавшим таким образом почти безбрежные финансовые привилегии и иммунитет от судебного преследования.

Эпоха вотчинного боярского самовольства, когда крупный землевладелец правил в своей «вотчине» («отчине») как полноправный владыка, подходила к концу. Укрепление государства требовало обуздать центробежные силы, выразителем которых всегда являлись крупные землевладельцы из числа потомков бывших удельных князей («княжата»), чьи владения вошли в состав Московского государства. Родовая спесь, память о вольной жизни «в старину» неизбежно рождали сепаратистские настроения. То была главная опасность для государственного консолидирующего, центростремительного процесса, олицетворением и выразителем которого являлся «Государь всея Руси».

Иоанн Грозный прекрасно понимал эту смертельную для государства угрозу и боролся с ней всеми возможными средствами многие годы. Это была борьба не с отдельными лицами, не сведением личных счетов, как иногда представляют, а с боярско-клановой системой. Первым зримым знаком этой борьбы и стал Судебник 1550 года.

Князья и бояре, владевшие огромными территориями, «вотчинами» или «отчинами», часто чувствовали себя совершенно независимо в своих поместьях, вершили свой суд, собирали налоги, устанавливали различного рода повинности, совершенно не считаясь ни с нуждами местного населения, ни с потребностями государства.

Отныне ограничивалась власть наместников-воевод[329], т. е. представителей Великого князя в городах и районах, а на местах учреждался новый институт – «выборных голов» или губных[330] старост. Они избирались из числа «детей боярских». Так именовалось служащие люди при вотчинниках, князьях и боярах, которые от хозяев получали для «прокормления» земельный надел, не имея права «отъезда». При Иоанне Грозном их статус был коренным образом изменен. Теперь они переводились на службу к Государю. Позже они вошли в состав единого дворянского сословия.

Политика унификации аппарата управления и «огосударствления» служивого сословия была продолжена и последующие за появлением Судебника годы. В 1554–1556 годах была проведена Земская реформа, принципиально менявшая структурные взаимосвязи между центральной и местной властями. В городах и уездах с «черносошным» (т. е. зависящим от государства) населением и в дворцовых волостях фактически вводилось самоуправление, а представителями власти на местах становились избираемые из среды «тяглового» населения городов[331] и черносошных крестьян старосты, целовальники и земские судьи.

Власть на местах должна была являться надежной опорой центра, элементом государственного управления. Потому с негодованием представитель родовитых А.М. Курбский в своей клеветнической «Истории о Великом князе Московском» писал, что Царь «подбирал себе писарей не из дворян и не из благородных родов, а из поповичей и даже из простого народа и им доверял…»[332]. Князь прекрасно осознавал опасность для подобных ему – он ведь себя причислял к Рюриковичам – нового курса и доказал на «деле», что Иоанн был прав, как бы теперь сказали, в своей «кадровой революции». Таким, как Курбский, доверять было нельзя…

Отменялась система «кормлений», сложившаяся за несколько веков до Иоанна Васильевича. Наместники посылались Великим князем управлять городами и районами, где они пользовались неограниченным влиянием: вершили суд, собирали подати, имели воинские подразделения. Вознаграждались они за службу «кормлениями»: местное население обязано было их «кормить» в течение всего времени службы самого наместника и его челяди. При вступлении наместника или «волостеля» в должность, население ему платило «въезжий корм», а потом три раза в год на Рождество, Пасху и Петров день – обязано было платить оброк: хлебом, маслом, мясом, сыром и т. п., а лошадям поставлялись овес и сено.

Кормленщики имели право устанавливать налоги и пошлины, и нет нужды доказывать, что немалое число наместников-кормленщиков обирали людей, что называется, до нитки, превращая города и целые районы в территории, разоренные как при иностранном нашествии. Именно это положение дел имел в виду Царь Иоанн, когда в первом послании к Курбскому призывал вспомнить, что князь ведь видел «своими бесчестными очами, какое разорение было на Руси, когда в каждом городе были свои начальники и правители»[333].

Родовой гордости и именной спеси «родовитых» были нанесены страшные удары. Повелено было: в походах и делах государственных быть «без места всем воеводам», и кроме воеводы «Большого полка» старшинством родов и мест «не считаться». Князьям именоваться «княжатами» до тех пор, пока не достигнут чина боярского. По достижении же боярства, «прежних служб» не вспоминать, а считаться только после получения боярства. И никто, кроме Царя, в службу назначать не может; царское же назначение неизменно и «в бесчестие никому не ставится».

Отмена кормлений была мерой, благотворно сказавшейся на всем строе русской жизни. Теперь на место бывших бояр-воевод, правивших и грабивших по «своему разумению», пришла новая система местного самоуправления. По сути дела, именно при Первом Царе начала складываться стройная система местного самоуправления, органически вписанная в центральную структуру государственного регулирования и управления. Центробежным тенденциям и настроениям, властвовавшим в эпоху наместничества и кормлений, пришли центростремительные силы, что несомненно укрепляло государство.

Сборы на содержание кормленщиков власть превратила в налог в пользу казны. Налог этот не был унифицированным; существовали разные категории налогообложения в зависимости от размера и качества земли, как и от категории землевладения. Из этих средств государство и платило содержание своим новым служащим на местах. Ими стали земские старосты, возглавившие «земские избы» и избиравшиеся из числа зажиточных («лучших») горожан и крестьян. Им помогали земские дьячки и целовальники[334], тоже избираемые.

Надзор за земскими старостами осуществляли «выборные головы», или губные старосты, возглавлявшие «губные избы». Они ведали сбором налогов, уголовными делами, за исключением особо тяжких, и надзирали за общественным порядком. Надзор за их деятельностью осуществлял учрежденный еще в 1539 году в Москве Разбойный приказ, исполнявший функцию следствия и суда над «лихими людьми», т. е. преступниками. Губные[335] избы превратились в органы местного уездного управления, в то время как «земские избы» осуществляли власть и контроль на месте, в «волости», объединявшие одну или несколько деревень.

Вершили здание государственно-администравного управления и контроля приказы, прообразы будущих министерств, которых во время Иоанна Васильевича насчитывалось около двух десятков. Их название происходит от слова «приказ», «поручение». Приказы действовали на постоянной основе, имели свой постоянный штат (дьяки и подьячие) и определенную компетенцию.

Приказ Большого дворца ведал деятельностью Царского двора и великокняжескими землями, Приказ Большой Казны – налогообложением и государственными финансами, Посольский приказ – внешнеполитической деятельностью, Челобитный – рассмотрением жалоб и прошений, Разрядный – личным составом и службой поместного войска, Поместный – обеспечением армии, Стрелецкий – ведал стрелецким войском, Ямской – организацией ямского дела и сбором с населения проездных денег. После присоединения Казани и Астрахани возник Приказ Казанского дворца, ведавший новоприобретенными землями Поволжья, Ловчий – занимался царской охотой и т. д.

Вместе с реформой местного самоуправления шло реформирование и служилого класса. Из общей их массы царским указом в 1551 году была выделена тысяча дворян, «лутчих слуг», наделенных землей в окрестностях Москвы. Так образовался важный служилый разряд, ставший политической и военной опорой правительства.

Еще в 1550 году по указу Царя было создано первое подразделение стрельцов (3000 человек), проходивших постоянную военную службу. Стрельцы стали основой создания русской регулярной армии. Постепенно численность стрелецких подразделений возрастала и к концу царствования Иоанна Васильевича составляла около двух десятков тысяч человек. Стрельцы были вооружены огнестрельным оружием – пищалями, и делились на две категории: московских и городовых. Первые – занимались охраной Царя, исполняли караульную службу в столице, участвовали в военных походах. Городовые – несли гарнизонную и пограничную службу и выполняли различные поручения местных властей. Стрельцы жили в отдельных слободах, получали от государства деньги, хлебное довольствие, оружие и обмундирование.

Второй наиважнейшей задачей, вставшей перед Царем Иоанном, не менее значимой, чем структурное государствоустроение – «духовное обустройство» Руси-Московии, превращение ее не только по определению, но и по содержанию в истинный «Третий Рим» – надежное и неколебимое прибежище всего христианского рода человеческого. Страна могла стать «благословенным Царством» только тогда, когда впитает благочестие во все поры своего организма, когда служение Богу станет не ритуалом, не частным делом лиц и групп, а образом жизни всех и каждого. Эта была идея Государства-Церкви, которая не оставляла Первого Царя до конца его дней.

Великая радость и счастье Монарха состояло в том, что попечителем, помощником и ручателем в этом деле духовного обустройства являлся Святитель Митрополит Макарий. Он занимал место Первоиерарха Церкви до конца 1563 года и более пятнадцати лет был рядом с Царем Иоанном. За этот сложный и бурный период между Макарием и Иоанном не возникло ни одной сколько-нибудь значимой размолвки; во всяком случае, документы и свидетельства той поры, часто весьма пристрастные, подобного не зафиксировали.

Стрельцы

Из кн. «Историческое описание одежды и вооружения российских войск», под ред. А.В. Висковатова, 1841 г.

О близких, сердечных, доверительных отношениях между Царем и Первоиерархом историк церкви написал: «Люди, подвергавшиеся опале или только искавшие милости Государя, обращались к Митрополиту и чрез его ходатайства достигали того, чего искали; иногда Иоанн сам свидетельствовал, что жалует того или другого «для отца своего Митрополита Макария». Свою любовь и уважение к Макарию Иоанн не раз показывал в своих делах семейных: по его приглашению Святитель сам был восприемником от купели его сыновей Иоанна и Феодора, и дочери Евдокии, и второй его супруги, черкешенки Марии»[336].

Это был момент воплощения той «симфонии» власти светской и власти духовной, формулу которой давным-давно разработал строгий ревнитель Православия Император (527–565) Римской Империи Юстиниан. В своей знаменитой Шестой новелле он заключал: «Величайшие дары Божии, данные людям высшим человеколюбием, – это священство и царство. Первое служит делам божеским; второе заботится о делах человеческих. Оба происходят из одного источника и украшают человеческую жизнь. Поэтому цари более всего пекутся о благочестии духовенства, которое со своей стороны постоянно молится за них Богу. Когда священство бесспорно, а царство пользуется лишь законной властью, между ними будет доброе согласие»[337].

Император исповедовал идею соединения власти государства и власти веры для создания всемирного христианского государства. Перед ним стояли три вселенские задачи: расширить пределы подвластной Империи, создать единый закон и объединить всех людей в государстве в вере в Бога Единого. Юстиниан отстаивал взгляд, что власть Императора выше государства и выше Церкви, что он получил свои прерогативы от Бога и только перед Ним держит ответ.

За двести лет до Юстиниана Император Константин Великий (285–337) назвал Императора по отношению к Церкви «епископом внешних дел». Юстиниан мыслил иначе: теперь Императора касались и дела внутрицерковные, потому что степень воцерковления жизни была куда более глубокой, чем во времена Крестителя Империи. Ко времени Юстиниана Римская Империя являлась уже христианской.

Через тысячу лет подобные мысли и идеи разделял и Первый Русский Царь. Как и Юстиниан, Иоанн был уверен, что только Бог помогает ему одолевать своих врагов, что все войны – это крестовые походы, а где утвердится власть Царя, там воссияет Правая Вера. При этом «крестовые походы» – это не только борьба вне государства, но и внутри него. Ведь враги Христа – Иоанн в том никогда не сомневался – это не только те, кто открыто восстает на Духа Святого, кто гласно отвергает Бога Единого, но и те, кто, прикрываясь обличьем благочестия, разрушает веру изнутри, кто сеет сомнения, кто «мудреными словесами» смущает души людские. Так когда-то боролись против Христа фарисеи[338]. Теперешние «фарисеи», гордые и лицемерные, не менее опасны, так как действуют тайно, но целеустремленно; они ведь слуги отца тьмы – дьявола, а он искуснейший обольститель…

Не известно, пользовался ли Царь-Богослов Иоанн при формулировании своей теории Царской власти сочинениями Царя-Богослова Юстиниана. Думается, что то были исключительно его собственные опыты осмысления роли Воли Божией в судьбах стран и народов. Даже более того: не известно, был ли с этими произведениями Московский правитель знаком вообще. Хотя имя легендарного философа-императора, прославленного Церковью, было ему хорошо известно.

Святитель Макарий, блестяще образованный и нравственно безукоризненный пастырь, разделял царекратические убеждения Самодержца. Святитель, будучи почти на полвека старше Царя (родился в 1482 году) к моменту воцарения молодого Иоанна (1547), был, безусловно, во всех отношениях куда более богословски сведущим, имея к тому же богатейший опыт духовного подвижничества.

Он родился в Москве в благочестивой русской семье и получил имя Михаил – в честь архистратига Небесных Сил Господних. Юный Михаил после смерти отца ушел послушником в монастырь Преподобного Пафнутия Боровского. Эта была известная аскетическая обитель, где подвизались преподобные: основатель монастыря Пафнутий Боровский (†1478), Иосиф Волоцкий (1439–1515), Левкий Волоколамский (†начало XVI века), Даниил Переяславский (†1540), Давид Серпуховский (†1520). Там и принял будущий Митрополит Московский и всея Руси постриг с именем Макария, в честь Отца Церкви Макария Египетского (301–391).

В 1523 году, преодолев многие годы монашеского труда и подвига, Макарий был поставлен архимандритом Лужецкого монастыря Рождества Пресвятой Богородицы около Можайска, основанного преподобным Ферапонтом Белозерским (†1427). Через три года архимандрит Макарий был возведен на самую древнюю архиерейскую кафедру – архиепископа Великого Новгорода и Пскова. Здесь и начал будущий Митрополит свои труды, принесшие ему впоследствии славу выдающегося устроителя русской церковной жизни. Когда Митрополит преставился, Царь Иоанн написал: «О, Боже! Коль бы счастлива Русская земля была, коли бы владыки такими были, как преставившийся Макарий».

Известны великие деяния Митрополита Макария. Во-первых, прославление Угодников Божиих. На церковных соборах 1547 и 1549 годов были причислены к лику общечтимых десятки новых имен, а пантеон русских православных святых увеличился более чем вдвое: до Макария – 22, при нем добавилось еще 30 имен. Во-вторых, составление Четьи-Миней – списка всех святых и их житий, получившего название Макарьевских «Великих Миней Четий»[339]. Двенадцать лет Макарий отдал этому святому делу. В 1552 году двенадцатитомный свод был готов и помещен в Москве в Успенском соборе[340].

Несомненными заслугами было составление под руководством Макария сводной русской летописи, называемой Никоновской и исторического трактата под названием «Степенная книга», где систематически изложена Русская история от Киевского князя Владимира Святославовича до Царя Иоанна Васильевича[341].

Историк Церкви написал о Макарии: «Забота его об уменьшении заблуждений и суеверий в народе и о распространении просвещения – одна эта забота дает ему почетное место между великими учителями Церкви»[342].

Макарий занял митрополичью кафедру в тяжелое время боярско-княжеского произвола. Два предыдущих Митрополита – Даниил и Иоасаф были низвергнуты с кафедры боярскими кликами. Макарий не искал и не домогался места Первоиерарха, но весь епископат умолил, и он согласился. Интронизация произошла 19 марта 1542 года. Первые несколько лет никакого твердого правления в государстве не было; Великий князь Московский Иоанн был слишком мал. Один Митрополит являл надежную опору, и как писал преподобный Максим Грек, во время «лютой бури… старался укрощать и прелагать в тишину своею тихостью и кротостью»[343]. Преподобный называл Макария «велегласым проповедником добродетелей»[344].

Как повествуется в Житии Святителя, еще раньше его кротость и благочестие были высоко оценены Преподобным Александром Свирским (†1533), монастырь которого находился во владениях архиепископа Новгородского, перед смертью сказавшего братии: «Кого Бог захочет, а архиепископ Макарий благословит, тот да будет вам игуменом вместо меня»[345].

Существует распространенная точка зрения, что Макарий «сдерживал «необузданный нрав Грозного». Один из церковных историков кратко выразил расхожее мнение: «Как государственный деятель Митрополит Макарий замечателен был своим благотворным влиянием на Царя Грозного. Он был его руководителем и ближайшим советником по всем важнейшим делам. Время управления Русской Церковью Макария было и лучшим временем царствования Грозного»[346].

Трудно спорить с тем, что Святитель оказывал «благотворное влияние». Весь вопрос в другом: как оказывал? Никаких документальных подтверждений данного тезиса не существует. Ранее уже говорилось об этом применительно к акту царского венчания. Никто не зафиксировал, чтобы Макарий хоть сколько-нибудь регулярно «поучал», «наставлял», «просвещал», иными словами, был бы многолетним поводырем-воспитателем в жизни Иоанна Васильевича. Он не являлся царским духовником, и виделись они от случая к случаю.

Влияние совсем не выражалось в каждодневных «душеспасительных» собеседованиях и наставлениях. Можно даже утверждать, что их и совсем не было. На Царя воздействовали ни слова людские; им он доверял мало, а со временем перестал верить совсем. Убеждался многократно: вдоволь кругом людей, которые, как он выразился, имеют «крестопреступный нрав». Клянутся ему, да что ему, Самому Богу, святой Крест целуют, а думают только о своем, мелком, тварном, подлом. И изменяют, а многие, которые еще не изменили – не успели, случай не представился, так и те только и ищут удобного момента!

Пройдя уже большую школу жизни и властвования, Первый Царь на тридцать четвертом году заявлял: «Когда же мы находим доброжелателей, полагающих за нас душу искренно, а не лживо, не таких, которые языком говорят хорошее, а в сердце затевают дурное, на глазах одаряют и хвалят, а за глаза расточают и укоряют (подобно зеркалу, которое отражает того, кто на него смотрит, и забывает отвернувшегося), когда мы встречаем людей, свободных от этих недостатков, которые служат честно и не забывают, подобно зеркалу, порученной службы, то мы награждаем их великим жалованием; тот же, который противится, заслуживает казни за свою вину»[347].

Противники Помазанника и Бога не боятся! Они же что и на Страшном Суде лукавить начнут, лживые оправдания приводить станут, но ведь все то бесполезно.

Господь все видит, все знает; нелицеприятного Душевидца ведь не обманешь. И каждый в свое время получит свое, на земле заслуженное. По делам и воздаяние…

Дела добрые, большие и малые, поступки честные каждодневные, смирение христианское; чистота помыслов, единство слов и дел, благочестие – как состояние души. Только это по-настоящему всегда и ценил в людях Царь Иоанн Васильевич. Всеми этими качествами в полной мере и был наделен Макарий, за что его высоко ставили преподобные Максим Грек и Александр Свирский. За это же ценил всегда и Царь Иоанн, в апреле 1557 года написавший Казанскому архиепископу Гурию: «О, Боже, как бы счастлива была Русская земля, если владыки были бы таковыми, как пресвященный Макарий да ты»[348].

Первый Царь знал, что когда его отец обвенчался с Еленой Глинской, то все помыслы, мечты и упования были обращены к Господу: даровать сына-наследника. Василий III особо рассчитывал на молитвы благочестивого архиепископа Новгородского Макария, «которого он усерднейшим образом просил об этих молитвах, повелев ему возглашать в ектеньях нарочитое прошение о даровании Великой княгине плода чрева»[349].

Макарий не отказал, как не отказал бы и любому другому православному; перед Лицом Божиим ведь все равны. Так что появление у Василия сына Иоанна через три года после венчания являлось великой милостью Господа, милостью, испрошенной, вымоленной благочестивыми пастырями, в том числе и Макарием.

Макарий в делах государствоустроительных был последователем преподобного Иосифа Волоцкого, считавшего, что Царь – устроение Божие, что он один вознесен над всеми Волей Всевышнего, а потому ему надо повиноваться беспрекословно. Эту философию «Царской правды» полностью разделял и Иоанн. Ему была близка и идея Императора Юстиниана о том, что Император – блюститель правоверия не только в светском мире, но и в пределах Церкви видимой, что он – высший земной арбитр при всех ее нестроениях.

Однако Царю Иоанну не приходило в голову вмешиваться в канонические пределы Христианского учения и церковного священнодействия. Он стремился все спорные или неясные вопросы и проблемы организации церковной жизни решать «миром», «полюбовно», на основе соборного решения Церкви. Митрополит Макарий в этом деле являлся Царю первым надежным пособником и советчиком.

Иоанн Васильевич всегда чтил Первоиерарха и, несмотря на свой порой необузданный нрав, никогда не проявлял его в присутствии Макария, хотя Святитель и заступался за опальных, и не все мероприятия верховной власти одобрял. «Отец наш», «благословенный отец», «благочестивый Владыко» – только так Царь обращался к Святителю.

Митрополит по разным причинам не раз хотел удалиться в родной для себя Боровский Пафнутьевский монастырь. Первый раз то произошло после пожара 1547 года, когда он серьезно пострадал. Государь «с горестию» дал согласие, но епископат, не видя достойного преемника, на соборе освободил Иоанна от обещания. Митрополит остался, а Царь просил Святителя «отложить» свое намерение. Макарий «отложил» и опять вернулся к теме в последние месяцы жизни, когда сил почти совсем не осталось и немощи одолевали. Царь опять просил «отложить», посылал к Первоиерарху своих детей Иоанна и Федора «навещать» Владыку, а его вторая жена Мария (Черкасская) специально приезжала «умолить Макария». Так он и оставался на Митрополии и тихо-благочестиво, как и жил, преставился 31 декабря 1563 года, а на следующий день и был погребен.

Иоанн Васильевич, вступая на стезю своего царского служения в молодые годы, должен был не только осознать себя Царем «в настоящем библейском смысле». Это самосознание должно было воплотиться в повседневную практику государственной жизни. Ведь Царь – не только власть, дарованная от Бога, не только нераздельное право решать все дела своей волей и разумением. Это и несказанная ответственность перед Всевышним за всех и вся; не только за дела и жизни подвластных, но и за их души. Царь – это и пастырь, и должен руководствоваться Писанием и Божьими установлениями. И прежде, чем вести пасомых, надо самому очиститься, надо просить Господа простить грехи и наделить даром духомудрия. Потому прежде, чем новую жизнь начинать, надо со старой расстаться.

Подобная мировоззренческая установка помогает понять, почему в начале 1549 года был созван Земский собор, получивший название «Собора примирения». Именно с Иоанна Грозного в русскую политическую практику входит вообще понятие «Земский собор»; до этого собирались только церковные «Освященные» соборы, где доминировал епископат. Земские же соборы мыслились как «голос земли», как собрания лучших, самых достойных представителей земли Русской из разных сословий, на которых Царь советовался как вести дела и куда вести.

Замысел Иоанна по поводу собора 1459 года хорошо отразила летописная запись: «На двадцатом году возраста своего, видя государство в великой тоске и печали от насилия сильных и неправд, умыслил Царь привести всех в любовь»[350]. Он был тогда уверен, что миром, покаянием, взаимным согласием и любовью можно объединить людей и сделать Русь воистину Благословенным Царством. Молодой пылкий юноша был убежден, что добротой и смирением можно все одолеть, можно воодушевить и вельможу, и последнего холопа для крепости державы, чтобы идти вперед под знаменем Спасителя. «Посоветовавшись с Митрополитом», он повелел собрать в Москве «все государство из городов всякого чина».

Начало Собора ознаменовалось народным действием на Красной площади, которого ранее никогда не было. В воскресенье, 27 февраля 1549 года, Царь со свитой, несший кресты и хоругви, вышел из Кремля на Лобное место и перво-наперво обратился к Митрополиту. «Молю тебя, святой Владыко! Будь мне помощник и любви поборник; знаю, что ты добрых дел и любви желатель». Далее следовала публичная покаянная речь – случай еще невиданный в Русской истории.

Царь просил прощение за вольные или невольные грехи, совершенные в годы малолетства, по неразумию, когда бояре, прикрываясь именем Великого князя, властвовали, угнетали, грабили и чинили другие многие неправды. «О неправедные лихоимцы и хищники и судьи неправедные! Какой теперь дадите нам ответ, что многие слезы воздвигали на себя?» – восклицал Царь. Ответа он не ждал получить, да его никто и не собирался давать. Он не хотел прошлое сделать настоящим и разбирать вины неправедных вельмож. Собор продолжался три дня, и на нем обсуждалась идея создания и утверждения «нового закона», каковым и стал в итоге Судебник, который был принят Боярской Думой в следующем году.

Царь думал о будущем и, поклонившись на все четыре стороны, всему народу, призвал начать новую жизнь. «Молю вашу веру к Богу и к нам любовь. Теперь нам ваших разорений и налогов исправить нельзя вследствие продолжительного моего несовершеннолетия, пустоты и беспомощности». Отныне все должно пойти по-иному. «Молю вас, оставьте друг другу вражды и тягости…» Порукой новому будет теперь сам Царь – «судья и оборона», намеренный «неправды разорять и похищенное возвращать»[351].

В нынешнее время подобную речь властителя назвали бы «программой нового курса». Во время Иоанна Грозного таковых понятий в употреблении еще не имелось, но наличествовало искреннее желание созидать жизнь на принципах любви и милосердия, как и заповедовал Спаситель.

Пройдут годы, и Иоанн разуверится в возможности построить «град Божий на земле», поймет раз и навсегда, что несовершенный человек не может делать общее дело бескорыстно, по чистой совести. Его надо заставлять, надо «мечом и огнем» принуждать творить то, что угодно Господу, что он, обуреваемый грехами страстей и заблуждениями неведения, общезначимого по доброй воле никогда делать не станет. Ведь там, где Бог, там – беспрекословное послушание и нелукавое смирение, там нет места собственным «хотениям» и «удобствам».

Так поступал праотец еврейского народа Авраам, когда, в доказательство своей преданности Богу, безропотно готов был принести в жертву Ему своего долгожданного и единственного возлюбленного сына Исаака. Так поступал вождь и пророк Моисей, когда вел евреев в Землю Обетованную, а многие из народа роптали и даже восставали на него. Так поступал Богом избранный Царь Давид, уничтожая богомерзких без жалости и без числа. Да и близкие примеры были: дед и отец не имели жалости к тем, кто свое ставил выше «государева», т. е. Божьего дела. И он не должен быть смиренным там, где гнездится тьма, где таится опасность сбиться с неправедного пути.

Иоанн Васильевич все это усвоит окончательно в середине жизни, когда «достигнет возраста Христа». В более ранние лета он еще верил и уповал на «самостояние» человека, на то, что люди крещеные, кому открыты Дары Духа Святого, могут и без принуждения узреть, понять и принять Их. Но часто, очень часто получалось совершенно иначе. Доброта и любовь только разнуздывали страсти бесовские, а здесь уже и речь шла об угрозе Святыне, об отпадении от веры, а это – конец всему, конец Царству. Для борьбы с этим злом меч власти должен беспощадно карать отступников.

За несколько месяцев до учреждения Опричнины, летом 1564 года, Иоанн Васильевич в послании Курбскому вспомнил свои настроения пятнадцатилетней давности. «Потом собрали мы всех архиепископов, епископов и весь священный собор Русской митрополии[352] и получили прощение на соборе том от нашего Отца и Богомольца Митрополита всея Руси Макария за то, что мы в юности возлагали опалы на вас, бояр, также и за то, что вы, бояре наши, выступали против нас; вас же бояр своих и всех прочих людей, за вины все простили и обещали впредь об этом не вспоминать, и так призвали всех вас верными слугами».

Царь был прощен, и он всех простил. Воодушевленный и озаренный великой идей евангельской любви и христианского служения, Иоанн через девять месяцев после первого в истории Земского собора, получив благословение Митрополита Макария, предпринял поход на Казань. Это государство возникло в Среднем Поволжье в 1438 году, являлось одним из осколков некогда могучей Золотой Орды, кому Русь ежегодно платила дань два века вплоть до 1452 года, когда при Великом князе Московском Василии II Васильевиче регулярная выплата дани прекратилась.

Дед Иоанна Васильевича, Иоанн III, эту дань в 1480 году платить окончательно перестал. Через сто лет после великой победы Дмитрия Донского на Куликовом поле в 1380 году, Русь окончательно обрела полную независимость от Орды. Мало того. В 1487 году Московская рать предприняла поход на Казань и захватила ее. На казанский престол был посажен ханом Мухаммед Эмин, находившийся в «любви» с Великим князем Московским, и ханство фактически стало вассальным от Москвы государством.

В 1521 году ханом стал Сахиб-Гирей – брат крымского хана, и с этого времени Казань превратилась в непримиримого врага Руси. В том же году казанцы вместе с крымцами осуществили набег на Москву, опустошившие все ее окрестности. В 1523 году Великий князь Московский для обороны от казанцев вынужден был строить мощный форпост. На полпути между Москвой и Нижним Новгородом при впадении реки Суры в Волгу возводится город-крепость Васильсурск (в честь князя Василия).

Теперь Казань не просто враждебное государство, но и государство, вступившее в тесный союз с Крымским и Астраханским ханствами, и вместе ставшие вассалами могучей Османской (Турецкой) Империи. Призрак новой смертельной угрозы, возможность нового иноземного закабаления становились реальными. С Юга и Востока Руси угрожали исламские поработители, и самое главное, самое опасное, так как самое близкое – Казанское ханство. Это был меч, направленный в сердце России – Москву. Казанские ханы контролировали большие территории; их владения простирались на севере почти до Нижнего Новгорода, на Юге до реки Сызрань, а на западе подходили почти до реки Оки и города Мурома. Казанским ханам подчинялись не только собственно татары, но и часть башкир, мордва, мари, чуваши, удмурты.

Татарская конница имела возможность за два дневных перехода достичь пределов Москвы. Русь не могла спокойно существовать и развиваться, пока каждодневно существовала смертельная угроза с Востока. Татарские набеги были разрушительными и опустошительными. Угонялся скот, сжигались жилища и посевы, храмы, а тысячи и тысячи людей уводились в «полон». В Казани процветал большой невольничий рынок, на котором главным «товаром» были русские рабы, отправляемые оттуда по Волге в Персию и Турцию. В самой Казани находились десятки тысяч русских пленников-рабов…

Казань для поколений русских людей служила символом страданий и смерти. Ужасы от нашествия казанцев красочно и эмоционально передает Казанский Летописец, составленный в середине 60-х годов XVI века и безымянный автор которого сам провел в татарском плену двадцать лет.

«Мнози гради Русти роскопаша, и травою и былиемъ заростивша, села и деревни, многия улусы орастеша былемъ отъ варваръ. Великия монастыри и святыя церкви оскверниша лежаще и спяше, блудъ надъ пленомъ творяще зъ женами и зъ девицами, и святыя образы секирами разсекающе, огню предающе служебныи сосуды, изъ нихъ же дома скверно пиюще и ядуще; святыя образы и кресты переливаху серги и ожерелия, маниста, тафя на главы своя украшахуся; а въ ризахъ церковныхъ себе ризы перешиваху, и мнихомъ наругающеся, образъ ангелски безчестиша: углие горящие за сапоги; обдираху; ужемъ за шею оцепляюще скакати и плясати веляще имъ; младыхъ телеситыхъ чернцовъ черныя ризы снимаху, и ругахуся, въ Срацинския (мусульманские. – А.Б.) ризы облечаша… А иныя черница, аки надъ простыя девица, за себя поимаша надъ мирскими же девицами, предъ очима отцовъ и матереи, насилствующе, блудное дело творяще, и женами предъ очима мужеи, еще же надъ старыми женами, кои летъ 40 или 50 вдовствующе пребываше. Несть беззакония исчести мошно тобе. Есмь самъ видехъ очима своима – пишу сия, видехъ горкую беду сию»[353].

Взятие Казани

Миниатюра из Лицевого летописного свода, XVI в.

Как только Иоанн вошел «в мужеские лета», то мысль о необходимости сокрушения Казанского ханства его не оставляла. В ноябре 1547 года он во главе воинства отправился в поход на неприятеля. Собственно, до взятия Казани дело тогда не дошло; русские войска остановились в Нижнем Новгороде, но так как в тот год лед на Волге был ненадежным, переправиться не смогли, и в марте 1548 года вернулись в Москву.

Следующий поход на Казань был предпринят поздней осенью 1549 года. На этот раз Иоанну Васильевичу удалось лично увидеть Казань, точнее говоря, не сам город, а систему укрепления его. Под стенами Казани он появился 12 февраля 1550 года. Русские одиннадцать дней осаждали хорошо укрепленный анклав, но взять его тогда не удалось. Даже ненавистник Царя князь А.М. Курбский признавал отчаянное мужество Иоанна в том походе. «Царь с Божеской помощью и покровительством решил пойти на гордого своего врага – Царя казанского. Собрал он большое и храброе войско и сам возглавил его (Царь наш не хотел, подобно западным царям, проводить ночи над картами и прочими бесовскими развлечениями) и выступил на Казань в лютую зиму, но не сумел взять город сразу и отступил»[354]. Осада была снята в марте 1550 года.

Было ясно, что победа над сильным врагом требовала основательной подготовки и перестройки военного дела, для чего и начали в том же году формироваться стрелецкие части. В этих же целях в мае 1551 года в 12 верстах от Казани в устье реки Свияги, на правом берегу Волги, была заложена город-крепость Свияжск, ставшая базой для русской армии. Острота ситуации миновала, когда в августе 1551 года Москве удалось сделать Казанским ханом своего ставленника Шах-Али. После этого отношения между Москвой и Казанью стали настолько близкими, что Казань фактически стала вассальным государством. Были освобождены последние русские пленники-рабы – 2700 человек. Самого же хана охраняла русская гвардия – 200 человек стрельцов.

Положение резко изменилось вследствие обострения борьбы татарских клановых группировок. Подстрекаемые агентами Крыма и Турции, в Казани началось «возмущение» и Шах-Али в феврале 1552 года бежал из Казани, а все русские были перебиты. Попытка поставить во главе Казани русского наместника князя Семена Микулинского не удалась, и дело решительно шло к военному столкновению. В апреле 1552 года Царь после совета с Боярской Думой принимает решение начать организацию нового похода против Казани. Боярская Дума, управляемая «радниками», настаивала на том, чтобы Царь остался в Москве, но он отверг эту рекомендацию и твердо решил встать во главе войска.

Строительство Свияжска

«И обложили городъ и церковь въ городе заложили во имя Рождества Пречистыя и чюдотворца Сергия, отъ образа же чюдотворца Сергия велиа чудеса содеяшася»

Миниатюра из Лицевого летописного свода, XVI в.

16 июня 1552 года Иоанн Васильевич отправляется в Коломну, назначенной местом сбора русских войск. Несколько недель продолжалась мобилизация, и в эти дни Царь часто и много молился перед иконой Богоматери, получившей название «Донской», которая была в походе с Великим князем Владимирским Дмитрием Ивановичем («Донским», 1350–1389) перед сражением на Куликовом поле. Тогда, в 1380 году, русские впервые одержали победу над Ордой. Накануне судьбоносной битвы икона Богоматери Донской служила для воинства знаменем победы: ее носили на древке как хоругвь.

На этом славная победная история этого Образа Пречистой Богородицы не завершилась. В 1591 году, когда орда крымского хана подходила к Москве, Царь Федор Иоаннович воззвал к заступничеству Донской Богоматери и повелел с ней и другими иконами совершить крестный ход вокруг города, а потом поставить Донскую в походной палате. Татарская рать 4 июля бросилась на штурм Москвы, но совершенно неожиданно вражеская сила повернула вспять и обратилась в бегство. На том месте, где стоял образ Заступницы Небесной, Федор Иоаннович повелел основать монастырь, получивший название Донского…

Для Иоанна Васильевича борьба с Казанью совсем не ограничивалась только вопросами безопасности и экономического развития Руси, как об этом нередко пишут. Эти причины, конечно же, существовали и являлись весьма значимыми. Но главное было не это; главное – сокрушить власть басурманскую, победить «безбожных агарян»[355], чтобы Свет Христов воссиял на многих землях. Для Царя это был крестовый поход; под сенью Креста, с именем и во имя Христа. Так же эту борьбу воспринимал и святитель Митрополит Макарий, благословляя Иоанна. Ведь казанцы не только грабили, насиловали и убивали; они «народ христианский» под страхом смерти заставляли принимать «басурманскую веру» и многие отступали от Православия…

Незадолго до штурма Казани Царь получил послание Митрополита, где тот призывал: «Мужайся и крепись, как истинный воин и добрый пастырь, и, призвав Бога на помощь, вооружись крепко, и иди против бусурманов[356], окаянных казанцев, за святые церкви, и за православную веру, и за кровь христианскую. А мы, богомольцы твоего благородства, всегда во всей вашей православной отчизне, по всем церквам, со всеми христианами совершаем моления и святые службы, чтобы даровал тебе Господь, нашему государю, покорить врагов своих к подножию ног твоих, и надеемся получить от Него милость… Иди же, государь, иди скорее на супостатов[357]; Бог тебе помощник, да покорятся враги твои под ноги твои и да рассыплются поганые страны, хотящие с тобою брани»[358].

Перед тем как покинуть Москву, Первый Царь сделал «наставление» супруге – Царице Анастасии: «…Повелеваю никак не скорбеть о моем шествии, но пребывать в подвигах духовных, и в посте, и воздержании, и часто приходить к церквам Божиим, и многие мольбы творить за меня, за себя, и милости убогим давать, и бедных миловать, и в царских наших опалах разрешать, и в темницах заключенных посещать, за что мзду от Господа примешь в будущем веке»[359].

Наступление на Казань началось из Коломны 3 июля 1552 года. В эти дни пришло известие, что крымская орда приближается к Москве. Ясно было, что крымчаки хотят поспеть на подмогу к своим союзникам казанцам. Но из этого ничего не вышло. Осадив Тулу и не добившись успеха, налетчики убрались восвояси. 3 августа русская армия, насчитывавшая около 100 тысяч человек, начала осаду Казани.

В Казанском летописце общая численность русской армии определялась более чем в 400 тыс. человек, что кажется явным преувеличением. Но что здесь особо интересно, так это то, что в армии воевали не только русские, но и многие другие народы и племена, в том числе и татары, служившие Московскому Царю. Вместе с Самодержцем на Казань наступали: Касимовский царь Шигалей[360] «со царевичи иноязычныя силы татарския, служащихъ Рускому царству князеи и мурзъ и казаковъ, 60.000, къ нимъ же черкесовъ 10.000, и мордвы 10.000, и немецъ и фрягъ и ляховъ 10.000»[361].

Город Казань, стоявший на высоком берегу у реки Казанки, был защищен мощными дубовыми стенами и глубоким рвом. В Казанском летописце имеется описание форпоста. «Град же Казань зело крепок, велми, стоит на месте высоком, промеж рек Казани и Булака, и огражден в семь стен, в велицех и толстых древесах дубовых; в стенах же сыпан внутри хрящ и песок и мелкое каменье, толстина же градская от рек, от Казани и Булака, трех сажен, и те бо места ратным непреступныи»[362].

В городе размещался хан и казанская знать. Многие татарские отряды, т. н. «орда», кочевала «в чистом поле», представляя серьезную опасность. Через некоторые время эти мобильные воинские группы были разгромлены. Город обороняло около тридцати тысяч воинов. Еще в августе Царь отправил Казанскому хану послание, предлагая сложить оружие, обещая разные милости и свободу. Казанцы надменно отвергли призывы «необрезанных»…

1 октября, в день праздника Покрова Пресвятой Богородицы, начался штурм Казани, а 2 октября, к вечеру, он завершился. Войска овладели городом. Царь, который в предыдущие дни, без устали, ночью и днем объезжал полки, отдавал распоряжения, перед решительным штурмом молился в походном храме, расположенном примерно за версту от казанских стен, на высоком холме. Очевидец-летописец запечатлел тот патетический момент.

«Когда же отслужили заутреню, повелел он (Царь. – А.Б.) сразу же начать литургию – священник уже стоял наготове. Когда началась литургия, трепета и благоговения достойное зрелище представлял собою благочестивый Царь, стоявший в церкви во всем вооружении, в сияющих, ничем не прикрытых доспехах. Сам же благочестивый Царь прилежно взирал на образ Христа, Бога нашего, и на родившую Его Богоматерь, и на угодника Его великого Сергия (Радонежского. – А.Б.), ибо стоял он перед его чудотворным образом, непрестанно в сердце своем повторяя молитвы и изливая из глаз реки слез».

Когда уже стало рассветать и служба подходила к концу, раздался страшный гром и «задрожала земля». То был взрыв оборонительной стены Казани; русским удалось тайно от казанцев осуществить подкоп и заложить туда бочки с порохом. Прошло несколько минут, и раздался новый взрыв; взлетела на воздух стена и в другом месте, и тут же осаждавшие бросились на штурм города.

Царь вышел из храма, перекрестился и вернулся на молитву, «обливаясь слезами». Вскоре примчался гонец звать Царя на ратное сражение, так как «в городе идет сильный бой». Иоанн ответил: «Если дождемся мы окончания молитвы, то великую милость получим от Христа – мощное молитвенное оружие против врагов наших». Прошло немного времени, прибыл новый гонец с тем же призывом. Царь, «обливаясь слезами», подошел к образу Преподобного Сергия и молвил: «Угодник Христов, помогай нам молитвами своими». Затем причастился святой водой, вкусил Святые Дары и вышел из храма-шатра, как написал летописец, «словно в сиянии, вооруженный молитвою».

Царь сел на коня, взял в руки крест и, воззрев на небо, произнес: «Боже, услышь мой зов о помощи и подвигнись на помощь мне, Господи! Осуди, Господи, борющихся с нами и противящихся нам врагов наших, да уподобятся они пыли, противостоящей ветру! О предки наши и заступники русские Борис и Глеб, будьте нам в этот час заступниками и помощниками против врагов наших!» Когда воины увидели, что к ним скачет Царь с крестом в руке, то «словно на крыльях взлетели они на городские стены»[363].

К вечеру, 2 октября 1552 года, русские войска полностью овладели Казанью. По показанию Казанского летописца в битве за Казань погибло 15 355 русских воинов (казанцев погибло в несколько раз больше)[364].

Царь въехал в город 2 октября «в третьем часу дня», перед ним несли его хоругвь – образ Спаса и Богородицы и крест с частицей Животворящего Древа. Сразу же распорядился: всех погибших собрать и вдали от города похоронить. У дворца казанского хана он спешился, упал на колени и вознес хвалу Господу. Затем поднялся и стал осматривать поврежденные пушечной стрельбой палаты. Осмотрев помещения, Царь отправился созерцать ханскую сокровищницу – казну и повелел переписать все ценности и поставил воеводу со стражниками для охраны, «чтобы не растащили» («да не угинетъ отъ нея ничто».

Иоанн распорядился всем священникам творить благодарственные молитвы Господу. Как гласит летописное сказание, священники, «животворящими крестами и святыми иконами и чудотворными и святыми мощами, освятили воду, кропили ею все христолюбивое воинство, и коней их, и весь город, ходя повсюду: по улицам, и по домам, и по строениям. И так святым обновлением обновили город Казань».

Затем состоялся благодарственный молебен, по окончании которого Царь произнес свое «слово», которое в изложении Московского летописца выглядело следующим образом. «Божиею милостию и Пречистыя Богородицы и молитвами московских и всеа Русии чудотворцев и всех святых и прародителей наших святых царей и великих князей споможением и твоим бодрым попечением, брата нашего князя Володимера Андреевича промыслом и царя Шиг-Алея[365] и всех наших бояр и воевод, и службою дворян наших и детей боярских и всяких служивых людей Бог нам подал Казанское царство и царя Едигеря в руки. И нам бы всем, православным христианам, то неизреченное Божие милосердие помнити и прославить милость Его в род и род»[366].

Хан Казанский Едигей (Едигей-Мухаммед) попал в плен; его приближенные отказались защищать своего повелителя и разбежались. Царь Иоанн принял пленника с почетом. Поверженный Едигей, после всего перенесенного, выразил желание стать христианином. Его крестили 23 февраля 1553 года на Москве-реке, дав имя Симеона. Иоанн стал крестным отцом, осыпал новокрещенного благодеяниями: предоставил дом в Кремле, организовал ему «двор», потом подарил ему «в поместье» подмосковную Рузу и близкие вотчины…

Радостная царская весть о победе была отправлена в Москву, куда гонец прибыл 9 октября. Митрополит с «высокими боярами» тут же отправились в Успенский собор на молитву, а по всей Москве зазвонили колокола, благовествуя о великой победе христолюбивого народа и благочестивого Царя Русского. «И долгое время было во всей Русской земле, во всех городах и селах, во всех людях веселие и радость».

Иоанн Васильевич проявил в битве за Казань себя как истинный христианский Царь. Молитва и заступничество святых угодников и милость Божия – залог успеха в любом деле, а тем более в таком, где решалась судьба Руси. Когда князь Михаил Воротынский, командовавший Первым полком, прислал гонца, поздравляя с победой, и спрашивал, какие теперь будут приказания, то ответ был один: «Славить Всевышнего!». Иоанн Васильевич до конца дней считал, что победа над Казанью – воля Божья, что только Христова хоругвь и воодушевление всего православного воинства принесли победу над «безбожным народом казанским»…

Было весьма символично, что Первый Царь накануне решительного штурма молился перед иконами «Троица» и «Явление Богоматери Сергию», специально доставленными из Троице-Сергиева монастыря. Как когда-то давным-давно Сергий Радонежский благословил его предка Дмитрия Донского[367] на ратный подвиг с татарской ордой, так теперь он должен стать заступником и ему, идущему на бой с нехристями, более чем через полтора века. Ведь отец, князь Василий, после крестин возложил сына-первенца на раку Преподобного, поручив Иоанна покровительству Сергия – светильника Земли Русской.

В связи с эти эпизодом – штурмом Казани, ставшим ярчайшей страницей Царствования Иоанна, уместно сделать небольшую ремарку. Очень давно в литературе наблюдаются поползновения принизить не столько саму победу русского оружия, сколько роль Иоанна в ней. Первым инсинуировать начал конечно же пресловутый князь Курбский, обвинивший Царя «в трусости». Видите ли «он молился», когда «бой закипал»! А что же он должен был делать?

Курбский изложил альтернативный план штурма, предложенный «мудрейшими и искуснейшими советниками», «людьми храбрыми, рожденными от отцов, состарившихся в добродетелях». Оказывается, надо было «взять хоругвь великую христианскую и подвигнуть ее к главным воротам города, называемым царскими, и самого царя (хочет он того или нет) посадить на коня, коня же, взяв за узду, поставить рядом с хоругвью»[368].

Жаль, что князь не назвал имен этих самых «мудрых советников», намеревавшихся Самодержца всея Руси, вне зависимости от его желания, поставить под удар опытных татарских лучников. Тогда было бы хорошо известно, кто именно хотел сделать Царя мишенью для врагов и игрушкой для коварного случая. Надо думать, что сам Иоанн Васильевич, имея прекрасную память, их хорошо запомнил. Кстати сказать, тот же Курбский, который был участником сражения за Казань, в своем повествовании невольно признавал, что все тогда делалось по распоряжению Иоанна: рекогносцировка и размещение войск, устройство засад, совершение подкопов.

Опровергая злонамеренные измышления по поводу «трусости» Первого Царя, один из исследователей справедливо написал, что в молитве «и состояло по убеждению Иоанна Васильевича его главное дело во время штурма Казани, ибо обязанность Помазанника Божьего во время штурма Казани не в том, чтобы с саблей в руках бросаться на казанские стены, но в том, чтобы вымолить у Господа милость и помощь. Никто другой, кроме Иоанна Васильевича, этого сделать не мог. И жизнь подтвердила правоту Царя – Казань пала, пока он молился»[369].

Курбский невольно проболтался и еще об одном эпизоде, о котором нигде больше упоминаний не встречается. «Мудрые и разумные советники присоветовали ему остаться с войском в Казани до весны; запасов из Русской земли привезено было великое множество, да и без них в той земле всего было много… Однако он не послушался совета мудрых воевод, а склонился к советам своих шурьев (братьев Анастасии. – А.Б.), которые нашептывали ему в ухо о том, что ему необходимо спешить к Царице…»[370]

Успенский собор, Москва

Фотограф Н.А. Найденов, 1883 г.

Очевидно, что за советом «мудрых» стоял вполне определенный интерес: оставить Царя за сотни верст от Москвы, в диких полях и лесах, а реально делами государства будут заправлять «ближние бояре» во главе с протопопом Сильвестром и Алексеем Адашевым. Но ничего из этого намерения не вышло. Царь через неделю после взятия покинул Казань и по воде отплыл через Нижний Новгород в Москву, посетив по дороге Троице-Сергиев монастырь, где у раки Преподобного благодарил Бога за помощь. Рано утром 1 ноября 1552 года Иоанн Васильевич прибыл в Москву. Там ему была устроена восторженная встреча, там он увидел свою любимую жену и сына – Царевича Дмитрия, родившегося во время казанского похода. Затем три дня в царских палатах продолжался праздничный пир, а народу раздавались угощения и подавалась милостыня…

Выполняя данный при штурме Казани обет, Иоанн повелел построить храм – Покрова Пресвятой Богородицы (день начала взятия Казани), который стали возводить в сентябре 1554 года; сначала деревянный, а со следующего года каменный, «о девяти верхах» и девяти престолах. Он стал памятником славной казанской победы, но не только. Храм этот, ныне носящий Имя Василия Блаженного[371], – шедевр не только русской, но и мировой архитектуры…

Хотя столкновения с отдельными отрядами «орды» в «Казанской земле» продолжались еще три-четыре года, но это уже ничего не меняло. Казань стала частью Руси. Менее чем через два года, летом 1554 года, русские покончили и с еще одним осколком «Золотой Орды» – Астраханским ханством. Эта борьба не была столь долгой и кровопролитной, как за Казань. Русский воинский отряд тут разместился, не понеся значительных потерь.

Царь воспринимал победы над Казанью и Астраханью как вселенское православное дело. Несколько веков христиане терпели поражения и отступали под натиском «безбожных агарян», а теперь настало время одоления этих врагов. После тех славных побед в послании Патриарху Константинопольскому Иоасафу II (1551–1565) Первый Царь писал: «Желательно желаем, дабы и вы от Бога получили милость, как чашу исполненную растворения, и избавились во дни сии от томительства богохульных, и мы о том услышав, возрадуемся и принесем победную песнь Богу во славу и честь Его имени»[372].

Теперь вся Волга входила в состав Московского Царства, открывая путь на Восток, на Кавказ и Сибирь, которая и была присоединена казаками под руководством Ермака в 1582–1583 годах. С этого времени Русь по территории стала крупнейшим в мире государством…

По воле Царя и по благословению Митрополита Макария, в начале 1555 года была образована обширная Казанская епархия. Первым архиепископом Казанским стал святой-подвижник Гурий (Руготин, †1563), сделавший за годы пребывания в Казани очень много для христианского обращения приволжских народов. Иоанн Васильевич его давно знал и настоял на том, чтобы он стал игуменом тверского Селижарова Троицкого монастыря.

Отправляя Гурия в Казань, Царь и Митрополит дали ему «Наказ», в котором особо подчеркивалось, что «всякими обычаями, как возможно, приучать татар к себе и приводить их любовью на крещение, а страхом их ко крещению никак не приводить»[373].

Гурий деятельно взялся за христианское просвещение новых земель и народов, решив, что для успеха этого дела необходимо учреждение новых монастырей, чтобы братия там «сеяла в душах семя слова Божия». С этим он в 1556 году обратился к Государю, которому мысль чрезвычайно понравилась. Он откликнулся посланием.

«Ты устрояешь в данной тебе Богом и нами пастве монастырь (Зилатов), начатый мною, и хочешь строить другие. Доброе дело – да поможет тебе Бог! Блага твоя речь, чтобы старцам обучать детей и обращать поганых к вере – это и есть долг всех вас… Чернецы должны уподобляться апостолам, которых Господь наш послал учить и крестить людей несведущих. Учить же детей надобно не только читать и писать, но и право разуметь читаемое, чтобы они могли научить и других». Затем Самодержец извещал архиепископа, что сделал распоряжения об отводе вотчин для новых монастырей, добавив: «А если увидите, что мало, пишите ко мне, на доброе дело я не пожалею и не откажу»[374].

Здесь самое время предоставить место статистике. С 1545 по 1584 год (год смерти Иоанн Грозного), т. е. менее чем за сорок лет, на Руси было учреждено около 150 монастырей[375]; за полтора же предыдущих столетия их было основано около 180[376]. Такого бурного монастыростроения Русская история не знала ни до Первого Царя, ни после. Дело не сводилось лишь к «монашеской экспансии». В реальной жизни большинство монастырей – не просто место уединения и молитвы, «свеча Духа Святого» на земле. Это и крупные хозяйственные комплексы, очаги просвещения, книжности, письменности; это и центры помощи, милосердия, призрения «сирых и болящих». Так что распространение монастырей, их умножение – это и степень духовного просветления, но и хозяйственное освоение и развитие.

С согласия и по воле Иоанна Васильевича в новоприобретенных районах Казанской епархии возникло не менее полтора десятка обителей. Казанский Свияжский мужской монастырь во имя Святой Живоначальной Троицы (1551); Вятский Елабужский в Каменном Городище мужской монастырь во имя Святой Живоначальной Троицы (1552); Казанский на реке Казанке, на Зилантовой горе, Зилантов мужской монастырь в честь Успения Пресвятой Богородицы (1552). Именно об этом монастыре шла речь в вышеприведенном письме Самодержца архиепископу Гурию…

Казанский мужской монастырь в честь Преображения Господня (1554); Казанский Свияжский мужской монастырь в честь Успения Пресвятой Богородицы (1555); Казанский Тетюшский мужской монастырь во имя Святителя Николая, архиепископа Мир Ликийских (1559); Казанский мужской монастырь во имя Святой Живоначальной Троицы (1561); Чебоксарская Казанская Геронтиева Владимирская мужская пустынь в честь Преображения Господня (до 1563 года); Казанский Чебоксарский мужской монастырь во имя Святой Живоначальной Троицы (1566); Казанский Феодоровский мужской монастырь во имя Святой Живоначальной Троицы (до 1576); Казанский женский монастырь в честь Казанской иконы Пресвятой Богородицы (1579); Вятский Хлыновский Трифонов мужской монастырь в честь Успения Пресвятой Богородицы (1580); Казанский в г. Тетюши мужской монастырь в честь Покрова Пресвятой Богородицы (около 1580); Казанский Спасский на Едемском острове мужской монастырь в честь Воскресения Христова (1557); Астраханский мужской монастырь во имя Святой Живоначальной Троицы (1568); Казанский Чебоксарский женский монастырь во имя Святителя Николая, архиепископа Мир Ликийских (около 1570)[377].

Храм Василия Блаженного, Москва

Э.Д. Кларк, 1810 г.

Через двадцать лет после присоединения Казань стала населенным русским городом, не отличавшимся от прочих. Она прославилась на всю Русь после великого чуда, свершившегося в 1579 году и получившего название – явления чудотворной иконы Казанской Божией Матери.

В указанном году, в конце июня, в Казани случился большой пожар, истребивший значительную часть города, в том числе и центр – Казанский Кремль. В пожаре увидели гнев Божий на христиан. Как писал летописец, «и вера Христова сделалась притчею и поруганием». Потом были покаяния, молитвы и Господь явил человеколюбие Свое.

Рядом с тем местом, где начался пожар – около храма Николая Тульского, стоял дом одного стрельца, превратившийся в пепел вместе с другими. Стрелец решил начать строительство нового дома на месте сгоревшего, но накануне ночью его дочери, девятилетней Матроне, явилась во сне Божия Матерь и повелела объявить духовным и светским властям, чтобы они взяли икону Ее «из недр земли», указав и место на пепелище, где икона скрывалась.

Девочка открылась матери, но та ей не поверила. Видение повторялось снова, а после третьего раза мать пошла к воеводам и архиепископу Иеремию[378] и заставила дочь все рассказать. Девочке опять никто не поверил. Мать сама решила все проверить и 8 июля 1579 года, взяв заступ, начала копать там, где указала дочь. К ней присоединились и некоторые другие жители, и скоро им открылось сокровище: показалась, завернутая в ветхую одежду икона Пресвятой Богородицы. Все упали на колени, начали молиться и прикладываться к Образу.

Вскоре прибыли власти во главе с архиепископом, который совершил к иконе крестный ход, а затем препроводил ее в рядом расположенный храм, в котором священником был в то время Гермоген (Ермоген) – будущий Патриарх Всероссийский (1606–1612). Перед иконой начались молебствия и сразу случаться стали чудеса: уже в первый день один слепец обрел зрение. Обретенная икона, как выяснилось впоследствии, являлась списком с чудотворной иконы Богоматери, написанной по преданию Евангелистом Лукой, называвшейся Одигитрией (Путеводительницей) и находившейся в Константинополе во Влахернском храме.

По распоряжению архиепископа и местных властей с иконы была сделана копия (список), который вместе с обширным сопроводительным посланием был отправлен в Москву, Царю Иоанну Васильевичу. Ответ последовал незамедлительно: на месте обретения иконы построить храм во имя новоявленной иконы, устроить женский монастырь для сорока инокинь, где и поместить икону. Так в 1579 году и возник Казанский женский монастырь в честь Казанской иконы Пресвятой Богородицы. Девочка Матрона приняла в нем постриг с именем Мавры, а со временем стала настоятельницей сего монастыря[379]…

Иоанна Васильевича волновала не только проблема духовного обустройства новых подданных и новоприобретенных земель. Надо было обустроить, «обиходить» уклад жизни всей страны, вышедшей теперь на дорогу своего вселенского христианского служения. И Царь – как поводырь народа и как перед Богом первый ответчик – должен денно и нощно о том печься, должен стать поводырем и первым примером.

Идеи христианской любви, прощения и согласия владели душой Иоанна все первые годы после воцарения. Эти настроения не только породили такие примечательные явления, как земский «Собор примирения» 1549 года, но еще более известный Стоглавый собор, проходивший в феврале – мае 1551 года. Он был созван от имени Митрополита Макария и на нем присутствовал весь епископат (девять иерархов), многие архимандриты, игумены, пустынники и «старцы духовные». Общее количество участников не известно, но известно, что собор торжественно открылся 23 февраля в царских палатах, где и проходили все его заседания.

Как часто бывает в Русской истории, о некоторых событиях вроде хорошо известно, но при ближайшем рассмотрении выясняется удивительная скудость сведений, на которых базируются знания о них. Так случилось и в данном случае. О Стоглавом соборе пишут и говорят уже несколько веков, притом, что летописи того периода вообще о нем не упоминают. Однако сохранился результат деяний этого собора – знаменитые «сто глав», от названия которых он и получил свое имя в истории.

Надобность собора Царь и Митрополит видели в том, чтобы путем соборного решения, «умом достойнейших», преодолеть нестроения церковные, укрепить нравственные представления и в клире, и среди мирян, чем упрочить положение и Церкви, а следовательно – и государства. Церковь сама была не в силах преодолеть совокупность бед: еретические соблазны, нарушение обрядовости – некоторые прихожане не умели даже правильно креститься! – невежество священников и моральное непотребство священнической среды. На помощь Церкви должна была прийти власть Царская. И она пришла.

Главным «действующим лицом» на соборе явился Царь. Он открывал Собор и обратился к нему с двумя речами: устной и письменной, поданной вслед за первой, прочитанной перед всеми собравшимися. Деятельность собора протекала по следующему «сценарию»: участникам зачитывались вопросы Царя, на которые давались ответы. Все эти материалы были занесены в сборник под названием «Стоглав».

Царь, открывая собор, обратился с проникновенной речью, в которой повторил некоторые свои мысли, прозвучавшие еще на «соборе примирения», в данном случае значительно расширенные и дополненные. Иоанн говорил, а не читал, что свидетельствовало о том, что он озвучивал не чьи-то представления, а выражал именно свои убеждения. Как явствует из описания, Самодержец «воззрел на всех», «светлым воззрением и веселым лицом». Он испытывал радость от патетического момента, когда станет отцам духовным пособником в благоустройстве Царства, «церквей Божиих» и «устроении всего православного хрестьянства».

В связи со Стоглавым собором невольно возникает одна историческая аналогия, придающая ему общеисторический духовно-православный контекст. Имеется в виду Первый Вселенский собор, состоявшийся в Империи Константина, в городе Никее, в 325 году. Масштабы задач и цели этих соборов были совершенно различными. Но при ближайшем рассмотрении у этих двух событий можно обнаружить известную сущностную перекличку.

По личной инициативе Император Константин созвал Отцов Церкви, которые заседали в императорском дворце и все издержки по проведению Собора оплачивались из императорской казны. То же самое наблюдалось и во время проведения Стоглавого собора. Одной только внешней схожестью двух знаменательных событий дело не ограничивалось.

Вселенский собор в Никее созван был имперской властью, чтобы выработать вероопределение – Символ Веры, чтобы коллегиальной мудростью решить вопросы единства в утверждавшейся в Римской Империи Церкви Христовой, ликвидировать разноголосицу в суждениях и сокрушить еретические поползновения. «Не медлите, – восклицал Константин, – о други, служители Божии и рабы общего нашего Владыки Спасителя! Не медлите рассмотреть причины вашего расхождения в самом их начале и разрешить все спорные вопросы мирными постановлениями. Через это вы совершите угодное Богу и доставите величайшую радость мне, вашему сослужителю»[380].

Именно Император Константин предложил внести в вероопределение греческое слово «омоусиос» (единосущной), что выбивало почву из-под ног у главных возмутителей церковного спокойствия, группировавшихся вокруг пресвитера Ария из Александрии, разделявшего нераздельные и неслиянные Лица Святой Троицы. Суть арианской ереси состояла в том, что Сын Божий не рожден от вечности из существа Отца, а сотворен Богом во времени, как высшее творение. Он выше всех тварных существ, но не равен Отцу, а называется Богом, так как выражает Божественное совершенство. В силу этого лукавого мудрствования, ариане отрицали догмат искупления, фактически ниспровергая все христианство. Грехопадением человек нанес оскорбление Богу – Существу Бесконечному, и для искупления первородного греха нужна бесконечная жертва. А раз Иисус не равен Богу, то Он и не мог явиться искупителем рода человеческого.

Император бросил на чашу церковного спокойствия весь свой могучий авторитет и добился того, что в Символе Веры после слов «от Отца рожденного», говорилось: «несотворенного, единосущного Отцу». Как выразился историк Церкви, внутрицерковный «пожар был залит водой власти»[381]. Арий, не признававший авторитета Отцов Церкви, вынужден был склониться перед волей Императора и подписал Символ. Правда, потом он попытался снова начать пропагандировать свои раскольнические заблуждения, но Император немедленно отреагировал: Арий был отправлен в ссылку на далекую окраину Римской Империи.

Догматическое постановление Первого Вселенского собора было объявлено в форме двух указов: от лица Собора и от лица Императора. Власть светская встала на защиту единства Церкви в самой ранней фазе своей христианизации, когда сам Император Константин еще и не принял Святого Крещения[382]. Тем же путем следовал через тысячу двести лет после Константина и Первый Русский Царь, рожденный, крещенный и воспитанный в лоне Православия.

По справедливому наблюдению одного из исследователей, Первый Царь никогда не претендовал «на исполнение обязанностей церковного Первоиерарха. А ведь в XVI веке в Европе уже были такие прецеденты. Например, английский король Генрих VIII, разорвав отношения с Ватиканом, объявил главой церкви в Англии самого себя, и до сих пор английские монархи возглавляют Англиканскую церковь. Однако Иоанн Грозный понимал суть царской власти иначе, можно сказать, более мистически – как разновидность монашеского подвига»[383]…

Стоглавый собор не должен был «устанавливать вероопределение»; задача его – обновить и укрепить Русскую Церковь. Угрозы еретиков и раскольников в середине XVI века не были особо значимыми. Ереси Матвея Башкина и Феодосия Косого[384], вариант ереси «жидовствующих», дали о себе знать чуть позднее и не имели сколько-нибудь значительного круга последователей. Потому никаких вопросов о вероотступничестве на Соборе не поднималось. Главным было другое: как очистить Церковь, священничество и среду мирян от наносного и неправедного; утвердить правильное, истинное, праведное в православных обрядах и повседневной практике. Немало бед накопилось в Церкви Русской. Иоанн Васильевич это знал и с помощью «отца митрополита» хотел их устранить. Такова главная побудительная причина собора.

В своей речи перед участниками Стоглавого собора Иоанн Васильевич определенно обрисовал, чего ждет власть государственная от власти духовой. «Посоветуйте и рассудите, и умножьте, и утвердите по правилам святых апостолов и святых отцов, чтобы всякие обычаи строились по Божески в нашем царствии и при вашем святительском пастырстве». В настоящее же время «в державе нашей» обычаи «поисшатались», а многие законы «порушены», дело оберегания Божиих заповедей «ослаблено», а в душах людских умножаются «заблуждения». Царь ждал советов, рекомендаций, надеясь на общее, «вкупе», согласие всех участников. Царь повелевал «всякому разногласию отныне далече быть», а «всякому согласию и единомыслию» «быть в нас».

Все «слова» Царя, произнесенные и устно и письменно, свидетельствовали об одном: двадцатилетний Иоанн искренне с великим душевным воодушевлением хотел почерпнуть знания из кладезя церковной соборной мудрости. Он надеялся начать строить новую жизнь в Государстве-Церкви, оставляя невозвратно позади все плохое, мелкое, суетное, все то, что обременяло, усложняло и затрудняло движение вперед по пути, завещанному людям Спасителем. Это не был просто отвлеченный «идеализм», а именно – максимализм в достижении нравственной гармонии. Всеохватное христианское чувство Иоанна здесь проявилось со всей полнотой, во всей первозданной чистоте.

Царь начал с того, что призвал «святейших отцов» «утвердить» в нем любовь, как «присного вам сына». Он назвал себя «сослужником» Церкви так же, как когда-то называл себя и Император Константин. Иоанн Васильевич изложил письменно перед участниками собора духовный смысл существования Русского Царства, его провиденциальную миссию: служить истинной, «пречистой», вере. Двадцатилетний повелитель Руси уже хорошо знал исторические корни и своей власти и своего Царства. Он вспомнил имя «равного апостолам» «первого христианского Царя Константина» и «христолюбивую мать его Елену», а затем перешел к делам нашей «земли Великой России».

Упомянул великих подвижников и правителей, составивших славу и радость всех поколений «людей хрестьянских». Тут чередование шло вне связи с хронологической последовательностью. Сначала упоминались имена митрополитов Петра, Алексея и Ионы, епископа Ростовского Леонтия, затем следовали – «равный апостолам» Великий князь Владимир, посветивший землю святым крещением, бабка его «святая и блаженная» Великая княгиня Ольга и сыновья Владимира, святые страстотерпцы Борис и Глеб.

Далее Иоанн перечислял угодников, преподобных и «Богоносных отцов наших»: Антония и Феодосия Печерских, Сергия Радонежского («Великого»), Варлаама Новгородского, Кирилла Белозерского, Никиту Переяславского, Пафнутия Боровского и Дмитрия Прилуцкого. В словах Царя сквозила радость от сознания того, что Русская земля так богата чудотворцами и угодниками Божиими, что так много и обычных людей разного звания потрудились на славу ее «добрыми делами». Только это и есть настоящая опора, крепость «земли» и «Царства».

Уповая на молитвы святых угодников, надеясь на «совет любви», Царь желал «подтверждения древнего предания хрестьянской истинной нашей веры», идущей от Самого Создателя. И «Бога ради» надо потрудиться, для исправления «истинной и непорочной» нашей веры, для утверждения «церковного благочиния» и «царского благозакония», «всякого земского строения» и «нашим единородным и бессмертным душам на просвящение и оживление».

Задача была огромной сложности: сделать высокое желаемое – действительным. Притом, чтобы это было утверждено «во веки веков», «из рода в род», дабы избежать волчьей вражды «душегубительной». Иоанн Васильевич призвал всех: преосвященнейшего Митрополита всея Руси Макария, архиепископов, епископов, архимандритов, игуменов, «весь священный собор», иноков, как и бояр, князей, воинов и «все православное хрестьянство» помогать Царю, посоветовать. Первый Царь взывал ко всем составным частям русского социума той поры, он надеялся на помощь всей Земли Русской. Это наглядное мировоззренческое проявление той самой «русской соборности», о которой так много всегда говорили и по адресу которой так много произнесли пустого, злобного, ернического.

В подлинной нравственно-психологической атмосфере и событийной диспозиции века XVI мировоззрение Первого Русского Царя было цельным и Христоцентричным. Какое могло быть высшее земное предназначение человека-христианина в мире? Только служить Всевышнему; делами, словами, помыслами, поклонением; искупать природную тварную несовершенность и тем заслужить милость Его. Ведь впереди всякого ждет Суд Всевышнего, на Котором каждый будет держать ответ и за себя, и за подопечных, если таковые имелись.

То же касалось и сообщества людей, всего «народа хрестьянского», водителем которого являлся Помазанник Божий. Иоанн прекрасно понимал всю необозримую меру ответственности, выпавшей на его долю. Она пугала его, но она и заставляла искать новые ответы на извечные вопросы государствоустроения. Как, сохраняя нераздельную веру в Бога, править благочестиво, богоугодно; как совместить евангельскую кротость и любовь, явленные и завещанные Спасителем, с мечом власти, с нуждами Христианского Царства, которому, и извне, и изнутри, являются чуть ли не каждодневно угрозы, посылаются испытания. И вся «земля» должна помогать ему, должна давать ответы на его вопросы, которые одному решить часто было и невозможно.

Иоанн с юности знал, уже первые публичные его заявления о том ясно свидетельствовали, что главное в жизни – благочестие. Его нравственная философия была проста и сводилась к трем великим христианским добродетелям. «Подобает убо Царю три сия вещи имети, и яко Богу не гневаться, яко смертному не возноситься и долготерпеливу быть к согрешающим»[385].

Если подаришь Господу свою душу, будешь делом и словом принадлежать Ему, то Он никогда не оставит. Бог никогда не оставляет Себе верных. Это со всей очевидностью удостоверялось Писанием и Ветхим и Новым Заветом. Надо уповать, верить, молиться и грехи свои превозмогать; во всем полагаться на Бога. Все во власти Божией!

Потому Иоанн обращался к Богу и к участникам собора, прося простить ему «содеянные нами злые прегрешения и законопреступления», вызванные «грехом юности моей и неведения моего». Ведь все ранние годы, когда он еще был несмышленым, бояре вершили неправду на земле от его имени, а значит – он ответственен. Теперь же надо новую жизнь начинать, надо о будущем помышлять, руководствоваться любовью и смирением. «Возненавидим же дела злые, возлюбим добрые и богоугодные дела», – как заклинание произнес Царь[386].

Нестроения и отступления от веры Христовой надо было удалять и исправлять соборным «разумением». Собравшимся был представлен Судебник, который «святые отцы» рассмотрели и утвердили. Обращаясь к собору, Царь произнес вступительное слово, в котором ясно выразился по поводу того, как он воспринимает собственную роль и роль Церкви в делах управления государством.

«По благословению вашему я исправил Судебник и написал уставные грамоты – вот он перед вами вместе с грамотами (царскими указами. – А.Б.). Прочтите и рассудите и, если дело – это достойно, подпишите Судебник и грамоты. Рассудите и утвердите по правилам Святых Апостолов и Святых Отцов и по прежним законам прародителей наших, чтобы всякие обычаи строились по Богу в нашем царстве при вашем святительстве, а при нашей державе». Желание вернуться к прародительским установлениям лишний раз подчеркивало, насколько сознание Царя было космологичным. Прошлое для него – не ушедшее безвозвратно давнее время, а близость к корням, к истокам, к Истине.

Потом Царь задавал письменные вопросы, собравшиеся их обсуждали, а затем давали свои ответы, которые Царь изучал и принимал. Всего таких вопросов было 69, и все они касались не только собственно дел церковноустроительных, но и прочих. В итоге получилось «царское и святительское уложение», охватывавшее все стороны церковной жизни, а учитывая полную воцерковленность повседневности на Руси той поры, то и всех основополагающих сторон государства.

Вопросы-ответы касались церковного учения, училищ, обрядов, управления, церковного суда, морального поведения духовенства, устройства монастырей, поведения мирян, их суеверий, нравов, обычаев, семейных и общественных. Затрагивались и темы отношения власти церковной к власти общественной и к самому Самодержцу.

В царских вопросах очень часто и резко обнажались пороки и отступления. Об этом в «Стоглаве» говорится: «Некогда дошло до слуха боговенчанного Царя, что во многих святых церквах многие церковные чины несполна совершаются по правилам и не по уставу. И он, боголюбивый Царь, не оставил этого без внимания, а разжегшись Духом Святым, вскоре повелел написать о тех многообразных церковных чинах, которые совершаются не по уставу, и передал на соборе отцу своему Макарию Митрополиту, и повелел ему о всех тех чинах рассудить и учинить указ»[387].

Обнажая язвы и непотребства, Царь требовал их искоренения; о делах же благих и светлых почти не упоминал и совета тут не спрашивал. Что же о том говорить и тому радоваться, если это «норма»! Поэтому цитаты из Стоглава чаще всего использовались историками и прочими «специалистами по прошлому» для того, чтобы, опираясь на них, обобщая эти отрицательные явления, делать широковещательные масштабные выводы о «темноте», «невежестве» и «отсталости» России вообще. Если же не руководствоваться, не столько даже русофобским ангажементом, а скорее антихристианским мировосприятием, а воспринимать события в подлинном духовно-нравственном климате эпохи, то подобные однобокие заключения совершенно неуместны.

Царь и Церковь ясно осознавали недостатки, их обсуждали, говоря о том открыто, стремились их преодолеть. Это как раз показатель высокого уровня понимания Правды Небесной и неустроенности жизни земной. Для подлинно христианского мира – это естественное, постоянное и неизбежное состояние души и сознания. Там, где Бог, там, где Абсолютное Совершенство, каждый и все вместе ежесекундно осознают свои несовершенства. Ведь все материалы Вселенских соборов – бесспорное тому подтверждение. Там почти нет речи о «достижениях»; Отцы Церкви тоже говорили и пеклись в первую очередь о том, что наносит вред, что разъединяет, что умаляет сакральные принципы Веры Христовой.

«Бурные аплодисменты», восторги по адресу окружающей действительности, радостные возгласы и истерические вопли по поводу текущих «великих дел и свершений» и экстатические славословия по адресу очередного временщика – все это из мира антибожеского, а проще говоря – сатанинского. Под звериный шум подобных «бурных аплодисментов, переходящих в овацию», наша страна прожила большую часть XX века…

В истории Стоглавого собора потрясает степень воцерковленности сознания и мировоззрения Первого Царя, его, не только преданность делу Церкви, которое являлось и царским делом, но и те глубокие и разносторонние знания церковной повседневности, канона и догматов, явленные им в его вопросах. Эти глубина и масштаб озадачивали всех недоброжелателей и ненавистников Первого Царя. Еще Н.М. Карамзин выразил уверенность, что эти вопросы – не плод творчества двадцатилетнего Иоанна, а усилия таких людей, как Сильвестр и Митрополит Макарий.

Возможно, эти пастыри играли какую-то роль, но никаких доказательств подобного не существует. В любом случае даже если его кто-то и «наставлял», то роль-то свою Иоанн играл совершенно самостоятельно; никаких «суфлеров» за его спиной не стояло. Это были его собственные знания и недоумения, которые он потом многократно озвучивал, когда ни Сильвестра, ни Макария уже рядом вообще не было. Все это лишний раз подчеркивает, что Иоанн Грозный являлся выдающейся личностью уже с молодых лет.

Внешне выглядит убедительным и заключение, что Митрополит Макарий, «передавая честь» созыва и открытия собора Царю, хотел добиться единого соборного решения. «Если бы Макарий, – написал историк Церкви, – созывая собор для обновления Церкви, действовал от своего лица, то он мог бы возбудить против себя в высшем духовенстве очень большой ропот», потому что архиерейство якобы стояло «за сохранение злоупотреблений»[388]. Вполне обусловлен вопрос: на чем построено столь уверенное предположение? Исключительно только на логических заключениях, на мировоззрении человека не XVI века, а века XIX, антиправославного, насквозь уже пропитанного позитивизмом и материализмом. Правда, даже «нелюбители» Грозного вынуждены «отдать должное Царю», так как он отнесся к мысли Макария о необходимости обновления Церкви «с величайшим сочувствием и что он явился в сем случае ревностнейшим помощником Митрополита»[389].

Как выше было замечено, «Стоглав» охватывал буквально все стороны церковной жизни и явился фактически новым соборным уложением, потому разговор о нем сколько-нибудь подробный практически невозможен. Можно лишь сказать, что помимо проблем, касавшихся богослужений, всего церковного чиноследования, службы и жизни духовенства, строгие этические нормы предусматривались и для мирян. Проклинались лжесвидетели на кресте, осуждались: содомский грех, бритье бород и усов, мытье в банях мужчин вместе с женщинами, потребление вина «прежде обеда», азартные игры, поедание «удавленины», волшебство, колдовство, скитавшиеся по миру попрошайки и бездельники.

Из числа вопросов, которые имели первостепенное значение тогда и которые не потеряли своей значимости и потом, отметим три: о крестах, об иконописи и о крестном знамении или о «перстосложении».

После пожара 1547 года соборный храм Успения Пресвятой Богородицы в Кремле пострадал, но не сгорел. Однако старый купольный крест упал и расплавился. Повелением Царя купола Успенского собора были покрыты позолотой, а наверху водрузили восьмиконечный («осмиконечный») крест. Это было ново и необычно. Ранее на Руси употреблялись разные виды крестов: четырехконечные, шестиконечные и восьмиконечные, а на куполе главного собора Москвы – «первого престола Руси», красовался крест четырехконечный. Иоанн, любивший во всем ясную простоту, обратился к Стоглавому собору с вопросом рассудить. И собор вынес свое решение, постановив, кресты на церквах, водруженные в старые времена, оставить на своих местах. Крест же, поставленный Царем на соборной церкви «во славу Божию», принять за образец и такие кресты «на церквах и впредь да поставляются».

Касательно икон и иконописания у Царя тоже возникли вопросы, которые требовали соборного определения. Вряд ли «вопли» дьяка Висковатого, о чем речь шла раньше, сыграли тут какую-то роль. Иоанн Васильевич, ежедневно бывая в храмах – он и за трапезу не садился, не отстояв службы, и сам видел, что в написании одних и тех же ликов и библейского действа на разных иконах нет единообразия. Потому и выразил желание, чтобы иконы писались «по Божественным правилам, по образу, и по подобию, и по существу», согласно древним образцам, а сами бы иконописцы отличались благочестивой жизнью и учили учеников писать иконы «по существу»[390].

После раздумий и обсуждения собор сформулировал несколько определений. Иконописцам указывалось писать иконы Господа Бога, Богоматери и всех святых по образу, и по подобию, и по существу с древних образов. Самим же иконописцам надлежало быть смиренными, кроткими, незлобивыми, трезвыми, целомудренными и «с превеликим тщанием» писать святые иконы. Царю рекомендовалось таких творцов жаловать, святителям беречь, а вельможам и простым людям во всем почитать.

На соборе Иоанн Васильевич поставил одну проблему, которая впоследствии оказалась не просто значимой, а невероятно важной. Через сто лет после Иоанна Васильевича, во второй половине XVII века, она стала одной из причин такого печального явления, как «Раскол», когда церковная среда раскололась «на старообрядцев» и «новообрядцев». Имеется в виду двуперстное и троеперстное крестные знамения. Споры по этому поводу, как заключил один из специалистов, «вызвали необходимость обращения к источникам, и в результате история крестного знамения оказалась исследованной в России лучше, чем где бы то ни было»[391]. Истоки этого спора, трагического противостояния скрыты в глубине веков, Стоглавый собор, точнее говоря одна – 31 глава, имеет к нему непосредственное отношение.

Обращаясь к участникам собора, Царь Иоанн заявлял: «Христиане крестятся не по существу и крестное знамение не по существу кладут на себя, а отцы духовные о том нерадят и не поучают»[392]. В ответ на это недоумение Иоанна Васильевича «отцы духовные» вынесли определение.

«Протоиреи, священники и диаконы воображали бы на себе крестное знамение крестообразно и по чину, а протоиереи и священники и благословляли бы православных крестообразно же; так и учили бы своих духовных детей и всех православных христиан, чтобы они ограждали себя крестным знамением по чину и знаменовались крестообразно, чтобы устанавливали правую руку для крестного знамения, совокупив большой палец да два нижних перста воедино, а верхний перст со средним совокупив, простерши и мало согнув. Так святителям и иереям благословлять и возлагать на себе рукою крестное знамение двумя перстами: сначала возлагать на чело, потом на перси, т. е. сердце, затем на правое плечо, наконец, на левое».

Участники собора ссылались при этом на учение Блаженного Феодорита Киррского (393–457), по заключению Четвертого Вселенского Халкидонского собора (451 год) – истинного «выразителя апостольского учения». Феодорит считал, что два перста, сложенные для благословения – символ двух естеств в Иисусе Христе[393]. Другим авторитетом для участников Стоглавого собора явился святой Мелетий епископ Антиохийский (†381), который, председательствуя на Втором Вселенском соборе в Константинополе в 381 году, именно двумя перстами благословлял собравшихся.

Когда Русь принимала Православную веру из Царьграда, то православные там крестились двумя перстами, что новокрещенные русичи без колебаний и унаследовали. Точно не известно, когда на родине Православия – в Империи Константина перешли во славу Пресвятой Троицы на троеперстие. Во всяком случае, то случилось не позже XIII века. «На Руси же сохранялась древняя традиция; как это часто бывает, периферия оказалась более консервативной, чем центр»[394].

Новая форма перстосложения в XIV–XV веках стала проникать и в Россию. К середине XVI века сложилась парадоксальная ситуация: крестились, где кто как хотел, что было совершенно недопустимо. По этому поводу в определении собора 1551 года говорилось, что неразумные «махают рукою по лицу своему», творят крестное знамение как заблагорассудится. Царь Иоанн Васильевич хотел добиться обрядового единообразия, желал восстановить и утвердить древнюю норму, «как то было в старину».

В итоге, безусловно, возобладало двоеперстие, ставшее канонической нормой, а отступники предавались анафеме. «Если кто двумя перстами не благословляет, как и Христос, или не воображает крестного знамения, да будет проклят», – таково было единодушное заключение участников собора.

Пройдет еще сто лет, при Патриархе Никоне Православная Церковь примет троеперстие, остающееся канонической нормой и поныне. В православном наставлении по этому поводу говорится: «Для крестного знамения мы складываем пальцы правой руки так: три первых пальца (большой, указательный и средний) слагаем вместе концами ровно, а два последних (безыменный и мизинец) пригибаем к ладони. Сложенные три первых пальца вместе выражают нашу веру в Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого, как Единосущную и нераздельную Троицу, а два пальца, пригнутые к ладони, означают, что Сын Божий, по сошествии Своем на землю, будучи Богом, стал человеком, то есть означают Его две природы – Божескую и человеческую»[395].

При Патриархе Никоне возникнет Раскол, а раскольники будут держаться старой обрядовой нормы, ссылаясь на Стоглав. И доныне ссылаются. В этой связи вряд ли уместно обвинять собор 1551 года, Митрополита Макария и Царя Иоанна Васильевича в порождении трагической церковной смуты. А ведь обвиняют, ставят в укор, что участники собора «не стояли выше недостатков своего времени»[396].

Первый Царь был искренним в своем желании унифицировать всю жизнь в государстве, сделать ее в соответствии с «законом», который должен был обсуждаться и приниматься «соборно». Формулы Стоглава, в том числе и пресловутую 31 главу, определял не Царь, он лишь ставил вопросы и одобрял решения. Это было волеизъявлением Поместного собора, являлось определением всей Церкви…

Патриарх Никон в облачении

Альбом Мейерберга, ок. 1661–1662 гг.

При Грозном и Макарии в Москве появляется особый церковный обряд – шествие на осляти в Неделю Ваий (Вербное Воскресенье). Это было действие, уподобляющее Москву не только «Риму Вечному», но и Иерусалиму. Митрополит (позже Патриарх), восседая на коне, которого под уздцы вел Царь, символизировал Спасителя, входящего в Иерусалим. Все это происходило на Красной площади, где для этого было выстроено специальное возвышение – Лобное место (позже церемония была перенесена в Кремль).

Шествие на осляти совершалось в свое время в Иерусалиме и в Константинополе, но там в нем не участвовал носитель верховной земной власти. Этот своеобразный церковный чин просуществовал до 1696 года и был отменен Петром I. Как написал затем епископ Пензенский Иннокентий (Смирнов, 1784–1819): «Стали смотреть в нем более на внешность, нежели на дух, выражаемый внешностью; и видеть более унижение Царя пред иерархом, нежели разительное напоминание о благодатном Христовом Царствии и иудейской превратности»[397].

Иоанн Грозный «унижения» ни для себя, ни для власти в этом великом символическом акте не усматривал. Петр же Первый усмотрел, потому что являлся уже носителем внецерковной формы национально-государственного мировоззрения.

Государственной опорой, органической, центростремительной силой Московского Царства являлось, по словам историка монархии Л.А. Тихомирова (1852–1923), единство «идеалов Царя и народа»[398]. То была православная монолитность – от «первого» до «последнего» – в Боге Едином. Хранительницей же и защитницей Веры Православной всегда выступала Церковь. Поэтому все попытки расшатать устои Руси, ослабить ее неизбежно были сопряжены с покушением на духовные ценности страны и народа, на Православие.

Запечатленные в народном сознании сказания, поговорки, присказки, пословицы, как и все прочие «речения» до частушек включительно, это наглядно подтверждают. Однако если они и помогают понять «как было», то не могут прояснить то, «когда стало». Не существовало никакой фиксации того, что получило позже социологическое определение «народного мнения». Подобного «учета» в тот период не существовало нигде в мире. Поэтому если взгляды христианских пастырей и государственных мужей до потомков донесены, то голоса самих подопечных, мнения «пасомых», история не запечатлела. Речь идет конечно же не об отдельных случаях; такие исторические отпечатки можно встретить в переписке, в летописях, челобитных, материалах судов. Интегральных же свидетельств не существует.

Применительно к XVI веку некоторые общие сведения можно извлечь из документального комплекса, определяемого как «записки иностранцев о России». Большинство подобного рода свидетельств – беглые путевые заметки, своего рода «туристические зарисовки», о чем уже ранее говорилось. Они интересны в первую очередь тем, как иноплеменное сознание воспринимало Русь.

В угоду вполне определенным политико-идеологическим надобностям, отдельные подобные творения десятилетиями часто выставляются в качестве «бесспорного доказательства». В литературе существует вполне обоснованное мнение, что «трудно найти более тенденциозный источник, чем «История» Курбского»[399]. Князь-предатель был «своим», имел личные обиды и претензии к власти, а потому и инсинуировал без зазрения совести. У иностранцев часто не существовало личного мотива; их «записки» были продуктом вполне определенного мировоззрения, которое иначе как русофобским и назвать нельзя.

Самый вопиющий пример – сочинение маркиза де Кюстина (1790–1857) «Россия в 1839 году». Примечательно, что книга-пасквиль издавалась в нашей стране множество раз, а ссылки на нее в светской, антиправославной историографии стали почти ритуальными. В то же время, скажем, обстоятельный трактат архидиакона Павла Алеппского, посетившего Русь во время царствования Алексея Михайловича и запечатлевшего благожелательное отношение к Руси, впервые увидели свет на русском языке лишь на пороге XX века. Полностью же они были изданы только в начале XXI века[400], т. е. по прошествии 350 лет!

В отличие от большинства заезжих «туристов» и «гастролеров», Павел Алеппский знал русский язык, был православным и имел возможность постигать духовный, внутренний мир Государства-Церкви, каковой Русь-Россия являлась вплоть до утверждения у власти Царя-Императора Петра I. Такие же авторы, как де Кюстин, Русского мира не знали и его не понимали. Маркиз еще не покидал парижских салонов, но уже был уверен, что отправляется в страну «варваров», которой правили «тираны» и «деспоты». Потом Кюстин эти «убеждения» на страницах своего труда и запечатлел, хотя видел очень мало, а узнал еще меньше. Подобное незнание не было следствием того, что ему «не давали», «не позволяли» узнать; визитер и не хотел ничего постигать, так как все ему было «известно» наперед. По подобной же «методологии» создавались и ранее многие «записки иностранцев». Западное сознание не понимало, не хотело знать истинного, духовного содержания Руси-России. Исключения в этой области единичны…

В подобных критических сочинениях имеется один аспект, который в данном случае представляет особую значимость. Имеется в виду восприятие иностранцами «русской веры», или Православия. Подавляющая часть подобных мемуаристов-визитеров это – католики, протестанты или вообще безбожники. Они приезжали в страну, много лет осененную именем Христа, но не могли ничего уразуметь. Большинство знаков, символов, таинств похожи, а – «вера другая».

Конечно, у русских не вера была «другая», а иная способность чувствовать Дары Святого Духа, ниспосланного людям. Как писал знаток русской церковной традиции, «Православие – это определенный образ жизни во Христе, ярче всего выражающейся в идеалах Святой Руси, как она исторически сложилась. Такими идеалами для всего русского общества в целом еще в середине XVII века являются: 1) стремление к сближению с Богом и пребыванию в единении с Ним из чистой любви ко Христу на «узком пути» (Мф. 7. 13–14) подвига по правилам православной аскезы с тем, чтобы 2) находить в этом единении подлинное благо уже здесь, на земле, и в полной мере – в «Иерусалиме Новом» в неизреченной радости вечного общения с Богом, Пресвятой Богородицей, ангелами, всеми святыми и друг с другом»[401]. Подобное максималистское христианское представление в полной мере характеризовало и мировосприятие Царя Иоанна Васильевича.

На Руси издавна жили не просто «под сенью Креста». Здесь никогда не стремились «объяснить Бога», не сочиняли рационалистических формул Промысла, не пытались «осовременить» Священное Писание. На Руси жили во Христе, растворялись в вере в Него, а примеры подобного духовного кеносиса можно приводить до бесконечности применительно ко всем историческим эпохам. Поэтому русское сознание, русское самопожертвование, русский подвиг, смысловое восприятие русскими жизни и смерти, иными словами – русский духовно-культурный мир, были так непонятны иностранцам, пытавшимся прагматически и рационалистически объяснить то, что онтологически подобному анализу не подвластно.

Все иностранцы уделяли пристальное внимание религиозности русских, давая им почти всегда резко негативную оценку. Обосновывая же ее, они приводили наблюдения и суждения, которые, невзирая на негативный характер, раскрывают черты понимания русскими благочестия. Свидетельства иностранцев о России относятся практически ко всем историческим эпохам. Покинув Русь, некоторые потом, «для прокорма» или «для имени», описали свои «приключения» в этой загадочной Московии, о которой тогда в Западной Европе знали не больше, чем о Китае.

При Иоанне Грозном на Руси подвизалось немало иностранцев, некоторые из них входили в ближайшее царское окружение. Известнейший случай – уроженец Вестфалии Елисей Бомелий (Бомелиус Елезиус), обучавшийся медицине в Кембридже. Он заимел репутацию «предсказателя» и «врачевателя» и был осужден в Англии за «колдовство». В 1570 году русский посол А.Г. Совин вызволил («выкупил») его из тюрьмы, взяв затем вестфальца-англичанина в Россию. Иоанн Грозный, испытывавший большой интерес ко всему необычному, скоро приблизил Бомелия к себе, сделав того личным врачом.

Ходили слухи, что Бомелий не только врачевал недуги Царя, но и предсказывал ему опасности и называл имена врагов. Так оно было на самом деле или нет, установить невозможно, но известен финал всей этой истории. Накопив денег, Бомелий предал Царя и в 1579 году попытался сбежать из России, но был схвачен в Пскове, обвинен в измене, подвергнут пыткам и умер в заточении. Благодаря этому, надо думать, русофобская западная «коллекция» лишилась еще одного «свидетельства очевидца»…

Применительно ко времени конституирования Московского Царства данные о русской религиозности содержатся у нескольких авторов. Имена двух ранее уже упоминались: уроженца Вестфалии Генриха Штадена и посланца английской Королевы Елизаветы (1558–1603) Джильса Флетчера. Первый находился в Московии при Иоанне Грозном с 1564 по 1576 год, а второй – при Царе Федоре Иоанновиче в 1588–1589 годах.

Штаден, прибывший на Русь без гроша в кармане, успел сделать здесь неплохую карьеру, завел важные связи, принимал непосредственное участие в различных событиях и был даже одним из опричников Царя. В конце концов, он потерял расположение власти, положение, имущество и тайно под видом купца бежал в Голландию. В последующие годы он принимал участие в разработке проектов по «захвату Московии», ведя по этому поводу переписку с различными европейскими монархами, в том числе с Императором Священной Римской Империи Рудольфом II (1576–1611).

Собственно, «записки» Штадена, это – «эпистола» к Императору, с описанием планов по захвату, ограблению и колонизации страны, в которой он прожил более десяти лет. Автор весьма резко настроен по отношению Московии и русским. Он пытался уверить «римско-кесарское величество», что подданные Царя Иоанна Васильевича так ненавидят свою власть, что перебегут на сторону неприятельской армии вскоре после ее вторжения! Много и другой нелепицы запечатлел авантюрист-неудачник на страницах своих посланий.

В потоке измышлений немецкого «ловца удачи» иногда проскальзывают признания, которые волей-неволей перечеркивают все уверения в шаткости русской государственной системы. «В Русской земле не знают и не употребляют ни латинского, ни еврейского, ни греческого языков, ни митрополит, епископы, монахи или священники, ни князья или бояре, ни дьяки, ни подьячие. Все они пользуются своим языком. Однако и самый последний крестьянин так сведущ во всяких шельмовских штуках, что превзойдет и наших докторов-ученых, юристов во всяческих казусах и вывертах. Если кто-нибудь из наших всеученейших докторов попадет в Москву – придется ему учиться заново!»[402]

Из данного наблюдения определенно следует, что русские в вопросах веры имели ясные и четкие представления и навязать им чужые взгляды было невозможно. Даже на Севере, где Штаден оказался накануне бегства, русские «изъявили желание диспутировать со мной: они говорили, что их вера лучше, чем наша, немецкая. Я же возражал, говоря, что наша вера лучше, чем ихняя». Здесь Штаден, говоря о «немецкой вере», имеет в виду протестантизм лютеранского толка, воспринимаемый на Руси почти как безбожие. Очевидно, «диспут» принял столь острый характер, что русские якобы даже вознамерились утопить бывшего опричника.

Его спасло то, что он «представился скудоумным, и на меня больше не обращали внимания». Действительно, ну чего можно было требовать от «ущербного»! Все это выглядит как исторический анекдот, тем более что раньше Штаден признавал толерантность московских порядков в вопросах веры. «Иноземец – кем бы он ни был – волен в своей вере: он не может только принуждать своих русских слуг и служанок есть мясо великим постом, по средам и пятницам»[403].

Русские никогда не заставляли других принимать Православие, но всегда очень болезненно реагировали на любые попытки искусить соплеменников чужими и чуждыми обычаями и обрядами. Это было характерно еще и для Киевской Руси.

Англичанин Флетчер прибыл на Русь в качестве «негоцианта», чтобы провернуть выгодное дельце – добиться от московских властей для английской компании права беспошлинной торговли. Из этого ничего не вышло, и, вернувшись в Англию, купец-неудачник издал книжку, полную злобных выпадов против русских. Флетчер не раз пишет о «русской вере», признавая, что о преследованиях по делам веры он не слышал, кроме одного случая[404].

Подобное могло показаться жителю Англии удивительным, так как на его родине, начиная с Генриха VIII (1509–1547), а потом и при правлении его дочерей: Марии (1553–1558) и Елизаветы (1558–1603), казни неугодных шли непрестанно. В отличие же от «дикой Московии», в «цивилизованной Англии» людей беспощадно лишали прав и имущества, вешали, сжигали, четвертовали за принадлежность к «неугодной» власти вере. Количество убитых и замученных исчислялось многими десятками тысяч. Естественно, об английской кровожадности «посол-негоциант» не упоминает, но обрушивает поток гневных обличений на головы русских, у которых якобы властвуют «произвол» и «тирания».

По заключению англичанина, Христианство у русских – сплошное заблуждение и суеверие. Он приводит даже своеобразный «каталог» обвинений, состоящий из тринадцати пунктов. В числе главных: предпочтение Новому Завету перед Ветхим, почитание наряду с Писанием и Священного Предания, признание единосущности Бога Отца и Бога Сына, строгие посты, почитание икон. Ничего подобного в Англии не было. Руси же «ложные мнения» о вере внушены «частью преданиями (которые им сообщены церковью Греческой), а в особенности незнанием Священного Писания».

2-е издание труда Дж. Флетчера «О государстве Русском» (англ. Of the Russe Common Wealth), 1643 г.

Во время своего пребывания в России Флетчер кругом видел храмы, видел, что вся жизнь русских была подчинена строгому церковному уставу, но для него это не имело значения. Они – «невежественные еретики», так как «отдают предпочтение своей церкви перед всеми прочими, утверждая, что у них сохраняются самые истинные и справедливые предания, сообщенные Апостолами Греческой церкви, а от нее полученные ими»[405].

Вполне понятно, что представитель Англиканской церкви, главой которой в соответствии с парламентским законом 1534 года объявлен был король, не мог принять совершенно другую форму церковной организации.

В отличие от «английской церкви», устройство Церкви в Московии действительно зиждилось не на прихотях или произволе монархов и подручных им «парламентских учреждений», а на Священной Традиции, осененной Вселенскими соборами и многовековым опытом Второго Рима и самой Руси. Здесь никогда не признавалась супрематия монархов в делах веры, а самих правителей, в отличие от того, что написал Флетчер, никогда не «сравнивали с Богом». На Руси не им молились, а за них и в этом – принципиальная разница. Иоанн Грозный, при всех своих огромных властных полномочиях, при всем своем «неистовстве», в отличие от Генриха VIII, никогда не покушался на догматически-канонические основы веры.

Такие сочинения, как книга Флетчера, помогают понять, что православный облик Руси на исходе XVI века был очевиден для всех, в том числе и для тех, кто исповедовал свободную «от замшелых догм» «философию лавочника», лежащую в основе всего протестантского движения в Европе XV–XVI веков. Россия была не похожа на страны, родившие «новые церкви»; она была им «чужда» и казалась им враждебной. «Лавочник» Флетчер это все великолепно засвидетельствовал.

Здесь уместно привести обширную выдержку из сочинения еще одного страстного ненавистника Православия и Руси иезуита Поссевино из его сочинения «Московское посольство». Рьяный католик, описывая повседневный уклад жизни московитов, невольно признал высочайшую степень христианизации повседневной русской жизни конца XVI века.

«Уважение к иконам у них чрезвычайно велико, и им они жертвуют из чувства благочестия или по обету золотые монеты, кресты, свечи и другие небольшие дары. Но особое уважение воздается Кресту Господа нашего Христа. Куда ни посмотришь, везде – на перекрестках дорог, над дверями и крышами храмов – видны многочисленные его изображения. Увидя их издали, склонив голову, они крестятся (а это принято у московитов, колен же в таких случаях они не преклоняют), если же оказываются поблизости от него, из почтения сходят с коней.

И более всего характеризует благочестие народа то, что, начиная всякое дело, они осеняют себя крестом. Мы заметили, когда были в Старице, что строители стен, возводившие крепость, начинали и работу не раньше, чем повернувшись к крестам, воздвигнутым на храмах, чтили их должным образом. Войдя в дом, они сначала, по обычаю, крестятся на крест или икону (а их принято помещать во всех домах на самом почетном месте) и только потом приветствуют остальных. Если же случайно не окажется ни креста, ни иконы, то они не крестятся и не кладут поклона, чтобы не казалось, что этот почет воздается стенам.

Часто случалось, что мы, садясь за стол, по своему обычаю, благословляли трапезу, а приставы подходили к окнам, откуда был виден какой-нибудь крест, или хотя бы, достав крест, который они носили с собой (а все московиты, и знатные, и низкого происхождения, по своему обычаю носят его на шее), воздавали ему должное почитание и молитвы»[406].

На Руси в ту эпоху точно знали, откуда исходит внешняя угроза. С Востока и Юга – от ненавистных басурман, а с Запада – от находящихся «в прелести» латинян. Некоторые русские авторы той поры уверенно предсказывали, что антихрист придет с Запада, что папа и есть олицетворение его сил. Русские хорошо помнили многовековую борьбу Рима с Православием, его роль в деле умаления благочестия в Греческой церкви, что и привело в итоге к гибели Царьграда.

Потому на Руси склонны были видеть в любой католической деятельности «руку сатаны» и готовы были намертво стоять, но не уступать ни в чем. Когда еще в 70-х годах XV века в Москве оказался венецианец, посол в Персии Амброджо Контарини, то он был потрясен антикатолическим настроем русских, мнение которых было однозначным: «Считают, что мы все погибшие люди»[407].

Задолго до рождения Иоанна Грозного, в самом начале XVI века, впервые в своей истории Русь-Московия провела наступательную военную кампанию, руководствуясь в первую очередь религиозным импульсом. Война 1500–1503 годов с Литвой явилась новым явлением в Русской истории, когда Москва объявила войну своему давнему соседу Литве, чтобы защитить права Православия на восточных и южных территориях Литовского княжества. Там издавна проживало преимущественно православное население, которое под воздействием католической пропаганды, испытывало притеснения со стороны католического клира и польско-литовской феодальной верхушки. Эту войну, о которой обычно говорят или вскользь, или вообще не упоминают, можно рассматривать как первое зримое политическое преломление духовного вселенского задания, осознанного Русью.

Литва являлась давним соперником Московского княжества, и военные столкновения в прошлом между соседями случались много раз, но в данном случае военные действия стали следствием не только геополитических государственных надобностей. Конечно, возвращение «исконных земель», как и прежде, являлось важным аргументом. В своем ответе на литовские жалобы Иоанн III привел исторические доводы в пользу московских прав, которые потом стали историческими доводами его внука, Царя Иоанна Васильевича.

«Короли Владислав (король Польши. – А.Б.) и Александр (князь Литовский. – А.Б.) хотят против нас за свою вотчину стоять; но что называют короли своею вотчиною? Не те ли города и волости, с которыми князья русские и бояре приехали к ним служить и которые наши люди взяли у Литвы? Папе, надеемся, хорошо известно, что короли Владислав и Александр отчичи Польского королевства да Литовской земли от своих предков, а Русская земля от наших предков из старины наша отчина»[408].

Установкой на «исторические права» Московского Великого князя на Русскую землю дело теперь не ограничивалось. «Оскорбление веры» стало поводом к новому вооруженному конфликту, из которого Государь всея Руси вышел победителем, а к Московии были присоединены Новгород-Северский, Мценск, Гомель, Брянск и некоторые другие территории.

Своеобразием этой войны являлось не только то, что Русь выступила с оружием в руках на защиту свободы православного вероисповедания, но и то, что противоборствующие стороны возглавляли близкие родственники. Московский Великий князь Иоанн III вел войну со страной, правителем которой являлся его зять – Великий князь Литовский (с 1492) Александр Ягеллон (1460–1506).

Завязка династического сюжета произошла в 1495 году. Тогда, вскоре после окончания предыдущей русско-литовской войны, в результате которой к Москве отошли земли верховий Оки, а Литва признала Иоанна Васильевича «Государем всея Руси», две страны решили утвердить «долгий мир», залогом которого должна была стать близкая династическая уния. Иоанн III согласился выдать свою дочь Елену (1476–1513) за Литовского князя. Еще при предварительных переговорах о бракосочетании, Москвой было выдвинуто условие, что будущую литовскую Великую княгиню никто не будет притеснять в вере, и она сохранит принадлежность Православию. Согласие на это Литвой было дано.

Отец придавал этому обстоятельству чрезвычайное значение, даже составил для дочери специальную инструкцию, заповедовав никоим образом не прельщаться католичеством. «В божницу латинскую не ходить, а ходить в греческую церковь. Из любопытства можешь видеть первую или монастырь латинский, но только однажды или два раза. Если свекровь твоя будет в Вильне и прикажет тебе идти в божницу, то проводи ее до дверей и скажи учтиво, что идешь в свою церковь»[409]. Елена Иоанновна осталась верна Православию до самой смерти, что было сопряжено для нее со множеством неудобств и откровенных унижений.

Елену Иоанновну встретили в Вильно с почестями, но неудовольствия с обеих сторон не заставили себя долго ждать. Перед венчанием, состоявшимся в католическом соборе, ее благословил православный священник, а ксендз в соборе не благословил римским крестом-распятием. На самом бракосочетании сопровождающие русские были рядом с невестой, читали молитвы по-славянски и держали над ней русский свадебный венец. Католический епископ и сам Александр были недовольны и даже хотели удалить православных из костела, что грозило скандалом, и им пришлось смириться. Но в Риме не желали проявлять смирения, и папа Александр IV Борджиа (1492–1503) требовал от Александра принудить жену к католичеству. Все его обещания тестю он считал недействительными, так как русские – «схизматики»[410] и церемониться с ними нечего.

Наставление из Рима заставило литовского Великого князя запретить строительство православного храма и насильно удалить из окружения Елены всех православных. Митрополит Киевский Иосиф (1498–1503), бывший ранее епископом Смоленским (Смоленск входил в тот период еще в состав Литовского княжества), проявлял себя усердным униатом и намеревался всех православных обратить под папское покровительство.

В 1499 году один из русских доносил в Москву: «Здесь у нас смута большая между латинами и нашим христианством; в нашего владыку Смоленского дьявол вселился… Великий князь неволит государыню нашу, Великую княгиню Елену, в латинскую проклятую веру. Но государыню нашу Бог научил, да помнила науку государя-отца, и она сказала мужу так: «Вспомни, что ты обещал государю, отцу моему, а я без воли его государя, отца моего, не могу этого сделать. Сделаю, как меня Бог научит»[411].

Родители переживали за дочь и поддерживали в ней преданность Православию. В мае 1499 года мать писала ей: «Не принимай римской веры, даже если они будут запугивать тебя болью и смертью, иначе погибнет душа твоя»[412]. Великая княгиня Софья (Зоя) Фоминична (бабка Иоанна Грозного) знала, что говорила: свою молодость Зоя Палеолог провела в Риме.

Московский Государь, разгневанный бесконечными обманами и несправедливостями, творимыми литовцами по наущению католического епископата, объявил Литве войну, завершившуюся русской победой. Через венгерского короля Литва запросила мира, и Иоанн III согласился. Но при этом потребовал соблюдения прав православных, в том числе и своей дочери. Позиция его была бескомпромиссна: «А начнет брат наш дочь нашу принуждать к римскому закону, то пусть знает, что мы ему этого не спустим, – будем за это стоять, сколько Бог нам пособит». Твердость Московского правителя заставила Рим отступить. Новый папа Юлий II (1503–1513) разрешил Александру жить с иноверной супругой, «в ожидании смерти ее отца, уже старого, или какого-нибудь другого обстоятельства»[413].

В последующие века России не раз приходилось вести войны по защите «братьев во Христе» (даже при вступлении в Первую мировую войну в 1914 году это был важный мотивационный импульс). Самым же ранним таким случаем и явилась Русско-литовская война 1500–1503 годов. «Защита Православия», «оберегание веры» оказывались не только отвлеченными идеологическими установками, но и живым политическим началом.

При Иоанне Грозном Русь-Московия приобрела и по облику, и по сути характер монолитного государства, значение которого уже никто не мог отрицать или игнорировать. Русь вошла в разряд главных фигурантов мирового исторического действия, заняла то место, которое потом и сохраняла на протяжении нескольких веков. Одновременно она стала форпостом Христианства, приняла на себя всемирную функцию, приоритет в исполнении которой много веков оспаривали «Рим Ветхий» и «Рим Новый».

После исчезновения с политической карты Константинополя католический Рим остался, как казалось, единственным земным центром, сохранившим право на мировую христианскую трансляцию. Правда, в ходе Реформации, развернувшейся в первой половине XVI века, из-под «его длани» ушли многие народы и страны Северной, Центральной и Западной Европы. Однако эти новые, не столько в узком смысле территориально-национальные, а – культурно-этнические церкви были политическим инструментом государственной власти, став, и не только в Англии, структурным элементом светской государственной системы.

Никакой вселенской духовной миссии эти церкви исполнить не могли. Если же они принимали на себя роль транслятора Евангелия «среди дикарей», то их представители приходили в эти районы и на эти территории почти всегда уже после того, когда там «огнем и мечом» было установлено военное и административное господство «родной митрополии». Чаще всего эти проповедники-миссионеры были из «обоза колонизаторов».

Папский же Рим продолжал претендовать на свое исключительное мировое верховенство в церковных делах и в вопросах веры. Хотя ненавистный Константинополь был повержен, но «схизма» не исчезла. Борьба с ней продолжала оставаться одной из главных забот пап даже тогда, когда Рим со всех сторон осаждали «протестующие», а католическое «воинство» безжалостно изгонялось и даже истреблялось в тех странах и у тех народов, которые несколько веков были послушными «детьми кафедры Святого Петра».

Отлучения и анафемы уже не действовали ни на монархов, ни на простой народ, крушивший и грабивший католические соборы и монастыри во многих частях Европы. Актом отчаяния папства стало учреждение в XVI веке Ордена иезуитов («Общества Иисуса»), своего рода личной гвардии пап, которая должна была стать не только орудием противодействия Реформации, но и инструментом борьбы со всеми инакомыслящими. Иезуиты пытались распространить влияние по всему миру и были чрезвычайно деятельными на Востоке Европы. В Польше и Литве их влияние уже в конце XVI века было огромным, и именно иезуиты были главными пропагандистами и реализаторами варварской политики окатоличевания православных.

Появление большого и сильного православного Московского государства оказалось в центре внимания и самих пап, как их явных и тайных сторонников и агентов. Фактически все польско-литовские, а позже польские антирусские военные и политические акции или инспирировались в Риме, или получали там непременное одобрение. В целях максимально возможного ослабления «страны схизмы», Рим пытался использовать и последний свой оплот на Северо-Востоке Европы – Ливонский орден, но он уже был «при смертном часе», а после поражения от русских в 1560 году окончательно сошел с политической арены. Последний магистр ордена Кетлер (Кеттлер) передал в 1561 году остатки своих владений Польскому Королю, за что и получил титул герцога Курляндского. Сам же «верный сын Рима» вообще изменил папе и перешел в Лютеранство.

Благодаря разгрому Русской земли Батыем, Риму удалось оторвать от нее некоторые районы, но самого главного все эти папские войны и интриги не принесли. Православная Русь не только сохранялась, но и укреплялась. Несколько столетий для Рима экспансия на Восток являлась формой религиозной войны, бесконечным крестовым походом, для успешного окончания которого были хороши любые средства.

«Схизматики» должны были быть или обращены в «римскую веру», или уничтожены. Это было сокровенным смыслом папской политики и по отношению к Византии, и по отношению к России. Уже позже без обиняков эту философию изложил один из самых близких к Пию IX (1846–1878) католических иерархов, архиепископ Парижский Сибур (1792–1857) во время начала Крымской войны (1853–1856), в которой Франция и Англия выступили на защиту исламской Турции. «Война, в которую вступила Франция с Россией, не есть война политическая, но война священная. Это не война государства с государством, народа с народом, но единственно война религиозная. Все другие основания, выставляемые кабинетами, в сущности, не более чем предлоги, а истинная причина, угодная Богу, есть необходимость отогнать ересь Фотия[414]; укротить, сокрушить ее. Такова признанная цель и всех прежних крестовых походов, хотя участвующие в них и не признавались в этом»[415]. Цель Ватикана по уничтожению Православия не менялась на протяжении тысячи лет!

Политика Католической церкви по отношению к Руси по своему содержанию оставалась неизменной, а потому – и бесперспективной. Эти вечные провалы папизма вызывались не неудачами внешней деятельности самой по себе, не тактическими просчетами в отношениях с теми или иными русскими правителями, а – сутью противостояния. Непреодолимость его очевидна, хотя католические идеологи всегда затемняли существо дела многословными сторонними рассуждениями.

Единение Церквей, по католическому варианту, это в первую очередь обязательное и безусловное признание главой Церкви, по образному выражению «отца Реформации» Мартина Лютера (1483–1546), «римского епископа». Во-вторых, принятие догмата о «непогрешимости» пап, который был нормой Католицизма всегда, а официально стал канонической догмой при Пии IX на Ватиканском соборе 1870 года. Это решение писатель и мыслитель Федор Михайлович Достоевский назвал «безумным», точно передав исконное православное восприятие того торжества гордыни, которую на Руси относили к числу самых страшных смертных грехов.

Папы открыто присваивали себе верховные права в делах Церкви и в области догматов Веры, которые подлежали лишь компетенции Вселенских соборов. И именно поэтому наступление мира между двумя церквами, прекращение развязанной католицизмом перманентной войны против православных было невозможно, пока Рим не признает свою многовековую неправоту и не отречется от принципа «непогрешимости» своих первосвященников.

Папская же курия до сего дня не проявляет никакого желания признавать свою вину перед Православием. О том же, чтобы перестать выдавать тварное, земное, грешное и относительное за абсолютное и «безгрешное» – такое и вообразить невозможно. Десакрализация института папства немедленно превратила бы конструкцию Католичества в ничто. Все заявления с «извинениями» и просьбами «прощений», с которыми «непогрешимые» от лица Католической церкви обращались уже в XX веке к различным странам и народам за прошлые дела – лишь выражение современной политической безысходности папизма. По отношению же к Православию в деятельности «наместников Святого Петра» по существу ничего не изменилось.

Православие и Католичество – это не только две формы Христианства, разделенных старыми и непреодолимыми канонически-церковными принципами. Это и две особые формы мировосприятия, два разных мира общения человека и Бога, два несхожих нравственных, психологических и этических стиля. Эта разностилевая выраженность проявлялась постоянно на протяжении многих веков, но, может быть, наиболее рельефно обнаружилась именно в XVI веке, когда Рим начал свой очередной крестовый поход на Восток. Но на этот раз его властным поползновениям был дан отпор не только силой власти и неколебимостью Церкви, но и силой богословской мысли. Одним из столпов этой силы и явился Первый Царь.

В свои зрелые годы Иоанн Грозный хорошо знал: если восточные народы, с которыми русские соприкасались веками на Востоке и на Юге, несли Руси разорение и кровь, то пришельцы с Запада – несли не только это. Прикрываясь именем Христа, и немцы, и поляки, и литовцы, и шведы стремились уничтожить православную почву Руси, несли гибель русской душе. С этими антиправославными устремлениями надлежало бороться постоянно всеми средствами; нельзя было уступать ни в чем, так как в борьбе за Истину нет компромиссов. Здесь, как писал Грозный инокам Кирилло-Белозерского монастыря, «если вы в чем-нибудь малом допустите послабление, оно обратится в великое». И Царь боролся, в том числе и силой своей теологии.

Монументальность православно-богословского миросозерцания Грозного выразительно проявилась во время его религиозного противостояния с посланцем папы Григория XIII (1572–1585) иезуитом Антонио Поссевино в 1582 году, о чем подробно речь пойдет впереди. Прежде же уместно обрисовать общеевропейскую политико-конфессиональную диспозицию, предшествующую поездке Поссевино в Россию, куда он прибыл первый раз в августе 1581 года.

В конце 1557 года Ливонский орден, созданный в Восточной Прибалтике католическими немецкими рыцарями еще в 1237 году, отказался платить дань Москве – «Юрьевскую дань», каковую в 1554 году обязался выплачивать за владение городом Юрьевым. В начале 1558 года Русь начала военную кампанию против Ордена, получившую название «Ливонской войны». Она оказалась самой протяженной войной в истории России и длилась с перерывами до 1583 года.

Собственно, с самой Ливонией дело могло быть окончено быстро. В первые месяцы войны были завоеваны Нарва и Дерпт (Юрьев, Тарту) и войска подошли к Ревелю (Таллинну) и Риге. И когда казалось, что в ближайшее время наступит победный мир, случилось невероятное: Русь в марте пошла на «мировое соглашение», и Ливония получила перемирие на шесть месяцев.

Дело объяснялось просто: влиятельные московские круги во главе с Алексеем Адашевым, князем Дмитрием Курлятевым и «Ближней Боярской Думой» с самого начала выступали против данной военной кампании. Они хотели втянуть Русь в войну против Турции и вассального ей Крыма, что было равносильно военно-политическому самоубийству. Одержать победу на этом направлении Русь не имела ни малейшей возможности, но зато подобный план нашел бы одобрение в «Европе», которая в середине XVI века трепетала перед турками. Правда, русские войска под руководством воеводы Д.Ф. Адашева совершили весной-летом 1559 года победный рейд на владения Крымского хана, освободив много русских пленников, но это был всего лишь рейд. С Турецкой Империей Иоанн Грозный воевать не собирался; мало того, он заверил султана в своей дружбе.

Однако пресловутая «рада» успокоиться не могла. Алексей Адашев – он все еще был «министром иностранных дел»! – весной и осенью 1559 года вел переговоры с Великим княжеством Литовским о совместных действиях против Крыма, но его ожидало полное фиаско. Литва заключать договора с Москвой не собиралась, а лишь тянула время, чтобы утвердиться в Прибалтике. За время «перемирия» ситуация изменилась в корне. Ливонцы заключили соглашение с польским Королем Сигизмундом II, по которому орденские земли переходили под протекторат Короля. Теперь в качестве врагов Руси выступали Польша и Литва, объединившиеся в 1569 году в единое государство – Речь Посполитую. Мало того. Северная часть Ливонского ордена перешла во владение Швеции.

Терпение Иоанна Грозного истощилось, «мудрые советники» в лице Адашева, Курлятева и Сильвестра в 1560 году были изгнаны из царского окружения. Сильвестр покинул Москву, приняв постриг в Кирилло-Белозерском монастыре под именем «Спиридон», Адашев в мае 1560 года был послан в действующую армию «третьим воеводой» Большого полка, а Курлятев стал воеводой в Юрьеве Ливонском. Однако геополитическую ситуацию повернуть вспять было уже невозможно: Русь заимела перед собой на Западных, Юго-Западных и Северо-Западных рубежах мощную трехчленную коалицию.

Война велась с переменным успехом, и Русские войска в сражениях с коалицией не раз добивались замечательных побед. В ноябре 1562 года войско во главе с Царем выступило в поход против Литвы, целью которого, помимо возвращения прародительских «вотчин», было освобождение православных от ига «христианских врагов иконоборцев, лютерской прелести еретиков». 15 февраля 1563 года был взят город Полоцк. Дальнейшее наступление пришлось прекратить, так как возникла угроза нашествия Крымского хана.

В январе 1564 года литовские войска нанесли поражение русским, а через два месяца крымцы разорили Рязанскую землю. Литва долго воевать не могла и запросила у Москвы мира, на основе раздела Ливонии, но это предложение принято не было. Положение начало меняться после объединения Литвы и Польши в 1569 году в единое государство. Теперь все яснее стал проступать скоординированный замысел враждебных соседей: объединить свои усилия и сокрушить ненавистную Московию.

Турецкая армия предприняла поход на Астрахань (1569 год), а крымцы осуществили опустошительный набег на Москву (1571 год). Русь не пала духом и продолжала одерживать победы. В январе 1573 года русские взяли Васенштейн (Пайду) – опорный пункт шведов в Прибалтике, а через два года – Пернов (Пярну). В этот период русские контролировали большую часть Прибалтики; из числа крупных пунктов только Рига и Ревель находились вне зоны этого контроля.

Изнурительная Ливонская кампания не являлась религиозной войной. Русь не боролась за права православных братьев, которых в Прибалтике (Ливонии) тогда практически не было. К началу Ливонской войны на этих территориях, как и в Швеции, утверждался Протестантизм, который в Москве воспринимали как явное богоотступничество. Иоанн Грозный в письме Курбскому в 1564 году прямо об этом написал.

«Если же ты возразишь, – писал Иоанн, – что мы тоже воюем с христианами – германцами и литовцами, то это совсем не то. Если бы и христиане были в тех странах, то ведь мы воюем по обычаям своих прародителей, как и прежде многократно бывало; но сейчас, как нам известно, в этих странах нет христиан, кроме мелких церковных служителей и тайных рабов Господних»[416].

Борьба велась за возвращение «исконных вотчин», о чем Иоанн Грозный не раз говорил и писал в ходе Ливонской войны. В полном титуле Первого Царя значилось и его владение – «вифлянская» (ливонская) земля. Царское величание звучало следующим образом.

«Божией милостью, Великий Государь Царь и Великий Князь Иоанн Васильевич всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Государь Псковский, Великий Князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарских и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и иных, и всея Сибирской земли и Северные страны Повелитель, и Государь земли Вифлянской и иных»[417].

Свое морально-династическое превосходство Первый Царь не раз демонстрировал в переписке с «врагами Земли Русской». Наглядно это видно из посланий Иоанна Шведскому Королю Юхану (Иоганну) III (1568–1592), отправленных в 1571 и 1573 годах. Острота высказываний Царя вызывалась не только тем, что Юхан был лишь третьим королем из династии Ваза, пришедшим к власти в результате дворцового переворота, но и тем, что Швеция, обретшая свою политическую самостоятельность только в 1523 году, являлась открытым недругом Руси.

В самом начале первого послания Грозный обрушивал на адресата всю велеречивую мощь царской титулатуры, указывая и источник своих властных прерогатив. «Бог наш Троица, Отец, Сын и Святой Дух. Им же цари царствуют и силой пишут правду, тем же владеют скипетром державы Российского царствия, и Его милостью и хотением держим скипетры Российского царствия». Шведского правителя он именует лишь «третьим королем», не отмечая никакого сакрального знака в его власти. Себя же он требует величать в посланиях «Божьей милостью, благоверный Великий Государь Царь Иоанн Васильевич всея Руси самодержец».

Грозный выставлял Юхану различные претензии политического характера и рекомендовал «мир крепко держать», как то делал его отец Король Густав (1523–1560). Царь напомнил Юхану, что еще «при нашем прародителе» «великом государе» Ярославе Мудром, который в Вифляндской (Ливонской) земле град «Юрьев поставил», Шведская земля «послушна была».

Шведский Король Юхан III

Й.-Б. ван Утер, XVI в.

Царь не считал все отношения и соглашения, которые раньше существовали между Швецией и Новгородом суверенными. Новгород «вотчина наша извечная», это не есть другое государство. Русские правители всегда имели власть самодержавную, были полными хозяевами своей земли – «вотчины». Особо возмущало Грозного, что Король ссылался в письме на свои права как монарха, в силу признания их другими коронованными правителями. «А что римский цесарь и король французский с вами мирные грамоты пишут, то в их воле, нам на то взирать не требуется». Царь язвительно замечает, что ему «известно», как отец Юхана Густав стал правителем «необычным» путем, и то вам «лучше ведомо»[418]. (Густав I Ваза взошел на престол в результате восстания против датского владычества.)

Чувство же полного родового превосходства Грозный явил в послании Королю Юхану от января 1573 года. Здесь уже он не объясняет и убеждает, а выносит свои вердикты и по поводу морального облика самого Короля, и в связи с враждебной политикой Швеции по отношению к Руси. Иоанн Васильевич уязвлен и оскорблен тем письмом, той «грамотой», которую сподобился прислать ему, Самодержцу, жалкий безродный правитель из заморской страны. В ней не было требуемого почтения, и отповедь Царя – беспощадна.

«Ты пишешь, – заявлял Иоанн Грозный, – свое имя впереди нашего – это неприлично, ибо нам брат – цесарь римский и другие великие государи, а тебе невозможно называться им братом, ибо Шведская земля честью ниже этих государств… Если ты говоришь, что Шведская земля вотчина отца твоего, то ты бы нас известил, чей сын отец твой Густав, и как деда твоего звали, и был ли дед твой на королевстве, и с какими царями он был в братстве и в дружбе, укажи нам всех их поименно и грамоты пришли, и мы тогда уразумеем». Вряд ли Царь хорошо знал историю рода Ваза, но что он не королевских кровей, в том сомнений не существовало.

Для династическо-легитимного мировоззрения той поры уличение в «безродности» являлось откровенно унизительным. Царь эту тему постоянно держит в фокусе внимания; это как бы тот смысловой фон, на котором он артикулирует свои прочие тезисы. Монолог развивается крещендо и приобретает обличительный характер. «А это истинная правда, а не ложь, что вы мужичий род, а не государственный. Ты пишешь нам, что отец твой – венчанный король, а мать твоя – венчанная королева; но хоть отец твой и мать – венчанные, а предки-то их на престоле не бывали!»

Это был чрезвычайно сильный аргумент, потому что соответствовал действительности. Хотя род Ваза был старинного происхождения, но предки Короля коронообладателями никогда не являлись. Грозный это хорошо знал, а потому, явно с издевкой, заявлял: «А уж если ты называешь свой род государским, то скажи нам, чей сын отец твой Густав и как деда твоего звали, и где на государстве сидел, и с какими государями был в братстве, и из какого ты государского рода? Пришли нам запись о твоих родичах, и мы по ней рассудим».

Трудно было надеяться на то, что Король будет посылать генеалогические подтверждения. Да, Царю этого и не требовалось. Он как правитель имел дело еще с Густавом, о котором получал сведения из разных источников, в том числе и от русских купцов, бывавших по своим делам в Швеции. «А нам доподлинно известно, – продолжал обличительную тираду Царь, – что отец твой Густав происходил из Смоланда, и вот почему еще нам известно, что вы мужичий род, а не государский; когда при отце твоем Густаве приехали наши торговые люди с салом и воском, то отец твой сам, надев рукавицы, как простой человек, пробовал сало и воск, и на судах осматривал, и ездил для этого в Выборг; а слыхал я это от своих торговых людей. Разве это государское дело? Не будь твой отец мужичий сын, он бы так не делал».

Действительно, правитель, уподобляясь простолюдину, собственными руками пробует на качество сало и воск, – такое вообразить было невозможно ни для одного государя «Божьей милостью». Это выходило за пределы разумения Русского Царя. Многие чужие земли русские люди посещали, много рассказов об иных нравах привозили, но о таком «недостоинстве» государей никто слыхом не слыхивал. Ни для того Господь наделяет человека ношей государя, чтобы он в толпе затерялся. Он миром правит по Божьей воле и должен «мир строить» по Его желанию, а не заниматься чужим делом.

Да, что с них, с этих «свеев» (шведов), взять. Они Бога забыли и лютой верой «окаянного Лютера» прельстились. Здесь Грозный бескомпромиссен. «Да какому тебе Богу молиться – ты ведь безбожник: не только истинной веры не познал ты, но даже скромное прибежище латинского Богослужения разрушено у вас, и иконы разбили, и священников сравняли с мирянами».

В полученном Иоанном Васильевичем ранее письме, Шведский Король ссылался на старые права и упомянул, что его соплеменники-варяги в старину на Руси правили. Тут уже была оскорблена не только личная царская честь, но и достоинство всей Русской земли. Это утверждение Царь никак не мог оставить без ответа, а его опровержение демонстрирует и конкретные исторические знания, и ясную систему историософских представлений.

Ссылаясь на «прежние хроники и летописцы», Царь заявляет, что варяги были на Руси, но были здесь в услужении у князей, принимая участие «во многих битвах». Сами же варяги, по мнению Грозного – «немцы» и исполняли поручения еще Ярослава Мудрого. Грозный считает этот факт очевидным, не нуждающимся ни в каких дополнительных обоснованиях. Он лишь сообщает об этом «невежде» Юхану.

Вопрос об этнически-племенной принадлежности варягов до сего дня не решен; историки по этому поводу много написали, но так и не пришли к единому мнению. Скорее всего, это был разноплеменной социальный сегмент, включавший и немцев в собственном значении слова и который на Руси определяли собирательным термином «варяги». Хотя в XVI веке никакой школы светской историографии не существовало, но Грозный озвучил тот тезис об этнической принадлежности варягов, который стал потом одним из выводов специальных исторических изысканий.

Совсем не важно, руководствовался он при этом некими политико-дипломатическими соображениями или нет. Важно другое: понимание той исторической роли, которую играли варяги. Они никогда не были хозяевами Русской земли, а лишь ее наемниками. Правда, оставался один, исключительный случай: Рюрик, ставший родоначальником «Дома Рюрика», к которому принадлежал и Грозный. Факт происхождения «от Рюрика» сохранили все «прежние хроники и летописцы», свидетельства которых Царю были хорошо известны.

Однако мироощущение Иоанна не замыкалось в мире исторической эмпирики, оно парило в высоком, промыслительном пространстве. Там же «рюриково звено» выступало не начальным, а промежуточным элементом в длинной цепи московской царскородности. «Мы ведем род от Августа-кесаря, а ты судишь о нас вопреки воле Бога, – что нам Бог дал, то ты отнимаешь у нас; мало тебе нас укорять, ты и на Бога раскрыл уста»[419].

Проблема династической первородности являлась для Грозного не политическим вопросом, а областью Веры. Он принимал эту историософскую концепцию не потому, что она была документально доказана, а потому что только так и должно было быть. Здесь мировоззрение политика обнаруживает свою полную слитность с мироощущением христианской русской души, чувствовавшей свою самость во всем.

В русле христианского провиденцианализма Грозный и воспринимал свое исключительное положение в потоке «настоящего настоящего». Эти представления он в 1579 году ясно изложил в послании другому монарху, врагу Руси – Польскому Королю (с 1576 года) Стефану Баторию (1533–1586).

«Всемогущий Бог благоволил ко всему нашему Роду: мы государствуем от Великого Рюрика 717 лет, а вы со вчерашнего дня на таком великом государстве, тебя первого из твоего рода по Божьей милости избрали народы и сословия королевства Польского и посадили тебя на это государство управлять ими, а не владеть ими. А они люди со своими вольностями, и ты присягаешь величию их земли, нам же Всемогущая Божья Десница даровала государство, а не кто-либо из людей, и Божьей Десницей и милостью владеем мы своим государством сами, а не от людей приемлим государство, только сын от отца отцовское по благословению приемлит самовластно и самодержавно, а своим людям мы креста не целуем»[420].

Здесь Грозный показал свои точные знания о закулисной стороне возведения на польский престол Батория – бывшего трансильванского воеводы и вассала Османской Империи. Его протектором выступал Турецкий султан Мурад III, благодаря чему Баторий в 1576 году и был избран польско-литовским Королем. Баторий происходил из древнего венгерского рода, и его предки «ходили и под турками» и «под немцами» (австрийцами) двести лет. Стефан Баторий короновался в Кракове в апреле 1576 года, и в своей речи он поклялся «вернуть Ливонию» Польше, хотя она ни ей, ни Литве никогда не принадлежала. В качестве гарантии своих прав польская шляхта настояла на том, чтобы новый Король взял в жены пятидесятилетнюю сестру умершего Короля Сигизмунда-Августа Анну Ягеллон. В Польше потом шутили, что когда Баторий надолго ушел на войну в Россию, то «сбежал от Анны к Ивану»…

Хотя война со стороны Руси и не являлась борьбой религиозной – в отвоеванных землях православные практически отсутствовали, но обращение людей к истинной вере, защита ее оставалась для Царя Иоанна всегда в центре внимания. Взяв в 1558 году Нарву, Царь повелел Новгородскому архиепископу прислать туда архимандрита и протоиереев, чтобы они крестными ходами по городу и вокруг города «очистили его от веры Латинской и Лютеровой»[421]. В городе и вокруг него было сооружено и освящено несколько храмов.

Так же было и в Дерпте (Юрьеве), и в других ливонских городах и местечках. Везде Царь повелевал устраивать церкви с причтами, особо заботясь о принятии местными жителями – эстами и латами – Православия. В Юрьеве была учреждена епископская кафедра, и на нее был возведен игумен Псково-Печерского монастыря Корнилий, чрезвычайно много сделавший для обращения в Православие эстонцев и литовцев. После перехода этих территорий к шведам (лютеранам) и полякам (католикам) все храмы были разорены, православные пастыри или истреблены, или изгнаны…

Ситуация на полях сражений постепенно начала изменяться не в пользу Руси. В январе 1577 года русскими была предпринята безуспешная попытка завоевать Ревель, после трехмесячной осады войска отошли от города-крепости. В июне 1579 года Стефан Баторий во главе огромной армии перешел в наступление, пообещав Царю вскоре «прибыть к нему в Москву». Кроме того, он обратился с особой грамотой к жителям России, призывая тех встать против Царя.

В числе «главных советников» по завоеванию Руси у Батория числился князь А.М. Курбский. Царь Иоанн прекрасно был о том осведомлен, и в письме Баторию, написанному в октябре 1579 года, заметил, что «тебя Курбский обрел как нашего губителя, а ты с помощью благочестивого рассудка отвергни его злочестие».

К тому времени Баторий заключил договор о союзе со Швецией и получил финансовые субсидии со стороны дружественной Османской Империи. Король обратился к шляхте и Сейму с призывом «обуздать московского злодея». Вторжению в Россию польские захватчики старались придать как бы и моральную сатисфакцию. Сейм вотировал кредиты, ввел в Речи Посполитой специальные военные налоги и разрешил Баторию набирать наемников в Германии, Венгрии, Трансильвании. Авантюристы и любители легкой наживы чуть ли не со всей Европы устремились на Восток, вступая в ряды воинства, которое в России потом творило зверства невиданные.

Польский Король Стефан Баторий

М. Кобер, XVI в.

Армия Батория начала поход не в Ливонию, а развернула наступление, собственно, на Русь, хотя Король 25 марта 1578 года заключил с Русью перемирие сроком на три года, которое и нарушил через год. Одновременно выступили и шведы, и в июле шведский флот обстрелял и сжег Нарву и Ивангород: тогда это были единственные морские ворота Руси на Балтике. От Ревеля шведская армия развернула и сухопутное наступление, осадив Нарву.

Самую же большую опасность представляла армия Батория, оказавшаяся под стенами Полоцка в августе 1579 года, разоряя села и все населенные пункты на своем пути. Трудно было усомниться в том, что конечной целью агрессоров будет Москва, и передовые отряды поляков появились под Смоленском; но здесь агрессоров ждало разочарование. Вопреки предположению, русские не только не собирались «перебегать» на сторону захватчиков, но и отчаянно сопротивлялись, разгромив авангардные отряды интервентов.

Тогда Король решил начать медленную осаду и постепенное порабощение Русской земли. Под стенами осажденного Полоцка тут же оказался и А.М. Курбский, стараясь уговорить русских воевод переходить на сторону врага. Иоанн Грозный отправил на помощь Полоцку армию во главе с Борисом Шеиным, но армия «опоздала». Три недели длилась ежедневная осада, и часть воевод переметнулась к неприятелю. Потом Иоанн напишет Баторию, что «нашу вотчину, город Полоцк, взял изменой: наши воеводы и люди плохо дрались против тебя и изменнически сдали тебе город Полоцк»[422]. Город пал 29 августа, и дальше началась вакханалия насилия и грабежа. Сколько православных людей было убито, зарезано, сожжено заживо, неизвестно, но речь шла о многих тысячах.

Баторий торжествовал. Торжествовали и в Риме; папа Георгий III прислал Баторию «священный меч», подчеркивая, что тот возглавляет новый крестовый поход. Баторий старался доказать, что он ведет войну «против варваров» за «дело Христово». Первое, что он сделал после захвата Полоцка, то открыл там «Академию иезуитов», предварительно разграбив и закрыв православный собор. Правда, было совершенно непонятно, как «исконный друг» турецких султанов и давний их вассал мог осуществлять подобное, но неудобные вопросы ни в Риме, ни в других центрах католического мира не возникали. Главное – сокрушить «страну схизмы», а для этого все средства хороши…

После падения Полоцка польско-литовские войска двинулись дальше. Баторий горел желанием «расквитаться» с Московским Царем, который откровенно издевался над его «величеством», все время подчеркивая, что Баторий – «раб турок». 25 сентября агрессоры заняли город Сокол и захватили воеводу Ф.В. Шереметева, 6 октября пала крепость Суша. На этом первый поход Батория завершился. Грозный отправил предложение Баторию заключить мир, но в Польше ни о каком мире и слышать не хотели. Бывший трансильванский наместник пылал огнем лютой злобы. Русь должна быть сокрушена; он уже видел ненавистного Царя поверженным, в оковах перед собой…

Иоанн Васильевич чувствовал, что время терять нельзя. Хотя в конце 1579 года в войне с полчищами Батория наступило затишье, а русские нанесли поражение шведам на Севере, но было ясно, что злобный Баторий, имея поддержку со всех сторон, не успокоится. В марте 1580 года Царь отправил послание Императору (1576–1611) Священной Римской Империи Рудольфу II с предложением о заключения союза для борьбы «с турком». Рудольф являлся политическим противником Батория, Османская Империя заклятым врагом, но, будучи рьяным католиком, Император не собирался заключать соглашения с «схизматиками». Мало того. Он издал указ, запрещающий поставлять в Россию металлы, столь необходимые для производства вооружения. На призыв Царя ответа от Рудольфа не последовало…

Как только пришла весна 1580 года, то на Юге активизировались крымцы, а в начале августа Баторий начал свой второй поход на Русь. 6 августа интервенты числом до пятидесяти тысяч взяли крепость Вележ, 16 августа – крепость Усвят, а в конце того месяца подошли к Великим Лукам и начали их осаждать. 5 сентября Баторий захватил этот город. Затем пали и некоторые другие русские крепости: Торопец, Невель, Озерише и Заволочье. Весь Северо-Запад Руси оказался перед угрозой захвата.

Иоанн пытался договориться с Баторием, предлагал ему отказаться от Полоцка и Полоцкой земли, но Король не собирался останавливаться. Ему чудилась слабость противника, которого надо было принудить к капитуляции. Расходы на войну были огромными, казна опустела, долги Короля росли, требовалась «большая добыча». В конце 1580 года военные действия опять затихли, но было ясно, что это всего лишь – передышка. Ее Царь Иоанн решил использовать в полной мере. Русь была изнурена войной, материальные и людские потери были огромны, и состоявшийся в декабре Земский собор обратился к Царю с просьбой о заключении мира.

Иоанн Васильевич предпринял тонкий дипломатический ход, о котором никто еще совсем недавно и помыслить не мог. Он отправил в сентябре 1580 года к Римскому папе Григорию XIII своего посла Леонтия Шевригина, который прибыл в Рим 24 февраля 1581 года, а 26 февраля удостоился «частной аудиенции» у Папы, передав ему послание Иоанна и в качестве дорогого подарка – набор соболиных шкурок. Гонец Царя соблюдал весь церемониал: стоял перед Папой на коленях, целовал его туфлю.

В своем письме Иоанн Васильевич призывал Папу к заключению союза против Ислама, препятствием к чему являлся Баторий, находившийся в союзе с Султаном и Крымским ханом. Царь обещал открыть свою страну для торговли с Западом, когда установятся дружеские отношения с Папой и христианскими государями и просил Папу направить посольство в Москву. О религиозных разногласиях между Католицизмом и Православием Первый Царь не проронил ни звука.

Послание Московского правителя было обсуждено на коллегии кардиналов, и Папа решил послать в Москву своего доверенного порученца. Им и стал Антонио Поссевино. Миссия папского легата, принадлежавшего к числу образованнейших католических богословов, обуславливалась, с одной стороны, тем «осадным положением», в котором под натиском Протестантизма оказался на Западе и на Севере Европы Католицизм. Потери своего влияния там он стремился компенсировать расширением экспансии на Восток. С этой целью в 1577 году в Риме была учреждена так называемая «Греческая коллегия», деятельность которой была подчинена задаче разрушения Православия.

Портрет папы Григория XIII

Л. Фонтана, до 1585 г.

Во-вторых, угроза исходила и со стороны турок-мусульман, к борьбе с которыми Рим хотел привлечь и Московское государство. Момент представлялся папизму наиболее благоприятным. Москва вела длительную войну со Стефаном Баторием, и Григорий XIII рассчитывал на сговорчивость Царя, которому надо было лишь признать верховенство Рима. Тогда и мир будет заключен, и единение церквей последует, и антихристианский натиск будет остановлен.

На пути этого «торжества благополучия» стояло Православие Руси, которое надо было умалить любым путем. Трудное положение Руси, как казалось, открывало Риму новую возможность привести эту страну под свою длань и воплотить наконец-то в жизнь Флорентийскую унию, которую Русь отвергла безоговорочно еще в середине XV века.

Батория осведомляли о деятельности царского гонца в Риме. Секретарь Папы кардинал ди Комо, передав католическому нунцию в Польше содержание царского письма, заключал: «Стиль письма скорее располагающий, но каждый, которому, как нам, понятно, что это продиктовано не добрыми намерениями, но добрыми поражениями, нанесенные ему Королем и необычайно унизившим его, не должен ждать от этого посольства ничего хорошего, тем более что в письме ни словом не упомянуты религиозные вопросы». Рим совершенно не собирался помогать России заключать мир на почетных условиях: он надеялся, что «добрые победы» Батория сделают Царя сговорчивым и вынудят того предать ценности Православия.

Поссевино покинул Рим 27 марта 1581 года. Он вез письма Григория XIII к Императору Рудольфу, Стефану Баторию и Царю Иоанну. В послании Царь заверялся, что Папа желает мира, что надеется на то, что с его помощью установится мир между Москвой и Польшей. Кардинал ди Комо, руководивший отправкой Поссевино в Россию, сделал тому подробное наставление, как вести себя с Царем, и обозначил главную цель миссии: обосновать необходимость принять главенство Рима. Раз Иоанн выступил за единый антитурецкий союз, то для этого начинания неизбежно требуется «духовное единение» с римской церковью, и Царь обязан признать Папу в качестве главы и пастыря Церкви[423].

Папа Григорий составил для Поссевино и специальную инструкцию, где говорилось: «Приобретая расположение и доверие государя Московского, приступайте к делу, внушайте как можно искуснее мысль о необходимости принять католическую религию, признать главою Церкви первосвященника римского, признаваемого таковым от всех государей христианских; наводите царя на мысль, как неприлично такому великому государю признавать митрополита Константинопольского, который не есть законный пастырь, но симониан (продажный. – А.Б.) и раб турок»[424].

Это – замечательный образец римского самодовольства. Как же надо было не знать Руси и религиозного облика ее правителей, в каком же надо было находиться горделивом самоослеплении, чтобы надеяться путем каких-то «увещеваний» и «разъяснений» добиться отречения от Православия. Конечно, Грозный не был знаком с папским наставлением, но он знал историю, и, если использовать формулу Блаженного Августина, хорошо чувствовал «настоящее прошедшего». Прекрасно был осведомлен и о коварстве латинян, и по отношению к Греческому царству, и по отношению к Русской земле. Не сомневался: ни единому слову их нельзя верить; все – ложь и ложь. Отправляющемуся встречать Поссевино приставу Царь сделал напутствие: «Если посол станет задирать и говорить о вере греческой и римской, – отвечать: “грамоте не учился!”, чтобы ничего не говорить про веру». Этот «разговор про веру» Грозный приберег для себя; он был готов к нему и душой, и мыслью.

На фоне этой закулисной деятельности война Руси с Речью Посполитой продолжалась. 20 июня 1581 года Баторий во главе стотысячной армии начал свой третий поход на Русь. На этот раз центром натиска стал Псков, город древний, богатый и большой: в нем насчитывалось около 7000 дворов, тогда как в Москве в тот момент – не более 6000. Завоевание Пскова неизбежно поставило бы на очередь захват Новгорода, а далее дело было за «малым» – захватить Москву. Оборона Пскова навсегда осталась в летописи Отечества выдающейся страницей русского героизма. Одновременно она доказала, как крепка и как едина Русь, что примитивные представления иностранцев о том, что «власть тирана» тут же рассыплется при наступлении «европейского государя», не стоили и выеденного яйца. Вот типичный образчик подобного рода видения из записок Альберта Шлихтинга. «Кроме опричников никто не расположен к тирану. Если бы его подданные только знали, у кого они найдут безопасность, они наверное бы отпали от него»[425]. Подобные глупости писали и другие.

Точных данных о численности наступавших и оборонявшихся нет, но польские источники называют следующие цифры касательно защитников Пскова: от 7,5 до 9 тыс. стрельцов и дворян, а вместе с вооруженными горожанами – 12 тыс. Полагая, что эти данные преувеличены, известный знаток эпохи считает боевой состав псковского гарнизона равным 7 тыс. человек[426]. Однако никто не спорит с тем, что армия Батория во много раз превосходила псковский гарнизон. Существуют предположения в диапазоне от 50 до ста тысяч человек.

Баторий подошел к Пскову 21 августа 1581 года. Поляки и наемники, вооруженные по последнему слову военной техники, двигались как на праздник. В обозе за передовыми частями следовали музыканты, актеры и конечно же толпы «жриц любви». Имелись и прелаты[427], воодушевлявшие «святое воинство» на разорение и разграбление страны Православия. Господствовала уверенность, что Русь «при последнем издыхании», что борьба будет недолгой, победа скорой, а добыча – огромной. В начале августа «канцлер и великий гетман» при Батории Ян Замойский (1541–1605), по просьбе своего патрона, отправил Царю Иоанну просто хамское послание, где позволил личные выпады, каковые сколько-нибудь воспитанный господин не допустил бы даже в обращении со своими холопами…

Одновременно с поляками начали свой очередной штурм шведы и 6 сентября захватили Нарву, затем Ивангород и Копорье. Стефан Баторий готовился тоже отпраздновать собственную победу и 8 сентября начал «генеральный штурм» Пскова. Несмотря на мощный пушечный обстрел и яростную кавалерийскую и пехотную атаки, город взять не удалось, а воинство Батория понесло огромные потери. Это поубавило пыл интервентов. Король решил теперь сокрушить небольшие укрепленные центры Псковской земли и основной среди них – Псково-Печерский монастырь.

Древнерусское вооружение и конская сбруя конца XV столетия, из путешествия Герберштейна

Н.С. Самокиш. Из кн. «Великокняжеская и царская охота на Руси». Т. 1, 1896 г.

Эта достославная обитель основана была в 1473 году священником из Дерпта (Юрьева) Иоанном, бежавшим из Ливонии от преследования латинян. Он принял постриг с именем Ионы и устроил пещерную церковь во имя Успения Богоматери. Вскоре ливонцы захватили и разорили монастырь, который был восстановлен в 20-е годы XVI века. При игумене Корнилии (1529–1570) монастырь был укреплен каменной стеной с башнями, став оплотом Православия и государства на Северо-восточной границе Руси. Монастырю пришлось выдержать осаду нескольких десятков тысяч интервентов, притом что ратников за монастырскими стенами было всего несколько сот человек, но вместе с ними, плечом к плечу, сражалась вся монастырская братия, от мала до велика. 28 октября состоялся штурм, закончившийся жестоким поражением, и воинству Батория пришлось бесславно ретироваться. Все окрестности вокруг монастыря, на десятки верст, были превращены в выжженную пустыню…

Еще до начала вторжения на Русь, Баторию пришлось вести активную «дипломатическую работу», чтобы дезавуировать посредничество по установлению мира с Москвой со стороны Рима. Он грезил о мировой славе, о невиданном триумфе, который принес бы ему разгром Московского Царства. Его милитаристские порывы полностью поддерживал Султан. Он прислал Баторию не просьбу, а требование – продолжать войну с Москвой, обещая помощь деньгами и предложив в его распоряжение пятидесятитысячную армию. Баторий поблагодарил за деньги, но от военной помощи отказался. Он не мог не понимать, что появление турецких войск в пределах его королевства сразу же вызвало бы повсеместное осуждение…

Поссевино прибыл в Вильно 13 июня 1581 года, а через три дня начались его переговоры с Баторием. Папский уполномоченный сразу успокоил Батория по поводу своей миссии в Россию. Основная ее цель: способствовать объединению церквей; что же касается военных действий, то Рим не собирается мешать грядущим «славным победам».

В тот же день, 13 июля 1581 года, Баторию поступило послание Московского Царя, написанное 29 июня, составленное исключительно в примирительном тоне и доставленное послом Короля Криштофом Держкой. Это был ответ на ультиматум Батория, который месяцем ранее он предъявил Царю, как условие заключения мира. Король выдвигал три требования: передать Польше всю Ливонию, выплатить огромную контрибуцию (400 тысяч золотых червонцев!) и ликвидировать («срыть») крепости на границе.

Царь Иоанн начал с того, что он – «Скипетродержатель великих государств и царств, царь и Великий князь… по Божиему изволению, а не многомятежному человеческому желанию»[428]. Здесь явно содержался намек на ущербность звания Батория, ставшего Королем в результате выборов. Однако далее эту тему Иоанн не развивал; он старался соблюдать династический «политес», чтобы зря не раздражать сильного врага.

Затем попунктно он прокомментировал условия ультиматума, согласившись только на определенные уступки: передать Полоцк, который Баторий и так захватил, и отдать территорию Ливонии, которая Руси в тот момент уже и так не принадлежала. И все. Сославшись на исторические хроники, Царь все равно подтвердил, что Ливонская земля – искони принадлежала Руси и никогда не принадлежала ни Литве, ни Польше. Из этого с несомненностью следовало, что Москва не намерена терять историческую память и еще вернется в будущем к этому вопросу.

Ни о какой контрибуции Царь и слышать не хотел, так как такие отношения приняты только в «басурманских странах», но никогда – в христианских. Что же касается уничтожения крепостей, то на подобное Баторий не может рассчитывать. Он Царь, он хозяин в своей земле, в своем Царстве, и никто иной не вправе в чужом доме распоряжаться. Заключая свое обширное послание, Иоанн Васильевич написал: «Мы ведь советуем добро и для себя, и для тебя, ты же несговорчив, как онагр-конь[429], и стремишься к битве; Бог в помощь! Мы же во всем возложили надежду на Бога – если Он захочет, то облагодетельствует нас силою своего Животворящего Креста. Уповая на Его силу и вооружившись крестоносным оружием, ополчаемся силой Креста против своих врагов»[430].

Баторий, получив послание Иоанна, разгневался не на шутку. Ему со всех сторон трубили в уши, что Иоанна все ненавидят, что он трус, погрязший в разврате и физически совсем разложившийся. Да стоит ему, Королю, захотеть, этот «ничтожный трус», это «новый Нерон», «этот Иуда» исчезнет навеки с лица земного! Баторий, возомнивший себя всемогущим, решил поквитаться на поле брани с Царем, но накануне третьего похода на Русь отправил Иоанну послание, где излил накопившуюся ненависть.

«Возьми в руки оружие и сядь на коня, – неистовствовал Король, обращаясь к Иоанну. – Мы назначим время и место, и ты сможешь доказать, муж ли ты и насколько веришь ты в справедливость своего дела. Это мы докажем с помощью меча. В этом случае прольется меньше христианской крови. Согласен ли ты на это – дай нам знать, и мы сразу же прибудем… Если ты не примешь мое предложение, то ты тем самым вынесешь себе приговор и покажешь, что в тебе нет ни правдивости, ни королевских помыслов, и тобой владеет не мужской, а бабий дух. Но что бы ты ни сделал, примешь ли вызов или пустишься в бега, Господь будет с нами, и истина и справедливость восторжествует. Ты же пойдешь путем погибели!»[431]

Напророчествовав гибель Царю, Баторий продолжил кровавое дело на Русской земле. Провидец из бывшего трансильванского наместника вышел никудышный. В итоге все оказалось совсем наоборот. Именно он бросил свою армию, потерпев полный провал под Псковом, именно Баторию пришлось бросить поле боя и ночью бежать в свое королевство. А за ним вслед, побросав вооружение и припасы, побежала и выжившая часть королевского воинства, вместе с прелатами и европейскими проститутками.

И до конца дней своих Баторий не забыл того позора, все никак не мог успокоиться – и вынашивал планы вторжения на Русь, нового, четвертого крестового похода. Но желающих воевать найти было трудно, так как деньги кончились, кругом одни долги, а без денег кто же будет сражаться за «святое дело»! Но все мечты и надежды рухнули в одночасье, когда Баторий в 1586 году умер в Гродно, где «чертил планы» новой войны с Россией. Летом же и в начале осени 1581 года все выглядело для Батория радостным и обнадеживающим…

Посредник «по установлению мира» Поссевино 18 августа 1581 года прибыл к Царю в городок Старица на берегу Волги, в нескольких десятках верст западнее Твери. Ранее это был центр удельного княжества, упраздненного в 1566 году. Папского посланца встретили торжественно, были официальные приемы, парадные трапезы, обмен подарками, а Иоанн удостоил его шестью аудиенциями. При этом Поссевино заметил, что Царь после каждой аудиенции тщательно мыл руки в золотом тазу, чтобы оградить себя от заразы, под которой подразумевалось общение с католиками…

Переговоры велись три недели, и в центре их все время находился один вопрос – установление мира «между христианскими государями». Поссевино пытался донести мысль, что Рим не только выступает за установление мира между Русью и Речью Посполитой, но и между Русью и Швецией, чтобы создать общеевропейскую коалицию для борьбы с Турцией. Царь Иоанн был отменно любезен, не раз расточал комплименты по адресу Григория XIII, но никаких обязательств на себя не брал и даже отказал в строительстве католического собора в Москве. Он лишь согласился разрешить венецианским купцам торговать в России и транзитом пользоваться территорией для торговых дел с Персией. Русский Царь умело вел беседы, а Поссевино не представилось ни малейшей возможности начать обсуждать главное: воссоединение церквей. Иоанн лишь пообещал, что этот вопрос будет обсуждать после установления мира с Польшей.

12 сентября Поссевино покинул Старицу и отбыл к Баторию, а на прощание услышал напутствие Царя: «Ты посетишь Короля Стефана и передашь ему привет от нас и если согласно папскому указанию заключишь мирный договор, ты к нам вернешься; ибо твое присутствие нам приятно как по причине пославшего тебя, так и по причине твоей надежности в наших делах»[432].

Посланец Папы прибыл к Баторию под Псков в состоянии смятенных чувств. В Москве он ничего практически не добился, а разговор о признании Папы главой христианского мира вообще отодвигался в какую-то туманную даль. Теперь вся надежда – на Батория, который должен сокрушить московитов, чтобы сделать их сговорчивыми. Поссевино обещал писать Царю и послал ему несколько писем. Самое «запугивающее» датировано октябрем 1581 года, когда победа польско-литовского воинства представлялась «очевидной».

В нем папский легат, «во имя христианской любви и мира», взывал к Царю, требуя от него фактической капитуляции, так как Стефан не согласится ни на какие иные условия, «кроме тех, которые огласил». Царя запугивали тем, что война со Стефаном развяжет руки шведам, которые «проникнут во внутренние области Московии». Поссевино нарисовал мрачную картину положения русских под Псковом, где якобы войска Царя разбиты, а воевода Никита Хвостов взят в плен (второе утверждение было правдой, первое – ложью).

Положение в Пскове Поссевино обрисовал в самом безнадежном свете. «Мне сообщили, что в городе очень много погибают от обстрела королевских пушек, от болезней и душевной скорби, подобно тому, как в деревнях многие испытали на себе меч врага, а так как они твои подданные и ты будешь держать за них ответ перед Богом, подумай, не захочешь ли ты позаботиться об их спасении без большого труда, а именно: отдать Королю Стефану то, что он у тебя просит»[433]. Подобная «иезуитская логика» не может не поражать: Царю вменялись в вину бедствия псковичей, страдавших от грабежей и насилий иноземных захватчиков!

На самом деле все обстояло совсем не так, как рисовал католический агент. Бедствия были огромными, но и сила духа – беспримерная. В Пскове находилось сравнительно небольшое войско, но все население города, примерно тридцать тысяч, все кто мог передвигаться, буквально все встали за защиту. Войском командовал опытный воевода Иван Петрович Шуйский, ему помогали другие воеводы: М.В. Лобанов-Ростовский, князь В.Ф. Скопин-Шуйский, князь А.И. Хворостинин, князь Н.И. Плещеев. За время жесточайшей почти пятимесячной осады не было ни одного случая измены или предательства. Если среди представителей родовитых и именитых, т. е. в «элите», у некоторых и существовали изменнические настроения, то среди обычных русских людей они бесспорно отсутствовали.

В написанной вскоре «Повести о Псковской осаде» говорилось: «С ляшским королем пришли к граду Пскову литовские люди, польские, немцы, Цысарские, Датские, Брутвицкие, Любские и всяких 14 орд». Русским это нашествие напомнило нашествие Батыя в XIII веке; та же «орда», только теперь с Запада, и числом до 100 тысяч человек. Как справедливо заметил исследователь, всех их «манило золото Пскова»[434].

Однако до богатства старого торгового города добраться новой орде не пришлось. Защитники явили невиданный пример мужества и самопожертвования. Мужчины сражались на валах и стенах, женщины и дети подавали оружие, бросали камни, бревна, лили кипящую смолу на головы захватчиков. Когда отряду венгерских наемников удалось прорваться в Свиную башню, она была взорвана пороховщиками-смертниками, похоронив под обломками около пятисот человек во главе с любимцем Батория «баном Бекези». Вокруг же Пскова действовали партизанские отряды псковичей, громившие обозы и тылы захватчиков.

К ноябрю стало ясно: город взять не удастся. В армии Батория воцарилось уныние, а отряды наемников находились на грани бунта, требовали уплаты обещанных денег. Баторий 3 ноября бросил свое воинство на новый штурм Пскова, но он закончился полной, если использовать лексику Петра I, «конфузией». Больше попыток овладеть городом интервенты не предпринимали. В армии Батория нарастало недовольство, наемники снова и снова требовали денег, дело дошло до угроз Королю. Иоанн Васильевич постоянно получал сведения с театра военных действий, и узнав о безденежье Батория, едко прокомментировал: «Пусть заплатит своими усами». Ландскнехты[435] начали самовольно покидать армию Батория, таявшую на глазах. В начале 1582 года от ста тысяч едва осталось около тридцати.

Да и сам Король Стефан бросил армию, передав командование «великому гетману Яну Замойскому, который требовал немедленно заключить мир с Русью. Переговоры начались 13 декабря в местечке Ям Запольский, расположенном между Новгородом и Великими Луками. Неутомимый Антонио Поссевино исполнял роль председателя на переговорах послов двух сторон и сообщал Царю, что Ям Запольский «выжжен казаками, что там не осталось даже кола, чтобы привязать лошадь». Поссевино или не знал, или лукавил: местность была разорена не «казаками», а воинством Батория.

Гордые и самодовольные польские послы вначале заняли непримиримую позицию, выдвигали различные требования, вплоть до изъятия из титула Московского Царя упоминания о Ливонии. Подобные глупости русские представители даже обсуждать не стали. Не известно, сколько бы тянулись еще переговоры, если бы Ян Замойский не прислал 8 января 1582 года сообщение, что он сможет продержаться не более восьми дней. Тут же все и переменилось. Поляки пошли на попятную и фактически приняли те условия, которые Иоанн Васильевич предлагал Баторию еще в начале лета 1581 года. 15 января в Яме Запольском было подписано перемирие сроком на десять лет. Русь отказывалась от Полоцка и Ливонии, а Речь Посполитая возвращала все захваченные русские крепости и территории.

Мир заключен, но главная цель Рима достигнута не была. Нужно было теперь перейти к самому главному, к унии, и с этой целью Поссевино отправился теперь уже в Москву, куда прибыл 14 февраля 1582 года. Царь провел с Поссевино три беседы: 21 и 24 февраля и 4 марта 1582 года. На них затрагивались и темы политические, но основной все-таки была духовная проблематика. Главным камнем преткновения здесь сразу же стало понимание правоверия.

Все началось с вручения подношений от Папы. Поссевино передал Грозному личное послание Григория XIII, книгу о Флорентийском соборе и собрание выписок из сочинения греческого богослова Геннадия Схолария (1400–1464), бывшего одним из участников этого отвергнутого Православием собора, который тем не менее продолжает считаться в католическом мире «вселенским». Поссевино был потрясен, что, получив папскую буллу и римские «исторические дары», Московский Царь не проронил ни слова. Казалось, что владыке нечего сказать, но это было заблуждение. На следующих встречах Царь ясно, твердо и последовательно изложил свой взгляд на «римскую веру» и римского первосвященника, обозначив и свои духовные ценности.

Стараясь завладеть инициативой в разговоре с Царем, Поссевино подробно изложил значение кафедры Святого Петра в Христианском мире, утверждая, что Папа Григорий – глава христиан, учитель всех государей, сопрестольник апостола Петра, «Христова сопрестольника». Папа хочет быть с тобой, «великим государем», быть в единении веры, а вера римская и греческая одна. Самый важный пассаж прозвучал у Поссевино в конце: «Ты будешь с Папою, цесарем и другими государями в любви и будешь не только на прародительской вотчине в Киеве, но и в Царьграде государем будешь; Папа, цесарь и все государи о том будут стараться».

Рим надеялся соблазнить Иоанна Васильевича земным приращением царства, обещав то, чем он опосредованно управлял (Киевом владела Польша), но и тем, что Риму никак и никогда не принадлежало (Царьград).

Речи папского посланца не раз вызывали негодующие восклицания русских – к диспуту приглашены были Московский Митрополит и семь епископов, но Царь хранил молчание, до поры. И в дальнейшей «дискуссии» именно он, а не православные иерархи, сокрушил все главные тезисы католического богослова. Он не оставил без ответа ни один из аргументов посланца Рима.

Что касается Флорентийской унии, тот тут и говорить не о чем: Исидор[436], признавший унию, нарушил наказы «московского священства» и был изгнан прадедом Василием II. Вера у русских не «греческая», а христианская, он верит «не в греков, а в Христа».

«Мы уже с самого основания христианской церкви приняли христианскую веру, когда брат апостола Петра Андрей пришел в наши земли, затем отправился в Рим, а впоследствии, когда Владимир обратился к вере, она была распространена еще шире. Поэтому мы в Московии получили христианскую веру в то самое время, что и вы, и храним ее в чистоте, в то время как в римской вере 70 вер». И если повсюду в Европе наблюдается отступление от правоверия, везде Христианство с «ересью смешено», то у нас на Руси этого нет, а вера процветает. «Нам с вами не сойтись в вере; наша вера христианская с издавних лет была сама по себе, а Римская церковь сама по себе».

Претензии Папы смешны и нелепы. Он мнит себя Богом, а это уже притовохристово самомнение. «Папу Григория носят на престоле, а на сапоге у него крест, и вот первое, в чем нашей вере христианской с римской будет разница; в нашей вере Крест Христов – на врагов победа; чтим его; у нас не водится крест ниже пояса носить».

«Говоришь про Григория-папу, – продолжал Царь, – слова хвастливые, что он сопрестольник Христу и Петру Апостолу… Нас пригоже почитать по царскому величеству, а святителям всем, апостольским ученикам, должно смирение показывать, а не возноситься выше царей гордостью. Папа не Христос; престол, на котором его несут, не облако; те, которые его носят, не ангелы». Тот же папа, который не по Христову учению и не по апостольскому преданию начинает жить, тот «папа волк, а не пастырь»[437].

Много и других контраргументов привел Иоанн IV, а общий итог всей дискуссии был явно не пользу Поссевино. Католический интеллектуал не только не смог получить никаких политических дивидендов, но и не сумел добиться превосходства на ниве богословия. Как констатировал один из исследователей, этот диспут замечателен тем, что «один из высших сановников Рима, самонадеянный иезуит, воображавший, что он будет поучать «московитов», оказался фактически поверженным»[438]. Но главный вывод из своей миссии иезуит-неудачник все-таки сделал правильный, когда написал, что выражение «латинская вера» считается у русских самым сильным проклятием для врагов.

Провал Поссевино покажется тем более удивительным и унизительным, если принять во внимание, что в Западной Европе был известен высокий уровень богословских знаний Московского правителя. В 1570 году Москву посетил член чешко-моравского социанского братства[439] пастор Ян Рокита, которого Царь удостоил «диспутом», а затем передал гостю текст с изложением своего понимания христианского вероучения, разрешив его опубликовать, что тот и сделал. В этом богословском трактате Царь изложил свои взгляды и на «латын», и на «лютеров», дав свои трактовки исходных положений Христианства. Один из первых западных биографов Грозного французский писатель польского происхождения К. Валишевский, ознакомившись с этим сочинением уже в XIX веке, восторженно писал, что в тексте «обнаруживается масса знаний, богатство памяти, живость ума, сила диалектики»[440]. Самое поразительное даже не то, что этот царский трактат прошел мимо внимания Поссевино, а то, что этот уникальный источник более четырехсот лет не публиковался в России![441].

Трактат Царя Иоанна Васильевича – компактное богословское произведение, созданное в распространенном литературном жанре «прений о вере». За каждым тезисом следует контртезис с сопутствующим подробным обоснованием. Этот жанр зародился на заре Христианства и благополучно пережил превратности истории. Подобного рода произведениям создавались известными православными богословами и мыслителями XIX–XX веков: Митрополитом Филаретом (Дроздовым), Иоанном Кронштадтским, Иваном Восторговым и некоторыми другими.

В совершенстве мастерством богословской полемики владел и Первый Царь, продемонстрировав прекрасное знание патристики, агиографии и исторической литературы. Основу для дискуссии составили базовые положения Протестантизма, которые, после личного «диспута» пастора с Царем, по просьбе последнего ему в письменном виде и были предоставлены. В своем «Ответе Яну Роките» Грозный выступает не столько властедержателем огромного государства, как то было в случае с Курбским, сколько как защитник и проповедник Православия.

Грозный начинает изложение своих взглядов с канонической оценки «чистого евангельского вероисповедания», как себя именовали последователи Лютера и Кальвина. Безусловно признавая все важнейшие составляющие Христианства – Писание, Предание, Учение, – он непримирим ко всем отступлениям. Царь приводил известные слова Спасителя из Евангелия от Матфея: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их» (Мф. 7. 15–16.). Таковым лжепророком называет Грозный и Лютера. Он и его последователи, одержимые своеволием, «на учительство посягнули, а дверьми не вошли, и потому ворами и разбойниками называетесь». Ссылаясь на бесспорный авторитет «Громова сына», т. е. Иоанна Богослова, названного так Спасителем (Мк. 3. 17), Иоанн Васильевич делает бескомпромиссный вывод о вере своего оппонента: «ты не христианин, ибо Христово учение искажаешь, а учение святых апостолов и святых отцов отвергаешь»[442].

Он точно знает жизнеутверждающий смысл Евангельской Благодати. Как Свет неизбежно побеждает тьму, так и Христос подарил людям новое и вечное оптимистическое светоустроение. «Ибо царствовала смерть от Адама до Авраама, от Авраама до Моисея, а от Моисея до воплощения Христова. И не для согрешивших только это царство смертное, ведь и праведники до Христова воплощения на смерть осуждены были и шли в ад. После воплощения Христа смерть не имеет такого дерзновения, потому что Бог наш Иисус Христос основал новый и простой путь и для работающих во благо и истинно верующих во спасение. Теперь смерть не имеет никакой власти, а все праведные, будто заснув, в Царство Вечное переходят»[443].

Главные составляющие протестантского ревизионизма – отбрасывание Ветхого Завета, произвольное толкование Евангелия, отрицание Священного Предания, чудес, поста, монашества и иконопочитания – получили полную и обоснованную отповедь со стороны Московского владыки. Особый интерес представляют не сами по себе контртезисы Грозного, разрывающие широту и глубину христианского мироощущения Царя, а те части его трактата, где речь непосредственно идет о ценностях Православия.

Они для Грозного зримы и абсолютны. «А что написал ты о русской вере, то, как Бог просветил прародителя нашего благочестивого Великого князя Владимира, нареченного в Святом Крещении Василием, – он крестился во имя Отца и Сына и Святого Духа ныне присно и во веки веков, аминь, – с тех пор и доныне именуется вера не русской, но христианской. Потому же и всюду, по всей земле, где истинная вера христианская, зовутся люди христианами, а где зовутся иным именем, по названию земли, тут ересь и раскол, а не истинна вера». И с самого обращения ко Христу, «в Троице славивому Богу молимся прилежно о том, чтобы уберег нас и все православное христианство земли Русской от напасти тьмы неверия вашего»[444].

Невзирая на отрицательное отношение к «латынам» и «лютерам», Иоанн Грозный в политике умел различать интересы государства и интересы веры, и если они не противоречили друг другу, то строил свои отношения, не руководствуясь догматическими принципами. Он являлся в политике прагматиком, умел быть политиком искусным, даже изощренным, и эти качества особенно явственно проступали в его отношении к Англии и ее корононосителям. «Английский сюжет» – один из самых выразительных в политической биографии Первого Царя и один из самых замутненных.

XVI век, как и век предыдущий, принято относить к «эпохе великих географических открытий». Путешественники, флибустьеры и негоцианты из западноевропейских стран начали тогда «широкое освоение» мирового пространства; открывались материки, страны, архипелаги, проливы и острова, неведомые европейцам. Западноевропейцы начали открывать и те страны, о существовании которых они что-то ранее слышали, но которые не знали совсем. В их числе была и Русь-Московия. Узнавание было взаимным. В середине того века англичане «открыли» Россию и русских, а русские – англичан. Это тоже стало «великим открытием» века.

Все началось и закончилось как когда-то у Христофора Колумба: искал дорогу в Индию, а обнаружил в 1492 году Американский континент. Англичане тоже пытались отыскать северный морской путь в Индию, а открыли иную, неведомую страну. Ей и оказалась Московия.

У англичан были какие-то смутные представления о Московии, но налаживать отношения с ней они не собирались. Их манили Индия и Китай – страны сказочные, земли несметно богатые. Набиравшей силу английской буржуазии требовались заморские рынки, овладеть которыми «южным маршрутом» не представлялось никакой возможности. После разрыва в 1534 году Лондона с Римом и Католицизмом при Генрихе VIII (1491–1547, Король с 1509 года), Англия стала врагом всего католического мира. Испанцы и португальцы господствовали в тот период в южных морях и являлись ненавистниками «богоотступников» – англичан.

При правлении дочери Генриха VIII Королеве Марии Тюдор (1516–1558, Королева с 1553 года) положение изменилось. Дочь предала «дело отца», начала восстанавливать Католицизм в качестве господствующей религии в Англии и беспощадно преследовала всех сторонников «англиканской церкви», за что и получила потом прозвище «Кровавая Мэри»[445]. Правление ее было недолгим, но бурным: она успела стать женой (1554) рьяного католика, будущего испанского Короля Филиппа II (1527–1598, Король с 1556 года). Грозный называл Марию Тюдор «королевой Марьей»…

Марию Тюдор сменила на троне в 1558 году Елизавета Тюдор (1533–1603) – дочь казненной второй жены Короля Генриха Анны Болейн. При Елизавете произошла реставрация Протестантизма, а Англия стала сильной экономической державой. При правлении сводной сестры Марии Елизавета находилась «под подозрением» и даже провела несколько месяцев в застенках Тауэра. Придя к власти, она отплатила, что называется, «по королевскому счету». При ней началось чуть ли не поголовное истребление католиков, за что Папа Пий V (1565–1572) отлучил ее от церкви и предал анафеме. На Елизавету это никак не подействовало, и в 1587 году она даже казнила свою кузину, ярую католичку Королеву Шотландии Марию Стюарт (1542–1587).

Мария Тюдор

Ж. Перреаль, XVI в.

При Елизавете Тюдор были уничтожены десятки тысяч человек, но она до сего дня высоко чтится англичанами, а количество книг, телепередач и кинофильмов о ней огромно, и они выходят снова и снова. Причем никто не называет Елизавету «кровавой», никто не именует «тираном» и «деспотом», хотя ее правление являлось во всех смыслах именно деспотическим. Тут как раз уместно назидательное восклицание, обращенное к соотечественникам: учитесь у англичан, как надо высоко воспринимать свою историю! А у нас что о собственных правителях говорят и пишут? По большей части только инсинуации, грязь и помои без конца! Но это так, эмоциональная ремарка, эта особая тема…

В 1552 году, когда на престоле в Англии находился малолетний Король Эдуард VI (1537–1553), в Лондоне возникло необычное коммерческое начинание – найти северный путь в Индию, для чего снарядить и отправить флотилию кораблей. Большое плавание должен был возглавить кормчий Хью Уиллоби, а штурманом экспедиции стал Ричард Ченслер (Ченслор). Они получили грамоты Короля и инструкции Тайного Совета. Флотилия из трех кораблей отправилась в путь, но через несколько недель плавания она попала в жесточайший шторм в Баренцевом море, который разметал суда. Два корабля во главе капитана Уиллоби скрылись в бухте на Карельском перешейке, где решили перезимовать, там все моряки и погибли, и позже были найдены замерзшими.

Третий корабль с экипажем в 48 человек, «Eduard Bonaventura», продолжил свое плавание на Восток и доплыл до устья Северной Двины. Корабль был замечен и остановлен около монастыря Святого Николая, недалеко от Холмогор. (Позже на этом месте был заложен Архангельск.) Произошло то событие, как зафиксировано в летописи, «августа в 23 день» 1553 года. Это была первая, «неофициальная» встреча Англии и России, скоро переросшая в официальную.

Воевода края князь Микулинский, разрешив англичанам покупать товары и продовольствие на золото и серебро, приставил к англичанам стражу и срочно послал гонца к Царю, который распорядился «немедля» доставить «посла Рыцарта» к нему. Ченслер прибыл в Москву зимой, был принят Иоанном и передал ему грамоту Короля, которая, как выразился Грозный, «была неведомо к кому». Царь принимал Ченслера и официально, в тронном зале, и несколько раз неофициально.

Его интересовало все: как устроена Англия, какие у нее короли, как одеваются англичане, что едят, как воюют и особенно – какие там ремесла и какие товары можно оттуда ввозить. Хотя разговаривали они через переводчика («толмача»), но Иоанн многое понял и главное: развитие торговых отношений с Англией представляет большой интерес, там можно получить такие вещи, которые в других местах и не сыщешь. И с особой радостью узнал Московский владыка: существует морской путь в далекие страны через северные моря. Он раньше об этом не ведал, да и никто из его предков не догадывался.

Несколько месяцев Ченслер «со товарищи» провел как бы в гостях у Русского Царя, а в марте 1554 года отбыл обратно, и по суше через Дерпт (Юрьев) и далее по Балтике прибыл на родину. Царь передал ему дорогие подарки для Короля (он не знал, что Эдуард уже умер) и послание, в котором говорилось, что будет рад видеть «хороших людей» на Руси, что они могут торговать на всем пространстве государства. Вместе с Ченслером Иоанн послал своего первого посла в Англию – дьяка Посольского приказа Осина Непею, который и должен был вручить Королю послание. В Двинской летописи это событие описано следующим образом.

«Того же месяца отпустил Государь Короля английского посланника Рыцарта до Юрья, а с ним послал своего посланника Непею вологжанина с грамотою, а писал Королю о любви и ссылке. И людям его Царь и Великий князь пожаловал, в своих государствах велел учинить пристанище корабельное на Двине, им и торг по всему государству повольно дал»[446].

Ченслер вернулся в Англию героем, удостоился приема у Королевы Марии, которая присвоила мореплавателю звание «командора и великого штурмана флота». Огромное впечатление произвели подарки Грозного – меха, жемчуг, изделия из золота и серебра. Королева и ее Тайный Совет решили готовить новую экспедицию на Восток. С этой целью была учреждена «Компания для торговли с Россией, Персией и северными странами», которую стали называть «Московской компанией».

В Англии чествовали и Осипа Непею, как говорят английские источники, его приветствовал весь Лондон «без различия званий». Мария Тюдор наградила Непею золотой цепью, которую тот, возвратясь на Русь, передал Грозному, но Царь вернул ее своему послу.

В Англии снарядили вторую экспедицию. Три английских корабля, наполненные купцами и их товарами, под руководством Ченслера прибыли по известному уже пути в Холмогоры летом 1556 года. Вскоре английские гости были доставлены к Царю. На этот раз в числе англичан был особый уполномоченный Королевы Колингворт, который и вручил Иоанну послание «Королевы Марьи», в котором она выражала благодарность за подарки, перечисляла посланные свои и выражала надежду, что Московский повелитель отнесется к английским купцам «благородно» так же, как он отнесся к Ченслеру.

При возвращении в Англию из второй экспедиции в Россию во время шторма у берегов Шотландии в ноябре 1556 года Ченслер погиб, но другим удалось спастись, в том числе и представителю Царя «вологжанину» Непее. На этот раз его приветствовали в Англии по высшему разряду, как и полагается гостю Королевы.

Вскоре в пределах Московии стали регулярно появляться английские купцы. Торговля расширялась и разнообразилась. В 1557 году англичане открыли в Холмогорах канатную фабрику, изделия которой предназначались для нужд британского флота, затем устроили там же завод по производству мачт, древесины и полотна для английских кораблей. Победитель в 1588 году испанской «Непобедимой армады» адмирал Френсис Дрейк признавал потом, что Русская оснастка английских кораблей позволила нанести поражение испанцам…

Английские купцы открыли свои лавки и конторы в Москве, Ростове, Ярославле, Новгороде, Казани и Астрахани. В Англию вывозились лес, пенька, меха, лен, зерно; ввозились же изделия из металлов, сера, нефть, медь, олово, свинец. Когда в ходе Ливонской войны Россия лишилась доступа к балтийским водам, северный путь остался единственными морскими воротами в Европу, а по окончании Ливонской войны Иоанн Грозный повелел в устье Северной Двины соорудить порт Архангельск.

Царь зорко следил за тем, чтобы иноземцы, приходившие на Русь по торговым делам, не совращали подданных лживыми учениями и «мудрованиями». При этом самим иностранцам предоставлялась полная религиозная свобода. Сохранилась царская грамота 1569 года, выданная англичанину Томасу Рандольфу, гласившая: «По нашей милости вышеназванному обществу английских купцов, их преемникам, служителям и торгующим от них, которые живут и будут жить в Москве или ином каком месте нашего государства, дозволяем хранить свой собственный закон, и никто из наших да не принуждает их против воли к нашему закону и вере»[447].

Особенно интенсифицировались англо-русские отношения после воцарения в 1558 году Елизаветы Тюдор. Интерес был обоюдный. С одной стороны, Русь искала союзников за пределами мира соседних государств, все из которых оказались ей враждебны. С другой стороны, Англия, где при Елизавете возобладал протестантизм английского образца, оказалась чужеродной страной в континентальной Европе.

Англия и Россия в тот период являлись как бы двумя изгоями, расположенными на противоположных частях Европейского континента, что объективно делало их потенциальными союзниками. Елизавете угрожал католический мир, для Римского папы и его «верного сына» могучего испанского Короля Филиппа II Елизавета являлась «преступницей», «дьяволицей», смерть которой была так желанна. Для Польши, Литвы, Турции и Швеции Московский Царь тоже был из числа таковых, и весть о его кончине, естественной или насильственной, была бы радостно воспринята во всех этих странах.

Грозный и Елизавета вели регулярную переписку. В одном из первых посланий «королеве Лизавете» Грозный преподнес ей урок «династической мудрости», явно имея в виду превосходство своих монарших прерогатив. Как когда-то константинопольские василевсы, именуя иных правителей «друзьями», «сродниками», «братьями», были уверены в своем несравнимом вселенском царском превосходстве, так и глава «Рима Третьего» не мог считать других себе равными, потому что лишь он исполнял исключительное промыслительное задание. Оттого он и возмущен, что ранее из Англии приходили на Русь бумаги «неведомого кому», а «к нам ни единого слова на имя не было»[448].

Елизавета эти оплошности своих предшественников исправила. В ее посланиях Московский правитель именуется «великим и могущественным князем», «великим господином», «императором и великим князем всея Руси». Царь не затрагивал в своих письмах вопросы веры, но прекрасно был осведомлен о церковной разрухе в Англии, о буйстве кровавых страстей, связанных с церковной собственностью и с правовой юрисдикцией приходов. Все это лишь лишний раз убеждало, что там, где нет «правильной веры», там не может быть и настоящего благочестия. Он обсуждал с Королевой вопросы политические и торговые, неукоснительно всегда отстаивая русские интересы.

В этой деловой корреспонденции встречаются и сентенции морального порядка, адресованные лично «дорогой сестре». В конце 1570 года Царь писал: «И чаяли того, что ты на своем государстве государыня и сама владеешь и сама своей государственной чести смотришь и своему государству прибытки, и мы поэтому такие дела и хотели с тобой делать. А ажно у тебя мимо тебя люди владеют и не только люди, но и мужики торговые, и о наших государственных головах и гостях и о землях прибытка не смотрят, а ищут своих торговых прибытков. А ты пребываешь в своем девическом плену как есть пошлая (обычная. – А.Б.) девица»[449].

В англо-русских отношениях периода Иоанна Грозного существует две взаимосвязанных темы, необычайно мифологизированные. Первая: о желании Царя переселиться в Англию. Вторая: о его намерении жениться на Елизавете. Этот «бинарный» сюжет давно замусолен в историографии, хотя в основе его лежат какие-то неясные слухи и предположения, обретшие видимость «фактов». Так уж давно повелось: все, что записывается в «минус» Первому Царю, безусловно принимается на веру, все же, что оценивается со знаком «плюс», шельмуется и отбрасывается как свидетельства «недостоверные». В современной «энциклопедии», например, без тени сомнения утверждается следующее.

«В 1568 г., в разгар опричнины, Иван Грозный принял в Москве посла английской Королевы Елизаветы Томаса Рандольфа. После официальной встречи, на которой были подтверждены привилегии английским купцам на торговлю в России, Царь встречался с Рандольфом ночью. Они приватно беседовали в течение трех часов. После этой встречи Царь послал в Англию дворянина Андрея Савина (Совина. – А.Б.) с каким-то секретным поручением. Вернувшись, Савин привез Царю письмо от английской Королевы. Из ответа Елизаветы следует, что Иван Грозный делился с ней опасениями насчет собственной безопасности. Он боялся, что против него готовится заговор и что он может быть изгнан из своей страны. На этот случай российский самодержец спрашивал, сможет ли он получить политическое убежище в Англии. Елизавета заверила русского монарха в том, что при необходимости такое убежище будет ему предоставлено»[450].

Вот так у нас составляются «энциклопедии», обязанные по определению давать знания универсальные и строго выверенные. В вышеприведенном же фрагменте все поставлено с ног на голову; переиначена хронология, перепутаны имена, а термин «политическое убежище» заимствован вообще из другой эпохи. Главное же – слухам о желании якобы Царя «бежать» придан документальный характер. Утверждать подобное, значит вообще не понимать и не знать Первого Царя, Помазанника Божия, человека православного и целиком русского. Грозный мог желать «удалиться» от ноши царского служения в монастырь, но уж никак не «бежать» в чужую и дальнюю страну.

Существует письмо Елизаветы Иоанну, датируемое 8 мая 1570 года, в котором она писала: «Если когда-либо так несчастливо сложится, что Вы в результате несчастного случая, или тайного заговора, или иностранной вражды будете вынуждены покинуть свои земли и захотите обрести убежище в нашем королевстве, Вы и благородная царица, ваша супруга, и Ваши дражайшие дети, то мы готовы принять Ваше Величество и остальных со всей честью и вежливостью, подобающей Великому князю…»[451].

Царь через третьих лиц – никакого «послания» Иоанна с просьбой об убежище не существует – спросил «сестру Лизавету», примет ли она его, и она ему почти через три года (!) «любезно ответила». От вопроса до реального действия была дистанция огромного масштаба, и Первый Царь ничего не сделал для того, чтобы начать воплощать подобное намерение в жизнь. Кстати сказать, в год написания царского письма Елизавете самой впору было думать об убежище: католические враги осаждали со всех сторон, а угроза вторжения испанцев представлялась вполне возможной…

Категорические выводы об «эмиграции» Царя обычно конструируются на основе неких туманных разговоров, которые вел Грозный с англичанами, высказывая желание посетить Англию. Эти разговоры потом зафиксированы были представителями Елизаветы в России в официальных отчетах. Но это все же были только неофициальные разговоры умного и тонкого политика, мало кому верящего, но путем таких «откровений» старавшегося выведать отношение к себе противоположной стороны. Только и всего. Он прекрасно понимал, что если даже злоумышлители и заговорщики его одолеют, то никуда они его не отпустят, а предадут лютой смерти.

Одним из распространителей легенды стал упоминавшийся Джером Горсей, прибывший первый раз в Россию в 1573 году в качестве агента «Московской компании». Он выполнял некоторые поручения Иоанна Грозного и Королевы Елизаветы, неоднократно бывал в России и после смерти Первого Царя. Его финансовые махинации и страсть к интригам привели к тому, что он потерял всякое доверие при Московском дворе и в 1591 году был фактически изгнан из России. Потом он издал несколько книг о Московии, из которых следовало, что он всю жизнь ненавидел и Россию, и русских.

Об Иоанне Васильевиче он собрал все порочащие слухи и от себя немало добавил самого неприглядного. Особенно это касается выдуманной истории о желании Царя «бежать» из России и о его намерении жениться на Королеве Елизавете или на ее племяннице Марии Гастингс. Сочинение Горсея – наиболее полный «каталог» английских матримониальных мифов.

Горсей уверял несведущих читателей, что имел доступ к самым «секретным» документам Московии, из которых узнал многие скрытые страницы истории страны. Не ясно, какие именно «хроники» имел в виду Горсей, но то, что он по этому поводу написал, наводит на мысль, что одно сочинение он почти наверняка читал. Имеется в виду тенденциозный памфлет князя А.М. Курбского «История о Великом князе Московском». Повествование Горсея удивительным образом перекликается с обличительными пассажами из сочинения князя-предателя. Курбский не раз обвинял Грозного в «трусости», но о «намерении» Первого Царя бежать из России он не додумался. Горсей пошел тем же путем, но значительно дальше.

Вся история предполагаемого «бегства» Иоанна мотивируется как раз «страхом» правителя перед своими подданными. Пунктом «эвакуации» была названа Вологда, где по приказу Царя строились русские суда, где он сам неоднократно бывал и где для безопасности размещена была значительная часть государевой казны, ввиду той опасности, которая витала над Москвой перед угрозой налета крымских орд. У Горсея всему этому дается совершенно иная смысловая интерпретация.

«С давнего времени имея мысль сделать Англию своим убежищем в случае необходимости, построил множество судов, барж и лодок у Вологды, куда свез свои самые большие богатства, чтобы, когда пробьет час, погрузиться на эти суда и спуститься вниз по Двине, направляясь в Англию, а в случае необходимости – на английских кораблях»[452].

Этот «тонко рассчитанный» план иначе как бредовым назвать нельзя. От Вологды до моря длина речного пути около тысячи километров. Только в сюрреалистическом сне можно было себе представить картину: Царь, бросив престол, или с него свергнутый, с сундуками сокровищ на многих судах в окружении семьи, сотен слуг и моряков, несколько недель тихо проплывает вдоль русских берегов в далекую заморскую страну. А где же влиятельные «враги», где же «ненавидящие» свергнутого «тирана» подданные? Они что: вослед радостно махали бы руками и платками, и «в воздух чепчики бросали»? Самое поразительное, что подобная немыслимая картина представлялась возможной не только невежде Горсею, но и многим последующим историкам, вооруженным «научным знанием»!

Современный биограф Иоанна Васильевича не сомневается в его намерении отбыть в Англию. Царь имел в сентябре 1567 года секретную беседу с английским посланником Антонием Дженкинсом. Он попросил тогда узнать у Королевы, сможет ли Англия предоставить ему и его семье убежище, «пока беда не минует», а «Бог не устроит иначе»[453]. Эта беседа состоялась в разгар Опричнины. В тот момент велась борьба не на жизнь, а насмерть с аристократией и подобная мысль не казалась безосновательной. Из этой беседы, зафиксированной Дженкинсом в официальном отчете, ровным счетом ничего не следует, кроме того, что она имела место. Может быть, то был изощренный политический зондаж, а возможно – настроение минуты. Точно уже ничего не узнаешь, но в любом случае – здесь неуместен категорический императив, для которого не существует сколько-нибудь веских аргументов.

На столь же «надежной» информации базируются и спекуляции об английских матримониальных планах Первого Царя. Принято считать, что эту мысль «заронил» пресловутый лекарь-вестфалец Бомелий, долго обретавшийся в Англии и хорошо осведомленный о положении дел при английском дворе. Елизавета вступила на престол в 1558 году, имея двадцать пять лет от роду. Она не была замужем, и эта тема чрезвычайно занимала и английский истеблишмент, и монархические дворы Европы. Желающих покорить сердце «королевы-девственницы» находилось немало. Женихи к ней сватались, причем самые высокородные. Но она всем отказала, зная, что как женщина она должна бы иметь мужа, но как Королева обязана думать только об интересах Британии. И она всех отвергла, умерла старой девой и не раз говорила, что она – «замужем за Англией».

Якобы в числе женихов-неудачников фигурировал и Первый Русский Царь. Встречаются утверждения, что в Англию был даже отправлен портрет «Самодержца всея Руси», а из Лондона поступил в Москву портрет «Королевы Лизаветы», которого, правда, потом никто не видел. Если это действительно так, то вряд ли Царь был «пленен» Елизаветой Тюдор; даже прижизненные парадные портреты не могли скрыть природную непривлекательность. В конце концов, это не самое важное: династические браки редко заключались, так сказать, на «эстетической» основе…

Елизавета являлась «природной государыней», и ее исключительный общественный статус с этой точки зрения в глазах Иоанна не подлежал сомнению. Можно предположить, что Царь мог считать такую избранницу достойной себе, но конечно же не ровней. Он – Царь православный, истинный водитель и пастырь «людей христианских». Елизавета же нераздельной власти не имела, слушала «советников», иными словами – жила не своим умом, как то и полагается «обычной девице». Однако при всем при этом мысль о женитьбе на заморской владычице Иоанну могла показаться привлекательной по той причине, что такой брак не имел корней на Руси и не привел бы к возвышению какого-то соплеменного рода.

Личный опыт убеждал: как только «Самодержец всея Руси» вступал в брак со своей «обычной девицей», то неизбежно происходило возвышение и всей ее родни. Так было и в случае женитьбы на Анастасии Захарьиной-Юрьевой (1547), и на Марии Черкасской (1561), и на Марии Нагой (1580). Все их родственники сразу становились «сродниками Царя», занимали почетные и влиятельные должности, а гордость начинали являть выше всякой меры. Потому и постоянно требовалось «обуздание», чтобы лично не возносились чуть ли не до царского предела.

Высказанное – только логические аргументы, обусловленные психологическим строем личности Первого Царя. Никаких документов, надежных свидетельств, подтверждающих намерение Иоанна связать свою семейную жизнь с «сестрой Лизаветой» не существует, хотя в литературе можно найти категорические выводы о том, «что увлечение Грозного английским делом не подлежит сомнению»[454].

Царь сказал английскому послу Джерому Боусу (Bowes), что намерен отправить в Лондон посла, чтобы сосватать себе родственницу Королевы Марию Гастингс, дочь лорда Гастингса. И такой посол, Федор Писемский, весной 1582 года был отправлен, торжественно встречен в Лондоне, удостоился приема у Королевы и увидел потенциальную невесту. Все это так, но думается, что эта была очередная дипломатическая игра Царя, который в зрелые лета никому уже не открывал своих истинных намерений. Он давно был невысокого мнения о порочной и подлой человеческой природе, которая ему бессчетное количество раз являлась именно в своем непотребном обличье. В последние годы жизни он уже не верил никому, а потому и никому не открывал то, что лежало на сердце.

Точно можно сказать лишь то, что слухи о желании Царя жениться на Королеве Елизавете много лет распространяли английские купцы. Сводный перечень их, как всегда в таком случае, можно найти у Джерома Горсея. По его словам, «беспокоясь о том, как бы избежать участи своих жертв, он подробно расспрашивал Элизиуса Бомелиуса … о том, сколько лет Королеве Елизавете, насколько успешно могло бы быть его сватовство к ней. И хотя он имел причины сомневаться в успехе, так как две его жены (!!! – А.Б.) были еще живы, а кроме того, Королева отказала в сватовстве многим королям и великим князьям, однако он не терял надежды, считая себя выше других государей по личным качествам, мудрости, богатству и величию. Он решился на эту попытку; с этой целью постриг в монахини (!!! – А.Б.) царицу, свою последнюю жену, обрекая ее жить как бы умершей для света».

Много и другой нелепицы зафиксировал на страницах своего сочинения Джером Горсей. Из его рассказа выходило, что Царь держал план женитьбы и отъезда в Англию в большой тайне, но старший сын Иоанн и бояре об этом узнали, и чтобы «их успокоить», Царь женился «на пятой жене» Марии Нагой. После смерти царевича Иоанна Самодержец «более чем когда-либо» был «озабочен отправкой в Англию посольства для переговоров о давно задуманном браке». Теперь почему-то он воспылал желанием жениться на «Мэри Гастингс, дочери лорда Генри, пэра Гантингтона». А почему улетучилось намерение жениться на Елизавете; ведь ни официальное предложение об этом в Лондон не поступало, ни официального отказа, естественно, на Русь не приходило.

Горсей ничего этого не разъясняет, но снова и снова повторяет, что Царь, с одной стороны, все время хотел сосватать английскую невесту, а с другой – отбыть в Англию. Если поверить Горсею, то Царь был просто одержим «английской идеей» и был «готов», если «женитьба с родственницей Королевы состоится, закрепить за ее потомством наследование короны»![455]

Горсей сделал в Англии блестящую карьеру: в 1603 году получил рыцарское звание, был членом парламента, а в 1610 году стал шерифом Букингемского графства. Но верить «сэру» нет никаких оснований. Он умел «делать деньги», умел делать карьеру, но не был способен говорить правду, да он и не знал эту самую правду. Его «записки» – каталог злонамеренных сплетен, низкопробное качество которых невозможно не заметить, и странно, что некоторые сочинители до сего дня им верят, хотя уже первые авторы, обратившиеся к сочинениям Горсея, призывали пользовать ими «с осторожностью»[456].

Один из исследователей, специально изучавший этот сюжет по английским документам, с полным основанием заключал: «Английские купцы распространяли в Москве и Лондоне слухи о готовности Грозного жениться на Елизавете. Документальных подтверждений этих слухов не существует. Есть нечто сходное, но все же не свидетельство матримониальных намерений. Грозный дважды давал понять Елизавете, что не исключает возможности прибытия в Англию, а Елизавета дважды гарантировала дорогому брату достойный прием, безопасность и свободный отъезд в любую страну по его выбору»[457].

Иоанн Грозный был, если использовать современную терминологию, «политическим игроком» большого масштаба. В политике для него не было заповедных «табу», и если обстоятельства вынуждали, он умел использовать политические инструменты самые необычные. Иногда они срабатывали, как например в случае с папой Григорием XIII, иногда нет. Но всегда и во всем интересы державы, Руси, были первейшими и особо значимыми, потому что это были и его личные интересы. Он хотел «дружить» с Англией, хотел «дружить» с «дорогой сестрой Елизаветой», потому что эта дружба приносила пользу. Англия не раз помогала России в годы Ливонской войны; английские поставки были чрезвычайно востребованными.

Когда же Царь чувствовал, что иностранная корысть доминирует над собственной выгодой, а Англия не собирается вступать в союз с Московией, то мог в одночасье запретить английские купеческие «фактории» и изгнать англичан из России. Сразу же и все разговоры об «английском браке» прекращались. В 1570 году он сделал «выговор» Королеве за поведение ее подданных. «Английские гости начали многие лукавства делати над нашими гостями (купцами. – А.Б.) и товары свои начали дорого продавать, чего они не стоят». Ему нужны не заверения в дружбе, а дела, но из Англии он получал одни пустые слова.

Послы Королевы ведут себя «уродственным образом». Посла Рандольфа он ждал в Вологде, а тот государственные «дела положил в безделье», занимаясь только своим «прибытком». Англичане вообразили, что на Руси в них очень нуждаются, но «Московское государство покамест без аглицких товаров не скудно было». Чтоб поставить на место англичан, Царь высказал свою волю: «Все наши грамоты, которые есмя давали о торговых делах, по сей день не в грамоты»[458]. Это «английское фиаско» случилось в 1570 году.

В Англии чрезвычайно обеспокоились: потеря такого выгодного рынка сулила убытки. «Сестра Лизавета» и ее агенты-купцы должны были добиться расположения Московского владыки. С целью «восстановления дружбы» в Россию и прибыл Джером Горсей, и тут же слухи о браке Царя на Королеве опять пошли в обращение…

Духовный облик Иоанна Грозного неизбежно поднимает огромную нравственную проблему, несколько веков волновавшую богословскую мысль в Константинополе, а затем по наследству перешедшую и на Русь – желанное благочестие Царя. Существовала строгая формула, обозначающая признаки совершенной нравственной конструкции верховной власти, которую среди русских богословов раньше всех сформулировал Иосиф Волоцкий. Однако его идеал Царя – только теоретическое построение. Как заключил Владыка Санкт-Петербургский Иоанн (Снычев), специально рассматривавший тему о Христапреданности Первого Царя, «поведение его всегда и во всем определялось глубоким и искренним благочестием, полнотой христианского мироощущения и твердой верой в свое царское «тягло» как Богом данное служение. Даже в гневе Иоанн пребывал христианином»[459].

Благочестие Иоанна Васильевича, его «подлинность» или «мнимость» – давняя тема светских обсуждений, рассуждений и обличений. Так, крупнейший русский культурфилософ Ф.А. Степун (1884–1965) заключал: «Весьма показательно для богословствования Грозного его твердое отрицание всякой связи между избранностью человека Господом Богом и степенью его нравственного совершенства… Особенно характерно для кесаро-папизма Грозного то, что он не любил духовенства и указывал, что когда понадобилось спасать евреев, вождем народа был избран не первосвященник Аарон, а Моисей»[460].

Если утверждения о «кесаро-папизме» и о «нелюбви к священству» трудно признать за адекватные, то тезис о приоритете в трудные периоды истории «вождя» перед «первосвященником» действительно – отличительный знак мировоззрения Грозного. Он никогда себя напрямую не отождествлял с Моисеем. Как уже ранее говорилось, ощущал себя он не только «вождем», но и пастырем, так как являлся Царем Миропомазанным и своим предназначением уподоблен был уже не только Моисею, но и Царю Давиду.

Подобным же мироощущением обусловлены многие поступки Царя, в том числе и такое событие, как Опричнина. По точному заключению историка И.Е. Забелина, «Библия являет Опричнину Грозному. Хотя для нее был свой повод, но оправдание – в Библии»[461].

Первый Царь, борясь за нераздельную властную прерогативу, за полнокровное «самодержавство», чаял обратить души людей к Лику Небесному, стремился сделать православных желанными для Царствия Неземного. Иоанн Васильевич, как первый слуга Господа на земле, действовал и наставлением, и запрещением, и карой. Он долго полагал, что добротой и прощением можно добиться от людей беспрекословного исполнения воли Царя Миропомазанного, а следовательно – и воли Божией.

Летом 1564 года, в письме князю Курбскому, Иоанн, отметая упреки в жестокости, заявлял: «А за вашу службу, о которой говорилось выше (чуть раньше он говорил о «злобесивом сопротивлении» таких людей, как Курбский. – А.Б.), вы достойны казней и опалы; но мы еще милостиво вас наказали, – если бы мы наказали тебя, как следовало, то ты бы не смог уехать от нас к нашему врагу; если бы мы тебе не доверяли, то не был ты отправлен в наш окраинный город и убежать бы не смог»[462]. Главный грех Курбского, по мнению Иоанна, не в том, что тот бежал за рубеж, а в том, что бежал от Царского гнева, т. е. противился Божией воле…

Постепенно, по мере нарастания опыта проб и ошибок, Иоанн Васильевич разуверивался все больше и больше в добросердечии натуры человеческой, все меньше и меньше полагался на «увещевания», которые «злобесивыми» людьми воспринимались как «слабость» или не воспринимались вовсе.

Преодолев возраст Христа – 33 года, – Первый Царь стал являть свой новый, грозный образ, ранее широко не известный. Как написал Иоанн в 1564 году: «Добрым – милосердие и кротость, злым же – жестокость и муки, если этого нет, то (тот) не царь. Царь не страшен для дел благих, а для зла». Царский меч – «для устрашения злодеев и ободрения добродетельных»[463].

Его карающий меч теперь обрушивался не только на иноплеменных врагов, но и на своих, на ближних, кому доверял, кого порой любил, кто клялся на кресте быть «верным до гроба», но кто при первой же возможности изменял и предавал. Они ведь тоже оказались врагами, не менее страшными, чем «басурмане» и «латыны». Подобные отступники предали поруганию Крест Христов, выступив открытым предательством или тайным злоумышлением против Царя, а значит, и против Всевышнего! Фигура князя А.М. Курбского самая показательная и известная, но таковые находились и раньше, и потом; кому-то, как пресловутому князю, удалось убежать[464], иных настигала царская кара…

Здесь неизбежно возникает тема – фокусная и стрежневая – о «репрессиях» Грозного Царя. Уместно напомнить, что общее количество погибших по его приказу составляло менее четырех тысяч человек. Сюда входили не только собственно «враги», но и уголовные преступники. И это данные за сорок с лишним лет! В этой связи все тенденциозные историографические демагогические глупости о «царстве террора» можно оставлять на совести сочинителей.

Первый Царь казнил людей разного звания, казнил прилюдно и тайно, казнил после следственного разбирательства и после судебного решения, казнил и по своей воле, без всяких проволочек и процедур. Однако из этого ровным счетом не следует, что предание смерти являлось «прихотью», диктовалось «кровожадным нравом», «маниакальным страхом», или того больше, было следствием «умственного помешательства». Эти пустопорожние «перлы» светской историографии, заимствованные из записок русофобски настроенных иностранцев, так называемых «очевидцев», можно вообще оставить без внимания. Они ведь никогда не были доказаны, а потому и опровергать тут нечего и незачем. Насколько можно установить, в подавляющем большинстве случаев, мотивация предания смерти ничего общего не имела с «прихотью».

Приходится с сожалением признать, что и церковные историки оказывались в плену расхожих предрассудков. Так, святитель Макарий (Булгаков) в своей фундаментальной «Истории Русской Церкви» от своего имени фактически пересказал сентиментальные стенания Н.М. Карамзина.

Царь Иоанн Васильевич «был величайшим ревнителем церковных уставов, каждый день посещал все церковные службы и окроплялся святою водою, каждое дело начинал крестным знамением, а в слободе Александровской вместе со своими опричниками старался выполнять даже монашеский устав: носил иноческую одежду, выстаивал продолжительные богослужения, сам звонил и читал жития святых за братскою трапезою и молился так часто и так усердно, что на лбу его от земных поклонов были шишки».

Казалось бы, что это – явленное благочестие, отражающее глубокие религиозные переживания. Однако оказывается, что это все почему-то только «внешнее» благочестие. Совершенно, правда, непонятно, зачем оно было нужно Царю, ведь не для, как бы теперь сказали, саморекламы, которая нераздельному правителю не требовалась. Кругом только и делали, что славословили повелителя, хотя он к этому не принуждал, да и не любил выспренних славословий. Макарий, вынеся приговор о «внешнем», т. е. фальшивом благочестии, должен был пойти в своих суждениях дальше, и он пошел.

«Но в душе, казалось, у него не было ничего не только христианского, даже человеческого, ни искры христианской любви, чистоты, справедливости. Как лютый зверь, жаждал он крови человеческой, услаждался пытками и страданиями своих несчастных жертв, измучил и истерзал тысячи невинных…»[465]

Оставим в стороне риторически-публицистические утверждения о «каплях любви» и о «тысячах невинных», как и вообще о «грехах» людей давно ушедших. Негоже потомкам выносить морально-нетерпимые суждения о «грехах» правителей-христиан, ушедших в мир иной, которые воздаяние, мзду и кару давно уже получили, и не от земных инстанций. Замечательно в этой связи выразился А.С. Пушкин в «Борисе Годунове:

Показательно, что вышеуказанный беспощадный морально-исторический вердикт опровергнут… самим же Митрополитом Макарием, точнее говоря, суммой фактов и документов, приводимых в его обширном труде. Из них с неумолимой ясностью следует, что сорокалетний период царствования Иоанна Васильевича явился периодом всестороннего расцвета Русской Церкви, а отнюдь не временем ее упадка. А раз это так, то невозможно от этого созидательного процесса дистанцировать Царя, который этот самый процесс поощрял, стимулировал и инициировал. Такое ведь было бы просто невозможно, если бы на троне находился не Царь-Христианин, а лицедей.

Первый Царь прекрасно понимал соборную природу Православной Церкви, и, в противоречие с растиражированными умозаключениями о «тирании», многие важнейшие проблемы выносил на соборное церковное одобрение, которое и становилось определяющим.

По этому поводу историками-моралистами и прочими «специалистами» было произнесено много гневных слов об «управляемости» пастырей, об их «страхе», «малодушии», «пресмыкательстве». Однако тут нет никакой вины Иоанна Грозного. Если отдельные пастыри, но особенно архипастыри, и «пресмыкались» перед властью, лгали и наушничали во имя карьеры, а такие примеры можно найти применительно ко всем историческим эпохам вплоть до наших дней, то это лишь свидетельство слабостей и несовершенства человеческой натуры, часто не способной вынести тяжелую ношу пастырского подвижничества. Подобные иерархи или, по выражению Царя Иоанна, «епархи», служили не Богу, а суете земной. Царь таких не порождал, но всегда относился к подобным «слугам» с пренебрежением, а некоторые из таковых удостаивались и нелицеприятной царской кары.

Один из исследователей обоснованно заключал, что «казни и преследования, совершенные Государем, вовсе не плод его больной воспаленной фантазии, не следствие самодурства и нравственной распущенности. Это – совершенно сознательная борьба с изменниками Богу, с теми, кем овладел бес, кто предал истинную веру. Иван Грозный, карая измену, последовательно и целенаправленно отсекал от «плоти» Русского государства все греховное»[466].

Необходимо иметь в виду один сущностный момент, который в светской, да в церковной историографии часто или вообще игнорируется, или умышленно замалчивается. Государство в лице Царя не являлось силой внешней по отношению к Церкви. Царство было внутрицерковным установлением, а Царь, и по идее, и по факту – важнейший элемент церковного устроения. В русском историческом контексте, применительно к XVI–XVII векам, когда Россия являлась Государством-Церковью, Царь одновременно выступал силой государство-церковно образующей. Конечно, на него падала тень, когда существовало неблагополучие в Церкви, но на него же и ниспадал благодатный свет, когда сила благочестия возрастала. Поэтому совершенно неуместно отделять Иоанна Васильевича от дел благих, но «навешивать полной мерой» исключительно дела несветлые…

1564 год можно назвать переломным в умонастроении Царя Иоанна. Первые двадцать лет царствования, он хотел править миролюбиво и благочестиво – отдельные примеры опал и даже казней общей картины не меняли. Иоанн тогда чаще всего полагался на «клятвы» и «заверения» своих подданных, все еще надеясь, что строгостью, но и снисхождением можно переломить человеческую природу. Затем пришло убеждение, что люди, отмеченные клеймом первородного греха, не могут по доброй воле следователь за Царем, служить ему честно и нелицемерно.

Первый Царь точно знал, как надо повиноваться, как надо служить своим хозяевам. То святые апостолы Петр и Павел, истолкователи Божией воли, заповедовали, а наставления их Иоанн знал наизусть и не раз на эти установления ссылался.

«Слуги, со всяким страхом повинуйтесь господам, не только добрым и кротким, но и суровым. Ибо то угодно Богу…» (Петр. Первое послание. 2. 18–19). «Рабы, повинуйтесь господам своим по плоти со страхом и трепетом, в простоте сердца вашего, как Христу, не с видимою только услужливостью, как человекоугодники, но как рабы Христовы, исполняя волю Божию от души, служа с усердием, как Господу, а не как человекам» (Павел. Ефесянам. 6. 5–7).

Царю даже порой было обидно, что другим так преданно слуги служат, что только умиляться можно. Вот тот же холоп князя Курбского Васька Шибанов. Бежал вместе с хозяином в Литву, а потом по воле Курбского вернулся тайно на Русь, чтобы новых изменников соблазнить бегством. Был схвачен, подвергнут пыткам, все рассказал, и уж когда казнили, то и тогда, до последней минуты, пел хвалу своему хозяину-извергу. Царь особо подчеркнул в послании Курбскому назидательный смысл данного эпизода.

«Как же ты не стыдишься раба своего Васьки Шибанова? Он ведь сохранил свое благочестие, перед Царем и пред всем народом, стоя у порога смерти, не отрекся от крестного целования тебе, прославляя тебя всячески и вызываясь за тебя умереть. Ты же не захотел сравняться с ним в благочестии…»[467]

А ему, Царю Православному, первому среди господ, как его рабы служат? Кругом, куда ни глянь, – корысть, злоба, злоумышления и измены. Измены и предательства нельзя прощать, ведь то предательство Христа. И тогда Иоанн Васильевич прибег к другому оружию, которое всегда особенно сильно действовало на людей: страху. Царская кара – не только возмездие за худые и подлые дела, но за злобесивые умышления; она должна настигнуть всех недостойных, их родных и близких, без различия положения, пола и возраста. И первые в этом ряду – самые знатные, самые именитые, самые влиятельные – извечные враги сильной центральной власти. Их надо или образумить, или уничтожить, а потому в начале 1565 года появилась известная Опричнина, а Иоанн Васильевич принял облик Грозного Царя.

Решение не было простым. Ему предшествовала целая серия знаменательных печальных и драматических событий, поставивших во весь рост проблему существования не только лично его, Царя, но – центральной власти, а следовательно – и Руси.

1564 год начался мирно и благостно. Для избрания нового Митрополита в январе был по велению Царя созван церковный собор. Иоанн «держал слово», в котором затронул и темы более общие. Его озаботило, что Митрополит носит черный клобук, в то время как прежние митрополиты «всея Руси», в их числе святые-чудотворцы Петр (†1326) и Алексий (†1378), носили белые клобуки, что и засвидетельствовано их иконописными изображениями, а почему ныне происходит иначе, на то Царь «не нашел ответа в Писании». Собор постановил: впредь носить Митрополиту белый клобук с рясами и херувимами по примеру чудотворцев Петра и Алексия.

Белый клобук считался мистическим символом «Рима Вечного» и перешел на Русь по наследству от Папы Сильвестра (314–335), который, как принято считать в христианской традиции, крестил Императора Константина. Белые клобуки традиционно носили новгородские архиепископы, что, очевидно, и заботило Царя, всегда бывшего чрезвычайно внимательным и придирчивым ко всем элементам церковного устроения и священнодействия. Новгород – центр антимосковских настроений и ересей, и не должен иметь никаких преимуществ перед Москвой…

В своем «слове» Иоанн Васильевич выразил одну важную мысль, помогающую понять его восприятие общественной функции Первоиерарха. «Митрополит есть высший иерарх Русской Церкви, есть глава архиепископам и епископам, и он-то не имеет преимущества перед архиепископами и епископами»[468]. Иными словами, Митрополит и по обличью, и по значению – глава церковной иерархии, и все. Никакого иного и исключительного государственного предназначения он не исполняет и исполнять не может. Этот мировоззренческий нюанс позже даст о себе знать в моральном противостоянии Царя и Митрополита Филиппа.

Святой Митрополит Макарий, с которым у Царя не было не только конфликтов, но каких-то серьезных противоречий, преставился 31 декабря 1563 года. Когда Святитель заболел, то Царь велел навещать его «духовнику своему старцу Афонасию». Он же участвует в совершении Таинства Елеосвящения над больным Митрополитом. Незадолго до кончины Святитель Макарий пожелал уйти на покой в место своего пострижения – в Пафнутиево-Боровский монастырь, о чем написал Царю. «И писмо то ко государю посла старцем Афонасием з духовником». Перед своей кончиной Митрополита Самодержец послал к нему «духовника Государева», который, придя, уже не застал в живых Святителя. «Старец Афонасий прииде после преставления и пойде о том сказывати боговенчанному Царю… И повелел (Царь) старцу Афонасию и казначею Корнилию погребение готовить, яко же подобаше и прочим святителем».

В начале 1564 года перед Царем «со всей очевидностью встал вопрос о том, кто должен занять освободившийся престол Первоиерарха Русской Церкви. Вопрос этот для Царя был непростым – дело в том, что новый Митрополит должен был стать первым, поставленным непосредственно по воле Иоанна Васильевича. Очевидно, что и в более спокойные времена сделать выбор было бы трудно. Но о спокойных временах можно было только мечтать. Вся граница Руси – от холодных вод северных до степей южнорусских – сплошная линия фронта. В таких условиях возглавить Русскую Церковь должен был самый близкий к Царю человек духовного звания, такой, кому Грозный мог безусловно доверять. Кроме того, необходимо было сохранить при поставлении нового Митрополита освященную традицией форму совместного решения Царя и Освященного собора»[469].

2 февраля 1564 года церковный («Освященный») собор утвердил в должности Первоиерарха инока Чудова монастыря в Москве Афанасия, бывшего протоиерея Благовещенского собора Андрея, исполнявшего в 1552–1562 годах роль царского духовника. Существует вполне обоснованное предположение, что Иоанн хотел видеть во главе Церкви человека не только ему лично знакомого, но и близкого: десять лет священник Андрей наставлял и исповедовал Помазанника Божия, пользуясь его полным доверием. Голосов возражения против Афанасия на соборе не прозвучало.

В январе 1564 года произошло большое государственное несчастье: русские войска были литовцами в Литве при речке Ула разбиты, а командующий армией, верный Царю, боярин и князь П.И. Шуйский погиб. Царь не сомневался, что это – результат измены. Ждали гонца с хорошей вестью, а пришлось служить панихиды. Предатели раскрыли врагу планы и нанесли удар в спину. Позже со всей очевидностью это и подтвердилось, а князь Курбский был одним из тех, кто передавал информацию о движении Русской армии. Литовский командующий князь Ю.Н. Радзивилл устроил засаду, а затем и истребил двадцать тысяч русских!

В конце января 1564 года за «измену» Царь казнил двух бояр-воевод – князя Михаила Репнина и князя Юрия Кашина-Оболенского. Через три месяца Курбский бежал в Литву, а оттуда, теперь уже подданный Короля Сигизмунда II, начал вопить на всю Европу о «московском злодее». И даже не постеснялся в письме Царю, написанном вскоре после побега, выставлять «обиды». «Какого только зла и каких гонений от тебя не претерпел! И каких бед и напастей на меня не обрушил! И каких грехов и измен не возвел на меня!»[470] «Агнец невинный», да и только! Князь-предатель успел унести ноги; карающая рука Царя не настигла изменника. Другие же, кто подозревался в связях с неприятелем, пали жертвами царского гнева.

Дальше случилось то, чего Иоанн явно никак не ожидал. Митрополит Афанасий вместе с Боярской Думой высказали Иоанну «протест» против казней бояр! Как написал знаток сюжета, Афанасий «по какому-то затмению разума присоединился» к боярской фронде[471].

Это уже было нечто большее, чем обычное священническое «печалование». Царь ведь имел законное право казнить врагов, и не обязан никому за дела государевы отвечать, а тут – явный сговор. Опять какая-то «рада» учреждается, опять на него хотят надеть узду, сделать его лишь пешкой на троне. Было уже такое; долго терпел, но больше такое не случится! А Афанасий услужил, нечего сказать; трех месяцев не прошло, как надел митрополичий клобук, а уже заодно с боярами! Положение было нетерпимое, и Афанасий, сославшись на немощь телесную, оставил Митрополичью кафедру в мае 1566 года.

Затем новая напасть. Как растаяли снега, по первой траве, опять эти поганые крымцы нагрянули под водительством Девлет-Гирея[472]. До самой Москвы не добежали, а вот всю Рязанскую землю испещрили, села и города пожгли и в полон сколько людей увели! И опять воеводы и бояре – «верные слуги», кто «не успел», «кто не ведал», а на самом деле – трусы бесстыжие, а кто и – предатели тайные. Один только боярин Алексей Басманов истинную ратную отвагу и явил.

Иоанн Васильевич Алексея Даниловича Басманова, происходившего из старого московского рода Плещеевых, знал давно. Тот мужество являл еще при взятии Казани в 1552 году, смело бросался на приступ крепости во главе войска. Царь то собственными глазами видел. Через три года снова отличился. Совсем малой ратью, не более нескольких тысяч, сдержал почти двое суток нашествие крымской орды, имевшей чуть ли не десятикратное численное превосходство, за что в 1556 году и получил боярское звание. Затем и в Ливонской войне храбрость проявлял.

Когда весной 1564 года крымская шестидесятитысячная орда под руководством хана Девлет-Гирея наступала на Русь, Алексей Басманов находился в своем поместье на берегу Оки. Как только весть тревожная прозвучала, то сам, без всяких «царских повелений», срочно вооружил своих людей и вместе с сыном Федором помчался в Рязань и, как сказано в летописи, «засел в ней». Рязанская крепость тогда, что называется, одним воздухом и держалась. Защитный вал осыпался, стены дубовые местами совсем повалились и сгнили. Дух же защитников – всего не более семи тысяч – был крепок, как адамант, и не удалось Гирею насладиться победой, не смог одолеть. Пограбил, пожег все вокруг, да и уполз бесславно назад. За ту победу славную, за мужество бескорыстное Алексей удостоился царской благодарности, а сын его Федор, мальчик почти еще, сражался вровень с отцом и был особо отмечен: получил из царских рук золотую медаль.

После того отец и сын Басмановы были приближены к Царю и играли заметные роли в период с 1564 по 1570 год. Существует предположение, никак документально не подтвержденное, что именно Алексей Басманов «внушил» Иоанну мысль об учреждении Опричнины. Царские хулители во все времена, а положил тому начало Курбский, выставляли Басмановых чуть ли не «исчадиями ада» («кромешниками», по терминологии Курбского). Однако этого показалось мало. Нашли и нечто иное, совсем, как казалось, непристойное. Обратимся к Н.М. Карамзину, который с каким-то неизъяснимым сладострастием, первым после Курбского, считал своим долгом фиксировать все самые омерзительные слухи и сплетни о Первом Царе.

«Князь Дмитрий Оболенский-Овчинин, – писал «последний летописец», – сын воеводы, умершего пленником в Литве[473], погиб за нескромное слово. Оскорбленный надменностью юного любимца государева Федора Басманова, князь Дмитрий сказал ему: “Мы служим Государю трудами полезными, а ты гнусными делами содомскими!” Басманов принес жалобу Иоанну, который, в исступлении гнева, за обедом вонзил несчастному князю нож в сердце; другие пишут, что он велел задушить его»[474].

Оставим в стороне детали смерти князя Дмитрия – сына известного боярина времен Елены Глинской; они доподлинно до сих пор не известны[475]. Уместно заметить, что оскорбление царской чести, «возведение хулы» на Государя, являлось тяжелейшим преступлением и, согласно непререкаемому закону-традиции, каралось смертью, причем не только в России. Если допустить, что указанная выше сцена имела место в действительности, то смерть князя была неизбежной и заслуженной.

Тут особо важно другое: обвинение Первого Царя в тяжелом содомском грехе; «факт», ставший для многих «общепризнанным» в историографии! На чем же все сие основано? На сплетне, которую инспирировал предатель Курбский, первым назвавший Федора Басманова «любовником» Царя. Ко времени приближения Басмановых к Иоанну Васильевичу князь уже был давно в бегах, перейдя на содержание польско-литовских властей. Поэтому ничего сам Курбский наблюдать не мог, никакой «информации из первых рук» получать не имел возможности.

Во времена Опричнины Федор Басманов несколько лет входил в число «любимцев» Иоанна Васильевича. Ранее к таким относились и Алексей Адашев, да и Андрей Курбский, как и некоторые другие, которые со временем теряли расположение; лишился его и Басманов-младший. О причине крушения симпатий речь пойдет впереди. Пока лишь ограничимся самим фактом «симпатии». Федор Басманов был таким живым, веселым юношей, так преданно глядел на Иоанна, был предан не только «словесами», но и делом. По первому намеку готов был стремглав нестись, исполнять волю повелителя, и счастлив был, когда смог угодить. Иоанн Васильевич всегда особо ценил природную верность; его провести было практически невозможно. Он в зрелые лета за версту чуял лукавство. Тут же никакого лукавства и в помине не было; да и не мог Федор – этот улыбчивый простец, хитрить и лицемерить.

Что же касается «содомии», то это – злонамеренное измышление. Опровергается оно не только тем, что никаких предметных оснований для него не имеется, но и тем, что Иоанн, каясь не раз в своих грехах, перечисляя их все в исповедальных своих «словах», никогда не «каялся» в противоестественных половых наклонностях…

В 1564 году Царь много уединенно молился. В мае ездил в Переславль (Залесский), где был на освящении построенного по его распоряжению главного собора Никитского монастыря, причем, к удивлению многих, долго и вдохновенно пел на клиросе. Известно, что затем ездил к Троице и у раки Сергия Радонежского проводил ночи и дни, прося Преподобного помочь добиться милости Всевышнего «в устроении державы великой России».

Лето и осень того года – практически полный провал в биографии Первого Царя. Сведений о делах и словах нет никаких, если не считать послания князю Курбскому, которое Царь завершил в июле. О деятельности Царя ничего не известно вплоть до декабря 1564 года. Можно предположить, что это было временем глубокой нравственной переоценки жизни и дел, вызванной, с одной стороны, безмерным физическим напряжением многих лет царского служения, а с другой – невозможностью добиться в государствоуправлении желаемых результатов.

Не было ни покоя, ни мира в стране, не было и покоя в душе. Ясно было, что жить по-старому нельзя, но как надо жить «по-новому», Царь не знал, но очень хотел узнать.

В письме А.М. Курбскому, опровергая измышления врагов, Иоанн утверждал, что «с Божией помощью мы имеем у себя много воевод и помимо вас, изменников». «Воевод» действительно было немало, много было именитых, плотной стеной обступавших трон. Но вот много ли среди них верных? Ясного ответа не существовало, и сомнения одолевали. Как «испытать» на верность? Как заглянуть в душу человеческую, как узреть и понять, что там: свет, вера, любовь и преданность или тьма дьявольская? Ведь по обличию, по льстивым словам и показному низкопоклонству судить невозможно.

Преданность Царю, как и преданность Христу – доказывается только жизнью. Готов человек «живот свой» положить за Помазанника, значит – свой. Но то ведь только в военных сражениях и выясняется. В других же необычных условиях совсем нежеланное и негаданное часто и являлось. Хорошо, если потом можно исправить, а если нельзя?

Царь прекрасно помнил, как вели себя «высокие бояре» – первые слуги Государя при малейшем расстройстве дел. Вмиг все забывали – крестные клятвы и личные заверения, о своем «прибытке» только и помышляли. Так было и в его малолетстве, когда без оглядки бесчинствовали, так и потом случалось, когда в полной власти Царь всея Руси вроде бы пребывал. А когда угроза смерти замаячила в марте 1553 года, тогда чуть ли не передрались у постели Самодержца!

Если же кому доверишься, душу откроешь, властью наградишь от себя, то потом выясняется, что они уже собственную игру затевают, предают того, кто от Бога. Так было и с попом Сильвестром, и с Алешкой Адашевым, и с князем Курбским, и другими. Нового Государя себе подыскивают, чтобы как в Польше и Литве: по хотению «ясновельможных» корону передавать, чтобы он им служил, а не Богу и державе.

Потаенное и наболевшее прорвалось в письме Курбскому: «Что же касается мирских людей, бывших под нашей властью, то мы наказали их по их изменам: сначала никого не осудили на смертную казнь, но всем, кто не был с ними заодно, повелели их сторониться; это повеление провозгласили и утвердили крестным целованием, но те, кого ты называешь мучениками, и их сообщники презрели наш приказ и преступили крестное целование, и не только не отшатнулись от этих изменников, но стали им помогать еще больше и всячески искать способа вернуть им прежнее положение, чтобы составить против нас еще более коварные заговоры; и так как тут обнаружилась неутомимая злоба и непокорство, то виноватые получили наказание, достойное их вины»[476].

В письме Царю Курбский не назвал никаких имен, но Царь назвал двух вельмож, которые подверглись преследованию по его приказу за «дела изменнические», за пособничество Адашеву и Сильвестру: князя Семена Ростовского (†1565) и князя Дмитрия Курлятева-Оболенского (†1563). Это те самые, кто не хотел исполнять волю царскую и долго не присягали Царевичу Дмитрию в марте 1553 года. В приписке к Лицевому летописному своду говорилось, что «боярин князь Дмитрий Иванович Курлятев, тот не целовал крест, разболелся, а целовал уже только на третий день, когда мятеж утих»[477].

Князь же Семен Ростовский у одра царского речи непозволительные вел: мол, негоже служить «малому государю», а править будут Захарьины, а потому «станем служить старшему Государю, князю Владимировичу Андреевичу»[478]. Царь все простил, но души черные не успокоились. Позже выяснились изменнические связи обоих князей с полько-литовскими врагами. Подобное простить уже было невозможно.

Злоумышленники никогда не переводились даже и в последнее время. Подбили бояре инока несведущего Афанасия, теперь Митрополита, волю царскую оспаривать! А некоторые и того хлещи: даже на людях не стесняются Царю перечить. Когда изменника Ваську Шибанова смерти предали, то Царь распорядился, чтобы покойнику почестей не отдавали и не хоронили. Изменил он христианскому закону, раб беса Курбского и сам бесом стал, а потому нельзя его и хоронить по православному обряду. Пусть мерзкая плоть его уличным собакам и диким птицам достанется. Так нет, «ближний боярин» Владимир Морозов тотчас же приказал своим людям взять тело и похоронить. Так-то «ближние» волю Государя блюдут! Истомилась в сомнениях и переживаниях душа, продыху нет…

В начале декабря 1564 года Иоанн пошел на то, что вызвало просто панику у современников и до сего дня служит темой разноречивых размышлений: он решил «оставить» Царство! Это не было какое-то «отречение» – тогда такого и понятия никто не знал; он выехал из Москвы, не уведомив никого и не предупредив о цели отбытия. Обычно когда Царь всея Руси покидал Москву, то оставлял вместо себя нескольких бояр вести дела. Теперь же «заместителей» назначено не было и власть «осиротела». Когда разнеслась весть, что Государь покинул стольный град и отбыл «невесть куда», то многие как громом стояли оглушенные, земля под ногами зашаталась, а Митрополит Афанасий на время потерял дар речи.

Уезжая, Царь не бросил власть, а увез ее с собой. «Все поступки Иоанна с того момента, как он задумал учредить Опричнину, имеют двоякий смысл: внешний, политический, и внутренний, религиозный… Сакральный смысл своего отъезда Грозный подчеркнул тем, что забрал с собой из Москвы всю «святость» – иконы, кресты и прочее»[479].

Накануне отъезда Первый Царь долго молился в Успенском соборе. Он «в главном храме России молил о помощи Пресвятую Богородицу и святого Петра (Митрополита. – А.Б.). И только после этих молений Государь отправился в дорогу»[480]. Митрополит Киевский и всея Руси Петр (†1326), прославленный в лике святителя, считался покровителем московских правителей, начиная с внука Александра Невского князя Ивана Даниловича Калиты (†1340). В 1325 году святитель Петр по просьбе Великого князя Московского Ивана Даниловича перенес Митрополичью кафедру из Владимира в Москву и пророчески предсказал освобождение от татарского ига и будущее возвышение Москвы как центра Земли Русской.

Получил благословение «шейным крестом» Митрополита Петра и младенец Иоанн Васильевич. В Никоновской летописи говорится, что Василий III возложил на долгожданного сына-младенца крест Петра Митрополита и молвил: «Сим святым и животворящим крестом благословил святой Петр чудотворец прародителя нашего Великого князя Ивана Даниловича; а прародители наши, великие князья, благословляли больших своих детей, которым бытии на государстве; меня благословил отец мой, князь Великий Иван, такоже и я благословляю тебя, своего сына старейшего, сим святым крестом, да будет тебе сий животворящий крест на попрание врагов»[481].

Первому Царю в трудный момент так нужна была духовная поддержка Святителя для обуздания и сокрушения своих врагов и врагов Святой Руси.

Царский «обоз» был внушительным. Иоанна сопровождала семья, «избранные бояре», «приказные люди», прислуга и отряд охраны – триста стрельцов. Всем им было предписано ехать вместе с женами. Царь увел с собой иконы, дорогую утварь и, как сказано в летописи, «всю казну свою повелел взять с собой». Царский «поезд» первоначально проследовал в село Коломенское, затем отправился в Троицкий монастырь, где 21 декабря праздновал память Митрополита Петра, а затем отбыл в свою дальнюю резиденцию (112 верст от Москвы) Александрову (Александровскую) слободу, где и расположился[482].

В Москве первоначально полагали, что Царь отправился на богомолье, как то много раз случалось. Однако отсутствие от Царя вестей и указаний, подобное предположение не подтверждало. В Москве воцарилось безвластие; все «приказные люди» бросили дела, лавки опустели, хотя то были предрождественские и рождественские дни. Все и все замерло как при приближении страшной грозы.

И она грянула. 3 января 1565 года из Александровой к Митрополиту Афанасию прибыл царский доверенный Константин Дмитриевич Поливанов[483], привез «грамоту» и «список», в котором были описаны «измены боярские и воеводские и всяких приказных людей».

Иоанн Васильевич не называл конкретных лиц; он бросил обвинения всем служилым людям, начиная с «первых бояр», в неисполнении долга при ведении дел, в том, что не хотят они «оберегать православное христианство». Были высказаны царские укоризны и «духовным отцам», которые заодно со служилыми: когда Царь хочет кого-то наказать, то «архиепископы, и епископы, и архимандриты, и игумены, сложатся с боярами и дворянами» и едины все против воли царской. Поэтому «Царь и Государь и Великий князь от великой жалости сердца, не хотел многие изменные дела терпеть, оставил свое государство и поехал», куда «его Бог наставит»[484].

Одновременно от Царя поступила «грамота» к купцам и «всему христианству града Москвы», которую перед толпами москвичей зачитывали его доверенные дьяки, чтобы простой народ «сумнения не держал»; на него Царь не гневается и опалы на них «никакой нет».

В терминологии более позднего времени вся эта государственная пертурбация могла бы быть названа «блестящей политической акцией». Иоанн Васильевич и здесь проявил себя не только великолепным стратегом, но и тактиком, оказавшимся по своим умственно-аналитическим способностям неизмеримо выше не только своих врагов, но и всех своих современников. Он хотел народным волеизъявлением добиться подтверждения своей нераздельной властной прерогативы. И он ее получил, прекрасно предвидя ту реакцию, которая последует за его «отбытием с царства». Он ведь Царь «народа христианского» – они для него, он – для них, а кучка зловредных бояр и других, иже с ними двурушников, разрушить это нераздельное, божественное единство, не смогут. Что касается аристократии, то, как заметил исследователь, «опасность того, что Боярская Дума примет отречение, была вполне реальной»[485].

Но получилось не «по-боярски». Народ «возопил», стал усиленно молиться в храмах, чтобы Господь помиловал, чтобы простил Царь народ свой, чтобы смилостивился. Как же теперь «нам быть без Государя»? Митрополита Афанасия осаждали днем и ночью люди разного звания – быть ходатаем перед Государем, чтобы «он гнев свой отвратил, милость показал и опалу свою снял». Кругом только и было слышно, что москвичи сами готовы постоять за Царя и готовы были, что называется, в клочья разорвать изменников и злодеев. Нет сомнения в том, что если бы Иоанн Васильевич назвал в своих «грамотах» какие-то имена, то этим лицам долго бы прожить не удалось. Но он не назвал, хотя знал многих. Здесь уместна одна смысловая ремарка.

Над историей «убытия Царя» и особенно реакции народной массы на то событие, подчеркивающей неразрывную связь народных чаяний с фигурой Помазанника Божия, историки потом много размышляли и много нелепицы написали. Но так как большинство из них принадлежало к «эволюционной партии прогресса», то есть являлись носителями линейного, одномерного и анправославного сознания, то и выводы получались соответствующие. Как это: признать духовно-историческое единство Царя и Народа? Ведь «самые передовые» умы в Европе того не только не признавали, но подобные «средневековые предрассудки» высмеивали и категорически отрицали. Потому и измышляли тезисы о каких-то «агентах» Царя, которые «вели агитацию в массах», чтобы настроить против боярства и «передовых людей того времени».

Самое же простое, ясное и бесспорное, удостоверяемое фактом космологичности православного сознания, в расчет не принимали. Господь на небе, Вседержитель мира, а на земле Царь – повелитель, судья и опора. Отвратит Свой Лик Всевышней, свет померкнет, тьма наступит, мир рухнет. Исчезнет Царь Православный на земле, не быть и Царству, не быть дню завтрашнему; злодеи и басурманы землей владеть начнут и изведут весь народ христианский. Потому народ и боролся за Царя, так как боролся за свое завтра, за свою родное и близкое, без чего и помыслить жизнь невозможно. Какие-то «агитаторы», если они и существами в действительности – тут в историографии полная неясность, никаких контридей в сознании народном пробудить не могли…

Первый Царь знал свой народ и в его выборе не ошибся; он получил полное и неоспоримое право на самодержавную власть в четвертый, в окончательный раз. Первый раз его верховная власть на Руси удостоверялась фактом великокняжеского происхождения, второй – восшествием на прародительский престол, третий – днем коронации. Теперь же последний, четвертый случай, а новых испытаний более уже не будет никогда.

Народное движение за «возвращение Царя» было столь мощным, что уже вечером 3 января в Александрову слободу отправилась делегация умолить Иоанна Васильевича «сменить гнев на милость». Митрополит Афанасий «занемог», и делегацию возглавили архиепископ Новгородский Пимен и архимандрит Чудова монастыря в Москве Левкий. Следом двинулись и другие епископы: Никандр Ростовский, Елефтерий Суздальский, Филофей Рязанский, Матвей Крутицкий и многие бояре во главе с Иваном Бельским и Иваном Мстиславским. 5 января посланцы достигли Александровой слободы, были приняты Царем, который и выслушал «челобитье народа христианского».

Иоанн согласился «вернуться на Царство», но при одном непременном условии: править нераздельно, а «изменников, которые измену ему, Государю, делали» и в чем ему были непослушны – на тех налагать опалу, казнить по своему усмотрению. Царь учреждал теперь и новый особый личный Опричный двор. Так началась известная Опричнина.

В старорусском языке слово «опричь» – означало «кроме», «сверх». Судебник 1550 года определял «опричные» владения, как не «принадлежавшие» к чему-либо или кому-либо[486]. В русской общественной практике этим определением означалась обычно та часть земельного пожалования, который выделялся «для прокормления» вдове умершего или погибшего воина. Само поместье, жалованное Государем, отходило в казну, опричь (кроме) некоторого участка. Иоанн устанавливал теперь районы и города, которые изымались из обычного административного управления, переходя под личное управление Царя и Опричного двора. Остальные территории оставались в старом порядке и назывались «земщиной».

Это был удар по родовой аристократии, по потомкам бывших удельных князей, так называемым «княжатам», которых Грозный вознамерился оторвать от их исконных территорий, частью переселив на новые земли, а частью уничтожив. Страна отныне делилась на «земщину» и «опричнину». Центром Опричнины становилась Александрова слобода, где и начал формироваться особый корпус воинов Государя – опричников.

В записках Альберта Шлихтинга существует один примечательный фрагмент. Якобы «Иван Михайлович Висковатый увещевал его (Царя. – А.Б.), чтобы он подумал о Боге и не проливал столько невинной крови, в особенности же не истреблял своего боярства, и просил его подумать о том, с кем же он будет впредь не то что воевать, но и жить, если он казнил столько храбрых людей. А Великий князь на это ответил: «Я вас еще не истребил, а едва только начал, но я постараюсь всех вас искоренить, чтобы и памяти вашей не осталось. Надеюсь, что смогу это сделать, а если дело дойдет до крайности и Бог меня накажет, я буду принужден упасть ниц пред моим врагом, то я скорее уступил бы ему в чем-либо великом, лишь не стать посмешищем для вас, моих холопов»[487].

Нет никакой уверенности, что подобный монолог имел место на самом деле, но если даже это всего только «свободные фантазии» иностранца, то все равно главная идея Опричнины тут передана точно.

Помимо чисто государственно-политических мотивов, в деятельности Иоанна Васильевича явственно проступал и религиозно-мистический момент. По словам Митрополита Петербургского Иоанна (Снычева), «Опричнина стала в руках Царя орудием, которым он просеивал всю русскую жизнь, весь ее порядок и уклад, отделяя добрые семена русской православной соборности и державности от плевел еретических мудрствований, чужебесия в нравах и забвения своего религиозного долга»[488].

Ливонские немцы-дворяне Иоганн Таубе и Элерт Крузе, некоторое время подвизавшиеся при Опричнине, оставили примечательные свидетельства условий создания опричного корпуса. «Приказал Великий князь выписать в Москву всех военных людей областей Суздаля, Вязьмы и Можайска». Когда они прибыли, «приказал каждому отдельному отряду воинов, число которых было 6000, явиться к нему и спрашивал у каждого его род и происхождение. Четверо из каждой области должны были в присутствии самых знатных людей показать после особого допроса происхождение рода этих людей, рода их жен и указать также, с какими боярами или князьями они вели дружбу. После того как он осведомился об этом, взял он к себе тех, против кого у него не было подозрения и кто не был дружен со знатными родами. Они были названы отдельными, от всего его народа, по-ихнему опричниной; и если опричник происходил из простого или крестьянского рода и не имел ни пяди земли, то Великий князь наделял того землей. Каждый из них должен был давать особую клятву, составленную следующим образом: «Я клянусь быть верным Государю и Великому князю и его государству, молодым князьям и Великой княгине и не молчать о всем дурном, что я знаю, слыхал или услышу, что замышляется тем или другим против Царя или Великого князя, его государства, молодых князей и Царицы. Я клянусь также не есть и не пить с земщиной и не иметь с ними ничего общего. На том целую я крест»[489].

Царь создавал свою антиаристократическую армию преданных воинов, обязанных выявлять крамолу, измены и злоумышления, огнем и мечом выжигать их на Русской земле, в том Царстве, которое ему, Иоанну, ссудил беречь и охранять Господь.

Уклад жизни в Александровой слободе строился на основе строгого устава, напоминавшего монастырский. Можно даже говорить, что это был своего рода прообраз государства-монастыря, который виделся Царю идеальной организацией земной жизни «народа христианского». Обширная территория слободы была окружена каменной крепостной стеной, внутри были различные помещения и три храма. Как написал Владыка Иоанн (Снычев), Царь «все силы отдал тому, чтобы настроить сословный организм Руси, как настраивают музыкальный инструмент, по камертону православного вероучения»[490]. Как это образно и точно сказано!

Опричники давали крестоцеловальную клятву Царю, обещая служить ему всей жизнью и не знаться не только с друзьями, но и с родственниками. Царь и опричники обычно носили черный куколь – наподобие монашеского. День в Александровой слободе начинался в четыре часа утра богослужением в храме, причем «службу исполнял» сам Иоанн Васильевич, выступавший в роли игумена. Князь Афанасий Вяземский был келарем, а Малюта Скуратов (Скуратов-Бельский) – пономарем. В колокол звонил сам Иоанн вместе с сыновьями и со Скуратовым. Он же пел на клиросе с другими. Служба длилась до семи утра, затем была общая трапеза, во время которой Царь-игумен пищу не принимал, а как водится в монастырях, стоял и распоряжался. Сам же приступал к приему пищи, когда прочие уже заканчивали.

Александровский кремль XVI в. Гравюра из книги посла Даниила Якоба Ульфельдта «Путешествие в Россию»

Т. де Бри, нач. XVII в.

Александровский кремль

Фотограф С.М. Прокудин-Горский, 1911 г.

Опричники за пределами Александровой слободы имели свои отличия: на шее их лошадей прикреплялись собачьи головы[491], а на кнутовище – шерстяная кисть, знак метлы. Сие означало, что «царские воины» будут грызть измену и изменников, как собаки, и выметать все лишнее из страны.

Общее число опричников неизвестно, но в период наивысшего расцвета этого царского установления, в 1569–1570 годах, опричный корпус насчитывал менее десяти тысяч человек, а в Опричный двор входило около 1800 человек. Формировался он из людей разного звания, но нет сомнения, что люди «худородные» в нем преобладали. Иоанн в письме одному из опричников Василию («Васюшке») Грязному в 1574 году о том выразился со всей определенностью. «Это за грехи мои случилось, что князья и бояре наши и отца нашего стали нам изменять, а мы вас, холопов, приближали, желая от вас службы и правды»[492].

Обретались в опричнине и заезжие чужестранцы, которые потом, покинув Россию, написали немало о «русских зверствах» в этой «ужасной» Московии. О своем же участии в «злодеяниях» они старалась не распространяться. Имена «очевидцев-писателей» хорошо известны. Поляк Войтек (Альберт) Шлихтинг, воевавший в армии Сигизмунда II, попавший в плен и перешедший на русскую службу. Ливонские дворяне Иоганн Таубе и Эйлерт Крузе, попавшие в плен и ставшие потом «верными слугами» Царя, а также упоминавшийся уже не раз вестфалец Генрих Штаден[493]. Почти вся эмпирическая сторона опричных страниц Грозненианы построена на утверждениях и измышлениях указанных лиц. Документы прямого отражения, т. е. опричная документация, до нас не дошла.

В руководстве встречались и люди из высших кругов, которым Иоанн лично доверял: отец и сын Басмановы, князь Афанасий Вяземский-Долгой, Малюта Скуратов (Скуратов-Бельский Григорий Лукьянович), князь Михаил Черкасский.

Необходимо особо подчеркнуть, что Опричнина не была введена прямым царским указом сразу же после 5 января 1565 года, когда боярство и священство и «люди прочие» безропотно приняли все условия Иоанна. В середине февраля был созван Земский собор, на котором присутствовали представители и аристократии и «отцы духовные», где Первый Царь выступил с речью. Он сказал, что для «охранения жизни» он намерен учинить «опришнину» с двором, армией и территорией, требуя для себя неограниченных полномочий. Подобные полномочия Царю были единогласно и предоставлены.

Первый удар опричного царского меча пришелся на знать суздальских родов. В феврале 1565 года были казнены: князь А.Б. Горбатый[494] с сыном Петром, окольничий П.П. Головин, князь И.И. Сухово-Кашин и князь Д.А. Шевырев. Несколько человек были пострижены в монахи, а некоторые семьи лишились своих родовых вотчин и были отправлены на новые земли в Казанский край. В своей «Истории о Великом князе Московском» Курбский писал, что Александр Горбатый «происходил из рода Великого князя Владимира и была у них старшая власть над всеми князьями Руси более двух сотен лет. Один из них, князь Суздальский Андрей, владел Волгой-рекой аж до самого моря Каспийского, от него произошли великие тверские князья…»[495]

Никогда суздальские князья «Волгой-рекой» не владели, но владения их были действительно обширными. Когда их удельные территории перешли в состав единого государства, а сами некогда удельные правители стали подданными Великого князя Московского, то спесь родовая никуда не исчезла. Древность и знатность рода по понятиям того времени – преимущества общественно бесспорные, неизбежно взращивавшие непомерное честолюбие. Будучи с рождения приобщенным к высшему кругу, Александр Горбатый-Шуйский занимал самые видные должности в Государстве. Его даже превозносили как «покорителя Казани», хотя он командовал в походе только полком, а титула «победителя» мог удостаиваться только Иоанн Васильевич.

Однако Царь не за чрезмерное самомнение казнил одного из многолетних руководителей Боярской Думы. Царь прекрасно знал другое, незабываемое и непрощаемое. Горбатый в свое время был слишком «хорош» и с Адашевым, и Сильвестром, являлся другом князя А.М. Курбского. Он – один из тех, кто все время закулисно умалял власть и достоинство Царя. Иоанну передавали, что этого боярина не раз уличали в «непригожих» (непристойных) речах, которые явно выдавали угнездившийся в князе дух противоречия, а значит – и измены.

Иоанн редко объяснял конкретные причины своего гнева; он много раз говорил об «изменах», называл и имена, но никогда не пытался «объяснить», в чем содержательно состояли эти «измены». Последующим же историкам требовалась «мотивация». Учитывая, что следственные дела об «изменах» как времен Опричнины, так и за другие годы не сохранились, то невольно складывалось впечатление, что это был «чистый произвол», вызванный исключительно «маниакальным синдромом», гипертрофированным чувством «страха», овладевшим натурой Первого Царя. Думается, что все это – только тенденциозные умозаключения, которые формально как бы «документально» оспорить и невозможно, но которые опровергаются всем строем личности и мировоззрения Иоанна Васильевича. Если же размышлять об Иоанне, игнорируя самого Иоанна, категорически не веря ему, не принимая в расчет его безусловной Христапреданности, то тогда действительно останется один только «синдром», но только чей?

Пять человек были казнены в 1565 году, и больше никаких казней многие месяцы на Руси не наблюдалось. Мало того. Весной 1566 года Царь смягчил опалу на князей и бояр и многих вернул в Москву. Но вскоре возникла новая проблема: Митрополит Афанасий 19 мая 1566 года сложил сан и удалился в Чудов монастырь. Эта история до сего времени вызывает вопросы. Не ясно, насколько Царь был посвящен в эту историю и в какой степени он сочувствовал данному шагу. Невозможно допустить, чтобы все это делалось без ведома Самодержца, которого в тот момент в Москве и не было, но без которого такие вопросы решаться не могли. Во всяком случае, после ухода Афанасия, Иоанн проводил, как бы теперь сказали, «консультации» по выбору преемника Афанасия.

Существует точка зрения, что следующим Митрополитом должен был стать архиепископ Казанский и Свияжский Герман (1505–1567), прославившийся своей миссионерской деятельностью в Казанской земле. Происходил он из рода бояр Садыревых-Полевых, потомков князей Смоленских. Якобы Герман долго не соглашался принять сан, но был «принужден» к тому собором и Царем. Опять же, якобы через два дня «нареченный Митрополит» имел беседу с Иоанном, «увещевая» его оставить гонения и опалы. Далее предоставим слово историку Церкви: «Узнав об этом, приверженцы Царя будто бы усердно молили его разжаловать новоизбранного Германа, как дурного советника… Иоанн Васильевич внял голосу своих приближенных и изгнал святителя Германа из митрополичьих палат со словами: “Ты еще и на Митрополию не возведен, а уже связываешь меня неволею”»[496].

При этом Герман не лишился сана, и он упоминается в Никоновской летописи среди других участников обряда интронизации московского Митрополита Филиппа в июле 1566 года.

Самое примечательное в истории отношений Царя Иоанна и архиепископа Германа то, что она описана исключительно князем Курбским, обретавшимся в польско-литовских пределах! Особенно умилительна тут прямая речь. Но клеветники во все времена использовали один и тот же прием: клевещите, клевещите, что-нибудь да и останется! И данная «история» осталась, как это и не покажется удивительным. Предателю показалось приведенного «компромата» мало, и он решил «сгустить краски». По его словам, Герман «через два дня был найден мертвым в своем дворе»[497]. На самом деле архиепископ был жив еще больше года, а преставился он 6 ноября 1567 года во время моровой язвы[498] в Москве[499].

На место Афанасия по рекомендации Царя церковный собор избрал Митрополитом игумена Соловецкого монастыря Филиппа, человека глубокого благочестия, прославившегося своими подвижническими делами. 25 июля 1566 года состоялась его интронизация. Его назначение было поддержано и Царем, и всем епископатом Русской Церкви: Пименом Новгородским, Германом Казанским (по Курбскому – «убиенным»), Никандром Ростовским, Елефтерием Суздальским, Филофеем Рязанским, Симеоном Смоленским, Варлаамом Коломенским, Галактионом Сарским и Иосифом Пермским. В выборах не участвовал только Акакий Тверской, тяжело заболевший.

Тема, связанная с Митрополитом Филиппом, давно и прочно идеологизирована, а имя его традиционно используется как какое-то несмываемое «клеймо» на репутации Первого Царя. Что здесь особо примечательно: житийная литература используется светскими авторами без колебаний, хотя в иных случаях этот содержательный, но специфический источник, их внимание не привлекает. Некоторые «социалисты», «демократы» и «свободные интеллектуалы» на основе Жития Филиппа (существует несколько редакций)[500] умудрились сочинить специальные трактаты, разоблачающие «ужасы царизма»[501]. Ведь Филипп «бесстрашно» выступал против Опричнины и тирана-царя; такое дорогого стоит…

Как сказано в энциклопедическом издании, «низложение и мученическая смерть Митрополита Филиппа остались пятном на памяти Царя Ивана Васильевича. Смыть это пятно, от имени светской власти принести покаяние власти церковной в нанесенном ей оскорблении, решился Царь Алексей Михайлович. В 1652 году Царь, «по совещанию с Патриархом Иосафом и всем священным собором», определил перенести в Москву мощи Святителя Филиппа»[502].

Дальнейшее показало, что «смыть пятно» и «принести покаяние» не получилось. Потомки с какой-то неодолимой целеустремленностью продолжали и продолжали активизировать «пятно», используя все возможные (и невозможные) средства и приемы. До настоящего времени из книги в книгу кочуют страстные разоблачительные монологи Филиппа, почерпнутые из его Жития, первые списки которого появились через десятки лет после смерти и Филиппа, и Царя Иоанна. Иногда вообще просто диву можно даваться, когда воспроизводятся в прямой трансляции диалоги Филиппа и Царя, имевшие место при неофициальных встречах, так сказать, тет-а-тет.

Тема о противостоянии Иоанна и Филиппа – чрезвычайно деликатная, невероятно «заштрихованная» последующими мировоззренческими наслоениями, здесь совсем непросто отделить «зерна от плевел», бывшее от не бывшего, подлинное от лживого. Но разбираться в этом беспристрастно необходимо, чтобы приблизиться к подлинному выражению Русской истории. При этом конечно же Святость Митрополита Филиппа не должна никоим образом умаляться, да она и не может подвергаться сомнению.

Филипп, в миру Феодор Степанович, родился 11 февраля 1507 года и происходил из старого боярского рода Колычевых. В молодости служил в Москве при Государевом дворе, и когда в 1537 году, после смерти Елены Глинской, начались опалы и казни, коснувшиеся и некоторых его родственников, то Феодор покинул Москву и, как сказано в кратком Житии, «прямо направился на Север, в Соловецкую обитель»[503]. Там смирение и трудолюбие Колычева были высоко оценены братией. Он принял постриг с именем Филиппа, затем в течение десяти лет проходил тяжелые послушания, а в 1548 году был возведен в сан игумена.

Существует предположение, что Первый Царь знал Филиппа (в то время Феодора Колычева) еще в детские годы и якобы его уже тогда и «полюбил». Если же не отвлекаться на предположения, а следовать более-менее проверенным данным, то можно заключить, что Царь Иоанн особо близко узнал Филиппа во время его приездов за сбором пожертвований в Москву в 1550–1551 годах и начал испытывать к нему явное расположение. Показателем его стали богатые пожертвования, которые с той поры начали поступать от царского имени в Соловецкую обитель. Царь посылал туда дорогие ризы, покрывала на раки угодников Божиих, основателей обители Зосимы и Савватия, деньги на строительство Спасо-Преображенского храма, колокола, злотые кресты и жалованные грамоты на предоставление льгот обители.

Принципиальный перелом в судьбе игумена Филиппа произошел, когда в июле 1566 года Царь на церковном соборе предложил совершенно неожиданно для Филиппа занять ему митрополичью кафедру. Филипп совсем не жаждал митры и первоначально отказывался, «уподобляя себя малой ладье, неспособной носить великие тяжести», но затем уступил настоянию Царя и собора и подписал 20 июля «приговор», обещаясь «в опричнину и царский домовый обиход не вступаться»[504].

Царь Иоанн Васильевич при интронизации Митрополита 25 июля лично вручил ему в Успенском соборе посох его святого предшественника Митрополита Петра и «с умилением» выслушал его пастырское слово об обязанностях царского служения, а затем пригласил духовенство и бояр к себе в палаты для праздничной трапезы, радуясь, как сказано в Житии, обретению надежного помощника.

В этой связи неизбежно возникает важный вопрос, который всегда как-то повисает в воздухе: что заставило Царя Иоанна настаивать на поставлении Соловецкого игумена на Митрополию? Ответ порой подменяется логическим выводом о том, что, дескать, Царь надеялся получить «послушного» Митрополита. Но такая смысловая композиция как раз и не выдерживает логического вопроса-контраргумента: что у Царя никого на роль «послушного» Первоиерарха иного и кандидата не было? Таковых имелось более чем предостаточно. Думается, что дело было совсем в другом. Иоанн Васильевич, зная безусловное благочестие Филиппа, очевидно, надеялся на то, что он будет ему соратником в деле духовного обустройства Руси – Государства-Церкви, как это делал покойный Митрополит Макарий. (Подробнее речь о «деле Филиппа» пойдет дальше.)

Многие месяцы существовала полная гармония между Царством и Священством. Про расхожую версию, распря, а затем раскол начали обнаруживаться весной 1568 года. Для того чтобы прояснить исходные причины, необходимо обратиться к общей политической диспозиции, сложившейся к тому времени в стране и вокруг нее.

Летом 1566 года начала обостряться ситуация в отношениях с Литвой. Переговоры о мире закончились безрезультатно, впереди вырисовывался признак новой фазы тяжелого военного противостояния. Одновременно начала распространяться чума, охватывавшая огромные районы и уносившая тысячи и тысячи жертв. Продолжались бесперспективные военные действия со Швецией, и в феврале 1567 года России пришлось пойти на мир, по условиям которого Швеция получала Северную Прибалтику. В череде событий одно особо примечательно: в мае 1567 года Иоанн Васильевич совершил паломничество в Кирилло-Белозерский монастырь, сделал двухсотрублевое пожертвование и попросил устроить там для себя келью. Как видно, мысль о монастырском уединении его не оставляла…

Внутри Государства складывалась напряженная атмосфера, вызванная не только бесконечной войной и моровым поветрием, но и противодействием Царю со стороны «земских». В ноябре 1567 года Царю стало известно, что среди боярства зреет обширный заговор, направленный на его свержение и возведение во власть его двоюродного брата Владимира Старицкого. Иоанн, находившийся во главе войска в Великих Луках, готовясь к походу в Ливонию, отменил все приготовления к походу и незамедлительно отбыл в Москву.

Поставление Федора Колычева в митрополиты

Миниатюра из Лицевого летописного свода, XVI в.

Существует лишь один документ, удостоверяющий подлинность заговора и его цель. Это свидетельство немца Генриха Штадена. Хотя, как уже не раз говорилось, «записки иностранцев» в смысле исторической подлинности очень зыбкий материал, но в данном случае другого не имеется. У Шлихтинга, например, приводятся две взаимоисключающие версии. В одном месте – заговор был; в другом, что его не существовало.

Штаден более определенен, к тому же он служил в одном из земских приказов и вроде бы был опричником, что поднимает планку достоверности у показаний данного свидетеля. Так вот, по его словам, у земских «лопнуло терпение!.. Они начали совещаться, чтобы избрать Великим князем князя Владимира Андреевича… а Великого князя с его опричниками убить и извести. Договор был уже подписан»[505]. Шлихтинг в одном из своих сочинений добавил новую информацию: заговорщики хотели свергнуть Иоанна Васильевича и передать его в руки Польского Короля[506].

Так оно точно было или нет, установить никогда не удастся. Но о чем можно говорить без всякого сослагательного наклонения, так это о том, что определенное антицарское движение в элитарных слоях существовало. Не важно, был ли это некий продуманный заговор или только устный сговор, но факт остается фактом. Еще в июле 1567 года было перехвачено письмо Короля Сигизмунда к некоторым боярам, в котором Король предлагал перейти к нему на службу. Потом бояре каялись, клялись в верности, уверяли, что «не ведали», почему Сигизмунд к ним обратился. Царь ничего не решал, до поры. Осенью началось следствие и многое открылось.

Главным злодеем оказался боярин Иван Петрович Челяднин-Федоров. Его схватили, провели «дознание с пристрастием» и выяснилось, что «земские люди» действительно вели предосудительные разговоры и, как сказано в одной летописи, «уклонялись в сторону князя Владимира Андреевича». Был составлен список заговорщиков, а Царь «впал в лютость».

Было отчего. Опять предательство, опять измены, опять враги плетут сети, чтобы извести его и его семейство. Но теперь не будет снисхождения, теперь только смерть может быть наказанием для злоумышлителей. Начались казни. Боярин Челяднин-Федоров был казнен 11 сентября 1568 года. В этом кровавом вихре возмездия погибли многие люди, как из высших кругов, так и из низов, особенно из числа «дворовых людей» и холопов опальных врагов. Жертвой пали и несколько родственников Митрополита Филиппа из рода Колычевых (Колычовых). По словам исследователя, с дела Челяднина-Федорова «в истории Опричнины настала кровавая пора, о которой сохранилось мало достоверных сведений»[507]. Тем не менее отсутствие «достоверных свидетельств» не мешает различным авторам без устали почти триста лет «живописать» по большей части мнимые зверства…

Иоанн знал, что самый опасный враг, это – не из слуг и бояр; самый важный из их числа – его родственник князь Владимир Андреевич Старицкий. Во втором письме Курбскому в 1577 году Царь с укоризной писал: «А князю Владимиру с какой стати следовало быть государем? Он сын четвертого удельного князя[508]. Какие у него достоинства, какие наследственные права быть государем, кроме вашей измены и его глупости?»[509]

К этому времени двоюродного брата Иоанна уже не было в живых; передавали, точно тут ничего до сих пор не известно, что 9 октября 1569 года князя Владимира вместе с женой и дочерью принудили принять яд. (Об истории Старицких речь пойдет отдельно.)

Интересный нюанс: второй женой (1555) князя Владимира Андреевича Старицкого была Авдотья Романовна Одоевская – двоюродная сестра князя-предателя Курбского.

Смерть Старицких произошла вскоре после кончины второй супруги Грозного Марии Темрюковны, последовавшей 1 сентября. Царь узрел в том происки врагов: цветущая, молодая женщина занемогла и угасла за несколько дней. Вывод был один – Царицу отравили. Первый Царь в своих подозрениях оказался прав: через четыреста лет медико-биологическая экспертиза подтвердила этот факт[510].

Иоанн Васильевич знал с давних пор, что Старицкие – опасны. Все их колено враждебное. Отец Владимира князь Андрей Старицкий был пятым сыном от второго брака Великого князя Иоанна III, т. е. приходился отцу Грозного Василию III родным братом, а ему – дядей. В 1537 году князь Андрей поднял мятеж против правительства Елены Глинской, хотел с помощью разных «радетелей» завладеть престолом. Если бы мятеж удался, то юный Иоанн Васильевич вряд ли вообще мог выжить. Не получилось; князя Андрея арестовали, и он через несколько месяцев умер в темнице, а его семью сослали.

Иоанн Васильевич всех Старицких простил, вернул вотчины, приблизил к себе. А чем закончилось? В 1553 году во время болезни Царя Владимир Андреевич Старицкий со своей матерью начали готовить людей для нового переворота, хотя был жив наследник – юный Цесаревич Дмитрий. Опять не получилось. Да и все злоумышлители, которым не нравится положение дела, всегда вздыхают и горюют, что не «великодушный» Владимир правит на Руси. В чем его великодушие? В том, что глуп, в том, что слово держать не умеет и болтает всегда разные глупости, а с иностранцами особенно охоч разговаривать да разбалтывать всякое, что заезжим ушам слышать невозможно.

Первый Царь долго терпел, думал воздействовать на Старицкого разными способами, показать свое нерасположение и опалу. В 1563 году Царю поступил донос служащего Старицких дьяка Савлука Иванова на Старицкого, что «злоумышляет» на Иоанна. Да и все, кого опричники арестовывали и с кем вели «потаенные дела», показывали на Старицкого, которого все они видели новым Самодержцем. Терпеть больше не было сил. Старицкого лишили поместий, а его мать Ефросинью отправили в ссылку. После смерти Царицы Марии – настала пора покончить с этим раз и навсегда.

Заговор Челяднина-Федорова и последующие дознания, признания и «списки» обнаружили, что далеко не всех власть Помазанника Божия устраивает. Пусть царский меч обрушится на непокорных! Начались опричные казни. «По делу Старицких», продолжавшемуся три года (1567–1570), прошли сотни людей и многие лишились жизни. Среди самых именитых были: члены Боярской Думы окольничие М.И. Колычев, М.М. Лыков, государственный казначей Х.Ю. Тютин, земские воеводы А.И. Шеин-Морозов, Ф.А. Карпов, И.Б. Колычев, В. Колычев, трое князей Хохловых, князья В.К. Курлятев, Ф.И. Троекуров, Ф. Сысоев.

Помимо «дела Филиппа», существует и еще один сюжет, столько же запутанный и столько же растиражированный как показатель «бесчеловечной» сущности «опричного режима». Речь идет о «новгородском разгроме» или «погроме»; тут эпитеты разнятся, происшедшем в первые недели 1570 года. Суть дела такова.

2 января 1570 года передовые отряды опричного войска, насчитывавшего полторы тысячи человек, обложили со всех сторон Новгород. Через четыре дня, 6 января, к Новгороду прибыл Иоанн Васильевич, как сообщает летопись, «со гневом», и стал лагерем в пригороде, «на Городище». У царского гнева имелась серьезная причина: Царь получил сведения о существовании в Новгороде обширного заговора, направленного на отделение от Москвы и перехода под власть Польского Короля. В заговоре принимали участие и новгородские верхи, и служилые, и торговые люди. В деле был замешан архиепископ Новгородский и Псковский Пимен, хранивший переписку с Королем в самом святом месте, в алтаре Софийского собора в Новгороде.

План удара по «гнезду заговорщиков» разрабатывался Царем с приближенными опричниками в большой тайне в Александровой слободе. Однако позже выяснилось, что тайну сохранить не удалось, и ее выдал самый близкий к Царю человек: князь Афанасий Вяземский, которому Иоанн так доверял: он пищу и лекарства принимал только из его рук. Простить это было невозможно: Вяземский был отлучен от власти и оправлен в заточение. Но все это случится после «новгородского похода».

8 января 1570 года на мосту через Волхов именитые новгородцы во главе с Пименом встречали Самодержца. И здесь, адресуясь к архиепископу, Иоанн произнес свой гневный монолог, зафиксированный в летописи: «Ты, злочестие, в руке своей держишь не Крест Животворящий, но вместо креста оружие, и сим оружием хочешь уязвить царское сердце наше своим неистовым зломыслием со своими единомышленниками, града сего жителями. Хотите Новоград передать супостатам нашим, иноплеменникам, Королю Литовскому Сигизмунду Августу». Далее он сказал, что Пимен не пастырь, а «волк, хищник и губитель, и изменник»[511].

Следом начались гонения, опалы, казни, а подозреваемых «ставили на правеж», т. е. взыскивали с них деньги и конфисковывали имущество. Казна новгородского архиепископства, ценная утварь, иконы, наиболее дорогие облачения – все это изымалось и на царских подводах отвозилось в другие места, наиболее значимые – в Александрову слободу, где и размещалось в церквах. (Через несколько лет многие образа, церковные сосуды и ризы были возвращены.) Иоанн приказал даже снять со звонницы Софийского собора самый большой в то время колокол Благовестник весом в 500 пудов, который тоже был отправлен в слободу. (Через два года Иоанн распорядился отлить для Новгорода новый колокол.)

Архиепископская казна новгородская, называемая еще «софийской», была необычайно богатой. Владыки накапливали средства длительное время, используя их на разные нужды по своему усмотрению, в том числе и для дорогих подношений влиятельным лицам. Дары эти были невероятно богатыми. Когда Иоанн Васильевич женился на Марии Черкасской в 1561 году, то Пимен Новгородский прислан в дар два золотых креста, «в 370 рублей», два образа в серебряных окладах, «в 170 рублей», да двум царевичам два образа в 80 рублей, да еще 40 золотых, т. е. по меркам того времени – целое состояние[512].

В 1480 году дед Иоанна Грозного Великий князь Иоанн III прогневался на владыку Феофила, отправил его в Москву, куда перевез и казну его: золото, серебро и изделия из них. В 1524 году, когда архиепископом был поставлен Макарий, Великий князь Василий III вернул казну в Новгород. Казна оставалась при Софийском соборе до 1570 года, когда Иоанн IV окончательно ликвидировал этот, неподотчетный центральной власти финансовый ресурс.

Интриган и лжесвидетель Пимен Новгородский был арестован и препровожден в Александрову слободу, лишен сана, а затем был отправлен в Веневский монастырь, где вскоре и скончался. Лишились свободы и жизни многие другие новгородцы, на которых пали подозрения в сношениях с врагом или «злоумышлением» на Царя. Было подвергнуто пыткам и казнено значительное число людей, но точное число их никогда не было установлено.

Естественно, что иностранные недоброжелатели и различного рода русофобски настроенные «специалисты» многократно преувеличивали число жертв. Как это: в «дикой Московии» убито меньше людей, чем в «просвещенной» Франции за одну Варфоломеевскую ночь? Некоторые дописывались до полного абсурда. Упоминавшийся не раз английский «современник» Иоанна Джером Горсей полыхал просто гневом юной, невинной монахини и писал о том, что Новгород был «залит кровью 700 тысяч убитых мужчин, женщин, детей; мертвые тела людей и животных запрудили реку Волхов, куда они были сброшены. История не знает столь ужасной резни». Из этого пассажа явствует, что Горсей не только не знал истории других стран, но и «позабыл», видно, и историю своей собственной.

Что же касается Руси, то здесь все умышленно извращено. Он уверял, что был в Новгороде. Но раз это так, то неужели англичанин не увидел, что город тот насчитывал примерно 30 тысяч жителей. Откуда же взялись указанные «сотни тысяч»? К тому же на дворе стоял январь, лютовали морозы и никого «в реку» сбросить просто не представлялось возможным. Но ведь когда лгут, то часто, как в данном случае, логики не найдешь.

Не менее лживыми являются и «свидетельства» немцев-перебежчиков Таубе и Крузе, писавших, что «река Волга (!!! – А.Б. Новгород располагался на реке Волхов) так наполнена мертвыми телами, что окрасилась в этом месте в цвет крови и должна была остановиться у мостов»[513]. Глупость несусветная…

С XIX века начались подсчеты числа погибших в Новгороде в 1570 году, которые продолжаются до настоящего времени. Ясно было, что «700 тысяч» – цифра баснословная, что все население северо-западной Руси вряд ли достигала такого показателя. Появились более «умеренные» величины, построенные на умозрительных экстраполяциях: 70, 60, 40, 20, 15 тысяч. Фальшивые «показатели» до сего дня производят[514]. Общее число погибших во время «новгородского дела», длившегося шесть недель, составило, по данным царского Синодика, около 2000 человек. Исследователь Синодика Р.Г. Скрынников в одном случае написал, что в Новгороде погибло 2170–2180 человек, а в другом, что «погибло от 2000 до 3000 человек»[515]. Поименные же данные, приводимые в его же книге, оказываются значительно ниже, а общий «новгородский список» включает лишь несколько сот имен[516].

При этом надо учитывать, что были казни по приговору царскому, те самые имена, которые занесены были потом в Синодик, а случились по произволу опричного воинства, санкцию на которые Самодержец не давал. Он лишь призывал искоренять «измену» и «крамолу», а подручные старались как могли и использовали свои права «казнить и миловать» по собственному разумению. Это самоуправство «доверенных друзей и братьев» и привело в конце концов к казни всех сколько-нибудь заметных лидеров Опричнины, кроме думного дворянина Малюты Скуратова-Бельского, убитого в бою при штурме Вейсенштейна (Пайды) в Эстляндии 1 января 1573 года. К нему Иоанн расположения не потерял: тело было перевезено для погребения в Иосифо-Волоколамский монастырь и на помин души Царь пожертвовал несколько сот рублей. Мало того: вдова князя получала оклад мужа – случай беспрецедентный в истории того времени[517].

Царь покинул северо-западные пределы своей державы в конце февраля 1570 года, а буквально через несколько недель обрушилось на эти районы страшное несчастье – моровая язва, или чума. Люди погибали без числа, без имени и церковного отпевания. С чумными запрещено было общаться и запрещено было отпевать при погребении. Да и самого «погребения» не было: людей складывали в ямы, где придется, часто за городской чертой. Археологические раскопки в XX веке обнаружили массовые захоронения у новгородского Рождественского храма, где находились останки примерно десяти тысяч человек. Находка стала тут же «аргументом» – вот они «жертвы тирана». В последнее время эти глупости уже не озвучивают; исключить из поля зрения чуму, о которой осталость множество документальных свидетельств, невозможно.

Чума в 1566 году начала распространяться из Полоцка[518]. Туда она явилась из Западной Европы; это был «дар Запада». По разным подсчетам, от чумы за 1568–1571 годы погибло на северо-западе и в центре России от 300 до 500 тысяч человек. Цифры колоссальные, если учитывать, что общее население России составляло примерно 7–8 миллионов. Некоторые авторы, говоря о людских потерях той поры, ничего не говорят о чуме, а только о «зверствах кровавого тирана» и его опричников, хотя ведь должно быть ясно, что это не одно и то же.

О том, как подручные Царя использовали свое положение «неприкасаемых» в личных целях, выболтал Генрих Штаден, тот самый, кому после отмены Опричнины пришлось спешно уносить ноги из «дикой Московии». Это, как кажется, был единственный иностранец, находившийся в войске Царя в период похода на Новгород. Так что это – очевидец. Послушаем вестфальского насильника.

Штаден признавал, что «когда Великий князь грабил Новгород», то вывезенное из города складывалось в одном загородном монастыре – «все добро, все сундуки и лари». Учет был строгий, «чтоб никто ничего не мог унести». Некоторые опричники, и Штаден в их числе, рассчитывали, что эти ценности будут «разделены по справедливости», но этого не произошло. Царь не допустил мародерства. Тогда наемник решил «больше за Великим князем не ездить». Он перешел на «личный промысел» и «начал свои собственные походы». Для этого нанял помощников-подручных. Как явствует из текста, набирал их опричник из числа деклассированных элементов, кто «был наг и бос». Эти приспешники устремились на «охоту»: разузнавали, где и у кого «можно было бы забрать денег и добра» и затем нападали на этот двор. Действовали они от имени Опричнины, т. е. Царя, но, естественно, никаких государевых задач не решали, а «добывали мне деньги и добро».

Один раз эта банда головорезов оказалась около церкви, и «мои люди устремились вовнутрь и начали грабить». Штадена все это не устраивало; в бедной сельской церкви «разжиться добром» не представлялось возможным. Его интересовали богатые поместья – и одно из таковых скоро обнаружилось. Но тут вдруг выяснилось, что похожая банда из шести опричников уже обреталась неподалеку и получила отпор от «земских», которые гнались за ней. Шайка Штадена немедленно встала на защиту «своих», и в конце концов ей удалось прорваться к усадебному дому. Далее произошло следующее.

«Из окон женской половины на нас посыпались каменья. Кликнув с собой моего слугу Тешату, я быстро вбежал вверх по лестнице с топором в руках. Наверху меня встретила княгиня (видно, поместье было княжеским. – А.Б.), хотевшая броситься мне в ноги. Но, испугавшись моего грозного вида, она бросилась назад в палаты. Я же всадил ей топор в спину, и она упала на порог». Далее начались убийства и грабеж, а главарь шайки, пресловутый Штаден, обратился к своим подельникам с призывом: «Забирайте что можно, но поспешайте!»[519]. Спешить действительно надо было, а то вдруг сам Великий князь нагрянет, тогда все разбойное дело и откроется.

Спрашивается: какое отношение мог иметь Иоанн Васильевич к подобного рода делам, которые вершили люди, формально обличенные его доверием, но не имевшие ничего общего, ни с борьбой с «изменой», ни с пресечением «уклонения от веры» – главными целями при учреждении Опричнины. Ответ может быть только один: никакого.

Даже ненавистник Царя и Руси Генрих Штаден вынужден был признать. «Опричники обшарили всю страну, все города и деревни в земщине, на что Великий князь не давал своего согласия. Они сами себе составляли наказы; (говорили) будто бы Великий князь указал убить того или другого из знати или купца, если только они думали, что у него есть деньги…»[520]

В «записках очевидцев» и летописях потом было зафиксировано немало различного рода жестоких эпизодов, имевших место и во времена похода на Новгород, как и в других случаях. Однако разделить, где подобное произошло по прямому царскому указанию, а где – по самовольству царских уполномоченных, не представляется возможным. Для «простоты и выразительности картины» все эти случаи, бывшие и не бывшие, все без разбора, «вписаны» в «обвинительный вердикт» Первому Царю.

Иоанн Васильевич покинул Новгород 13 февраля и направился к Пскову, где уже никаких массовых казней не было. Перед отбытием, как повествует сказание о походе, он повелел собрать жителей, «зо всякой улицы по лутчему человеку» и произнес «прощальное» слово. «Мужие, жители сего Великого Новагорода! Молите всемилосердного и всещедрого человеколюбивого Господа Бога и Пречистую Его Богоматерь и всех святых Его о нашем благочестивом царском державстве, и о чадах моих, о Иване, Федоре, и о всем христолюбивом воинстве, чтобы нам Господь Бог подаровал свыше победу и одоление на все видимые и невидимые враги наши и супостаты». «Изрече сии глаголы», Царь отпустил всех «с миром во свои дома»[521]. Иоанн рассматривал свой поход на Новгород как крестовый поход, против «врагов» Православия, против «супостатов» Господа и его, Царя Православного, первого на земле радетеля дела христианского.

Издавна Новгород – главные торговые ворота России с Западом, служил перевалочным пунктом, откуда не только следовали на Русь товары и различного рода иностранцы, прибывавшие в Московию и по коммерческим надобностям, и по иным делам. Новгородское боярство и купечество («гости») было самым богатым, «самым знатным» и по древности родов, и по масштабу своих материальных возможностей.

После разгрома Руси Батыем в XIII веке Новгород стал фактически независимой республикой, именуясь «Господином Великим Новгородом». Городом формально правил архиепископ и посадники, которых выбирало вече из своей среды. Фактически делами управляли «триста золотых поясов» – представители наиболее состоятельных семей бояр и купцов. Среди них были как сторонники сближения с Москвой, так и противники. Противники, стараясь как можно больше обособиться от Москвы, опирались в своей сепаратистской деятельности на Литву.

Иоанн III, после окончательного присоединения Новгорода к Москве в 1477–1478 годах, провел жестокую чистку в некогда «вольном городе», переселив в центральные районы России семьи многих новгородцев, «тысячу голов», как утверждали летописи. Сюда в первую очередь входили семьи «золотых поясов». Имущество многих конфисковывалось, на других налагались штрафы. Городом стал управлять великокняжеский наместник, вече было упразднено, а сам вечевой колокол, созывавший людей на площадь, был снят со звонницы и увезен в Москву. Однако и после этого сепаратистские настроения не исчезли. Новгородская верхушка, поредевшая и ослабленная, все еще лелеяла мечты о восстановлении «порядков как в старину». Эти настроения находили отклик и у части низов, по разным причинам недовольных «московскими порядками». Недовольные уповали на помощь иностранцев, в первую очередь литовцев, где Король по воле «лучших людей» правит. Потому связь с Литвой вновь и вновь открывалась при всех новгородских антимосковских инспирациях.

Иоанн Грозный положил конец новгородскому антимосковскому «гнезду». Новгород с самого начала номинально подчинялся князьям Киевским, а затем Владимирским, но фактически выступал в отношениях с внешним миром как самострельная величина. То было недопустимое своеволие. Первый Царь хорошо знал историю и в письме Шведскому Королю Иоанну («Юхану») III (1568–1592) в 1571 году ясно это показал. По его словам, «наш прародитель» Ярослав («Мудрый», 978–1054) – Великий князь Киевский с 1019 года, «самодержавствовал в своей вотчине в Великом Новгороде». То же было и при «прародителе… великом государе Александре Невском» – Великом князе Владимирском (1221–1263). Русское Царство более пятисот лет стоит, а тот, кто земли свои не бережет, тот «имя свое бесчестит»[522]. Потому и был поход на Новгород, что нельзя непослушных детей в своем доме без наказания держать.

С сепаратизмом было покончено навсегда. Да, были жертвы. Приведя «статистику» смертей, один из авторов восклицал: «Много это или мало для искоренения сепаратизма на ¹/₃ территории страны?»[523] Ответ напрямую зависит от мировоззренческой ориентации. «Много» – давно звучит из стана тех, кто исстари являлся государствоненавистником, кто приветствовал все нестроения, разлады, смуты и войны, направленные на ослабления государства, а следовательно – и Руси-России. Прямо противоположной точки зрения придерживаются те, кто воспринимает укрепление государства как закономерный и спасительный исторический процесс, спасительный для национального духовно-культурного выживания и развития.

Конечно, погибали и невинные, так как людей порой казнили не только за очевидную принадлежность к врагам Царя и врагам Православия, но и за подозрение. Однако точно установить тут ничего нельзя. Все материалы «новгородского дела», как, впрочем, и всех прочих «дел» времен Опричнины, исчезли без следа. Да и сама Учредительная грамота об Опричнине не дошла до наших дней, хотя якобы в XIX веке указанные бесценные документы еще существовали…

Вернувшись из Новгорода и Пскова в Москву, Иоанн Васильевич продолжал следственные дела и казни «за измены». Теперь уже под подозрение попадали и сами опричники, которые не смогли оправдать доверия. В июле 1570 года был разжалован Афанасий Вяземский, а Алексей Басманов вместе с младшим сыном Петром – казнены. Старший же сын Алексея Басманова, царский любимец Федор, которого некоторые тенденциозные авторы, как уже говорилось, называли «любовником», был отправлен в изгнание на Белоозеро и «выбыл из числа бояр». Подлинные причины немилости царской к своим недавним «любимцам» до конца не выяснены. Существует немало предположений, но самое убедительное – Басмановы стали слишком независимыми, слишком самовольными, а потому и опасными. Басмановы и родственный им боярский клан Плещеевых заняли влиятельные позиции и в земщине, и в опричнине. Плещеевы и Басмановы были исторгнуты из власти.

Окончательное разочарование в «верных слугах» произошло весной 1571 года, когда крымская орда под водительством Девлет-Гирея, численностью до ста тысяч человек, в очередной раз вторглась на Русь. Этого нашествия в Москве опасались. Царь еще ранее распорядился устроить сторожевую службу на границах Руси, однако к маю, когда и началось вторжение, пограничная служба еще не была полностью создана. Крымцы быстро «доскакали» до реки Оки, а затем окольными путями, которыми их вели предатели-перебежчики, знавшие расположения русских войск, вышли к Москве с Запада и укрепились в селе Коломенском. Татары разгромили опричные отряды, причем Царь чуть не попал в плен, и ему пришлось срочно перебираться в Александрову слободу. С армией земского набора того не получилось. Воевода Иван Дмитриевич Бельский (†1571) с земским воинством сражались столь самоотверженно, что крымцам пришлось отступить.

Крымцы самой Москвы не взяли, но устроили грабеж и пожар в посадах, в силу чего Москва выгорела почти полностью. Число погибших исчислялось десятками тысяч; Н.М. Карамзин даже называл цифру 800 тысяч. Хотя подобная цифра и кажется фантастической, но людей погибло много…

Царь испытал потрясение, неизбежно повлиявшее и на его кадровую политику. Со второй половины 1571 года она приобретает новые черты, а ненависть к старобоярским кланам постепенно проходит. Опалы и гонения на аристократию, «перетряхивание» служилого люда давало о себе знать: ропота и злоумышлений больше не открывалось. За последние шесть лет царствования Иоанна (1578–1584) на Руси вообще не было ни одной смертной казни. Опричнина, заключает исследователь, «дочиста вымела измену и крамолу, восстановила «самодержавство», защитила веру и церковь»[524].

Первый Царь начинает «возвращать милость» к детям и родственникам тех, кто ранее был в опале. Стал «желанным» для Царя боярин Петр Пронский, отец которого был умерщвлен. Возвращены были в «ближнюю службу» Никита Одоевский, сестрой которого была жена Владимира Старицкого, князь Андрей Хованский, двоюродный племенник ненавистной Царю Ефросинии Старицкой, князь Василий Суздальский, князь Иван Андреевич Шуйский и другие. Милости царские распространились и на детей Федора Басманова: они вернулись из ссылки, и им были возвращены отцовские вотчины. Осенью 1572 года Иоанн Васильевич отменяет Опричнину и само это слово запрещает даже упоминать.

Своеобразной «проверкой на верность» стало необычное решение Царя, которое и тогда вызывало удивление, да и до настоящего времени озадачивает исследователей. В октябре 1575 года указом Иоанна Васильевича «Великим князем всея Руси» был провозглашен православный татарский царевич Симеон Бекбулатович, женатый на дочери князя Мстиславского. Себя же Самодержец повелел называть «Иоанном Московским» и выделил для себя особый, «дворовый» удел. В кремлевские палаты царские въехал Симеон, а Иоанн Васильевич поселился на Арбате.

Царь Борис Годунов

Неизвестный художник, ок. 1630 г.

У современников возникло предположение, что Царь Иоанн услышал мрачное предсказание и решил избежать преждевременной смерти. Некоторое подтверждение этим слухам можно усмотреть в том, что по царскому повелению осенью 1575 года в Новгороде было казнено несколько ведьм. В царском Синодике за тот год значится, что казнено «15 жен (сказывают, ведуньи, волхвы»). Все это, конечно, только домыслы; свой поступок Иоанн никогда не объяснил.

Зато он твердо знал, что Симеон был им назначен, и не может быть настоящим царем, так как лишен миропомазания. Иоанн забрал в свой «удел» все царские регалии. Он внимательно наблюдал, кто осмелится возражать против такого «скандального» решения Самодержца. Никто не осмелился; аристократическая фронда была сломлена.

В «уделе» Иоанн приблизил к себе новых людей, вошедших в управители. Это были Годуновы, Нагие и Бельские. Борис Годунов стал кравчим, а свояк Бориса Богдан Бельский получил звание оружничего. Расположение Царя к Годуновым было столь сильным, что он в начале 1575 года женил своего сына Федора на сестре Бориса – Ирине Федоровне Годуновой (†1603). Сам же Царь женился в последний раз в 1580 году на племяннице Афанасия Нагого Марии Федоровне Нагой. Сохранял свое место в «ближнем круге» Царя и многолетний глава «земской думы» Иван Мстиславский (†1586) – потомок удельных князей.

Удивительная интермедия с «царем Симеоном» продолжалась девять месяцев, и в августе 1576 года Иоанн IV вернулся на царский трон. Симеон же Бекбулатович был сведен с «великого княжения», получил удел в Твери с титулом «Великого князя Тверского».

Хорошо объяснил мистический смысл этого действия поступка Петербургский Митрополит Иоанн (Снычев). «Даруя Семену титул «великого князя Московского», а себя именуя московским князем Иоанном Васильевичем, Царь обличал ничтожество земных титулов и регалий власти перед небесным избранничеством на царское служение, запечатанным в Таинстве Миропомазания. Он утверждал ответственность Русского Царя перед Богом, отрицая значение человеческих названий»[525].

Иоанн Васильевич всегда оставался подданным Царя Небесного и до самого конца своего земного существования не забывал о том.

Большая печать Ивана Грозного, лицевая сторона

Из кн. «Москва: Исторический очерк. С двумя видами и двумя планами Кремля и Москвы XVII и XVIII», А.М. Плечко, 1883 г.

Вся жизнь Иоанна Грозного окутана легендами, большей частью негативного свойства. Это вполне понятно. Столько врагов, какая непримиримая и напряженная борьба десятки лет за истинное Самодержавие, за идеал Святорусского Царства! Естественно, что эта деятельность вызывала ненависть и злобствование с разных сторон. Отсюда – многочисленные клеветы и грязные измышления и домыслы по адресу Первого Царя. Русская история – вся оболгана и иностранцами, и нашими, доморощенными западолюбителями. Однако в этом бурном потоке лжи есть и особые «лакомые куски» для лжецов-русофобов. Иоанн Грозный – одна из излюбленных подобных тем. Действительно, документов надежных мало, а те, которые имеются, вообще можно проигнорировать. Так происходит с посланиями Иоанна Грозного, которые инсинуаторов «не убеждают». А дальше – мели Емеля…

Есть несколько сюжетов в Биографии Грозного Царя, которые мусолят и мусолят без устали несколько столетий, навешивая при этом обязательно уничижительные ярлыки на Венценосца: «кровопийца», «тиран», «убийца», «деспот», но и непременно самое оскорбительное – «враг Церкви».

Две истории здесь особо показательны. Первая касается Святителя Митрополита Филиппа (1507–1569), а вторая – Преподобного Корнилия Печерского (1501–1570). К ним теперь и обратимся.

22 марта (по другим данным 21 марта) 1568 года Митрополит Филипп публично поднял свой голос против преследования Царем неугодных. Обещание не вмешиваться «в дела Государевы», данное при вступлении на Митрополию, если и не было забыто, то теперь уже не имело значения. Митрополита многие просили о заступничестве, надо думать, и родственники тоже. Существует туманное предположение, что еще ранее Митрополит тайно беседовал с Царем, пытаясь отвратить его от казней и проявить милость, но, как говорится в Житии, «слова его только раздражали Царя». Тогда Митрополит выступил с открытым обличением Самодержца с паперти церковной. Дело происходило в Успенском соборе Московского Кремля.

Циркулируют несколько вариантов текста этого обличения, что уже само по себе свидетельствует о «художественном творчестве» составителей житий Филиппа[526]. Причем, изложив обширный диалог Царя и Митрополита, некоторые авторы уверенно заявляют, что «таковы были эти беседы с Царем наедине»[527]!!! Приведем полностью начало публичной речи Филиппа по варианту Митрополита Макария (Булгакова).

«О, державный Царь! Ты облечен самым высоким саном от Бога и должен чтить Его более всего. Тебе дан скипетр власти земной, чтобы ты соблюдал правду в людях и царствовал над ними по закону: правда – самое драгоценное сокровище для того, кто стяжал ее. По естеству ты подобен всякому человеку, а по власти подобен Богу – как смертный, не превозносись, а как образ Божий, не увлекайся гневом. По справедливости, властелином может назваться только тот, кто сам собою обладает и не работает позорным страстям. От века не слыхано, чтобы благочестивые цари волновали свою державу, и при твоих предках не бывало того, что ты творишь, у самих язычников не случалось ничего такого…»

Царь прервал обличительную тираду восклицанием: «Что тебе, чернецу, до наших царских советов? Того ли не знаешь, что мои хотят меня поглотить». Далее начался уже диалог: нелицеприятные слова Филиппа прерывались восклицаниями Иоанна. Они тоже приводятся в разных «редакциях», но если их суммировать, то получается следующий царский текст (по Макарию): «Одно тебе говорю, отче святой: молчи, а нас благослови действовать по нашему изволению… Владыка святой, восстали на меня друзи мои и искрении мои ищут мне зла… Филипп, не прекословь державе нашей, да не постигнет тебя мой гнев, или сложи свой сан»[528].

Филипп конечно же не держался за свой сан и его не желал; благочестивый «отец духовный», наверное, готов был последовать примеру своего предшественника Афанасия. Все это можно предположить с большой долей вероятности. Наставляя же «на путь истинный» Богом венчанного повелителя, Первоиерарх вышел за пределы собственно духовного наставления. Если верить тексту Жития, то рекомендации Митрополита именно и были такого рода. «Государь, тебе говорят неправду и лукавство; приблизь к себе людей, желающих советовать тебе доброе, а не льстить, и прогони говорящих тебе неправду».

«Диалог» завершился фактически приговором Царю в вероотступничестве. «Если для тебя ничего не значат каноны[529], делай как хочешь». Для Иоанна Васильевича канон означал непререкаемую истину, и Филипп, давно знакомый с ним, не мог того не знать. Услышав же подобное, «Царь вышел в страшном волнении… Но Царь не хотел нарушать церковных уставов»[530].

Итак, даже ненавистники Царя из числа авторов Жития признали, что Самодержец «не хотел нарушать» церковную традицию. Он мог своей волей, одним, что называется, мановением руки сместить Первоиерарха. Из пяти Митрополитов, предшественников Филиппа, трое: Варлаам (1511–1521), Даниил (1521–1539) и Иоасаф (1539–1542) были удалены с кафедры по воле государственной власти. Великий князь Московский традиционно не только предлагал церковному собору Митрополита, но и мог инициировать его снятие.

Иоанн Васильевич этого не сделал, хотя скажи он хоть слово своим верным опричникам, и Филипп тотчас бы «исчез из поля зрения», но Царь надеялся на примирение. Однако мира между Царем и Митрополитом не наступило – и через несколько дней это обнаружилось со всей печальной очевидностью. Царь снова пришел на богослужение и, подойдя к Филиппу, три раза (!!!) просил его благословения, но «святитель ничего не ответил». Только после того, как «бояре» воззвали к Митрополиту, он «взглянул на Иоанна» и произнес: «Царь благой, кому поревновал ты, приняв на себя такой вид и изменил свое благолепие? (Иоанн Васильевич был в простом черном облачении. – А.Б.) Убойся суда Божия: на других закон ты налагаешь, а сам нарушаешь его. У татар и язычников есть правда – в одной России нет ее; во всем мире можно встречать милосердие, а в России нет сострадания даже к невинным и правым. Здесь мы приносим Богу Бескровную Жертву за спасение мира, а за алтарем безвинно проливается кровь христианская. Ты сам просишь прощения во грехах своих пред Богом, прощай же и других, согрешающих пред тобой».

Центральная часть данного обличительного монолога была целиком взята из писаний немцев-лазутчиков Таубе и Крузе, тех самых, которые, покинув Русь, обратились с призывом в 1572 году к герцогу Курляндскому Готхарду Кетлеру завоевать с «Божией помощью Русское государство», так как «нет причин бояться бедных, раздетых, бессильных людей»[531]. Нечего сказать, «достойный» источник для житийной литературы!

Иоанн будто бы в ответ воскликнул: «О, Филипп, нашу ли волю думаешь изменить? Лучше было бы тебе быть единомышленным с нами». Этот призыв не возымел действия. Митрополит продолжал: «Тогда суетна была бы вера наша, напрасны и заповеди Божии о добродетелях. Не о тех скорблю, которые невинно предаются смерти, как мученики; я скорблю о тебе, пекусь и о твоем спасении»[532].

Напомним, что эти «речи» воспроизводились безымянными авторами житий через десятки лет после события, но если во «втором обличении» прозвучали действительно вышеприведенные слова или близкие к ним по смыслу, то это было неслыханно. Филипп обращался к Царю как к простому прихожанину, без учета его исключительного сана. Он просил «миловать невинных», уверенный, что к числу таковых относятся все пострадавшие от царского меча. Митрополит утверждал, что Русь стала неправедной землей, что здесь «нет закона», а значит – она Богу неугодна. По сути дела, это гневные филиппики князя Курбского, только теперь звучавшие в главном храме России.

Как справедливо заключил Митрополит Иоанн (Снычев), «если уж говорить о “строго научном подходе”, то нет вообще никаких доказательств, что многочисленные “обличительные” речи Митрополита (Филиппа. – А.Б.), приводимые в различных его житиях, были им вообще когда-либо произнесены»[533]. Действительно, документального подтверждения их подлинности не существует.

Нет никаких оснований сомневаться, что Иоанн Грозный был не менее богословски образованным, чем Первоиерарх. О его понимании смысла царского служения ранее же много говорилось, и повторяться нет необходимости. Он прекрасно знал и помнил историю вождя Моисея и его старшего брата Первосвященника Аарона, которым Господь ссудил разные предназначения, а первую – именно Моисею, запретив Аарону заниматься мирским делами. И как когда-то Моисей вел народ свой в Землю Обетованную, наперекор протестам и злоумышлениям, вопреки отступлениям Первосвященника Аарона, так и Иоанн хотел вести народ свой в «обитель благочестия», мечтал видеть Россию благоустроенным Государством-Церковью. Но его не понимали, ему мешали, он сам искушался, и его искушали. Не понял и не принял его порыва и его устремлений и благочестивый Филипп. Как заметил исследователь, «Филипп нарушил клятву “не вступаться в опричнину” и должен был понести наказание»[534].

Уместно подчеркнуть несколько моментов царского мировоззрения, отраженных в его письме Курбскому летом 1564 года. «Власть священника и управителя с царской властью несовместима… Священническая власть требует строгих запретов словом за вину и зло; царской же власти позволено действовать страхом и запрещением и обузданием, и строжайше обуздать безумие злейших и коварных людей… И разве достойно царя, если его бьют по щеке, подставлять другую! …Как же царь может управлять царством, если пропустит над собой бесчестие? А священникам подобает смирение»[535].

В житийной литературе после «второго обличения» приведен какой-то невнятный эпизод. После того как «диалог» Царя и Митрополита завершился, тут же в храме некий «благообразный отрок», подготовленный «врагами Филиппа», озвучил «самую гнусную клевету». Что именно это была за «клевета», не ясно, но существуют какие-то туманные намеки на то, что Первоиерарх был обвинен «в волшебстве». После этого якобы архиепископ Новгородский Пимен бросил упрек Филиппу: «Царя укоряет, а сам творит такие неистовства». Имя «отрока», озвучившего «гнусную клевету», не названо, но как явствует из дальнейшего, он покаялся – и Митрополит его простил.

Между концом марта и концом июля 1568 года противостояние между Царем и Первосвященником никак не давало о себе знать, а следующий эпизод произошел 28 июля. Повод был незначительный, но Митрополит использовал его для нового, третьего публичного обличения Самодержца. Во время крестного хода в Новодевичьем монастыре у святых ворот Филипп увидел (якобы увидел!), что один из опричников стоял в тафье[536]. Тут же последовал укор Государю, что «чтение слова Божия следует слушать христианам с непокрытою главою, а откуда взяли агарянский (мусульманский. – А.Б.) обычай предстоять здесь с покрытыми главами?».

Царь тут же спросил: «Кто это?», оглянулся вокруг, но ничего предосудительного не увидел, «потому, что виновный успел уже снять ее. Царю сказали, что Митрополит говорит неправду». Далее, как повествует Житие, «Иоанн вышел из себя, всенародно поносил святителя и называл лжецом, мятежником и злодеем»[537]. Опять же якобы после этого Царь «принял твердое намерение низложить Филиппа». Вся эта история выглядит скорее легендарно-неправдоподобной, чем подлинной. Кто все это фиксировал, кто заглядывал «в душу Царя» и определял, когда он принял «твердое намерение» низложить Филиппа, почему такая мысль ему пришла на ум только после случая со скуфейкой, а раньше такого желания у него не было? Подобные вопросы тонут во мраке неизвестности…

Известно доподлинно другое. Иоанн Васильевич, прежде чем низлагать Первосвятителя, потребовал провести расследование обвинений Филиппа в «неподобающем поведении». На Соловки была отправлена целая комиссия, которую возглавляли: Суздальский епископ Пафнутий, архимандрит московского Спасо-Андроникова монастыря Феодосий и князь Василий Темкин. По всей видимости, обвинения в «ужасном» поведении касалось времени игуменства Филиппа в Соловецком монастыре. Ничего не известно о том, какие конкретные сведения, дискредитирующие Митрополита, были добыты в ходе расследования. В Житии только сухо сообщается, что лаской, угрозами и дарами удалость найти «лжесвидетелей на Митрополита». Причем среди таковых оказались не только простые иноки, но ученик и последователь Филиппа игумен Паисий.

Как говорится в Житии, «записав клеветы и взяв с собой клеветников» (десять монахов и игумена), царские посланцы отбыли в Москву, где 4 ноября 1568 года был открыт церковный собор. На этом соборе Филиппу были предъявлены «клеветнические обвинения», суть которых не пояснена, а главным обвинителем выступил игумен Паисий. Далее по Житию: «Выслушав обвинения, святитель Филипп оправдываться не стал, а только сказал: «Государь! Ты думаешь, что я тебя боюсь или боюсь смерти? Нет, лучше быть неповинным мучеником, чем молча переживать ужасы беззакония!»[538] Ответ, достойный Иоанна Златоуста[539].

Беда в том, что аутентичность приведенных слов, как, впрочем, и всей истории с собором, никем и никогда не была документально подтверждена. Тут действительно приходится верить на слово, но неизвестно, на чье именно. Недоверие к исторической осведомленности автора (авторов) Жития только возрастает после следующего пассажа, из которого следует, что через два дня Герман Казанский, «единственный защитник» Филиппа на соборе, «был зарублен опричниками». Ранее уже говорилось о смерти Германа, который не был зарублен, а умер в Москве от эпидемии чумы. Первым злобную басню о том, что «Германа зарубили» озвучил пасквилянт Курбский, о чем уже упоминалось…

Филипп был отрешен от сана соборным определением 4 ноября 1568 года, и хотя о ходе самого собора мы знаем только из куцых и противоречивых сведений Жития, но это обстоятельство можно считать бесспорным[540]. В этой связи сколько угодно можно произносить гневных слов о том, что священничество и монашество «испытывали» давление и «запугивание» – правда, никто тут никаких сведений никогда не привел, но тем не менее факт соборного решения остается непреложным фактом.

Иоанн Васильевич соблюдал в «деле Филиппа» всю каноническую процедуру. Как высший земной блюститель правоверия в стране, после получения сведений о «порочности» Митрополита, он организовал следственные действия, а затем вынес вопрос на соборное определение. Говорить о том, что повелитель «жаждал» ниспровержения Митрополита, «заставлял» и «принуждал» иерархов, священников и монашествующих «порочить» Филиппа, конечно, можно, но при одном условии: совершенно не учитывая документальную первооснову, которая эти ходульные тезисы никак не подтверждает.

Первая редакция Жития Филиппа относится к самому концу XVI века, и, как уверял Митрополит Макарий, было «написано неизвестным в Соловецком монастыре по поручению игумена и братии»[541]. После прошедших событий прошли десятки лет. Само по себе в том нет ничего удивительного: жития многих святых составлялись через десятки и даже сотни лет после кончины праведника. Но в основе их, как правило, лежали какие-то документы и свидетельства близких людей или последователей. В данном случае ничего этого нет.

Из текста Жития явствует с неумолимой определенностью, что оно составлялось не столько для засвидетельствования благочестивой жизни Филиппа, в том уж и сомнения-то не было, а для того, чтобы дискредитировать Первого Царя. На престоле с конца XVI века находился «избранный монарх» – Борис Годунов (1598–1605), не чувствовавший себя уверенно. Ему-то как раз светлый образ природного и наследственного «Грозного Царя» был совсем не нужен. Поэтому и могла среди его клевретов родиться мысль дискредитировать личность Первого Царя, пользовавшегося тогда народным почитанием. Это, естественно, только догадка, но в «Грознениане» без них вообще обойтись невозможно…

Хотя соборным определением Филипп был лишен сана, но облачение свое не снял, проводя службу по прежнему чину. Прошло несколько дней, и 8 ноября 1568 года, в день Архистратига Михаила, в храм, где священнодействовал Филипп, пришла группа опричников во главе с боярином Алексеем Басмановым, который и зачитал соборный приговор о низложении Митрополита. Затем с Филиппа «содрали» святительское облачение, одели в обычную монашескую одежду и на простых дровнях отвезли в Богоявленский монастырь. Через неделю его отвезли в другой московский монастырь, а через некоторое время отправили в Тверской Отроч монастырь (Отроч Успенский монастырь). На митрополичий же престол 11 ноября 1568 года был возведен архимандрит Троице-Сергиева монастыря Кирилл (1568–1572).

Прошел год, и 23 декабря 1569 года в Отроч монастырь прибыл опричный «главный злодей» Малюта Скуратов, который якобы задушил Святителя подушкой, а выйдя из его кельи, заявил, что «Филипп умер от угара». В некоторых сочинениях расписываются даже диалоги Филиппа и Скуратова и приводятся очередные «обличительные речи» бывшего Митрополита, хотя в келье никакого третьего лица не присутствовало!

Вот событийная матрица, сочиненная Н.М. Карамзиным (1766–1826) – фактическим родоначальником русской светской историографии. «Тиран (т. е. Грозный. – А.Б.) не забыл сверженного им Митрополита и послал к нему своего любимца, Малюту Скуратова, будто бы для того, чтобы взять у него благословение». Благословение тот не получил, а потому «гнусный Скуратов задушил Святого мужа, но, желая скрыть убийство, объявил игумену и братии, что Филипп умер от несносного жара в его кельи»[542]. И эту карамзинскую отсебятину историки тиражируют двести лет!

Ну ладно, если бы то были только светские «описатели прошлого». Не менее усердны в деле распространения инсинуации и известные историки Церкви. Вот, например, что написал один из них – М.В. Толстой (1812–1896). «В декабре 1569 года двинулся Царь со своею дружиною карать Новгород и Псков за мнимую измену. Тогда по воле Иоанна Малюта Скуратов явился в келью Филиппа и с видом смирения сказал: «Владыко святый! Преподай благословение Царю на путь в Новгород». Святитель знал, зачем явился Малюта. …Злодею отвечал он: «Делай что хочешь, но дара Божия не получают обманом». Сказав это, он стал на молитву и просил Господа, да примет дух его с миром. Малюта задушил Святителя подушкою и сказал настоятелю, что бывший Митрополит умер от угара»[543].

В подобных пассажах отсутствуют даже признаки модальности. Такие обороты как «возможно», «можно предположить», «вероятно», «как считается» и т. д. в описаниях данного эпизода найти невозможно. Только категорический императив, совершенно неуместный в исследовательских работах любого уровня. Это уже не исследование, а – пропаганда…

Важно подчеркнуть, что Царь со своим «верным опричным воинством» в то время двигался по направлению к Новгороду, намереваясь сокрушить этот старый оплот сепаратизма и еретичества. Малюту Скуратова он, простите, но опять якобы послал за благословением. Если это так, то значит, Царь высоко чтил благочестие Филиппа. По мнению Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна, детально изучавшего эту историю, Скуратов «уже не застал Святителя в живых. Он смог лишь отдать ему последний долг, присутствуя при погребении, и тут же уехал с докладом Царю»[544].

Никаких данных о причастности Иоанна Грозного к смерти Святителя Филиппа не существует, хотя до сего дня его уверенно, но облыжно в том обвиняют. Бывший социал-демократ, ставший в зрелые года «христианином-экуминистом», Г.П. Федотов (1886–1951), изучавший жизнь Митрополита Филиппа, без тени сомнения изрекал, что «вина» в убийстве Филиппа лежит не только на Грозном – тут у «экуминиста»[545] нет сомнений, – но и на Церкви, и на всем Русском народе, за что Россия «и понесла кару – в годину Смуты»[546]. Невольно приходит на ум русская поговорка, не очень изящная, но в данном случае вполне уместная: что хочу, то и ворочу. Ничего ведь нет подлинного в обосновании, а какие «широкие мазки», какой «полет мысли», какие фатальные обобщения!

Даже исследователь, много лет изучавший сложную эмпирику Русской истории того периода, оказался в плену традиционного «обвинительного» клише: «Фактически с согласия Царя Малюта задушил низложенного Филиппа»[547]. В подтверждение же этого категорического вывода почти за четыреста пятьдесят лет не было добыто ни одного сколько-нибудь надежного свидетельства!

Самый сильный контраргумент против участия Царя в убийстве: отсутствие имени Филиппа в царском Синодике опальных. Трудно не согласиться с Иоанном Санкт-Петербургским, заключавшим, что «никогда приказа казнить Митрополита Царь не отдавал. Это широко распространенная версия при ближайшем рассмотрении оказывается заурядной выдумкой, как, впрочем, и многие другие «свидетельства» о «зверствах Грозного Царя»[548].

Особо важен и еще один аспект: Царь через некоторое время покарал всех, кто был причастен к компании по дискредитации Филиппа. Мы не знаем, каким образом он узнал, что свидетельства священников и монахов против Филиппа являлись лжесвидетельством, за которое, согласно Судебнику 1550 года, полагалась смертная казнь. «Открыл глаза» Царю кто-то или он сам постиг неправоту хулителей, о том ничего не известно. Но все, кто не «успел вовремя умереть», пали жертвой царского возмездия. Пимен Новгородский лишился сана и был заточен, был казнен Алексей Басманов, пристав при Филиппе и его мучитель Степан Кобылий был насильственно пострижен в монахи, Соловецкий игумен Паисий был изгнан с Соловков и заточен на Валааме, епископ Рязанский Филофей лишен сана, монахи – лжесвидетели с Соловков все были разосланы в различные монастыри.

Существует и еще один важный сюжетный нюанс, который обычно не привлекает внимания, а зря! Речь идет о Малюте Скуратове, который якобы «задушил святителя». Он-то ведь не пострадал и милости царской не лишился, что было бы совершенно немыслимо, если бы он действительно совершил указанное злодейство. Иоанн Грозный, как цельная и непримиримая натура, никогда бы не смог терпеть около себя подобного человека.

Есть указания на то, что описание истории заточения, мучений и смерти Филиппа сделано со слов пристава Стефана Кобылина-Мокшеева, того самого, который больше года измывался над праведником в тверском Отроч монастыре. При разговоре о смерти Филиппа следует учитывать один ситуационный момент. Дело происходило зимой, в лютый мороз, а монастырские кельи отапливались обычно из общего коридора келейного корпуса. Достаточно было перекрыть печную вытяжку в келье, и человек мог быстро задохнуться, «умереть от угара». Однако печью и задвижкой, как и всем прочим в Отроч монастыре, «командовал» не Малюта Скуратов, а именно пристав Кобылин, олицетворявший в монастыре царскую власть.

Стефана Кобылина-Мокшеева по царскому приказу постригли и отправили в Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере, а затем перевели на Соловки, где он и закончил свои дни под именем инока «Симеона». Вполне вероятно, что когда у соловецкой братии явилось желание составить список Жития Филиппа, который на Соловках всегда почитался, то Симеон и стал тем свидетелем, который и давал пояснения «очевидца». У разжалованного должностного лица, лишенного вполне благоустроенного мирского жизненного уклада и вынужденного, по воле Царя, проводить годы «на краю свету», были более чем веские основания питать ненависть к Иоанну Грозному.

Имя Митрополита Филиппа не раз использовалось в определенных общественно-политических интересах. Этим именем, как «сокрушительной кувалдой», враги Первого Царя размахивают уже не одно столетие. Следует особо подчеркнуть, что некоторые страницы Жития были написаны на основе сведений князя Курбского из его пасквильной «Истории о Великом князе Московском». Думается, что в агиографии это исключительный случай, когда в качестве источника используется заведомо недобросовестная информация, а точнее говоря – политический памфлет. Сошлемся только на несколько эпизодов «мучений» Филиппа, которые потом стали чуть ли не «хрестоматийными». Наличествуют они в житийных текстах, ну и конечно же кочуют из книги в книгу у разных «историков».

Первый случай относится ко времени заточения Филиппа в монастыре после снятия сана. Иоанн приказал бывшего Митрополита «оковать по рукам, ногам и чреслам претягчайшими веригами, ввергнуть в узкую и мрачную темницу». Проходит немного времени, и Царь «посылает своих советников посмотреть, не умер ли епископ». Оказалось, что он не только жив, но и освободился от оков и стоял с поднятыми руками и «пел псалмы».

Тогда «разгневанный Царь» приказал «лютого голодного медведя впустить в темницу к епископу и запереть их». Тут Курбский делает ремарку, которая должна удостоверить подлинность происшествия: он это «слышал от свидетеля-очевидца». Далее случилось непредставимое; обуреваемой жаждой крови Царь наутро пришел в узилище и узрел епископа, стоящего на молитве, а медведь, «как кроткая овца, лежал в одном углу темницы».

Замечательно «разукрашена» у Курбского и финальная «сцена», когда в Отроч монастырь в келью к Филиппу прибыл посланец Царя с просьбой простить и вернуться на Митрополию. В ответ на это прозвучал обличительный монолог по адресу Самодержца: «Если обещаешь покаяться в своих грехах и прогнать от себя этот полк сатанинский (имеются в виду опричники. – А.Б.), собранный тобой на пагубу христианскую, а именно тех, кого называют кромешниками или опричниками, я благословлю тебя и на престол мой, послушав тебя, возвращусь. Если же не сделаешь этого, будешь проклят в этом веке и в будущем вместе с кровоядными твоими кромешниками, во всех преступлениях тебе помогающих»[549].

У Курбского есть и некоторые другие, столь же «смачные» эпизоды, но, думается, и приведенных достаточно, чтобы уяснить всю злобную лживость вышеуказанного. Тут не требуется никакой подробный «источниковедческий» анализ, чтобы понять, что все это – выдумки беглого князя. Упоминание о каких-то безымянных «очевидцах» дела не меняет; это обычный прием у всех фальсификаторов. Представьте картину: некий «информатор» (или их группа; ведь когда лгут, то здравый смысл, что называется, «отдыхает») бежит в Литву, сообщает Курбскому свои «сведения», а затем возвращается на Русь, чтобы незримо присутствовать в келье Филиппа в монастыре! Бред, да и только.

О чем же можно говорить без всякого ернического налета, так это о том, что лексика и стилистика некоторых фрагментов Жития Филиппа очевидным образом совпадает со стилистикой, словами и фразами из «обличительных творений» князя Курбского. К сожалению, нельзя не признать, что при составлении Жития использовался этот заведомо фальшивый источник.

Трудно не заметить, что история размолвки и разрыва между Митрополитом и Царем искажена. Совсем не доказано, что «обличительные речи» Митрополита Филиппа при церковных церемониях стали тому причиной. Некоторые из этих речей зафиксировали немцы Таубе и Крузе, но сами они слышать и видеть ничего не могли, так как являлись лютеранами, и в православном священнодействии принимать участия не имели возможности. Потому характер самих «речей», их историческая подлинность вызывает серьезные сомнения.

Вполне возможно, что история разрыва между Царем и Первосвященником развивалась совершенно иначе. На Филиппа «ополчились» влиятельные церковные иерархи и даже сам духовник Царя священник Благовещенской церкви Евстафий. Причины этого разбирать нет возможности; тут наличествует целая гамма предположений. Но сам факт можно признать установленным. Именно они сообщали Царю нелицеприятные сведения, слухи и сплетни о Филиппе, почему Царь и учредил дознание. И оно подтвердило эти наветы, а затем последовали карательные меры. Через некоторое время Иоанн понял лживость обвинений, но Святитель к тому времени уже преставился. И заглаживая вину отца, его сын Федор Иоаннович в 1595 году разрешил перевезти тело Филиппа в родную для него Соловецкую обитель из Отроч монастыря, где он и стал почитаться братией.

Сама процедура прославления Филиппа в ранге общечтимого святого и последующая «мода» на него, в определенной степени вытекали из общеисторического ситуационного контекста. Царь Алексей Михайлович (1629–1676), воцарившийся в 1645 году, с детства отличался необычайным религиозным рвением. Никто не знает, когда произошло его знакомство с Житием Митрополита Филиппа, но оно произвело на него неизгладимое впечатление. Мысль перенести мощи Святителя Филиппа из Соловков в Московский Успенский собор, принадлежала будущему Патриарху Никону, который тогда был «особинным другом» Царя. Никон получил постриг на Соловках в 1643 году, много лет провел в той достославной обители и прекрасно знал судьбу Филиппа. В указанное же время (начало 1652 года) Никон носил сан Митрополита Новгородского, а 22 июля 1652 года стал Патриархом Московским.

Весной 1652 года Никон, по согласию Царя и Патриарха Иосифа (1642 – 15 апреля 1652), отбыл на Соловки и привез в Москву мощи Филиппа, которые были встречены в Москве необычайно торжественно. С Никоном Алексей Михайлович отправил на Соловки «моленную грамоту», в которой обращался к Филиппу как к живому и просил простить «согрешение нашего прадеда», учиненное «пред тобою неудержимою яростию, по влиянию зависти. Твое негодование на него выставляет и нас участниками в преступлении его». Из текста видно, что Алексей Михайлович уже хорошо знал Житие Филиппа, веря в правоту приводимых данных беспрекословно. Но а как же было не верить Житию?

Когда летом 1652 года взошел на патриарший Престол Никон, то почитание Филиппа стало всеобщим московским ритуалом. Как писал находившийся в то время в Москве архидиакон Павел Алеппский, «все приобретают его иконы, и живописцы днем и ночью заняты писанием дорогих икон его, а золотых дел мастера изготовлением чеканного серебра и золота для окладов для них, Во имя его тратят целые сокровища. Женщины имеют к нему великую веру: мы видели, как они ходили по иконному ряду и, купив его икону, приходили в ряд золотых дел мастеров, чтобы обложить ее серебром»[550].

Вольно или невольно, но Филипп стал одним из показательных средств в большой идеократической комбинации, которую намеревался претворить в жизнь Патриарх Никон. Он отстаивал бесспорный приоритет Священства в Царстве. «Если же пойдет Церковь под мирскую власть, – заявлял Он, – не будет Церкви, но – дом человеческий и вертеп разбойников»[551]. В этой борьбе за первенство Митрополит Филипп виделся предтечей Никона, погибшего за дело Церкви от рук злобного тирана. Историческая действительность тут не играла никакого значения; власть государственная в лице Царя должна преклониться перед саном Первосвященника и быть ему во всем покорной. Как было сказано раньше, Иоанн Васильевич придерживался совершенно другого взгляда, утверждая, ссылаясь на исторические примеры, что «не подобает священникам творить царские дела!», что не может не разориться царство, «руководимое попами»[552].

Суть никоновских устремлений, его, так сказать, «программу» действий очень точно охарактеризовал историк и философ Ю.Ф. Самарин (1819–1876). «Никон хотел независимости от государства в самом государстве, для Патриарха – власти неограниченной, самодержавной, вообще замыслы его клонились к тому, чтобы основать в России частный, национальный папизм. Эту мысль ясно выразила школа Никона. Но в Православной Церкви она была явным противоречием духу нашей Церкви; поэтому попытка осуществить ее не имела успеха, не могла и никогда не возможет получить его»[553]…

Другая история, столько же туманная, как и первая, но которая давно служит поводом для обличений Первого Царя – смерть игумена Псково-Печерского монастыря преподобного Корнилия (1501–1570). У Курбского – это ведь давно для многих «первоисточник» – говорится о том, что Корнилий был убит по приказу Царя. Этот слух, как подлинное событие, передал в своей эпопее и Н.М. Карамзин, для которого сплетни Курбского не подлежали сомнению. Вместе с игуменом будто бы был умерщвлен и его ученик Василий Муромцев. «И говорят, – изрекал Курбский, – убили их в один день каким-то мучительским оружием, от которого они были раздавлены и вместе преподобномученические тела их были погребены»[554]. Опять это пресловутое «говорят»…

Случилось это, как уверял князь-предатель, в 1577 году. На гробнице же Корнилия в монастыре выбита другая дата – 20 февраля 1570 года. Ясно, что пасквилянт толком ничего о смерти Корнилия не знал, но так как он использовал любой повод для инсинуаций по адресу Царя, то и этот случай не оставил без внимания.

Что касается летописных источников, то не существует ни одной летописи, ни одного исторического документа, в котором бы содержались сведения о насильственной смерти Корнилия по царской воле. Имеется в наличии только одна летопись, в котором кончина Корнилия хоть как-то связана с Царем Иоанном.

Это – «Повесть о начале и основании Псково-Печерского монастыря» (так называемая Третья Псковская летопись). Данная летопись была составлена иеродиаконом Питиримом в 1692 году. Там сказано: «Во времена же бывших потом на земли России мятежей много злая пострада и, наконец, от тленного сего жития земным Царем предпослан к Небесному Царю в вечное жилище, в лето 1570 февраля в 20-й день на 69 году от рождения своего». По этому поводу владыка Иоанн (Снычев) справедливо заметил, что «нужно обладать буйной фантазией, чтобы на основании этих слов сделать вывод о «казни» Преподобного Иоанном»[555].

Корнилий стал почитаться в лике преподобного через сто с лишним лет. В 1690 году Митрополитом Псковским и Изборским Маркеллом мощи были перенесены из пещеры в соборную Успенскую церковь и поставлены в новом гробе в стене. Тогда же и появилась первая редакция Жития Корнилия. Изложенная там история смерти Корнилия послужила основой для умозаключений в специальных исследованиях по истории Церкви. В фундаментальной работе Митрополита Макария (Булгакова) признается, что сведения о Корнилии чрезвычайно скудны, тем не менее делается заключение, что «он скончался или, вернее, был умерщвлен по повелению Грозного Царя в Псковском Печерском монастыре».

Интересная подробность. Макарий говорит о смерти Корнилия «по повелению» Царя, а не от его руки, как повествует Житие. Далее этот сюжет Макарий не развивает, надо думать, из-за той самой «скудости» сведений. Он лишь ограничивается констатацией, что имя Корнилия было занесено в Синодик Иоанном Грозным[556].

Полностью принял на веру бытующие сказания другой историк Церкви, предложив фантастическую картину. «Царь Иоанн знал и уважал преподобного Корнилия. Он обошелся с ним милостиво, когда встретил его в Пскове после разгрома новгородского. Но, приближаясь к обители Печерской со стороны Ливонии, Грозный Царь увидел твердыни монастырской ограды, воздвигнутые Корнилием, и страшно разгневался, подозревая по наветам клеветников, что в этих укреплениях кроется мысль независимости от Москвы. Когда преподобный Корнилий вышел за ворота с крестом навстречу Государю, Грозный тут же повелел умертвить старца»[557].

Два слова о монастырских мощных стенах, которые были воздвигнуты в монастыре Корнилием и которые якобы так разгневали Царя Иоанна. Стены эти созидались по указанию Царя, на «государевы деньги» его воеводой Павлом Петровичем Заболоцким, принявшим в этом монастыре постриг под именем Пафнутия.

У известного богослова и историка архиепископа Филарета (Гумилевского, 1805–1866) в его фундаментальном житийном сборнике приводится растиражированное высказывание Курбского о смерти Корнилия, после чего Филарет написал: «Как это было? За что и по какому поводу? Неизвестно». И далее заключил, что Царь «записал Корнилия в числе убиенных, показав тем свою прикосновенность к страдальческой смерти Корнилия»[558].

Существуют разнообразные варианты сказаний о смерти игумена. Якобы Царь самолично отрубил голову Корнилию, затем раскаялся и понес убиенного в собор для отпевания. Еще по одной версии, обезглавленный игумен шел вослед за Царем, неся в руках свою голову и Иоанн, «объятый ужасом страха», бежал из монастыря. Есть и иные сюжетные нюансы, пересказывать которые нет надобности.

Из всего вышесказанного ясно только одно: нет никаких твердых сведений об обстоятельствах смерти Корнилия. А раз это так, а оно именно так, то совершенно неуместны категорические обвинения Первого Царя в данном «злодействе». До сего дня даже так и не удалось доподлинно установить, был ли вообще Иоанн Грозный в феврале 1570 года в Псково-Печерском монастыре. Запись же в Синодике дела не проясняет и уж тем более не дает никаких оснований «рисовать картины» совершенно антиисторические.

Существует один аспект истории, который обойти стороной совершенно невозможно. Речь идет о чине прославления Корнилия. Во всех старых святцах он чествуется как «преподобный». Все историки Церкви таким же образом его представляли. Преподобные в Церкви – святые из монахов, кто молитвой, постом и трудами стремился быть подобным Господу Иисусу Христу и преуспел в этом уподоблении.

С Корнилием же произошло совершенно необъяснимое превращение чина святости. Во всех современных публикациях он обозначается как «преподобномученик», что означает святых из монашествующих, погибших за дело Христа.

Современный исследователь констатировал: «Игумен Корнилий, имевший в дореволюционных изданиях чин преподобного, в нынешних святцах обозначен как преподобномученик. Помятуя, как тщательно Синодальная Комиссия по канонизации святых еще недавно (это было сказано в 2002 году. – А.Б.) подбирала чин святости для определения подвига мученичества Государя Императора Николая Второго Александровича, вряд ли подобное перемещение по святцам игумена Корнилия можно отнести к разряду случайностей»[559].

Причем загадочное «превращение» произошло за последние два-три десятка лет. В этот период особенно сильный интерес начал вызывать Первый Царь; увидело свет множество разножанровых произведений, появились в нашей стране и почитатели Царя Иоанна; некоторые даже начали требовать причисления Царя к лику святых. Невольно возникает предположение, что церковное священноначалие, перепуганное подобными тенденциями, переиначило чин святости Корнилия, чтобы заведомо усилить препоны на пути канонизаторских поползновений. При этом господа архиереи «забыли» (не захотели) уведомить об этом «народ христианский». Бог им судья…

Есть и еще одна тема, которая служит давно объектом идеологических манипуляций. Речь идет о судьбе рода Старицких и особенно о неугомонной в своей ненависти к Первому Царю Ефросинии Старицкой, урожденной княжне Хованской. Один из исследователей сложных и запутанных хитросплетений Грозненианы назвал раздел в своем сочинении о Ефросинии «Почти «святая» … отравительница» и поставил вопросительный знак в конце[560]. Возможна ли вообще такая синтаксическая композиция, нет ли здесь передержки? Увы, нет! Эта записная интриганка и ненавистница Миропомазанника – Царя Иоанна – почитается в Вологодской епархии «святой»! Некоторые ретивые епархиальные активисты хотят добиться и общецерковного прославления Ефросиньи. Возможно, и добьются.

Урожденная княжна Хованская стала женой князя Андрея Ивановича Старицкого – дяди Иоанна Грозного – в 1533 году. Князь Андрей как брат Василия III имел право на занятие Великокняжеского престола в Москве не меньше, чем сын Василия юный Иоанн Васильевич. В традиции властипреемственности того времени брат мог наследовать власть по праву родового приоритета. Так было до конца XV века, когда утвердилась строгая последовательность власти: от отца к сыну.

Когда 27 октября 1505 года в возрасте 65-ти лет преставился Великий князь Московский Иоанн III, то здравствовали пять его сыновей, из которых старший, Василий, и наследовал отцу. Еще были: Юрий (Георгий), князь Дмитровский (1480–1536), Дмитрий, князь Углицкий (1481–1521), Семен, князь Калужский (1487–1518) и Андрей, князь Старицкий (1490–1537). Перед своей кончиной Иоанн III призвал сыновей, оповестил их о разделе уделов и заповедовал «во всем повиноваться старшему брату»[561].

Однако только разделением уделов, т. е. владений, между сыновьями Монарха дело не ограничилось. В своей «духовной грамоте» (завещании) Великий князь Иоанн утвердил принцип единоличной, самодержавной власти, которой наделялся старший сын-наследник титула и статуса Великого князя Московского. Отныне у удельных князей изымались важнейшие суверенные права: участвовать в управлении столицей – Москвой, чеканить монету, иметь сношения с иностранными государями, завещать свой удел. «Так, – заключает исследователь, – Московский князь, превосходивший прежде удельных князей только размерами своих владений, теперь сосредотачивал в своем лице и наибольшее количество суверенных прав»[562].

Естественно, что подобное изменение статуса далеко не все приняли безропотно; родовая спесь, личное тщеславие, память о былых удельных вольностях – не давали покоя. Особенно здесь отличался младший брат Василия III Андрей, «князь Старицкий». Он получил разрешение на брак поздно, только после рождения у Монарха наследника престола. В 1533 году Андрей Старицкий женился на княжне Евфросинии Андреевне, дочери князя Андрея Ивановича Хованского. Венчание совершил (22 февраля) Митрополит Даниил, а на свадьбе, устроенной по высшему чину, присутствовал Великий князь с супругою и «дарил новобрачных». В середине следующего года – 9 июля 1534 года – в семье Старицких появился первенец – князь Владимир Андреевич, двоюродный брат Иоанна Грозного.

Андрей Старицкий особых должностей не занимал, но все время был рядом с братом – Великим князем Василием III. Он находился при последних минутах жизни Самодержца в декабре 1533 года и слышал последнюю волю. В присутствии Митрополита Даниила принес крестное целование на верность наследнику Иоанну и его матери, Елене Глинской, обязался жить на своем уделе, от Москвы не отзывать к себе людей и против врагов Великого князя Иоанна и своих собственных стоять с ним «прямо вообчи за один». После клятвы он единственный, кто противился пострижению брата на смертном одре. Когда Митрополит приготовил черную ризу, он силою пытался вырвать ее у него из рук, чем навлек на себя гнев Митрополита и был им лишен благословения.

После смерти Василия III князь Андрей превратился в самого страстного противника нового правления, сосредоточенного в руках Елены Глинской. В 1534 году он удалился в Старицу и на все просьбы и приглашения приехать в столицу не откликался. Летом 1537 года в Москве появились слухи, что Андрей собирается переметнуться в Литву. Елена послала князя Оболенского с войском, чтобы не допустить бегство Андрея. Покинув Старицу, Андрей остановился в селе Берново, откуда разослал грамоты боярским детям с призывом идти к нему на службу. На грамоту откликнулись многие из боярских детей, составив значительный отряд. Ближайшей целью Андрея было захватить Новгород, рядом с которым отряд Андрея Старицкого и был остановлен. Князь Андрей, под угрозой анафемы, согласился сложить оружие и сдался. В Москве его судили и бросили в тюрьму со всей семьей. Именно тогда тетка Первого Царя Ефросинья Старицкая прошла свои «курсы борьбы за аристократическую свободу».

Женитьба Андрея Ивановича Старицкого на Ефросинии Хованской

Миниатюра из Лицевого летописного свода, XVI в.

Князь Андрей умер 11 декабря 1537 года «в оковах» и с большими почестями захоронен в Архангельском соборе в Москве. На надгробной плите сохранилась до наших дней надпись: «В лето 7045 декабря в 11 преставился благоверный князь Андрей Иванович Старицкий»[563].

После смерти князя Андрея Старицкое княжество перешло к его сыну Владимиру. По малолетству последнего, всеми делами княжества и родней заправляла вдова Ефросинья. В 1541 году она была освобождена вместе с сыном, которому вернули княжеский удел, вернули все поместья и город Старицу. До поры до времени неугомонная Ефросинья вела себя тихо, излучая внешнее смирение. Основала в 1544 году в нескольких километрах от Кирилло-Белозерского монастыря на реке Шексне женский Горицкий Воскресенский монастырь.

Время шло, но царская тетка ничего не забыла и никому ничего не простила. В 1553 году, в марте, во время «огненной болезни» Государя Иоанна Васильевича, все потаенное наружу и выплеснулось. Она увидела случай изменить неблагоприятное течение дел и сделать сына Владимира повелителем Руси. Он оставался единственным исконным удельным князем и, в случае смерти Царя Иоанна, именно ее сыну должен быть вручен державный скипетр. Властные амбиции княгини подпитывались боярским и олигархическим поползновениями ослабить центральную власть. У нее и ее сына Владимира появились уже приближенные, прихлебатели и заискиватели. Не прошло и года после взятия Казани, когда князь Владимир Андреевич произносил благодарственное слово Царю, утверждая, что его «нам Бог дал»[564]. Теперь о даре Всевышнего было забыто; все определяло ныне только безмерное тщеславие.

Чуть ли не на смертном одре Первый Царь просил всех приближенных принести клятву на верность сыну – Царевичу Дмитрию. Ранее уже говорилось, что некоторые демонстративно не спешили приносить клятву, т. е. исполнять волю Государя. Это уже само по себе являлось государственным преступлением. К тетке Царя Ефросинье Старицкой обращались трижды. Только с большим трудом посланцы Царя – боярин Дмитрий Палецкий и дьяк Иван Михайлов добились от нее согласия исполнить повеление Государя. При этом она публично выразила недовольство и, как свидетельствует летопись, заявила: «Что это за крестное целование, если поневоле?» и «много бранных речей говорила»[565]. Ефросинья как будто и не ведала, что исполнение воли Царя, Божьего пристава – долг, святой, нераздельный и неоспариваемый. Это – обязанность перед Богом; никакого «хотения» и «нехотения» тут и быть не могло.

В 1553 году болезнь отступила, Царь выздоровел. Он не держал зла ни на Ефросинью, ни на ее глупого сына, которым мать понукала, как хотела. В 1554 году князь Владимир Андреевич Старицкий вместе с Митрополитом Макарием был назначен опекуном царского сына Иоанна, ему было дозволено жениться и иметь свой двор («не более 100 человек»).

Однако Царь прекрасно понимал, видел и слышал с разных сторон, что вокруг Старицких вьются все недоброжелатели и злоумышлители, что Ефросинья – центр опасного змеиного гнезда. С этой стороны все время исходила угроза лично Царю, его близким и делу государеву. Уберут Миропомазанника – растащат, разворуют всю державу, а всех, ему верных, со света сживут. В этом и сомнения не было. Потому он в марте 1553 года и предупреждал родственников жены: «Вы от бояр первые мертвецы будете!»[566]

Враги в открытом противостоянии победить не могли. Господь не допустил торжества зла; да к тому же и многие русские люди почитали Царя пуще собственной жизни. Потому пошли в ход закулисные интриги. Потому и умирали до срока от «неизвестной болезни» супруги Царя – Анастасия, а затем и Мария. Враги не хотели, чтобы семя царское давало всходы. Первый Царь знал, что их отравили. В убийстве Анастасии прямо обвинил князя А.М. Курбского и его друзей из числа «радников». Никто не знает, каким образом Царь узнал об этом. Но он являлся исключительным человеком и по своему интеллектуальному и духовному уровню был, что называется, на несколько голов выше современников. Он видел, чувствовал и знал то, что не видели и не чувствовали другие.

Выше уже говорилось, что убеждение Царя в том, что его и его семью хотели извести злоумышлители, было через четыреста лет удостоверено медико-биологическими экспертизами останков. У цариц Анастасии и Марии, и у сына Иоанна Иоанновича в тлене и волосах мышьяка и солей ртути оказалось во много раз более допустимого уровня. Теперь это документально установленный исторический факт: их отравили.

Современные хулители Царя Иоанна об отравлениях не говорят; этот факт неудобен, так как вопиет о лживости всех умозаключениях касательно Царя и его будто бы «маниакальных комплексов». Потому и замалчивают, а по сути дела – лгут. Ведь Иоанн Васильевич действительно жил десятилетия во враждебном окружении. Он за свою жизнь несколько раз это окружение пытался поменять, но не все было во власти Самодержца.

Подлую человеческую природу изменить был не в силах даже такой сильный правитель. Тем более, когда это касалось родни, которую поменять он не имел никакой возможности. Его двоюродный брат Владимир и его «злобесивая» матушка по своему статусу занимали первейшие позиции при правителе.

И здесь самое время поставить вопрос вопросов: кто являлся отравителем (отравителями) Царской Семьи? Ответ конечно же не найти ни в древних манускриптах, ни тем более на страницах исторических сочинений. Дело темное, скрытое, да к тому же «расследований» загадочных смертей и не проводилось. Никаких «вскрытий» и «анализов» умерших тогда и в уме никто не держал.

Но все-таки, кто же были те убийцы, преступные деяния которых обнаружились при изучении захоронений из Кремлевского некрополя? Ясное дело, что конкретные имена исполнителей и инспираторов злодеяния открыты не будут никогда. Это тоже очевидный исторический факт. Но какие-то предположения (гипотезы) здесь возможны. Для этого надо обязательно учитывать общие бытовые условия, повседневный уклад жизни Царской Семьи, о чем, в общем-то, известно чрезвычайно мало.

Царский двор в Кремле – огромный и разнообразный мир, включавший в себя и кремлевские постройки, как и множество различных мест по всей Москве и за ее пределами. Точное число «служащих» здесь установить не представляется возможным, но нет сомнения, что речь шла о многих сотнях людей различного звания и состояния. Двадцать четыре часа в сутки все здесь двигалось, перемещалось и действовало. В каждом коридоре, в каждом закоулке дворцовых хором всегда кто-то куда-то бежал или стоял на страже. Кругом няньки, мамки, девки, лакеи, стражники.

Но при таком обилии, так сказать, «персонала», в общем-то члены Царской Семьи были беззащитны перед ядовитыми зельями и тайными отравами. Среди множества людей, изготовлявших и доставлявших хозяевам кушанья и напитки, готовившим им одежду и стеливших постели, всегда мог найтись некто, что бросит щепотку ядовитого снадобья в блюдо или в кувшин, тем более что многие отравы не имели ни запаха, ни вкуса (соли ртути), или подложить опасные травы и коренья в одежду или в постель. Причем травили со знанием дела: мелкими порциями ядов, чтобы было похоже на болезнь. Одномоментное отравление было бы чревато страшными последствиями: всех бы подозреваемых неминуемо ждали бы пытки и неизбежная смертная казнь.

Здесь самое время затронуть и еще один ракурс данной темы: о возможных заграничных инспираторах отравлений Царской Семьи. Иоанна Грозного люто ненавидели не только внутренние, но и враги внешние. Сильное Московское государство и его правитель вызывали ненависть и злобу за рубежом, в первую очередь в едином с 1569 года польско-литовском государстве – Речи Посполитой. Правители ее принимали и покровительствовали русским предателям всех рангов, но особенно высокопоставленным. Мало того, они даже приглашали «на службу» представителей боярской элиты, т. е. поощряли предательства.

А за всеми антирусскими инспирациями «ясновельможных панов» всегда незримо стоял Католицизм, никогда не расстававшийся с сокровенной мечтой: окатоличить Русь. Для этого использовались скрытые источники информации и тайные рычаги воздействия на положение дел. Папский легат Антонио Поссевино в августе 1582 года говорил в Венеции, что «Московскому Царю жить недолго» и что «можно ожидать борьбы вокруг вопроса о престолонаследии»[567]. Подобное кое о чем говорит. Как минимум – об осведомленности о закулисной стороне состояния дел при Московском дворе, так как никаких внешних признаков для заключения о «скорой смерти» Царя не существовало. В этой связи можно предположить, что указанное «состояние дел» не только фиксировалось за границей, но там же в каком-то смысле и определялось.

Или вот другой пример из чуть более позднего времени. В начале 1591 года в Лондоне вышла книга английского «негоцианта» Джильса Флетчера «О Государстве Русском». В ней черным по белому написано, что Царский род «скоро пресечется со смертью особ, ныне живущих, и произведет переворот в Русском Царстве»[568]. В тот момент на Престоле восседал тридцатичетырехлетний Царь Федор Иоаннович и жив был еще в Угличе младший сын Иоанна Грозного – Царевич Дмитрий. Что это «пророчество» или знание развития сюжета?..

Вряд ли Старицкие и их симпатизанты напрямую играли по закордонным указаниям, хотя полностью исключить подобную версию не представляется возможным. Однако их желание расшатать устои самодержавной власти несомненно отвечало интересам и чаяниям иностранных ненавистников Руси-России.

Князь Владимир Андреевич Старицкий был символом, знаком и надеждой для всех ненавистников Первого Царя. Именно он был постоянным «контраргументом» личности Иоанна Грозного. И пока Владимир существует, всегда найдется некто, кто попытается претворить в жизнь потаенный боярский умысел: поменять одного правителя – «грозного», на другого – «благодушного». Симпатизирующий Старицким и вообще боярской фронде Пискаревский летописец прямо писал, что с началом Опричнины недовольные «стали уклоняться к князю Володимеру Андреевичу»[569].

В мае 1563 года на Ефросинью и ее сына был подан донос Иоанну Грозному старицкого удельного дьяка Савлука Иванова. Этот дьяк был посажен князем Владимиром Старицким в тюрьму в Старице, откуда он сумел переслать Царю «память» (записку), сообщая о том, что «княгиня Офросинья и сын ее князь Володимер многие неправды ко Царю и Великому князю чинят», а что за попытку известить о том Царя его (дьяка) «держат скована в тюрме». Дьяка извлекли из Старицкого острога и доставили «пред царские очи». Состоялось расследование. Какие конкретные показания дал упомянутый Савлук Иванов, неизвестно, но мать и сын Старицкие казни преданы не были (заступился Митрополит Макарий).

Обвиненная «в неправде», Евфросиния 5 августа 1563 года приняла постриг в Афанасьевском монастыре под именем Евдокии. Затем ей было позволено отправиться в основанный ею Воскресенский Горицкий монастырь и «поволи же ей Государь устроити ествою и питьем и служебники и всякими обиходы по ее изволению, и для береженья велел у нее в монастыре бытии Михаилу Ивановичу Колычеву да Андрею Федоровичу Щепотьеву да подьячему Андрею Шулепникову».

Опальной княгине было разрешено сохранить при себе прислугу и ближних боярынь-советниц, которым Царем было выделено несколько тысяч четвертей земли в окрестностях монастыря. «Монастырь стал быстро расти. И к 1569 году число инокинь… составило около 70 человек»[570].

Горицкий монастырь не стал для Ефросиньи местом тюремного заточения, ей разрешалось выезжать из него на богомолье в соседние обители. Как справедливо заключает исследователь, «постриг не остановил, однако, эту неистовую женщину»[571]. Гонения на родовитых в конце 60-х годов снова оживили старые боярские мечтания о «новом Царе»; князь Владимир опять превращался в «знамя борьбы».

6 сентября 1569 года скончалась вторая жена Иоанна – Царица Мария Темрюковна. Подозрение в ее неожиданной и скоротечной смерти пало на Старицких. Немцы Таубе и Крузе сообщали в своих записках, что один из дворцовых поваров, ездивший в Нижний Новгород за рыбой, донес, что князь Владимир дал ему ядовитый порошок и 50 рублей, велев отравить Царя[572]. Дознание было скорым и жестким: повар был пытан и казнен, а Старицкие объявлялись главными царскими врагами, которых надлежало извести.

История с рыбой имела вполне реальное обоснование. Именно этот «отравительный инструмент» был вменен Старицким, погубившим Царицу Марию. В Синодике опальных, казненных в 1569 году по делу Старицких, значатся: повар Молява (Ярыша Молявин), некий Еж-рыболов, Корыпана-рыболов и Федор-рыболов. Почему тут фигурируют эти «рыболовы»? Известно из записок иностранцев, что на царских трапезах последним блюдом подавалась сельдь особой породы из Переславля-Залесского – знаменитая ряпушка, которая всегда считалась «царской рыбой». Ее поставляли к царскому столу из Переяславского Горицкого Успенского мужского монастыря, расположенного на берегу Плещеева озера. Горицкий же Воскресенский монастырь, основанный княгиней Старицкой на Шексне – притоке Волги, снабжал кремлевскую кухню осетрами и стерлядями. Волжская же сельдь считалась «бешенкой» и признавалась опасной для жизни. Очевидно, волжская сельдь и попадала на царский стол под видом переяславской, чему способствовало совпадение названий монастырей, владевших рыбными промыслами…

В сентябре 1569 года князя Владимира, его жену (Евдокию Одоевскую. – А.Б.) и дочь вызвали в Александрову слободу и принудили принять яд, а «сына князя Василия и меньшую дочерь пощадил (Царь. – А.Б.)». Сын Василий Владимирович (1552–1574) не пострадал за дела отца и бабки, причем Царь вернул ему Старицкий удел, и он оказался последним старицким удельным князем. Дочь Мария Владимировна (1560–1597) была в 1573 году выдана замуж в Новгороде за верного Москве «Короля Ливонии» датского принца Магнуса (1540–1583), от которого родила двоих дочерей.

Царское возмездие настигло и Евфросинию Старицкую. Вот как об этом сообщает весьма критически настроенный к Первому Царю Пискаревский летописец, составленный в самом начале XVII века. «А мать князя Володимера княгиня Евдокея жила в Горах на Белоозере в девичьем монастыре Воскресения. И он (Царь. – А.Б.) послал по нее, и велел ее привести к Москве да на дороге велел ее уморити в судне, в избе в дыму. И положиша ее на Москве у Вознесения»[573]. Перед смертью княгиня-инокиня грозила Иоанну Васильевичу «Небесной карой в день Страшного суда»[574]. С проклятием на устах она и отошла в мир иной.

Об обстоятельствах смерти Ефросинии Старицкой до сего дня нет единого мнения. Бытуют разные «версии» ее смерти, как и количество погибших вместе с ней. Проанализировав все эти вариации, современный историк сделал единственно возможное заключение: «никто ничего толком не знает, но каждый (автор) стремится добавить еще одну-другую леденящую кровь сцену в этой исторической драме»[575].

Нет единого мнения и о месте погребения неистовой Ефросинии. Пискаревский летописец ясно указал, что ее похоронили «на Москве у Вознесения», т. е. в высококняжеской усыпальнице. Сын ее Владимир упокоился в Архангельском соборе. Сохранился саркофаг, на крышке которого значится: «Лета 7079 месяца ноября в 20 день пресавися княж Володимирова мать Ондреевича княгиня Ефросиня в иноцех Евдокея»[576].

Первый Царь почил на исходе дня 18 марта 1584 года. Его похоронили в домовой церкви Московских царей – в алтаре Архангельского собора Кремля, рядом с могилами отца Василия III, деда Иоанна III, прадеда Василия II и сына Иоанна Иоанновича. В 1598 году здесь же погребли и Царя Федора Иоанновича.

Смерть Иоанна Васильевича спровоцировала беспорядки в Москве, вызванные слухами об «убиении» Самодержца. История смерти Самодержца довольно подробно изложена в Московском летописце.

«В Великой пост в четвертую субботу преставился Царь и Великий князь Иоанн Васильевич всеа Русии, был на государстве много лет… нецыи же глаголют, яко дали ему отраву ближние люди. И духовник его Феодосий Вятка возложил на него, отошедшего Государя, иноческий образ и нарекоша во иноцех Иона… И прииде к царскому телу в ложницу (спальню. – А.Б.) преосвященный Дионисий, Митрополит Московский и всеа Русии, и весь освященный собор. И пришед к телу покровенну и видев Царевича Феодора слезами облиянна, жалосныя гласы испустив, Митрополит рече: “Где град Иерусалим, где древо животворящаго креста, где Государь наш Царь и Великий князь Иоанн Васильевич всеа Русии? Не вижу бо ничто же о сих”. И многая, излияв слезы, к Цареву телу припадая с плачем глаголя: “Почто, Государь, оставил Российское свое Царство и благородный свои отрасли и нас сирих оставил еси?..”

И потом по чину царского погребения изнесоша тело преставившего Царя Иоанна, во иноцех Иону, от царского двора в соборной храм к Архангелу Михаилу и совершив надгробное пение с плачевными гласы и погребоша его в пределе Иоанна, Списателя Лествицы[577]. И по погребении нарекоша на государство Московское и всеа Русии сына его Царя и Великого князя Феодора Ивановича всеа Русии»[578].

Финальная страница биографии «Грозного Царя», как и многие прочие, окутана слухами и предположениями. Имевший доступ ко Двору англичанин Джером Горсей, находившийся тогда в Москве, сочинил зловещую сцену смерти Самодержца.

«Бельский поспешил к Царю, который готовился к бане. Около третьего часа дня Царь вошел в нее… вышел около семи, хорошо освеженный. Его перенесли в другую комнату, посадили на постель (получается, что Иоанн уже не мог передвигаться самостоятельно. – А.Б.), он позвал Родиона Биркина (известного при Дворе шахматиста. – А.Б.) приказал принести шахматы. Он разместил около себя своих слуг, своего главного любимца Бориса Федоровича Годунова, а также других. Царь был одет в распахнутый халат, полотняную рубаху и чулки; он вдруг ослабел и повалился навзничь. Произошло большое замешательство и крик, одни посылали за водкой, другие – в аптеку… а также за его духовником и лекарями. Тем временем он был удушен»[579].

Сам Горсей при этом не присутствовал, что уже само по себе ставит под сомнение «живописные» детали. Возможность же удушения кажется совершенно невероятной, учитывая, что все это происходило в царском тереме, при большом скоплении народа.

Более популярной оказалась другая версия – об отравлении. Царь заболел в конце февраля, несколько недель лечился, причем лекарства принимал исключительно из рук доверенного боярина Богдана Бельского (†1611). На него и пало главное подозрение. В городе произошли волнения, негодующая толпа осадила Кремль, требуя выдачи «вражины» Бельского, который «царский корень хотел извести». Молодому Царю Федору Иоанновичу пришлось срочно выслать Бельского из Москвы…

Голландский купец Исаак Масса, собиравший все сведения о Русском дворе в начале XVII века, оставил следующее описание. «День от дня становясь все слабее и слабее, он (Иоанн Грозный. – А.Б.) впал в тяжелую болезнь, хотя опасности еще не было заметно: говорят, один из вельмож, Богдан Бельский, бывший у него в милости, подал ему прописанное доктором Иоганном Эйлофом[580] питье, бросив в него яд в то время, когда подносил Царю, отчего он вскорости умер; так ли это было, известно одному Богу, верно только то, что вскоре Царь умер»[581].

Голландец Масса подметил, что именно так в Москве «говорили» и через двадцать лет после кончины Первого Царя, а подлинная причина смерти Иоанна «известна одному Богу».

Новый летописец, составленный при дворе Патриарха (1619–1634) Филарета около 1630 года, повествует о кончине Грозного Царя следующее. «В ту же зиму явилось знамение на небесах в Москве: меж [церковью] Благовещения и [колокольней] Ивана Великого явился крест на небесах да звезда с хвостом. Ближние люди возвестили Царю Иоанну о том знамении, Царь же Иоанн, выйдя на Красное крыльцо и посмотрев на то знамение, сказал окружающим: «Сие знамение ко смерти моей»… Вскоре после этого, в ту же зиму, [Царь] тяжело заболел и, чувствуя близость смерти, повелел Митрополиту Дионисию себя постричь [в монахи]; и нарекли имя ему Иона. На царство же Московское благословил [Царь] сына своего Царевича Федора Ивановича, а сыну своему меньшому Царевичу Дмитрию Иоанновичу повелел дать в удел град Углич со всем уездом и с доходами. Сам же отдал душу свою Богу марта в 18 день, на память святого отца нашего Кирилла Иерусалимского»[582].

Несколько веков история кончины Царя Иоанна плодила различные предположения, среди которых версия о насильственном убиении не казалась пустопорожней. Назывались разные имена, помимо вышеуказанных, в числе «отравителей» появился Борис Годунов и некоторые другие. Эта историческая шарада, казалось, никогда не может быть разгадана. Прошло почти четыреста лет, и давний слух о насильственной, рукотворной смерти Царя неожиданно получил подтверждение. В апреле – мае 1963 года могила Иоанна Васильевича в Архангельском соборе Кремля была вскрыта и проведена медико-биологическая экспертиза останков. Выяснилось, что содержание ртути в них превышено в 32 раза норму, а мышьяка – в 1,8 раза[583].

Подобная информация ломала сложившиеся мировоззренческие стереотипы о «тиране», обуреваемом «манией преследования», а потому об этой экспертизе или говорят вскользь, или не упоминают вовсе. Известный биограф Первого Царя в этой связи заметил: «М.М. Герасимов[584] провел исследование костей Царя, извлеченных из гробницы, и обнаружил в них следы ртути. Может ли этот факт служить доказательством отравления Грозного? Едва ли. Следует вспомнить, что ртутные соединения использовались тогдашней медициной при изготовлении некоторых сильнодействующих лекарств»[585]. Здесь особенно умиляет выражение: «едва ли». Речь ведь идет не о каких-то туманных «следах», а о превышении допустимой нормы в 32 раза, причем при экспертизе, проведенной через четыреста лет! Ссылка на какие-то мифические «лекарства» картины совершенно не проясняет. Никакие лекарственные препараты никогда бы не смогли привести к подобным чудовищным превышениям…

Конечно, никому уже никогда не удастся разгадать тайну смерти Иоанна Грозного во всех подробностях. Совершенно бессмысленно и гадать о том, кому эта смерть была «выгодна», кто конкретно желал его гибели. Таковых и в России, и за границей имелось предостаточно.

Первый Царь немалому числу людей в высших кругах был неугоден; его боялись, перед ним трепетали. Он покончил с аристократической «вольницей»; при нем все «удельные» и их потомки потеряли не только свои вековые привилегии, но лишились и видов на них в будущем. Вся «служилая рать», все государственные чины стали не просто «государевыми холопами», а именно государственными служащими. Любого нерадивого чиновника, ставившего личный интерес выше государственного, стремившегося превратить общественную службу в способ личного обогащения, могла в любую минуту ждать царская кара. Трудно усомниться в том, что подобные порядки далеко не всем приходились по нраву…

Великая эсхатологическая мечта Иоанна Грозного – превратить Русь в подобие общежительного государства-монастыря со строгим уставом и нелицеприятно строгим игуменом, не воплотилась в жизнь. Да, она и не могла быть реализована, потому что нельзя же на земле учредить реальное подобие Града Небесного. Несовершенное и временное не может творить совершенное и абсолютное. Первый Царь прекрасно это осознавал; он был далек от совершенства, как и тот исторический «человеческий материал», из которого можно было бы сотворить нечто подобное. Его порыв был беспредельно высоким, искренним и недостижимым, но он не погиб втуне. Первый Царь сделал Русь духовно монолитной и структурно единой, способной превозмочь превратности и опасности, грозившие ей со всех сторон.

Царь Иоанн Васильевич продолжил дело своего деда Иоанна III – собирателя «Земли русской», которого тоже, кстати, величали «Грозным». Его внук Иоанн Васильевич завершил начатое, соединив все, приобретенное ранее в единое целое, жесткими и даже жестокими мерами. Но то был век беспощадный, а историческая ставка была слишком велика. По сути дела, речь шла о том, быть или не быть Руси не просто «отметиной на карте», а самостоятельной и влиятельной мировой силой. И она таковой стала, сохранив и приумножив обретения не только государственно-территориальные, но и духовные.

Православный Крест не только воссиял на новых просторах, но и являл свою жизнеутверждающую силу и на старых. Сцементированная единством веры и власти, Русь получила новые исторические возможности. Плата была дорогой – войны истощали национальный организм, жертвы от битв внешних и внутренних были огромны. Но они были принесены не напрасно. Вопрос: «быть» или «не быть» Православной Руси уже больше не стоял.

Смерть Иоаннова доставила радость врагам как внутренним, так и внешним. Один из известнейших русских книжников и современник событий дьяк Иван Тимофеев (ок. 1555–1631) в своем «Временнике», составленном около 1619 года, написал о кончине Иоанна Васильевича. «Все государства, соседние с его (Царя. – А.Б.) владениями, державы, которые касались границ его земли, не только враги и близко живущие, но и далекие мнимые друзья его, смерти его весьма обрадовались, (считая) потерю его как бы некоторым для них великим приобретением… И что удивительного, если смерти его коварно радовались посторонние? Ведь и рабы его, все вельможи, страдавшие от его злобы, и они опечалились при прекращении его жизни не истинною печалью, но ложной, тайно прикрытою. Вспоминая лютость его гнева, они содрогались, так как боялись поверить, что он умер, а думали, что это приснилось им во сне. И когда, как бы пробудившись от сна и придя в себя, поняли, что это не во сне, а действительно случилось, чрез малое время многие из первых благородных вельмож, чьи пути были сомнительны, помазав благоухающим миром свои седины, с гордостью оделись великолепно и, как молодые, начали поступать по своей воле»[586].

Когда Иоанн Васильевич взошел на Престол Государства Российского, то, образно выражаясь, все четыре стороны света были Руси-России враждебны. С Юга и Востока смертельной угрозой нависал исламский мир, а с Запада – столь же враждебный мир Католичества и Протестантизма. Север же – холодный и дикий, не мог служить государству ни опорой, ни отдушиной. Когда же Первый Царь умер, то картина была совершенно другой. На Востоке Россия покончила с остатками Золотой Орды и «приросла Сибирью». Юг хоть и продолжал представлять угрозу, но масштаб ее теперь был совершенно иной. В Стамбуле больше не вынашивали планы с помощью своих крымских вассалов покорить и уничтожить Русь. Эта задача отныне представлялась невыполнимой.

На Западном направлении положение мало изменилось. Духовные враги те же, но диспозиция уже иная. Да, Русь временно проиграла войну за Прибалтику, но главная цель была достигнута: Запад уже не мог рассчитывать не просто на выигрыш той или иной военной компании, а на сокрушение Руси. Теперь это уже стало невозможным, а потому ненавистники Руси прибегали потом к иным, более изощренным средствам.

Через двадцать лет после смерти Иоанна была использована новая, не военная, а «политическая технология». На сцене появился самозванец, «плоть Царя Иоанна», корень «древа Рюрикова». Вооружившись этими неотразимыми атрибутами, враги закордонные выдвинули марионетку под именем убиенного сына Грозного «Димитрия Иоанновича» и попытались осуществить «проект» по польскому завоеванию и католическому закабалению России. В какой-то момент уж казалось, что замысел осуществился: Лжедмитрий в июне 1605 года «воцарился» в Москве. Но восторжествовала не коварная интрига, а – правда истории. Гнев народный в мае 1606 года смел самозванца.

Тогда у польско-католических антирусских инспираторов возник новый «проект»: на сцене появился Лжедмитрий Второй, пресловутый «тушинский вор». До царских палат в Кремле ему добраться не удалось, он «воцарился» в селе Тушино под Москвой. Финал второго «проекта», как и «первого», оказался бесславным.

Во всех этих коварных и кровавых интермедиях с Лжедмитриями в значительной степени повинна русская аристократия, та, которую Иоанн Грозный не любил и долго преследовал. Именно представители известных боярских родов первыми «приветствовали» самозванцев, приносили «присягу» на верность. Потом, правда, отрекались, перебегали от одного к другому. «Сиятельные и вельможные» думали главным образом о своем благополучии, об интересах собственного родового клана, личной имущественной выгоде, но отнюдь не об интересах страны. Русь являлась для них как бы «приложением» к их поместьям, к их вотчинам.

Вотчинная психология и вызвала к жизни небывалый акт национального предательства: в 1610 году правящая боярская группировка из семи лиц («семибоярщина») заключила сделку с поляками о признании русским царем польско-шведского пятнадцатилетнего принца Владислава[587] и впустила в Москву польские войска. Понадобились неимоверные усилия, национальное восстание с колоссальными человеческими жертвами, чтобы свергнуть это новое иностранное иго. Данная история воочию показала, что Иоанн Васильевич был совершенно прав, когда не доверял родовитым и именитым. В «семибоярщине» заправляли те самые роды, которые «понесли потери» при его правлении: князья Мстиславские, Воротынские, Трубецкие, Голицыны, Оболенские, бояре Шереметевы и Романовы. Не было больше «Грозного Царя», и можно было торговать национальным достоянием, выторговывая у иностранцев только для себя и только для своих близких родовые привилегии и личные «преференции».

Никто из предателей-аристократов, запятнавших себя различного рода отступлениями и преступлениями в эпоху Смутного времени, не понес судебного наказания. Приговор же народный прозвучал: Царь Иоанн Васильевич стал чтиться в народе как великий правитель, как национальный защитник и радетель Православия. Это «народное мнение» держалось века и в свое время потрясло еще Н.М. Карамзина. В своей грандиозной эпопее «История государства Российского», собрав все порочащие Первого Царя слухи, вынеся многократно беспощадное моральное осуждение личности и делам Иоанна Васильевича, вынужден был закончить повествование признанием очевидного.

«В заключение скажем, что добрая слава Иоаннова пережила его худую славу в народной памяти: стенания умолкли, жертвы истлели, и старые предания затмились новейшими; но имя Иоанново блистало на Судебнике и напоминало приобретение трех царств монгольских: доказательства дел ужасных лежали в книгохранилищах, а народ в течение веков видел Казань, Астрахань, Сибирь как живые монументы царя-завоевателя; чтил в нем знаменитого виновника нашей государственной силы, нашего гражданского образования; отвергнул или забыл название мучителя, данное ему современниками, и по темным слухам о жестокости Иоанновой доныне именуют его только Грозным, не различая внука с дедом, так названным древнею Россиею более в хвалу, нежели в укоризну. История злопамятнее народа!»[588]

Не безликая «история» оказалась «злее», а – историки, для которых память народная, мнение народное не имели существенного значения. Если бы Николай Михайлович не верил безоглядно писаниям такого прохвоста, как князь А.М. Курбский, то, возможно, и «история» его не стала бы такой «злопамятной»…

Мистические знаки и символы окружают всю Русскую историю; они зримы, значимы и по сию пору. Некоторые напрямую связаны с царским венцом, восходят к рождению, а затем и великому акту миропомазания Иоанна Васильевича.

В 1530 году Великий князь Московский Государь Василий III повелел в честь рождения первенца, сына Иоанна, заложить в подмосковной великокняжеской родовой вотчине селе Коломенском храм Вознесения Господня. Храм был освящен в 1532 году. Это было первое в России храмовое строение, увенчанное шатровым завершением, что само по себе имело особое значение. Как удачно выразился исследователь, «устремленные в небо храмы – это признание себя Русью наследницей того, первого храма Гроба Господня, уверенность, что, идя по дороге созидания Третьего Рима, Москва станет Новым Иерусалимом»[589]. Наиболее полно эти устремления и упования и отражались в шатровых храмах. Однако в данном случае имеет значение иной аспект.

Прошло ровно 370 лет с момента коронации Первого Царя, и 2 марта 1917 года Последний Царь и Император Николай II Александрович под давлением непреодолимых обстоятельств сложил с себя властные полномочия. Россия перестала быть «Царской», она более не возглавлялась Помазанниками Божьими. «Третий Рим» как бы обезглавился. Теперь он существовал прикровенно, или, по выражению русского мыслителя С.Н. Булгакова (1871–1944), «подобно граду Китежу, скрывшемуся под воду»[590].

Но милость Господня в тот трагический момент была явлена России великим чудом. В селе Коломенском, в той самой церкви Вознесения Господня, построенной по поводу рождения Иоанна Грозного, явился Образ Богоматери Державной. Образ Царицы Небесной явился простой прихожанке из посада Перерва в конце февраля 1917 года в величественном храме, в котором она узнала храм в Коломенском. Придя туда, она рассказала настоятелю Николаю Лихачеву о явлении. Начались поиски и вскоре в подвале, среди старых вещей и принадлежностей соколиной охоты еще времен Иоанна Грозного, была найдена большая черная доска. Когда ее отмыли, то воссиял Образ Божией Матери, восседающей на царском троне в красной порфире, имеющей на главе корону, в руках – скипетр и державу, а на коленях – благословляющего Богомладенца. Весть о великом чуде очень быстро распространилась, множество людей потянулось в Коломенское, чтобы припасть к Образу Пречистой Владычицы[591].

Сокровенный духовный смысл этого явления православные пастыри разъясняли не раз; приведем одно из таковых. «25 октября 1917 года[592] случилось самое страшное и самое ужасное, что только может случиться с людьми, казалось, что прекратилось заступничество Пресвятой Богородицы – Господь оставил Россию и попустил мрачным силам сатаны завладеть нашим народом. Но явленная в селе Коломенском 2 марта 1917 года, в самый день отречения Государя от престола, икона «Державной» Божией Матери – в порфире, пропитанной мученической русской кровью, с царской короной, сверкающей алмазами невинных русских слез, со скипетром и державою российских государей – ясно, без слов говорила сердцу и умным очам русского народа, что Владычица не только не ушла от нас, но приняла на Себя преемство Державы Российской и с нею тягчайшее бремя невидимой высшей власти с того момента, когда сама идея христианской власти была отвергнута во имя самовластия. Символ этой иконы ясен! Его поняли все лучшие русские люди. Одним из первых его понял Святейший Патриарх Тихон: «Зову вас, – обратился он к народу, – возлюбленные чада Православной Церкви, зову вас с собой на страдания»[593].

Первый Царь Иоанн Васильевич стоял у истока Третьего Рима, Последний Царь-Мученик – у его зримого конца. Мистическая связь царских образов – Первого Царя и Царя Последнего, так неожиданно проступившая в месте явления Богоматери Державной, еще не получила полномасштабного духовного объяснения. Строить догадки, высказывать предположения в этой промыслительной области простым смертным недопустимо; это удел святителей-пророков и благочестивых проповедников. Однако в этом явленном историческом знаке трудно не признать сокровенное содержание, которое, возможно, раскроется и разъяснится в будущие времена, когда Россия духовно воспрянет и государственно-национально самоопределится.

Иоанн Грозный, его личность и правление будут снова и снова привлекать внимание конечно же не для того только, чтобы «удовлетворить» чье-то любопытство и узнать событийные перипетии многовековой давности. Образ Иоанна Грозного не остался мертвой мумией в Пантеоне Истории. Многие его порывы и упования, его «слова», его «глаголы», его удачи, неудачи и падения – жгут сердца и ждут нового истолкования, применительно и к истории России XXI века.

Падение власти коммунистической бесократии отбросило Россию территориально ко времени Первого Царя, а духовно – к эпохе разнузданного язычества. Восставая из руин и пепла, непогибшая Россия ищет ответы на исходные дилеммы бытия, на протяжении истории остававшиеся неизменными: в чем смысл человеческого существования, смысл государства и предназначение власти государственной, может ли русский человек оставаться русским без Бога? Ответы были предложены, их запечатлела история на своих скрижалях.

В контексте нынешнего неясного будущего неимоверно высоко вырастает значение прошлого, где были выдающиеся вожди и провидцы, свои национальные поводыри, одним из которых и являлся Иоанн Васильевич. Его правление – бурное, яркое, трагическое, но созидательно-содержательное – фокусно отражает сущность русского исторического процесса, а потому фигуру Первого Царя не ожидает историческое забвение.

В связи с Иоанном Васильевичем особо остро встает вопрос о нынешнем отношении к истории и известнейшим деятелям ее.

Бог наш Троица, прежде всех времен бывший и ныне сущий, Отец и Сын и Святой Дух, не имеющий ни начала, ни конца, Которым мы живем и движемся, именем Которого цари прославляются и властители пишут правду. Богом нашим Иисусом Христом дана была единородного слова Божия победоносная и во веки непобедимая хоругвь – крест честной первому из благочестивых царю Константину и всем православным царям и хранителям православия. И после того, как исполнилась повсюду воля Провидения и Божественные слуги слова Божьего, словно орлы, облетели всю вселенную, искра благочестия достигла и Российского царства. Исполненное этого истинного православия самодержавство Российского царства началось по Божьему изволению от великого князя Владимира, просветившего Русскую землю Святым Крещением, и великого князя Владимира Мономаха, удостоившегося высокой чести от греков, и от храброго великого государя Александра Невского, одержавшего великую победу над безбожными немцами, и от достойного хвалы великого государя Дмитрия, одержавшего за Доном победу над безбожными агарянами, вплоть до отомстителя за неправды деда нашего, великого князя Ивана и до приобретателя исконных прародительских земель, блаженной памяти отца нашего великого государя Василия, и до нас, смиренных скипетродержателей Российского царства.

Мы же хвалим Бога за безмерную Его милость, ниспосланную нам, что не допустил Он доныне, чтобы десница наша обагрялась кровью единоплеменников, ибо мы не возжелали ни у кого отнять царства, но по Божию изволению и по благословению прародителей и родителей своих как родились на царстве, так и воспитались и возмужали, и Божиим повелением воцарились, и взяли нам принадлежащее по благословению прародителей своих и родителей, а чужого не возжелали. Этого истинно православного христианского самодержавия, многою властию обладающего, повеление и наш христианский смиренный ответ бывшему прежде истинного православного христианства и нашего самодержавия боярину, и советнику, и воеводе, ныне же – отступнику от честного и животворящего креста Господня и губителю христиан, и примкнувшему к врагам христианства, отступившему от поклонения Божественным иконам, и поправшему все священные установления, и святые храмы разорившему, осквернившему и поправшему священные сосуды и образы, подобно Исавру, Гноетезному и Армянину[595], их всех в себе соединившему – князю Андрею Михайловичу Курбскому, изменнически пожелавшему стать Ярославским князем, – да будет ведомо.

Зачем ты, о князь, если мнишь себя благочестивым, отверг свою единородную душу? Чем ты заменишь ее в день Страшного суда? Даже если ты приобретешь весь мир, смерть напоследок все равно похитит тебя; ради чего же за тело душой пожертвовал, если устрашился смерти, поверив лживым словам своих бесами наученных друзей и советчиков? И повсюду, как бесы во всем мире, так и изволившие стать вашими друзьями, и слугами, отрекшись от нас, нарушив крестное целование, подражая бесам, раскинули против нас различные сети и, по обычаю бесов, всячески следят за нами, за каждым словом и шагом, принимая нас за бесплотных и посему возводя на нас многочисленные поклепы и оскорбления. Вы же за эти злодеяния раздаете им многие награды нашей же землей и казной, заблуждаясь, считаете их слугами и, наполнившись этих бесовских слухов, вы словно смертоносная ехидна, разъярившись на меня и душу свою погубив, поднялись на церковное разорение. Не полагай, что это справедливо – разъярившись на человека, выступить против Бога; одно дело – человек, даже в царскую порфиру облаченный, а другое дело – Бог. Или мнишь, окаянный, что убережешься? Нет уж! Если тебе придется вместе с ним воевать, тогда придется тебе и церкви разорять, и иконы попирать, и христиан убивать; если где и руками не дерзнешь, то там много зла принесешь и смертоносным ядом своего умысла.

Представь же себе, как во время военного нашествия копыта попирают и давят нежные тела младенцев! Когда же зима наступает, еще больше жестокостей совершается. И разве твой злобесный собачий умысел изменить не похож на злое неистовство Ирода, явившегося убийцей младенцев? Это ли считаешь благочестием – совершать такие злодейства? Если же ты возразишь, что мы тоже воюем с христианами – германцами и литовцами, то это – совсем не то. Если бы и христиане были в тех странах, то ведь мы воюем по обычаям своих прародителей, как и прежде многократно бывало; но сейчас, как нам известно, в этих странах нет христиан, кроме мелких церковных служителей и тайных рабов Господних. Кроме того, и война с Литвой вызвана вашей же изменой, недоброжелательством и бессовестной нерадивостью.

Ты же ради тела погубил душу, презрел нетленную славу ради быстротекущей и, на человека разъярившись, против Бога восстал. Пойми же, несчастный, с какой высоты в какую пропасть ты низвергся душой и телом! Сбылись на тебе пророческие слова: «Кто думает, что он имеет, всего лишится»[596]. В том ли твое благочестие, что ты погубил себя из-за своего себялюбия, а не ради Бога? Могут же догадаться находящиеся возле тебя и способные к размышлению, что в тебе – злобесный яд: ты бежал не от смерти, а ради славы в этой кратковременной и скоротекущей жизни и богатства ради. Если же ты, по твоим словам, праведен и благочестив, то почему же испугался безвинно погибнуть, ибо это не смерть, а воздаяние? В конце концов, все равно умрешь. Если же ты убоялся смертного приговора по навету, поверив злодейской лжи твоих друзей, слуг сатаны, то это и есть явный ваш изменнический умысел, как это бывало в прошлом, так и есть ныне. Почему же ты презрел слова апостола Павла, который вещал: «Всякая душа да повинуется владыке, власть имеющему; нет власти кроме как от Бога: тот, кто противится власти, противится Божьему повелению»[597].

Воззри на него и вдумайся: кто противится власти – противится Богу; а кто противится Богу – тот именуется отступником, а это наихудший из грехов. А ведь сказано это обо всякой власти, даже о власти, добытой ценой крови и войн. Задумайся же над сказанным, ведь мы не насилием добыли царства, тем более поэтому, кто противится такой власти – противится Богу! Тот же апостол Павел говорит (и этим словам ты не внял): «Рабы! Слушайтесь своих господ, работая на них не только на глазах, как человекоугодники, но как слуги Бога, повинуйтесь не только добрым, но и злым, не только за страх, но и за совесть»[598]. На это уж воля Господня, если придется пострадать, творя добро. Если же ты праведен и благочестив, почему не пожелал от меня, строптивого владыки, пострадать и заслужить венец вечной жизни?

Но ради преходящей славы, из-за себялюбия, во имя радостей мира сего все свое душевное благочестие, вместе с христианской верой и законом ты попрал, уподобился семени, брошенному на камень и выросшему, когда же воссияло знойное солнце, – тотчас же, из-за одного ложного слова, поддался ты искушению, и отвергся, и не вырастил плода; из-за лживых слов ты уподобился семени, упавшему на дорогу, ибо дьявол исторг из твоего сердца посеянную там истинную веру в Бога и преданную службу нам и подчинил тебя своей воле. Потому и все Божественные Писания наставляют в том, что дети не должны противиться родителям, а рабы господам ни в чем, кроме веры. А если ты, научившись у отца своего дьявола, всякое лживыми словами своими сплетаешь, будто бы бежал от меня ради веры, то – жив Господь Бог мой, жива душа моя – в этом не только ты, но и твои единомышленники, бесовские слуги, не смогут нас обвинить. Но более всего уповаем – воплощения Божьего слова и Пречистой Его Матери, заступницы христианской милостью и молитвами всех святых – дать ответ не только тебе, но и тем, кто попрал святые иконы, отверг христианскую Божественную тайну и отступил от Бога (ты же с ними полюбовно объединился), обличить их словом, и провозгласить благочестие, и объявить, что воссияла благодать.

Как же ты не стыдишься раба своего Васьки Шибанова?[599] Он ведь сохранил свое благочестие, перед царем и перед всем народом стоя, у порога смерти, не отрекся от крестного целования тебе, прославляя тебя всячески и вызываясь за тебя умереть. Ты же не захотел сравняться с ним в благочестии: из-за одного какого-то незначительного гневного слова погубил не только свою душу, но и души своих предков, – ибо по Божьему изволению Бог отдал их души под власть нашему деду, великому государю, и они, отдав свои души, служили до своей смерти и завещали вам, своим детям, служить детям и внукам нашего деда. А ты все это забыл, собачьей изменой нарушив крестное целование, присоединился к врагам христианства; и к тому же еще, не сознавая собственного злодейства, нелепости говоришь этими неумными словами, словно в небо швыряя камни, не стыдясь благочестия своего раба и не желая поступить подобно ему перед своим господином.

Писание твое принято и прочитано внимательно. А так как змеиный яд ты спрятал под языком своим, поэтому хотя письмо твое по замыслу твоему и наполнено медом и сотами, но на вкус оно горше полыни; как сказал пророк: «Слова их мягче елея, но подобны они стрелам». Так ли привык ты, будучи христианином, служить христианскому государю? Так ли следует воздавать честь владыке, от Бога данному, как делаешь ты, изрыгая яд, подобно бесу? Начало своего письма ты написал, размышляя о наватской ереси, думая не о покаянии, а – подобно Навату – о том, что выше человеческой природы. А когда ты про нас написал: «среди православных и среди пресветлых явившемуся», – то это так и есть: как в прошлом, так и сейчас веруем верой истинной в истинного и живого Бога. А что до слов «сопротивным, разумеющий совесть прокаженную имея», то тут ты по-наватски рассуждаешь и не думаешь об евангельских словах, вещающих: «Горе миру от соблазнов. Трудно не поддаться соблазнам, горе тому человеку, через которого соблазн приходит. Лучше было бы, если бы ему привязали на шею точильный камень, и утонул бы он в глубине морской». И совершенно ослеп ты в своей злобе, не способен видеть истину: как мнишь себя достойным стоять у престола Всевышнего, и всегда служить с ангелами, и своими руками заклать жертвенного агнца для спасения мира, когда все это вы же попрали со своими злобесными советниками, нам же своим злолукавным коварством многие страдания принесли? Вы ведь еще со времени моей юности, подобно бесам, благочестие нарушали и державу, данную мне от Бога и от моих прародителей, под свою власть захватили. Разве это и есть «совесть прокаженная» – держать свое царство в своих руках, а своим рабам не давать господствовать? Это ли «против разума» – не хотеть быть под властью своих рабов? И это ли «православие пресветлое» – быть под властью и в повиновении у рабов?

Это все о мирском; в духовном же и церковном если и есть некий небольшой грех, то только из-за вашего же соблазна и измены; кроме того, и я – человек: нет ведь человека без греха, один Бог безгрешен; а не так как ты – считаешь себя выше людей и равным ангелам. А о безбожных народах что и говорить! Там ведь у них цари своими царствами не владеют, а как им укажут их подданные, так и управляют. Русские же самодержцы изначала сами владеют своим государством, а не их бояре и вельможи! И этого в своей озлобленности не смог ты понять, считая благочестием, чтобы самодержавие подпало под власть всем известного попа[600] и под ваше злодейское управление. А это по твоему рассуждению «нечестие», когда мы сами обладаем властью, данной нам от Бога, и не хотим быть под властью у попа и вашего злодейства! Это ли мыслится «сопротивно», что вашему злобесному умыслу тогда – Божьей милостью, и заступничеством Пречистой Богородицы, и молитвами всех святых, и родительским благословением – не дал погубить себя? Сколько зла я тогда от вас претерпел! Обо всем этом подробнее дальнейшие слова известят.

Если же ты вспоминаешь о том, что в церковном предстоянии что-то не так было и что игры бывали, то ведь это тоже было из-за ваших коварных замыслов, ибо вы отторгли меня от спокойной духовной жизни и по-фарисейски взвалили на меня едва переносимое бремя, а сами и пальцем не шевельнули, и поэтому было церковное предстояние не твердо, частью из-за забот царского правления, вами подорванного, а иногда – чтобы избежать ваших коварных замыслов. Что же до игр, то, лишь снисходя к человеческим слабостям, ибо вы много народа увлекли своими коварными замыслами, устраивал я их для того, чтобы он нас, своих государей, признал, а не вас, изменников, подобно тому, как мать разрешает детям забавы в младенческом возрасте, ибо когда они вырастут, то откажутся от них сами или по советам родителей, к более достойному обратятся, или подобно тому, как Бог разрешил евреям приносить жертвы – лишь бы Богу приносили, а не бесам. А чем у вас привыкли забавляться?

В том ли «сопротивным явился», что я не дал вам погубить себя? А ты зачем против разума душу свою и крестное целование ни во что счел, из-за мнимого страха смерти? Советуешь нам то, чего сам не делаешь! По-наватски и по-фарисейски рассуждаешь: по-наватски потому, что требуешь от человека большего, чем позволяет человеческая природа, по-фарисейски же потому, что, сам не делая, требуешь этого от других. Но всего более этими и оскорблениями и укорами, которые вы как начали в прошлом, так и до сих пор продолжаете, ярясь как дикие звери, вы обнаруживаете свою измену, – в этом ли состоит ваша усердная и верная служба, чтобы оскорблять и укорять? Уподобляясь бесноватым, дрожите, предвосхищая Божий суд, и прежде его своим злолукавым и самовольным приговором, со своими начальниками, с попом и Алексеем[601], осуждаете меня, как собаки. И этим вы стали противниками Богу, а также и всем святым и преподобным, прославившимся постом и подвигами, отвергаете милосердие к грешным, а среди них много найдешь падших и вновь восставших (не позорно подняться!), и подавших страждующим руку, и от бездны грехов милосердно отведших, по апостолу, «за братьев, а не за врагов их считая», ты же отвернулся от них! Так же как эти святые страдали от бесов, так и я от вас пострадал.

Что ты, собака, совершив такое злодейство, пишешь и жалуешься! Чему подобен твой совет, смердящий гнуснее кала? Или, по-твоему, праведно поступили твои злобесные единомышленники, сбросившие монашескую одежду и воюющие против христиан? Или готовитесь ответить, что это было насильственное пострижение? Но не так это, не так! Разве не говорил Иоанн Лествичник: «Видел я насильственно обращенных в монахи, которые стали праведнее, чем постригшиеся добровольно»?[602] Что же вы этому слову не последовали, если благочестивы? Много было насильно постриженных и получше Тимохи – даже среди царей, а они не оскверняли иноческого образа. Тем же, которые дерзали расстричься, это на пользу не пошло – их ждала еще худшая гибель, душевная и телесная, как было с князем Рюриком Ростиславичем Смоленским, постриженным по приказу своего зятя Романа Галичского. А посмотри на благочестие его княгини: когда он захотел освободить ее от насильственного пострижения, она не пожелала преходящего царства, а предпочла вечное и приняла схиму; он же, расстригшись, пролил много христианской крови, разграбил святые церкви и монастыри, игуменов, попов и монахов истязал и в конце концов не удержал своего княжения, и даже имя его забыто. Много было таких случаев и в Царьграде: одним были отрезаны носы, другие же, которые сбросили монашескую одежду и вновь заняли царский престол, на этом свете умерли мучительной смертью, а на том их ждут бесконечные муки, ибо совершили это из гордости и честолюбия. Так было с государями, а что же говорить о подданных! Ждет Божий суд всякого, кто отречется от ангельского чина, в числе их и многих постриженных недавно и по решению великого собора. Те же, которые не дерзнули такового греха совершить, себе прежнюю честь вернули.

В этом ли ваше благочесчие, что вы совершаете по своему злобесному нраву нечестивые дела? Или ты думаешь, что ты – Авенир, сын Нира[603], храбрейший во Израиле, если позволяешь себе по злобесному обыкновению, распираемый гордостью, писать такие послания? Но что с тем было? Когда убил его Иоав, сын Саруя, тогда впал в оскудение Израиль? Не славные ли победы с Божьей помощью одержал он над врагами? Но напрасно ты, распираем гордостью, так хвалишься! Вспомни опять о том, кто сотворил подобно тебе, – если любишь Ветхий Завет, – с ним и сравним тебя: помогла ли военная храбрость Авениру, когда он бесчестно поступил со своим господином, соблазнил Риццу, наложницу Саула, и, уличенный в этом сыном Саула Иевосфеем, разгневался, изменил Саулу и так погиб? Ты подобен ему своим злобесным нравом, от гордости возжелав незаслуженных почестей и богатства. Как Авенир посягнул на наложницу своего господина, так и ты посягаешь на Богом данные нам города и села, подобно тому бесчестию, беснуясь, поступаешь. Или ты напомнишь мне плач Давидов? Нет: царь же был праведен и не хотел совершать убийства, а совершил, нечестивый же был обречен на погибель. Видишь, что бранная храбрость не помогает тому, кто не чтит своего господина.

Приведу тебе еще в пример Ахитофела, который, подобно тебе, подговаривал Авессалома на коварный заговор против отца: и как сокрушительно рассыпался в прах его замысел благодаря одному старцу Хусее; весь Израиль был побежден небольшим числом людей; Авессалом же окончил свою жизнь удавившись. Так было раньше, так бывает и теперь: Божья благодать обнаруживается в немощах и ваше злобесное восстание на Церковь рассеет сам Христос. Вспомни также древнего отступника Иеровоама, сына Навата, как он отпал с десятью коленами израильскими, и создал царство в Самарии, и отрекся от Бога живого, и стал поклоняться тельцу, и как царство в Самарии раздиралось смутами из-за бессилия царей и вскоре оно погибло; Иудейское же царство хотя было и невелико, но прочно, просуществовало, пока этого желал Бог; как сказал пророк: «Рассвирепел, словно телица Ефремова», и в другом месте сказано было: «Сыны Ефремовы, напрягающие и готовящие луки, отступили в день битвы, ибо не сохранили завет Господа и не соизволили жить по закону Его». «Человек, отступись от брани: если с человеком борешься, то либо он тебя одолеет, либо ты его одолеешь, если же с Церковью борешься, то она всегда одолеет тебя, больно ведь лезвие попирать: если и наступишь, то ноги себе окровавишь; хотя море пенится и бушует, но Иисусова корабля не может потопить, ибо на камне мы стоим, кормчим у нас Христос, гребцами же – апостолы, корабельщики – пророки, у руля – мученики и преподобные, и вместе с ними со всеми – если и весь мир потрясется – не боимся утонуть; меня же ты прославляешь, а на себя сам погибель возводишь».

Как же ты не смог этого понять, что властитель не должен ни зверствовать, ни бессловесно смиряться? Апостол сказал: «К одним будьте милостивы, отличая их, других же страхом спасайте, исторгая из огня»[604]. Видишь ли, что апостол повелевает спасать страхом? Даже во времена благочестивейших царей можно встретить много случаев жесточайших наказаний. Неужели же ты, по своему безумному разуму, полагаешь, что царь всегда должен действовать одинаково, независимо от времени и обстоятельств? Неужели не следует казнить разбойников и воров? А ведь лукавые замыслы этих преступников еще опаснее! Тогда все царства распадутся от беспорядка и междоусобных браней. Что же должен делать правитель, как не разбирать споры своих подданных?

Как же тебе не стыдно именовать мучениками злодеев, не разбирая, кто за что пострадал? Апостол восклицал: «Тот, кто незаконно, то есть не за веру, подвергнется мученичеству, не достоин мученического венца»; божественный Златоуст и великий Афанасий в своем исповедании говорили: «Мучимы воры, разбойники, злодеи и прелюбодеи, но они не блаженны, ибо мучимы за свои грехи, а не во имя Бога». Божественный же апостол Петр говорил: «Лучше пострадать за добрые дела, чем за зло». Разве ты не видишь, что никто не восхваляет мучения творивших зло? Вы же, уподобляясь своим злобесным поведением ехидне, изрыгающей яд, не разбираете ни обстоятельств, ни покаяния, ни преступности человека, а хотите только с бесовской хитростью прикрыть свою коварную измену лживыми словами.

Разве же это «супротив разума» – сообразоваться с обстоятельствами и временем? Вспомни величайшего из царей, Константина: как он, ради царства, сына своего, им же рожденного, убил! И князь Федор Ростиславич, прародитель ваш, сколько крови пролил в Смоленске во время Пасхи! А ведь они причислены к святым. А как же Давид, возлюбленный Богом, как повелел тот Давид, чтобы всякий убивал иевусеев – и хромых, и слепых, ненавидящих душу Давидову, когда его не приняли в Иерусалиме? Или и тех причтешь к мученикам, хотя они не захотели принять данного Богом царя? Как же ты объяснишь, что такой благочестивый царь обрушил силу свою и гнев на немощных рабов? Но разве нынешние изменники не совершили такого же злодейства? Они еще хуже. Те только попытались помешать царю вступить в город, но не сумели этого сделать; эти же, нарушив клятву на кресте, отвергли уже принятого ими, данного им Богом и родившегося на царстве царя и сколько могли сделать зла – сделали: словом, и делом, и тайным умыслом. Почему же эти менее достойны злейших казней, чем те?

Ты скажешь: «Те действовали явно, эти же тайно»; но потому-то ваш злобесный нрав еще хуже: люди видят доброхотство и службу, а из сердец ваших исходят злодейские замыслы и злодеяние, и стремление к гибели и разрушению; устами своими благословляете, а в сердце своем проклинаете. Немало и иных найдешь царей, которые спасли свои царства от всяческой смуты и отразили злодеяния и умыслы злобесных людей. Ибо всегда царям следует быть осмотрительными: иногда кроткими, иногда жестокими, добрым же – милосердие и кротость, злым же – жестокость и муки, если же нет этого, то он не царь. Царь не страшен для дел благих, а для зла. Хочешь не бояться власти, так делай добро; а если делаешь зло – бойся, ибо царь не напрасно меч носит – для устрашения злодеев и ободрения добродетельных. Если же ты добр и праведен, то почему, видя, как в царском совете разгорелся огонь, не погасил его, но еще сильнее разжег? Где тебе следовало разумным советом уничтожить злодейский замысел, там ты еще сыпал сорных трав. И сбылось на тебе пророческое слово: «Вы все разожгли огонь, и ходите в пламени огня вашего, который вы сами на себя разожгли».

Разве ты не сходен с Иудой предателем? Так же как он ради денег разъярился на Владыку всех и отдал Его на убиение, находясь среди Его учеников, а веселясь с иудеями, так и ты, живя с нами, ел наш хлеб и нам служить обещался, а в душе копил злобу на нас. Так-то ты соблюл крестное целование желать нам добра во всем без всякой хитрости? Что же может быть подлее твоего коварного умысла? Как говорил премудрый: «Нет головы злее головы змеиной», так же и нет злобы злее твоей.

Почему же ты взялся быть наставником моей душе и моему телу? Кто тебя поставил судьей или властителем надо мной? Или ты дашь ответ за мою душу в день Страшного суда? Апостол Павел говорит: «Как веруют без проповедующего и как проповедуют, если не будут на то посланы». Так было в пришествие Христово; ты же кем послан? И кто тебя сделал архиереем и позволил принять на себя учительский сан? Апостол Иаков это отвергает: «Не многие из вас, братья мои, пусть становятся учителями, зная, что этим совершаем наибольший грех, ибо все мы грешны; кто словом не согрешит – тот уже достиг совершенства и способен обуздать и все тело свое. Вот мы коней взнуздываем, чтобы повиновались нам, и всем телом их управляем. Вот и корабли, как ни велики и как ни гонимы свирепыми ветрами, направляются небольшим рулем куда хочет кормчий, так и язык – сам невелик, а много хвастается. Мал огонь, а сколько спалить может! Язык – огонь, прикраса неправды, таково место языка в теле нашем, что все тело может он осквернить и опалить весь круг жизненный, и сам опаляем адом. Ибо все живое: звери и птицы, гады и рыбы – укрощено людьми и повинуется им, язык же никто не может подчинить – необузданно это зло и полно яда смертельного. Им благословляем Бога и Отца и им же поносим людей, сотворенных по подобию Божьему: из одних и тех же уст исходит благословление и проклятие. Не подобает, братья мои возлюбленные, таковому быть. Когда же источник вместе источает соленую и сладкую воду? Когда же, братья мои, смоковница маслины приносит, а виноградная лоза – смоквы? Разве один источник источает соленую и сладкую воду? Кто мудр и искусен среди вас, пусть явит дела добродетельной жизни своей и кротость своей мудрости. Если же зависти жгучей полны и свары в сердцах ваших, то не возноситесь и не клевещите на истину. Такая премудрость не свыше нисходит, а земная она, душевная, бесовская. Где же зависть и свары, тут и неурядицы и всякое зло, а премудрость, данная свыше, прежде всего чиста, потом смиренна, кротка и послушлива, исполнена милосердия и добрых дел, беспристрастна и нелицемерна. Плоды же правды смиренной сеются творящими мир. Откуда брани и свары в вас? Не отсюда ли – не из вожделений ваших, бушующих в душах ваших? Жаждете – а не имеете, убиваете и завидуете, и не можете добыть, препираетесь и враждуете, и не имеете, потому что не просите, а просите и не получаете, потому что со злом просите, чтобы утолить свои страсти. Приблизьтесь к Богу, и Он приблизится к вам, омойте руки, грешные, омойте сердца, двоедушные. Не клевещите друг на друга, братья мои: клевещущий и осуждающий брата своего клевещет на закон и закон осуждает, а если закон осуждаешь, то не создатель ты порядка и не судья его. Один есть законодатель и судья, могущий и спасти, и погубить. А ты сам кто таков, осуждающий друга своего».

Неужели же ты видишь благочестивую красоту там, где царство находится в руках попа-невежды и злодеев-изменников, а царь им повинуется? А это, по-твоему, «сопротивно разуму и прокаженная совесть», когда невежда вынужден молчать, злодеи отражены и царствует Богом поставленный царь? Нигде ты не найдешь, чтобы не разорилось царство, руководимое попами. Тебе чего захотелось – того, что случилось с греками, погубившими царство и предавшимися туркам? Это ты нам советуешь? Так пусть эта погибель падет на твою голову! И потому ты подобен тем, о ком пишет апостол к Тимофею: «Сын мой Тимофей, знай, что в последние дни мира наступят времена тяжелые; люди станут самолюбивы, сребролюбцы, наденны, горды, все хулящие, не слушающие родителей своих, неблагодарные, нечестивые, недружелюбные, клеветники, невоздержанные, жестокие, не любящие добра, предатели наглы, кичливы, более сластолюбивы, чем Боголюбивы, внешне благочестивы, а от духа благочестия отвернувшиеся. От таких людей беги. Их влекут похоти различные, постоянно они учатся, а никогда в разум истинный прийти не могут. Вот так Анний и Амврий противились Моисею, а вы сами были врагами истины – люди, растленные умом и неискушенные в вере. Но не преуспеют они во многом: ибо безумие их станет явно всем, как и с теми случилось».

Неужели же это свет – когда поп и лукавые рабы правят, царь же только по имени и по чести царь, а властью нисколько не лучше раба? И неужели это тьма – когда царь управляет и владеет царством, а рабы выполняют приказания? Зачем же и самодержцем называется, если сам не управляет? Апостол Павел писал галатам: «Наследник, доколе в детстве, ничем не отличается от раба; он подчинен управителям и наставникам до срока, отцом назначенного». Мы же, слава Богу, дошли до возраста, отцом назначенного, и нам не подобает слушаться управителей и наставников.

Скажешь, что я, переворачивая единое слово, пишу все одно и то же? Но в этом-то причина и суть всего вашего злобесного замысла, ибо вы с попом решили, что я должен быть государем только на словах, а вы бы с попом – на деле. Потому все так и случилось, что вы до сих пор не перестаете строить злодейские козни. Вспомни, когда Бог избавил евреев от рабства, разве Он поставил над ними священника или многих управителей?

Нет, Он поставил над ними единого царя – Моисея, священствовать же приказал не ему, а брату его Аарону, но зато запретил заниматься мирскими делами; когда же Аарон занялся мирскими делами, то отвел людей от Бога. Видишь сам, что не подобает священникам творить царские дела! Также когда Дафан и Авирон захотели захватить власть, вспомни, как сами они погибли и какие бедствия принесли многим сынам Израиля? Того же и вы, бояре, достойны! После этого судьей над Израилем был поставлен Иисус Навин, а священником Элеазар, и с тех пор, до времени жреца Ильи, господствовали судьи: Иуда, Варак, Еффа, Гедеон и многие другие, и какие пресветлые победы над врагами они одерживали и спасали Израиль! Когда же жрец Илья взял на себя и священство и царскую власть, то хотя он сам был праведен и добр, но когда пришли к нему и богатство и слава, как и сыновья его Офни и Финеес, отступил от истины и погиб страшной смертью он сам и его сыновья, весь Израиль был побежден, и киот с заповедями Господними был пленен вплоть до времени царя Давида.

Не видишь разве, что власть священника и управителя с царской властью несовместима? Это из ветхозаветной истории; то же бывало и в Римском царстве и, во времена Новой Благодати, в Греческом царстве случилось так, как хотели бы вы по вашему злобесному умыслу. Август-кесарь ведь обладал всей вселенной: Аламанией и Далмацией, всей Италией, готами, сарматами, Афинами, и Сирией, и Киликией, и Азией, и Междуречьем, и Каппадокийскими странами, и городом Дамаском, и Божьим городом Иерусалимом, и Александрией, и Египтом, и до Персидской державы – все это было многие годы под единой властью, вплоть до благочестивейшего царя Константина Флавия. Но затем его сыновья разделили власть: Константин в Царьграде, Констанций в Риме, Конста же в Далмации. С этого времени Греческая держава стала дробиться и оскудевать. И снова при царе Маркиане в Италии многие князья и правители областей восстали, подобно тому, как делаете вы: в царствование Льва Великого каждый из них стал повелевать своей областью, как Африкой король Гейзерих и многие другие. И с тех пор нарушился всякий порядок в Греческом царстве – только и боролись за власть, честь и богатство и гибли в междоусобной борьбе. Особенно же стало ослабевать греческое государство в царствование Анастасии Дикороса Драчанина, ибо в это время начали нападать персы и захватили Месопотамскую область, а многие другие воины восстали, как, например, Виталиан, и подступали с войском к стенам Константинополя. Также и при Маврикии очень ослабело греческое государство. Но даже когда при Фоке-Мучителе персидский царь Хозрой захватил Фракию и Ираклию досталось весьма слабое царство, епархи, ипаты и весь синклит не переставали ссориться друг с другом из-за власти и богатства и захватывать города, области и богатства, а Греческое царство из-за этого все более распадалось. В царствование Юстина Корноносого греки потерпели еще большее поражение от варваров и было перебито множество воинов. В это время отделилась и Болгарская земля.

Епархи же, и вельможи, и все правители, не переставая, враждовали из-за власти, стремясь добыть для себя все желаемое. В городах же и в областях повсюду богатства их и владения их, как говорил пророк! «Нет числа коням их и сокровища их неисчислимы. Дочери их разодеты и осыпаны драгоценностями наподобие храмов, кладовые их переполнены так, что из одной пересыпают в другую, овцы их плодовиты, множатся в загонах своих, волы их тучны, и не слышно ни о падеже, ни об угоне стад, ни о нападениях, и не раздаются вопли на площадях их».

Так как же согласно вашему злобесному желанию угождать людям таким, о них-то именно и говорил пророк… Как говорил Исайя пророк: «Как еще карать вас, множащих беззакония? Всякая голова в язвах и все сердца в горе. От ног и до самой головы нет в них ничего здорового; струпы, язвы, раны горящие, которые не залепишь пластырем, не зальешь маслом и не перевяжешь. Земля ваша пуста и города ваши огнем сожжены, страны ваши у вас на глазах чужестранцы грабят, в запустении и разорении от людей чужих. И осталась дочь Сиона словно шатер в винограднике, как шалаш в саду. Блудницей стал Сион, град верных, исполненный правосудия. В нем же правда умерла, в нем ныне одни убийцы. Серебро ваше ныне не плод рук искусных, в корчмах твоих подают вино, смешанное с водой. Князья твои не благочестивы, сообщники воров, любители мзды, и ждут подарков, не в пользу бедных вершат суд и не внемлют обиженным вдовам. И потому так говорит Господь, владыка Саваоф, могучий в Израиле: «О горе сильным в Израиле! Не утихнет гнев мой против врагов моих, и суд мой над врагами своими свершу, и воздвигну руку мою на тебя, и выжгу всю нечистоту, неверующих же погублю, и отторгну всех беззаконников от тебя, и всех гордецов смирю. И установлю правосудие твое, как и было, советников твоих, тогда снова назовешься ты градом правды, матерный Сион. Судом спасется от пленения он и милостью. И сотрутся в прах беззаконники и вместе с ними грешники, и погибнут отрекшиеся от Господа, ибо устыдятся они идолов своих, о которых толкуют и посрамятся кумиров своих, ими сотворенных, и постыдятся садов своих, которых возжелали. Будут сами, словно сады, лишенные листвы, словно сад, лишенный воды. И будет сила их, словно пучок пакли, и дела их – как искры огненные, сгорят беззаконные и грешные с ними, и не будет никого, кто бы угасил пламень».

Потом в царствование Апсимара, Филиппика и Феодосия Бородатого Адрамитского персы захватили у греков Дамаск и Египетскую область; затем при Константине Гноетезном от Греческого царства скифы, после в царствование Льва Армянина, Михаила Аморянина и Феофила отторгся и Рим со всей Италией; они избрали себе в цари латинского князя Карла из внутренней Фригии, и во всех италийских странах поставили себе собственных королей, князей, властителей и управителей. Так же и в Австрии, и в Испании, и в Далмации, и у французов, и в верхненемецкой земле, и у поляков, и у литовцев, и у готов, и у молдаван, и у румын, так же и у сербов и болгар поставили своих правителей и отделились от Греческого царства; и Греческое царство из-за этого пришло в совершенный упадок. В царствование же Михаила и Феодоры, царицы благочестивой, персы захватили Божий город Иерусалим, и Палестинскую землю, и Финикийские страны. На царствующий же град отовсюду обрушивались частые испытания, и постоянно сотрясался он от нашествий и нападений, а тем временем епархи и вельможи никак не оставляли своих прежних злых намерений, не тревожась о разорении царства, и на гибель его смотрели как на сон.

Так же и вы, подобно им, злобесными желаниями одержимы, безмерно жаждете славы, чести, и богатства, и гибели христианства. Так же вот и греки многим странам стали дань платить, а ведь прежде сами ее взимали; потом же из-за неурядиц, подобных тем, которые вы злоумышляете, а не по Божьей воле, сами стали дань платить, и так царствующий град терпел великие невзгоды вплоть до Царствования Алексея Дуки Мурцуфла, при котором царствующий град захвачен фрягами и оказался в тяжелейшем плену, и так погибло благолепие и красота греческого могущества. Затем Михаил, первый из Палеологов, изгнал латинян из Царьграда и вновь из запустения поднял царство, просуществовавшее до времени царя Константина, прозванного Дрогасом, при нем же явился за грехи наши, народа христианского, безбожный Магомет, угасил греческое могущество, словно ветер и сильная буря, и не оставил от него и следа.

Посмотри на все это и подумай, какое управление бывает при многоначалии и многовластии, ибо там цари были послушны епархам и вельможам, и как погибли эти страны! Это ли и нам посоветуешь, чтобы к такой же гибели прийти? И в том ли благочестие, чтобы не управлять царством, и злодеев не держать в узде, и отдаться на разграбление иноплеменникам? Или скажешь мне, что там повиновались святительским наставлениям? Хорошо это и полезно!

Но одно дело – спасать свою душу, а другое дело – заботиться о телах и душах многих людей; одно дело – отшельничество, иное – монашество, иное – священническая власть, иное – царское правление. Отшельничество подобно агнцу беззлобному или птице, которая не сеет, не жнет и не собирает в житницы; монахи же хотя и отреклись от мира, но имеют уже заботы, подчиняются уставам и заповедям, – если они не будут всего этого соблюдать, то совместное житие их расстроится: священническая же власть требует строгих запретов словом за вину и зло; допускает славу, и почести, и украшения, и подчинение одного другому, чего инокам не подобает; царской же власти позволено действовать страхом и запрещением и обузданием, и строжайше обуздать безумие злейших и коварных людей. Так пойми же разницу между отшельничеством, монашеством, священничеством и царской властью. И разве достойно царя, если его бьют по щеке, подставлять другую! Это совершеннейшая заповедь. Как же царь сможет управлять царством, если допустит над собой бесчестие? А священникам подобает смирение. Пойми же поэтому разницу между царской и священнической властью! Даже у отрекшихся от мира встретишь многие тяжелые наказания, хотя и не смертную казнь. Насколько же суровее должна наказывать злодеев царская власть!

Так же не приемлемо и ваше желание править теми городами и областями, где вы находитесь. Ты сам своими бесчестными очами видел, какое разорение было на Руси, когда в каждом городе были свои начальники и правители, и потому можешь понять, что это такое. Пророк говорил об этом: «Горе мужу, которым управляет жена, горе городу, которым управляют многие!». Разве ты не видишь, что власть многих подобна женскому неразумию? Если не будет единовластия, то даже если и будут люди крепки, и храбры, и разумны, но все равно уподобятся неразумным женщинам, если не подчинятся единой власти. Ибо так же, как женщина не способна остановиться на одном желании – то решит одно, то другое, так и при правлении многих – один захочет одного, другой другого. Вот почему желания и замыслы разных людей подобны женскому неразумию. Все это я указал тебе для того, чтобы ты понял, какое благо выйдет из того, что вы будете владеть городами и управлять царством помимо царей. Это могут понять все разумные люди. Вспомни же: «Не обращайте сердца к богатству и золоту, даже если посыплется богатство». Кто же сказал эти слова? Не обладал ли он царской властью? Разве ему не подобало золото? Но не на золото он смотрел, а мысли его всегда были направлены к Богу и военным делам. Ты же подобен Гиезию, продавшему Божью благодать за золото и наказанному за это проказой; ибо ты тоже ради золота ополчился против христиан.

Апостол Павел восклицал: «Берегитесь псов, берегитесь злодеев, ибо часто я говорил вам и теперь говорю с плачем о врагах креста Христова; их Бог – чрево, слава их – в сраме, они думают о земном». Как же не назвать тебя врагом креста Христова, если ты ради славы и богатства, и почестями этого бренного мира желая насладиться, презирая вечное будущее, по своему крестопреступному нраву, научившись измене от своих прародителей и издавна накопив злобу в сердце своем, ты, «евший со мной хлеб, поднял на меня свою ногу», нарушил крестное целование и вооружился, чтобы воевать против христиан? Но то самое победоносное оружие, Крест Христов, силою Христа Бога нашего пусть подымется на вас.

Как же ты называешь таких изменников доброжелателями? Так же, как однажды в Израиле заговорщики, изменнически и тайно сговорившись с Авимелехом, сыном Гедеона от любовницы, то есть от наложницы, перебили в один день семьдесят сыновей Гедеона, родившихся от его законных жен, и посадили на престол Авимелеха, так и вы, задумав свою злую собачью измену, хотели истребить законных царей, достойных царства, и посадить на престол, хоть и не сына наложницы, но дальнего царского родственника. Какие же вы доброжелатели и как же вы душу за меня готовы положить, если, подобно Ироду, хотели смертью жестокою свести со света сего моего сосущего молоко младенца и посадить на царство чужого царя? Так-то вы душу за меня готовы положить и добра мне желаете? Разве так поступили бы со своими детьми: дали бы вы им вместо яйца – скорпиона и вместо рыбы – камень? Если вы злы – то почему умеете творить добро своим детям, а если вы считаетесь добрыми и сердечными – то почему же вы не творите так же добра нашим детям, как и своим?

Но вы еще от прародителей научились изменять: как дед твой Михайло Карамыш[605] вместе с князем Андреем Углицким умыслил измену против нашего деда, великого государя Ивана, так и отец твой, князь Михаил[606], с великим князем Дмитрием-внуком[607] многие беды замышлял и готовил смерть отцу нашему, блаженной памяти великому Государю Василию, так же и деды твоей матери – Василий и Иван Тучко – говорили оскорбительные слова нашему деду, великому государю Ивану; так же и дед твой, Михайло Тучков[608], при кончине нашей матери, великой Царицы Елены, много говорил о ней надменных слов нашему дьяку Елизару Цыплятеву, и так как ты ехидны отродье, потому и изрыгаешь такой яд. Этим я достаточно объяснил тебе, почему я, по твоему, злобесному разуму «стал супротивным разумевая» и «разумевая, совесть прокаженную имеющий», но не измышляй, ибо в державе моей таковых нет. А хоть твой отец, князь Михаил, много претерпел гонений и обид, но такой измены, как ты, собака, он не совершил.

А когда ты вопрошал, зачем мы перебили сильных во Израиле, истребили и данных нам Богом для борьбы с врагами нашими воевод различным казням предали и их святую и геройскую кровь в церквах Божиих пролили, и кровью мученическою обагрили церковные пороги, и придумали неслыханные мучения, казни и гонения для своих доброхотов, полагающих за нас душу, облыгая православных и обвиняя их в изменах, чародействе и в ином непотребстве, то ты писал и говорил ложь, как научил тебя отец твой, дьявол, ибо сказал Христос: «Вы дети дьявола и хотите исполнить желания отца вашего, ибо он был искони человекоубийца и не устоял в истине, ибо нет в нем истины; когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи».

А сильных во Израиле мы не убивали, и не знаю я, кто это сильнейший во Израиле: потому что Русская земля держится Божьим милосердием, и милостью Пречистой Богородицы, и молитвами всех святых, и благословением наших родителей, и, наконец, нами, своими государями, а не судьями и воеводами, не ипатами и стратигами. Не предавали мы своих воевод различным смертям, а с Божьей помощью мы имеем у себя много воевод и помимо вас, изменников. А жаловать своих холопов мы всегда были вольны, вольны были и казнить.

Крови же в церквах Божьих мы никакой не проливали. Победоносной же и святой крови в нынешнее время в нашей земле не видно, и нам о ней неведомо. А церковные пороги – насколько хватает наших сил и разума и верной службы наших подданных – светятся всякими украшениями, достойными Божьей Церкви, всякими даяниями; после того как мы избавились от вашей бесовской власти, мы украшаем и пороги, и помост, и преддверие, – это могут видеть и иноплеменники. Кровью же никакой мы церковных порогов не обагряли; мучеников за веру у нас нет; когда же мы находим доброжелателей, полагающих за нас душу искренно, а не лживо, не таких, которые языком говорят хорошее, а в сердце затевают дурное, на глазах одаряют и хвалят, а за глаза расточают и укоряют (подобно зеркалу, которое отражает того, кто на него смотрит, и забывает отвернувшегося), когда мы встречаем людей, свободных от этих недостатков, которые служат честно и не забывают, подобно зеркалу, порученной службы, то мы награждаем их великим жалованьем; тот же, который, как я сказал, противится, заслуживает казни за свою вину. А как в других странах сам увидишь, как там карают злодеев – не по-здешнему! Это вы по своему злобесному нраву решили любить изменников; а в других странах изменников не любят и казнят их и тем укрепляют власть свою.

А мук, гонений и различных казней мы ни для кого не придумывали; если же ты говоришь об изменниках и чародеях, так ведь таких собак везде казнят.

А то, что мы оболгали православных, то ты сам уподобился аспиду, ибо, по словам пророка, «аспид глухой затыкает уши свои, чтобы не слышать голоса заклинателя, иначе будет заклят премудрым, ибо зубы в пасти их сокрушил Господь и челюсти львам раздробил»; если уж я облыгаю, от кого же тогда ждать истины? Что же, по твоему злобесному мнению, что бы изменники ни сделали, их и обличить нельзя? А облыгать мне их для чего? Что мне желать от своих подданных? Власти, или их худого рубища, или пожирать их? Не смеха ли достойна твоя выдумка? Чтобы охотиться на зайцев, нужно множество псов, чтобы побеждать врагов – множество воинов; кто же, имея разум, будет зря казнить своих подданных!

Выше я обещал подробно рассказать, как жестоко я страдал из-за вас с юности и до последнего времени. Это известно всем (ты был еще молод в те годы, но, однако, можешь знать это): когда по Божьей воле сменив порфиру на монашескую рясу, наш отец, великий государь Василий, оставил это бренное земное царство и вступил на вечные времена в Царство Небесное предстоять перед Царем Царей и Господином государей, мы остались с покойным братом, святопочившим Георгием; мне было три года, брату же моему год, а мать наша, благочестивая царица Елена, осталась несчастнейшей вдовой, словно среди пламени находясь: со всех сторон на нас двинулись войной иноплеменные народы – литовцы, поляки, крымские татары, Астрахань, ногаи, казанцы, и от вас, изменников, пришлось претерпеть разные невзгоды и печали – князь Семен Бельский и Иван Ляцкий, подобно тебе, бешеной собаке, сбежали в Литву, и куда только они не бегали, взбесившись, – и в Царьград, и в Крым, и к ногаям, и отовсюду шли войной на православных. Но, слава Богу, ничего из этого не вышло – по Божьему заступничеству, и Пречистой Богородицы, и великих чудотворцев, и по молитвам наших родителей все эти замыслы рассыпались в прах, как заговор Ахитофела. Потом изменники подняли против нас нашего дядю, князя Андрея Ивановича, и с этими изменниками он пошел было к Новгороду (вот кого ты хвалишь и называешь доброжелателями, готовыми положить за нас душу!), а от нас в это время отложились и присоединились к князю Андрею многие бояре во главе с твоим родичем, князем Иваном, сыном князя Семена, внуком князя Петра Головы Романовича, и многие другие. Но, с Божьей помощью, этот заговор не осуществился. Не то ли это доброжелательство, за которое их хвалишь? Не в том ли они за нас душу кладут, что хотели погубить нас, а дядю нашего посадить на престол? Затем же они, как подобает изменникам, стали уступать нашему врагу, государю литовскому, наши вотчины, города Радогощь, Стародуб, Гомель, – так ли доброжелательствуют? Если в своей земле некого подучить, чтобы погубили славу родной земли, то вступают в союз с иноплеменниками – лишь бы навсегда погубить землю!

Когда же суждено было по Божьему предначертанию родительнице нашей, благочестивой царице Елене, переселиться из земного царства в Небесное, остались мы с почившим в бозе братом Георгием круглыми сиротами – никто нам не помогал; осталась нам надежда только на Бога, и на Пречистую Богородицу, и на всех святых молитвы, и на благословение родителей наших. Было мне в это время восемь лет; и так подданные наши достигли осуществления своих желаний – получили царство без правителя, об нас же, государях своих, никакой заботы сердечной не проявили, сами же ринулись к богатству и славе, и перессорились при этом друг с другом. И чего только они не натворили! Сколько бояр наших, и доброжелателей нашего отца, и воевод перебили! Дворы, и села, и имущества наших дядей взяли себе и водворились в них. И сокровища матери перенесли в Большую казну, при этом неистово пиная ногами и тыча в них палками, а остальное разделили. А ведь делал это дед твой, Михайло Тучков.

Тем временем князья Василий и Иван Шуйские самовольно навязались мне в опекуны и таким образом воцарились; тех же, кто более всех изменял отцу нашему и матери нашей, выпустили из заточения и приблизили к себе. А князь Василий Шуйский поселился на дворе нашего дяди, князя Андрея, и на этом дворе его люди, собравшись, подобно иудейскому сонмищу, схватили Федора Мишурина, ближнего дьяка при отце нашем и при нас, и, опозорив его, убили; и князя Ивана Федоровича Вельского и многих других заточили в разные места; и на Церковь руку подняли: свергнув с престола митрополита Даниила, послали его в заточение; и так осуществили все свои замыслы и сами стали царствовать. Нас же с единородным братом моим, в бозе почившим Георгием, начали воспитывать как чужеземцев или последних бедняков. Тогда натерпелись мы лишений и в одежде, и в пище. Ни в чем нам воли не было, но все делали не по своей воле, и не так, как обычно поступают дети.

Припомню одно: бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас и не взглянет – ни как родитель, ни как опекун и уж совсем ни как раб на господ. Кто же может перенести такую гордыню? Как исчислить подобные бессчетные страдания, перенесенные мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне родительской казне? Все расхитили коварным образом: говорили, будто детям боярским на жалованье, а взяли себе, а их жаловали не за дело, назначали не по достоинству; а бесчисленную казну деда нашего и отца нашего забрали себе и на деньги те наковали для себя золотые и серебряные сосуды и начертали на них имена своих родителей, будто это их наследственное достояние.

А известно всем людям, что при матери нашей у князя Ивана Шуйского шуба была мухояровая[609] зеленая на куницах, да к тому же на потертых; так если это и было их наследство, то чем сосуды ковать, лучше бы шубу переменить, а сосуды ковать, когда есть лишние деньги. А о казне наших дядей что и говорить? Всю себе захватили. Потом напали на города и села, мучили различными жестокими способами жителей, без милости грабили их имущество. А как перечесть обиды, которые они причиняли своим соседям? Всех подданных считали своими рабами, своих же рабов сделали вельможами, делали вид, что правят и распоряжаются, а сами нарушали законы и чинили беспорядки, от всех брали безмерную мзду и в зависимости от нее и говорили так или иначе, и делали.

Так они жили много лет, но когда я стал подрастать, то не захотел быть под властью своих рабов; и поэтому князя Ивана Васильевича Шуйского от себя отослал, а при себе велел быть боярину своему князю Ивану Федоровичу Бельскому. Но князь Иван Шуйский, собрав множество людей и приведя их к присяге, пришел с войсками к Москве, и его сторонники, Кубенские и другие, еще до его прихода захватили боярина нашего, князя Ивана Федоровича Бельского и иных бояр и дворян и, сослав на Белоозеро, убили, а митрополита Поасафа с великим бесчестием прогнали с митрополии.

Потом князь Андрей Шуйский и его единомышленники явились к нам в столовую палату, неистовствуя, захватили на наших глазах нашего боярина Федора Семеновича Воронцова, обесчестили его, оборвали на нем одежду, вытащили из нашей столовой палаты и хотели его убить. Тогда мы послали к ним Митрополита Макария и своих бояр Ивана и Василия Григорьевичей Морозовых передать им, чтобы они его не убивали, и они с неохотой послушались наших слов и сослали его в Кострому; а Митрополита толкали и разорвали на нем мантию с украшениями, а бояр толкали в спину. Это они-то – доброжелатели, что вопреки нашему повелению хватали угодных нам бояр и избивали их, мучали и ссылали? Так ли они готовы душу на нас, государей своих, положить, если приходят на нас войной, а на глазах у нас сонмищем иудейским захватывают бояр, а государю приходится сноситься с холопами и государю упрашивать своих холопов? Хороша ли такая верная воинская служба? Вся вселенная будет смеяться над такой верностью! Что и говорить о притеснениях, бывших в то время? Со дня кончины нашей матери и до того времени шесть с половиной лет не переставали они творить зло!

Когда же нам исполнилось пятнадцать лет, то взялись сами управлять своим царством, и, слава Богу, управление наше началось благополучно. Но так как человеческие грехи часто раздражают Бога, то случился за наши грехи по Божьему гневу в Москве пожар, и наши изменники-бояре, те, которых ты называешь мучениками (я назову их имена, когда найду нужным), как бы улучив благоприятное время для своей измены, убедили скудоумных людей, что будто наша бабка княгиня Анна Глинская, со своими детьми и слугами вынимала человеческие сердца и колдовала, и таким образом спалила Москву и что будто мы знали об этом их замысле. И по наущению наших изменников народ, собравшись по обычаю иудейскому, с криками захватил в приделе церкви великомученика Христова Димитрия Селунского нашего боярина, князя Юрия Васильевича Глинского; вташили его в соборную и великую церковь и бесчеловечно убили напротив митрополичьего места, залив церковь кровью, и, вытащив его тело через передние церковные двери, положили его на торжище, как осужденного преступника. И это убийство в святой церкви всем известно, а не то, о котором ты, собака, лжешь!

Мы жили тогда в своем селе Воробьеве, и те же изменники подговорили народ и нас убить за то, что мы будто бы прячем от них у себя мать князя Юрия, княгиню Анну, и его брата, князя Михаила. Как же не посмеяться над таким измышлением? Чего ради нам самим жечь свое царство? Сколько ведь ценных вещей из родительского благословения у нас сгорело, каких во всей вселенной не сыщешь. Кто же может быть так безумен и злобен, чтобы, гневаясь на своих рабов, спалить свое собственное имущество? Он бы тогда поджег их дома, а себя бы поберег! Во всем видна ваша собачья измена. Это похоже на то, как если бы попытаться окропить водой колокольню Ивана Святого[610], имеющую столь огромную высоту. Это – явное безумие. В этом ли состоит достойная служба нам наших бояр и воевод, что они, собираясь без нашего ведома в такие собачьи стаи, убивают наших бояр, да еще наших родственников? И так ли душу свою за нас полагают, что всегда жаждут отправить душу нашу из мира сего в вечную жизнь? Нам велят свято чтить закон, а сами нам в этом последовать не хотят! Что же ты, собака, гордо хвалишься и хвалишь за воинскую доблесть других собак-изменников? Господь наш Иисус Христос сказал: «Если царство разделится, то оно не сможет устоять», кто же может вести войну против врагов, если его царство раздирается междоусобными распрями? Как может цвести дерево, если у него высохли корни? Так и здесь; пока в царстве не будет должного порядка, откуда возьмется военная храбрость? Если предводитель не укрепляет постоянно войско, то скорее он будет побежденным, чем победителем. Ты же, все это презрев, одну храбрость хвалишь; а на чем храбрость основывается – это для тебя не важно; ты, оказывается, не только не укрепляешь храбрость, но сам ее подрываешь. И выходит, что ты – ничтожество; в доме ты – изменник, а в военных делах ничего не понимаешь, если хочешь укрепить храбрость в самовольстве и в междоусобных бранях, а это невозможно.

Был в это время при нашем дворе собака Алексей Адашев, ваш начальник, еще в дни нашей юности, не пойму каким образом, возвысившийся из телохранителей; мы же, видя все эти измены вельмож, взяли его из навоза и сравняли его с вельможами, надеясь на верную его службу. Каких почестей и богатств не удостоили мы его, и не только его, но и его род! Какой же верной службой он отплатил нам за это, расскажем дальше. Потом, для совета в духовных делах и спасения своей души, взял я попа Сильвестра, надеясь, что человек, стоящий у престола Господня, побережет свою душу, а он, поправ свои священнические обеты и право предстоять с ангелами у престола Господня, к которому стремятся ангелы преклониться, где вечно приносится в жертву за спасение мира агнец Божий и никогда не гибнет, он, еще при жизни удостоившийся серафимской службы, все это попрал коварно, а сперва как будто начал творить благо, следуя Священному Писанию. Так как я знал из Божественного Писания, что подобает без раздумий повиноваться добрым наставникам, и ему, ради совета его духовного, повиновался своей волей, а не по неведению; он же, желая власти, подобно Илье жрецу, начал, подобно мирским людям, окружать себя друзьями. Потом собрали мы всех архиепископов, епископов и весь священный собор русской митрополии и получили прощение на соборе том от нашего отца и Богомольца Митрополита всея Руси Макария за то, что мы в юности возлагали опалы на вас, бояр, также и за то, что вы, бояре наши, выступали против нас; вас же, бояр своих и всех прочих людей, за вины все простили и обещали впредь об этом не вспоминать, и так признали всех вас верными слугами.

Но вы не отказались от своих коварных привычек, снова вернулись к прежнему и начали служить нам не честно, попросту, а с хитростью. Так же и поп Сильвестр сдружился с Алексеем, и начали они советоваться тайком от нас, считая нас неразумными: вместо духовных, стали обсуждать мирские дела, мало-помалу стали подчинять вас, бояр, своей воле, из-под нашей же власти вас выводя, приучали вас прекословить нам и в чести вас почти что равняли с нами, а мелких детей боярских по чести вам уподобляли. Мало-помалу это зло окрепло, и стали вам возвращать вотчины, и города, и села, которые были отобраны от вас по уложению нашего деда, великого государя, и которым не надлежит быть у вас, и те вотчины, словно ветром разметав, беззаконно роздали, нарушив уложение нашего деда[611], и этим привлекли к себе многих людей. И потом ввели к нам в совет своего единомышленника, князя Дмитрия Курлятева, делая вид, что он заботится о нашей душе и занимается духовными делами, а не хитростями; затем начали они со своим единомышленником осуществлять свои злые замыслы, не оставив ни одного места, где бы у них не были назначены свои сторонники, и так во всем смогли добиться своего. Затем с этим своим единомышленником они лишили нас прародителями данной власти и права распределять честь и места между вами, боярами, и взяли это дело в свое ведение и усмотрение, как им заблагорассудится и будет угодно, потом же окружили себя друзьями и всю власть вершили по своей воле, не спрашивая нас ни о чем, словно нас не существовало, – все решения и установления принимали по своей воле и желаниям своих советников. Если мы предлагали даже что-либо хорошее, им это было неугодно, а их даже негодные, даже плохие и скверные советы считались хорошими.

Так было во внешних делах; во внутренних же, даже малейших и незначительнейших, вплоть до пищи и сна, нам ни в чем не давали воли: все было по их желанию, на нас же смотрели как на младенцев. Неужели же это «противно разуму», что взрослый человек не захотел быть младенцем? Потом вошло в обычай: если я попробую возразить хоть самому последнему из его советников, меня обвиняют в нечестии, как ты сейчас написал в своей нескладной грамоте, а если и последний из его советников обращается ко мне с надменной и грубой речью, не как к владыке и даже не как к брату, а как к низшему, – то это хорошим считается у них; кто нас послушается, сделает по-нашему, – тому гонение и великая мука, а если кто раздражит нас или принесет какое-либо огорчение, тому богатство, слава и честь, а если не соглашусь – пагуба душе и разорение царству! И так жили мы в таком гонении и утеснении, и росло это гонение не день ото дня, а час от часу: все, что было нам враждебно, усиливалось, все же, что было нам по нраву и успокаивало, то уничтожалось.

Вот какое тогда сияло православие! Кто сможет подробно перечислить все те притеснения, которым мы подвергались в житейских делах, во время путешествий, и во время отдыха, и в церковном предстоянии, и во всяких других делах? Вот как это было: они притворялись, что делают это во имя Бога, что творят такие утеснения не из коварства, а ради нашей пользы.

Когда же мы Божьей волей с крестоносной хоругвью всего православного христианского воинства ради защиты православных христиан двинулись на безбожный народ казанский, и по неизреченному Божьему милосердию одержали победу над этим безбожным народом, и со всем войском невредимые возвращались восвояси, что могу вспомнить о добре, сделанном нам людьми, которых ты называешь мучениками? А вот что: как пленника, посадив в судно, везли с малым числом людей сквозь безбожную и неверную землю! Если бы рука Всевышнего не защитила меня смиренного, наверняка бы я жизни лишился. Вот каково доброжелательство тех людей, о которых ты говоришь, и так они душой за нас жертвуют – хотят выдать нас иноплеменникам!

Когда же вернулись мы в царствующий град Москву, Бог, свое милосердие к нам умножая, дал нам тогда наследника – сына Дмитрия; когда же, немного времени спустя, я, как бывает с людьми, сильно занемог, то те, кого ты называешь доброжелателями, с попом Сильвестром и вашим начальником Алексеем Адашевым, восшатались, как пьяные, решили, что мы уже в небытии, и, забыв наши благодеяния, а того более – души свои и присягу нашему отцу и нам – не искать себе иного государя, кроме наших детей, решили посадить на престол нашего отдаленного родственника князя Владимира, а младенца нашего, данного нам от Бога, хотели погубить, подобно Ироду (и как бы им не погубить!), воцарив князя Владимира. Говорит ведь древнее изречение, хоть и мирское, но справедливое: «Царь царю не кланяется, но, когда один умирает, другой принимает власть». Вот каким доброжелательством от них мы насладились еще при жизни, – что же будет после нас!

Когда же мы по Божью милосердию все узнали и полностью уразумели и замысел этот рассыпался в прах, поп Сильвестр и Алексей Адашев и после этого не перестали жесточайше притеснять нас и давать злые советы, под разными предлогами изгоняли наших доброжелателей, во всем потакали князю Владимиру, преследовали лютой ненавистью нашу царицу Анастасию и уподобляли ее всем нечестивым царицам, а про детей наших и вспомнить не желали.

А после этого собака и давний изменник, князь Семен Ростовский, который был принят нами в Думу не за свои достоинства, а по нашей милости, изменнически выдал наши замыслы литовским послам, пану Станиславу Довойно с товарищами, и поносил перед ними нас, нашу царицу и наших детей; мы же, расследовав это злодейство, наказали того, но милостиво. А поп Сильвестр после этого вместе с вами, злыми советниками своими, стал оказывать этой собаке всяческое покровительство и помогать ему всякими благами, и не только ему, но и всему его роду. И так с тех пор для всех изменников настало вольготное время, а мы с той поры терпели еще больше притеснений: ты также был среди них: известно, что вы с Курлятевым хотели втянуть нас в тяжбу в пользу Сицкого.

Когда же началась война с германцами, о которой дальше будет написано подробнее, поп Сильвестр с вами, своими советчиками, жестоко нас за нее порицал; когда за свои грехи заболевали мы, наша царица или наши дети, – все это, по их словам, свершалось за наше непослушание им. Как не вспомнить тяжкий путь из Можайска в царствующий град с больной царицей нашей Анастасией. Из-за одного лишь неподобающего слова! Молитв, хождений к святым местам, приношений и обетов о душевном спасении и телесном выздоровлении и о благополучии нашем, нашей царицы и детей – всего этого по вашему коварному умыслу нас лишили, о врачебной же помощи против болезни тогда и не вспоминали.

И когда, пребывая в такой жестокой скорби и не будучи в состоянии снести эту тягость, превышающую силы человеческие, мы, расследовав измены собаки Алексея Адашева и всех его советников, нестрого наказали их за все это – на смертную казнь не осудили, а разослали по разным местам, поп Сильвестр, видя, что лишились всего его советники, ушел по своей воле, мы же его с благословением отпустили, не потому, что устыдились его, но потому, что я хочу судиться с ним не здесь, а в будущем веке, перед агнцем Божьим, которому он всегда служил, но, презрев, по коварству своего нрава, причинил мне зло; в будущей жизни хочу с ним судиться за все страдания мои душевные и телесные. Поэтому и чаду его я до сих пор позволил жить в благоденствии, только видеть нас он не смеет. Кто же, кроме тебя, будет говорить такую нелепость, что следует повиноваться попу? Видно, вы потому так говорите, что немощны слухом и не знаете как должно христианский монашеский устав, как следует наставникам покоряться, поэтому вы и требуете для меня, словно для малолетнего, учителя и молока вместо твердой пищи. Как я сказал выше, я не причинил Сильвестру никакого зла.

Что же касается мирских людей, бывших под нашей властью, то мы наказали их по их изменам: сначала никого не осудили на смертную казнь, но всем, кто не был с ними заодно, повелели их сторониться; это повеление провозгласили и утвердили крестным целованием, но те, кого ты называешь мучениками, и их сообщники презрели наш приказ и преступили крестное целование, и не только не отшатнулись от этих изменников, но стали им помогать еще больше и всячески искать способа вернуть им прежнее положение, чтобы составить против нас еще более коварные заговоры; и так как тут обнаружилась неутолимая злоба и непокорство, то виноватые получили наказание, достойное их вины. Не потому ли я, по твоему мнению, «оказался сопротивным разуму, разумея», что тогда не подчинился вашей воле?

Поскольку вы, бессовестные клятвопреступники, привыкли изменять ради блеска золота, то вы и нам то же советуете. Скажу поэтому: иудино окаянство – такое желание! От него же избавь, Боже, нашу душу и все христианские души. Ибо, как Иуда ради золота предал Христа, так и вы, ради наслаждений мира сего, о душах своих забыв и нарушив присягу, предали православное христианство и нас, своих государей.

В церквах же, вопреки лжи твоей, ничего подобного не было. Как я сказал выше, виновные понесли наказание по своим проступкам; все было не так, как ты лжешь, неподобающим образом называя изменников и блудников – мучениками, а кровь их – победоносной и святой, и наших врагов именуя сильными, и отступников – нашими воеводами; выше я указал и разъяснил, каково их доброжелательство и как они за нас полагают души. И не можешь сказать, что теперь мы клевещем, ибо измена их известна всему миру: если захочешь, сможешь найти свидетелей этих злодейств даже среди варваров, приходящих к нам по торговым и посольским делам. Так это было. Ныне же даже те, кто был в согласии с вами, вкусили все блага свободы и благосостояния и богатеют, им не вспоминают их прежних проступков, и они пребывают в прежней чести и богатстве.

Что же еще? Вы и на Церковь восстаете и не перестаете преследовать нас всяческими злодействами, собирая против нас всеми способами иноплеменников, и подстрекаете их к истреблению христиан: вы, как я сказал выше, разъярившись на человека, восстали против Бога и Церкви. Как сказал божественный апостол Павел: «За что же гонят меня братья, если я и теперь проповедую обрезание? Тогда соблазн креста прекратился бы. Пусть же содрогнутся возмущающие нас». И так же, как им вместо креста было потребно обрезание, так вам вместо власти государя потребно самовольство. Но теперь ведь нет притеснений: почему же не прекращаете гонений?

Все это я излагаю подробно, чтобы ты понял, почему, по твоему разуму, я «супротивным оказался разумеющий и прокаженная совесть». Что же говорить о безбожниках, если во всей вселенной нет равных тебе по бесовским замыслам! И ясно также, кто есть, по правде, те, кого ты называешь сильными, воеводами и мучениками, и что они поистине, вопреки твоим словам, подобны Антенору и Энею, предателям троянским. Выше я показал, каковы их доброжелательство и душевная преданность; вся вселенная знает о их лжи и изменах. Свет же во тьму я не превращаю и сладкое горьким не называю. Не это ли, по-твоему, свет и сладость, если рабы господствуют? И тьма, и горечь ли это, если господствует данный Богом государь, как подробно написано выше? Ты ведь в своей бесовской грамоте писал, изворачиваясь разными словами, все одно и то же, восхваляя такой порядок, когда рабы властвуют помимо государя.

Я же усердно стараюсь обратить людей к истине и свету, чтобы они познали единого истинного Бога, в Троице славимого, и данного им Богом государя и отказались от междоусобных браней и преступной жизни, подрывающих царства. Это ли «горечь и тьма» – отойти от зла и творить добро? Это ведь и есть сладость и свет! Если царю не повинуются подданные, они никогда не оставят междоусобных браней. Что может быть хуже, чем урывать для самого себя! Сам не зная, где сладость и свет, где горечь и тьма, других поучаешь. Не это ли сладость и свет – отойти от добра и начать творить зло самовластием и в междоусобных бранях? Всякому ясно, что это – не свет, а тьма, и не сладость, а горечь.

О вине наших подданных и нашем гневе на них. До сих пор русские властители ни перед кем не отчитывались, но вольны были жаловать и казнить своих подданных, а не судились с ними ни перед кем; но если и подобает поведать о винах их, об этом сказано выше. Ты же называешь христианскими предстателями смертных людей, уподобляясь эллинскому суесловию: они ведь уподобляли Богу Аполлона, Дия, Зевса и многих других дурных людей, как говорит об этом в своих торжественных словах Григорий, названный Богословом: «Ни Дия рождение и сокрытие, повелителя Крита и мучителя, ни юношей крики, и вопли, и пляски с оружием, чтобы заглушить голос плачущего Бога, да не услышан будет отцом чадоненавидящим, ибо горе младенцу плакать, когда как камень проглочен; не фригийские оскопления, и свирели, и рукоплескания, которым люди предаются в честь Реи. И Диониса в бедре больном, прежде времени рожденного, как прежде голова родила, и безумие фиванцев, почитающих его и поклоняющихся молнии Семелы; македонских юношей, истязающих себя, чтобы почтить Богиню. Где мрачные и страшные видения Гекаты и Трофониевы игры по всей земле и предсказания, или муки Озириса, другие беды, чтимые египтянами, или бесчестие Изиды? Им всегда каждому особое жертвоприношение и торжество, а общее на всех злочестие. И не только то зло, что люди, сотворенные для добрых дел на славу и хвалу творцу и насколько возможно уподобившиеся Богу, предались всяческим порокам, процветающим на горести, пожирающим душу человека, но и то, что богов признали помощниками в страстях, так что не только невинными почитаются прегрешения, но и божественными мнятся, имея прибежищем своим предмет поклонения». И иные многие сквернейшие языческие деяния, ибо за пороки свои они богами были признаны, за блуд и ярость, несдержанность и похотные желания. И если кто из них какою страстью был одержим, то по этому пороку и бога себе избирал, в которого и веровал: Геракла как бога блуда, Крона – ненависти и вражды, Арея – ярости и убийства, Диониса – музыки и плясок, и другие по порокам своим почитались за богов.

Им ты и уподобился своими стремлениями, ибо тоже посмел называть смертных людей предстателями, дерзая славы и бестрепетно хуля. Так же, как эллины почитали богов в зависимости от страстей своих, ты восхваляешь изменников, будучи изменником сам; как они вместо Бога чтили свои тайные страсти, так же и ваша скрытая измена выставляется, словно правое дело.

Мы же, христиане, веруем в Бога нашего Иисуса Христа, прославляемого в Троице, как говорит апостол Павел: «Почитаю я поборника Нового Завета – Христа, который восседает по правую руку от престола Величия на небесах, сняв завесу плоти, всегда проповедует нам, от кого по своей же воле пострадал, омыв кровью своей Новый Завет свой». Так же и Христос вещает в Евангелии: «Не вы называетесь наставниками, один у вас наставник – Христос».

Мы называем предстателями Триединого Бога, Которого познали через Иисуса Христа, а также заступницу христианскую, сподобившуся стать Матерью Христа Бога, Пречистую Богородицу; имеем еще предстателями небесные силы, архангелов и ангелов, как архангел Михаил был предстателем Моисея, Иисуса Навина и всего Израиля; так же в благочестие Новой Благодати первому христианскому царю Константину незримо был предстателем архангел Михаил, водивший полки его и одолевавший его врагов, с тех пор и поныне он помогает всем благочестивым царям. Вот кто наши предстатели: Михаил, Гавриил и другие бесплотные силы; молят же за нас Бога пророки, апостолы, святители и мученики, сонм преподобных, и исповедников, и молчальников – мужчин и женщин. Вот кого имеем мы предстателями христианскими! О смертных же людях – не знаю, как это можно их предстателями именовать: это название не только не приличествует нашим подданным, но неприлично и нам, царям, хотя мы и носим порфиру, украшенную золотом и бисером, но все же мы смертны и подвержены немощам человеческим. Ты же не стыдишься именовать предстателями изменников и смертных людей, хотя Христос говорил в Святом Евангелии: «То, что для людей высоко, для Бога – мерзость».

Ты же украшаешь изменников, смертных людей, не только человеческими почестями, но и похищаешь для них Божью славу! Подобно эллинам, ты в умоисступлении и неистовстве, уподобляясь бесноватому, чтишь изменников, избирая их по своей страсти, как эллины почитали своих богов! Одни резали и всячески мучили себя в честь богов; другие, уподобляясь богам, предавались всяческим страстям, как говорил божественный Григорий: они поклонялись скверне и веровали жестокости; так и тебе подобает. И как они разделили участь своих прескверных богов, так и тебе следует разделить страдания твоих друзей-изменников и вместе с ними погибнуть. Как эллины называли скверных людей богами, так и ты бесстыдно именуешь мучениками смертных людей, и поэтому и тебе следует устраивать в честь их праздники, и на них плясать и гудеть, оскоплять и мучить себя. Делай то же, что эллины, – и тебе подобает пострадать, как они, на праздниках в честь своих мучеников!

А что ты писал, будто эти предстатели покорили и подчинили прегордые царства, под властью которых были ваши предки, то это справедливо, если речь идет об одном Казанском царстве; под Астраханью же вы не только не воевали, но и в мыслях не были. А насчет бранной храбрости снова могу тебя обличить в неразумии. Что ты хвалишься, надуваясь от гордости! Ведь предки ваши, отцы и дяди были так мудры, и храбры, и заботились о деле, что ваша храбрость и смекалка разве что во сне может с их достоинствами сравняться, и шли в бой эти храбрые и мудрые люди не по принуждению, а по собственной воле, охваченные бранным пылом, не так как вы, силою влекомые на бой и скорбящие об этом; и такие храбрые люди в течение тринадцати лет до нашего возмужания не смогли защитить христиан от варваров! Скажу словами апостола Павла: «Подобно вам, буду хвалиться; вы меня к этому принуждаете, ибо вы, безумные, терпите власть, когда вас объедают, когда вас в лицо бьют, когда превозносятся; я говорю это с досадой».

Всем ведь известно, как жестоко пострадали православные от варваров – и от Крыма, и от Казани: почти половина земли пустовала. А когда мы воцарились и, с Божьей помощью, начали войну с варварами, когда в первый раз послали на Казанскую землю своего воеводу, князя Семена Ивановича Микулинского с товарищами, как вы все говорили, что мы посылаем его в знак немилости, желая его наказать, а не ради дела. Какая же это храбрость, если вы равняете службу с опалой? Так ли следует покорять прегордые царства? Бывали ли такие походы на Казанскую землю, когда бы вы ходили не по принуждению? Но всегда, словно в тяжкий путь отправлялись! Когда же Бог проявил к нам милосердие и покорил христианству варварский народ, то и тогда вы настолько не хотели воевать с нами против варваров, что из-за вашего нежелания к нам не явилось более пятнадцати тысяч человек! Тем ли вы разрушаете прегордые царства, что внушаете народу безумные мысли и отговариваете его от битвы, подобна Янушу Венгерскому?»[612]

Ведь и тогда, когда мы были там, вы все время давали вредные советы, а когда запасы утонули, предлагали вернуться, пробыв три дня! И никогда вы не соглашались потратить лишнее время, чтобы дождаться благоприятных обстоятельств, не думая ни о своих головах, ни о победе, а стремились только к одному: быстрее победить или быть побежденными, лишь бы поскорее вернуться восвояси. Ради скорейшего возвращения вы не взяли с собой самых лучших воинов, из-за чего потом было пролито много христианской крови. А разве при взятии города вы не собирались, если бы я вас не удержал, понапрасну погубить православное воинство, начав битву в неподходящее время? Когда же город по Божьему милосердию был взят, вы не занялись установлением порядка, а устремились грабить! Таково ли покорение прегордых царств, которым ты, кичась, безумно хвалишься? Никакой похвалы оно, по правде говоря, не стоит, ибо все это вы совершили не по желанию, а как рабы – по принуждению и даже с ропотом. Достойно похвалы, когда воюют по собственному побуждению. И так подчинили вы нам эти царства, что более семи лет между ними и нашим государством не утихали боевые стычки!

Когда же кончилась ваша с Алексеем собачья власть, тогда и эти царства нам во всем подчинились, и теперь оттуда приходит на помощь православию больше тридцати тысяч воинов. Так-то вы разгромили и подчинили нам прегордые царства! И вот так заботимся и печемся о христианстве мы, и таков «сопротивен разум», по твоему злобесному умышлению! Это все о Казани, а на Крымской земле и на пустых землях, где бродили звери, теперь устроены города и села. А чего стоит ваша победа на Днепре и на Дону? Сколько же злых лишений и пагубы вы причинили христианам, а врагам – никакого вреда! Об Иване же Шереметьеве что скажу? Из-за вашего злого совета, а не по нашей воле, случилась эта беда православному христианству. Такова ваша усердная служба и так вы разрушаете и подчиняете нам прегордые царства, как я уже описал выше.

О германских городах говоришь, будто они достались нам по Божьей воле благодаря мудрости наших изменников. Но как же ты научился от отца своего, дьявола, говорить и писать ложь! Вспомни, когда началась война с германцами и мы посылали своего слугу царя Шигалея и своего боярина и воеводу Михаила Васильевича Глинского с товарищами воевать против германцев, то сколько мы услышали тогда укоризненных слов от попа Сильвестра, от Алексея и от вас – не стоит подробно и рассказывать! Что бы плохое ни случилось с нами – все это происходило из-за германцев! Когда же мы послали вас на год против германских городов (ты был тогда в нашей вотчине, во Пскове, ради собственных нужд, а не по нашему поручению), нам пришлось более семи раз посылать гонцов к боярину нашему и воеводе, ко князю Петру Ивановичу Шуйскому, и к тебе, пока вы наконец пошли с небольшим числом людей и лишь после многих наших напоминаний взяли свыше пятнадцати городов. Это ли ваше старание, если вы берете города после наших писем и напоминаний, а не по собственному стремлению?

Как не вспомнить вечные возражения попа Сильвестра, Алексея Адашева и всех вас против похода на германские города и как, из-за коварного предложения короля Датского, вы дали ливонцам возможность целый год собирать силы! Они же, напав на нас перед зимним временем, сколько христианского народа перебили! Это ли старания изменников наших, да и ваше добро – губить христианский народ! Потом мы послали вас с вашим начальником Алексеем и со множеством воинов; вы же едва взяли один Вильян и при этом еще погубили много нашего народа. Как же вы тогда испугались литовских войск, словно малые дети! А под Пайду же вы пошли нехотя, по нашему приказу измучили войска и ничего не добились! Это ли ваши старания, так-то вы старались завладеть претвердыми германскими городами. Если бы не ваше злобесное сопротивление, то, с Божьей помощью, уже вся Германия была бы под православными. Тогда же вы подняли против православных литовский народ и готский, и многие другие. Это ли «старания разума вашего» и так-то вы стремитесь укреплять православие?

А всеми родами мы вас не истребляем, но изменников повсюду ожидает расправа и немилость: в той стране, куда ты поехал, узнаешь об этом подробнее. А за ту вашу службу, о которой говорилось выше, вы достойны многих казней и опалы; но мы еще милостиво вас наказали, – если бы мы наказали тебя так, как следовало, то ты бы не смог уехать от нас к нашему врагу: если бы мы тебе не доверяли, то не был бы отправлен в наш окраинный город и убежать бы не смог. Но мы, доверяя тебе, отправили в ту свою вотчину, и ты, по собачьему обычаю, изменил нам.

Бессмертным себя я не считаю, ибо смерть – общий удел всех людей за Адамов грех; хоть я и ношу порфиру, но, однако, знаю, что по природе я так же подвержен немощам, как и все люди, а не так, как вы еретически мудрствуете и велите мне стать выше законов естества. Как уже сказал выше, благодарю я моего Господа, что сумел, сколько было сил, укрепить благочестие. Это же достойно смеха, человек, выходит, подобен скоту; если так считать, то у человека пар вместо души: это ведь саддукейская ересь![613] Вот до какого неистовства ты дошел, когда писал без разума! Я же верю в Страшный суд Господень, когда будут приняты души человеческие с телами, с которыми совместно творили, и судимы будут за свои дела и все вместе и нераздельно – и цари, и последние из рабов, словно братья, будут спрошены, каждый за свои поступки.

А когда ты писал, что я не хочу предстать перед этим неподкупным судом, то ты, приписывая ересь людям, сам впал в злобесную манихейскую ересь! Как они суесловят, что небом обладает Христос, землей – самовластный человек, а преисподней – дьявол, так же и ты проповедуешь будущее судилище, а Божьи кары за человеческие грехи на этом свете презираешь.

Я же знаю и верю, что тем, кто живет во зле и преступает Божьи заповеди, не только там мучиться, но и здесь суждено испить чашу ярости Господней за свои злодейства и испытать многообразные наказания, а покинув этот свет, в ожидании праведного Господнего суда, претерпят они горчайшее осуждение, а после осуждения – бесконечные муки. Так я верю в Страшный суд Господень. Также и то знаю, что Христос владеет небом, и землей, и преисподней, живыми и мертвыми, и все в небе, на земле и в преисподней существует по Его воле, по наставлению Отца и благоволению Святого Духа. Те же, кто не так поступает, мучения испытают, а не то, что ты суесловишь по-манихейски[614] о неподкупном суде Спаса, будто бы не хотим предстать перед Христом Богом нашим, ведующему все сокровенное и тайное, дать ответ о своих грехах. Верю, что мне, как рабу, предстоит суд не только за свои грехи, вольные и невольные, но и за грехи моих подданных, совершенные из-за моей неосмотрительности; как же не достойны смеха твои рассуждения: если смертные властители постоянно привлекают на суд силою, то как же не повиноваться Царю царей и Господу господ, всеми владеющему?

Если даже кто-нибудь и безумен, да и тот не найдет, где укрыться от Божественного гнева, ибо Божественная мудрость неудержимую высоту, то что в воздухе, держит, водную бездну обуздывает и в моря заключает. В руках у него жизнь всех сущих, как говорит пророк: «Если взойду на небо – Ты там, если снизойду в ад – и там Ты. Если с утра унесусь на крыльях далеко и поселюсь на самый край моря, то и там найдет меня рука Твоя и десница Твоя удержит. Не сокроется кость моя от Тебя, сотворенная Тобой в тайне, и тело мое в преисподней земли». Так и я верую неподкупному суду Божьему. Кто – живой или мертвый – может скрыться где-либо от всемогущей десницы? Все обнажено перед Ним и все открыто.

Я знаю, что истинный Бог наш Христос – противник гордых гонителей, как говорится в Писании: «Господь гордым противится, а смиренным дарует благодать». Станем рассуждать, кто из нас горд: я ли, требующий повиновения от рабов, данных мне от Бога, или вы, отвергающие мое владычество, установленное Богом, и от своего бремени рабского отказывающиеся, требующие, словно господа, чтобы я исполнил вашу волю, поучаете и обличаете, присваивая себе учительский сан? Как говорил Божественный Григорий[615], рассчитывающим на свою молодость и постоянно дерзающим поучать: «Ты, еще не имея бороды, учишь старца, или думаешь, что право учить не зависит от возраста ни от образа жизни. Потом вспоминаешь здесь о Данииле, – что он – юный судья, и притча на языке: всякий обидчик готов оправдаться, но не закон для церкви – исключение, так же одна ласточка не делает весны, одна проведенная черта не делает землемером, а корабль один – море», так и ты, никем не возведен в сан, присваиваешь себе сан проповеднический. Где гордость: когда господин учит раба или когда раб приказывает господину? Даже невежда может это понять. Как же ты, собака, и о том не подумал, что когда три патриарха, собравшись с множеством святителей, к нечестивому царю Феофилу длинный свиток отправили, то они все-таки не написали в нем такой хулы, как ты: а ведь царь Феофил был нечестив; а благочестивым царям тем более надо писать как можно смиреннее, если хочешь получить милость от Бога.

Я же верую Христу, Богу моему, и такого греха ни одним уголком сердца своего не совершил; и если они, имея власть, все же не хулили нечестивого, то кто ты такой, чтобы, присваивая учительский сан, так неистово меня хулить? Вы хотите утвердить Божий закон насилием и своим злобесным произволом попираете апостольские заветы; ибо говорил апостол Петр: «Не как повелители пасите стадо, но будьте ему примером, пасите не с принуждением, но добровольно и не для корысти»; вы же все это презираете.

Вы обвиняете в гонениях на людей: а вы с попом и Алексеем не совершали гонений? Разве не вы приказали народу города Коломны побить каменьями нашего советника, епископа Коломенского Феодосия? Но Бог сохранил его, и тогда вы согнали его с престола. А что сказать о нашем казначее Никите Афанасьевиче? Зачем вы разграбили все его имущество, а самого его много лет держали в заточении в отдаленных землях, в голоде и нищете? Разве сможет кто полностью перечислить ваши гонения на церковных и мирских людей, так много их было! Все, кто были хоть немного покорны нам, подверглись от вас гонению. В этом ли ваша праведность, что вы, подобно бесам, сплетаете и расставляете сети?

Ваши беззакония становятся еще хуже оттого, что вы ведете себя с гордостью фарисейской: как они снаружи представлялись праведными, внутри же были полны лицемерия и беззаконий; так и вы перед людьми делаете вид, что наказываете ради исправления, в действительности же даете волю неправедному гневу, и все знают, что таковы ваши гонения. На Страшном же суде будут не только разбирать наши дела «до власти», но и в самое сердце заглянут, как говорит пророк: «Не сделанное мной и то видят очи твои, и в книге твоей все напишется», не только ты этому судья. В деяниях святых старцев рассказывается об Иоанне Колове, который осудил своего брата, жившего в большом монастыре и предававшегося пьянству, блуду и прочим грехам и в них скончавшегося. Иоанн же восстонал о нем, и внезапно явилось ему видение; увидел он, что вознесен и стоит перед большим городом, и Господь наш Иисус Христос сидит на престоле, и вокруг него бесчисленные сонмы ангелов. И принесли ангелы душу того умершего к Иоанну и спросили ангелы его решения, куда он повелит ее отправить, но он промолчал. Когда же Иоанна привели к райским вратам, то по Иисусову слову запрещено было ему войти, и услышал он издали голос Иисуса: «Не это ли Антихрист, присваивающий себе мой суд?» И после этих слов он был изгнан, и ворота закрылись, и священническую мантию с него сняли, а она – покров Божий. Когда же очнулся от видения, то и мантии не нашел, чем подтверждалось его видение. После этого он пятнадцать лет скитался по пустыням, не видя не только человека, но и зверя, и наконец после этого испытания снова удостоился видения, получив прощение и мантию.

Смотри же, бедняга, – он, даже не осуждая, восстонал, а как страшно пострадал, хотя и был праведником! Тем более пострадают те, которые совершают много нечестивых дел, и присваивают себе право на Божий суд, и в гордости стращают и угрожают, а не милостиво упрекают. И если он так пострадал за упрек, несколько же сильнее пострадает осуждающий!

Ты хочешь, чтобы Христос, Бог наш, был судьей между мной и тобой, – я не отказываюсь от такого суда. Ведь он, Господь Бог наш, Иисус Христос, справедливый судья, видящий внутри, и все, что кто-нибудь подумает, в мгновение ока для Него открыто и известно – ничего не укроется от очей Его, знающего все тайное и сокровенное; Он знает, за что вы восстали на меня и за что ненавидите меня, за что сперва пострадали от меня, если потом, снисходя к вашему безумию, я назначил вам милостивое наказание. Наоборот – вы начало всем грехам, ибо вы, говоря словами пророка, считали меня за червя, а не за человека, толковали обо мне, сидя у ворот, и пели обо мне, распивая вино с друзьями своими, пусть же всем вашим льстивым советам и замыслам будет судьей справедливым Христос, Бог наш. Ты ведь хочешь поставить судьей Христа, а делам Его не следуешь: ибо Он говорил: «Солнце не зайдет в гневе вашем», ты же и на суд хочешь идти без прощения и отказываешься молиться за обидчиков.

Напрасных гонений и зла ты от меня не претерпел, бед и напастей мы на тебя не навлекали, а если какое-нибудь небольшое наказание и было, то лишь за твое преступление, ибо ты вступил в соглашение с нашими изменниками. Не возводили мы на тебя лжи и не приписывали тебе измен, которых ты не совершал; за твои же действительные проступки мы возлагали на тебя наказание, соответствующее вине. Если же ты не можешь пересказать всех наших притеснений из-за множества их, то может ли вся вселенная перечислить ваши измены и притеснения в государственных и частных делах, которые вы причинили мне по вашему злобесному умыслу? Мы же тебя ничего не лишали, от Божьей земли тебя не отлучали, но ты сам лишил себя всего и восстал на Церковь, подобно скопцу Евтропию[616], ибо не Церковь его предала, а сам он от нее отрекся, так и ты: не Божья земля тебя изгнала, а сам ты от нее отторгся и принялся губить ее. Какую же я имел к тебе злую и непримиримую ненависть? Знали мы тебя с юности твоей, при нашем дворе и в совете, и еще до нынешней твоей измены ты всячески пытался нас погубить, но мы не подвергли тебя мукам, которых заслужил своим злоумием. Это ли наше зло и неумолимая ненависть, если, зная, что ты замышляешь против нас зло, мы держали тебя подле себя, в чести, какой не удостаивался и твой отец. Всем ведь известно, в какой чести и богатстве жили твои родители и какие пожалования, богатство и честь имел твой отец, князь Михайло. Все знают, каков ты по сравнению с ним, сколько было у твоего отца управителей по селам и сколько у тебя. Отец твой был боярином князя Михаила Кубенского, ибо он был ему дядя, ты же был наш боярин: мы удостоили тебя этой чести. Разве недостаточно было тебе чести, имения и наград? Нашими милостями ты превосходил своего отца, а в храбрости уступал ему, совершив измену. Но если ты таков, чем же ты недоволен? Это ли твое добро и любовь к нам, если ты всегда тщательно расставлял против нас сети и препятствия и, подобно Иуде, готовился нас погубить?

А что, по твоим безумным словам, твоя кровь, пролитая руками иноплеменников ради нас, вопиет на нас к Богу, то, раз она не нами пролита, это достойно смеха: кровь вопиет на того, кем она пролита, а ты выполнил свой долг перед отечеством, и мы тут ни при чем; ведь если бы ты этого не сделал, то был бы не христианин, но варвар. Насколько сильнее вопиет на вас наша кровь, пролитая из-за вас: не из ран, и не потоки крови, но немалый пот, пролитый мною во многих непосильных трудах и ненужных тягостях, происшедших по вашей вине! Также взамен крови пролито немало слез из-за вашей злобы, оскорблений и притеснений, немало вздыхал, и стенал, и испытал из-за этого поношений, ибо вы не возлюбили меня и не поскорбели вместе со мной о нашей царице и детях. И это вопиет на вас к Богу моему: не сравнимо это с вашим безумием, ибо одно дело пролить кровь за православие, а другое – желая чести и богатства. Такая жертва Богу не угодна: он скорее простит удавившемуся, чем погибшему ради славы. Мои же обиды и то, что вместо пролития крови я перенес от вас всякие оскорбления и невзгоды, все, что было посеяно вашей строптивой злобой, не перестает жить и непрестанно вопиет на вас к Богу! Совесть же свою ты вопрошал не искренне, а лживо, и потому не нашел истины, думая только о военных подвигах, а о бесчестии, нанесенном нам, не пожелал вспомнить: поэтому ты и считаешь себя неповинным.

Какие же светлые победы ты совершал и когда ты со славой одолевал наших врагов? Когда мы послали тебя в нашу вотчину, в Казань, привести к повиновению непослушных, ты, вместо виноватых, привел к нам невинных, обвинив их в измене, а тем, против кого ты был послан, не причинил никакого вреда. Когда наш недруг, крымский царь, приходил к нашей вотчине Туле, мы послали вас против него, но царь устрашился и вернулся назад, и остался только его воевода Ак-Магомет-улан с немногими людьми; вы же поехали есть и пить к нашему воеводе, князю Григорию Темкину, и только после пира отправились за ними, они же ушли от вас целы и невредимы. Если вы и получили при этом многие раны, то никакой славной победы не одержали. А как же под городом нашим Невелем с пятнадцатью тысячами человек вы не смогли победить четыре тысячи, и не только не победили, но сами от них, израненные, едва спаслись, ничего не добившись? Это ли пресветлая победа и славное одоление, достойные похвалы и чести? А иное свершалось без твоего участия – это тебе в похвалу и не ставится!

А что ты мало видел свою родительницу и мало знал жену, покидал отечество и вечно находился в походе против врагов в дально-конных городах, страдал от болезни и много ран получил от варварских рук в боях, и все тело твое изранено, – то ведь все это происходило тогда, когда господствовали вы с попом и Алексеем. Если вам это не нравилось, зачем вы так делали? А если делали, то зачем, сотворив по своей воле, возлагаете вину на нас? А если бы и мы это приказали, то в этом нет ничего удивительного, ибо вы обязаны были служить по нашему повелению.

Если бы ты был воинственным мужем, то не считал бы своих бранных подвигов, а искал бы новых; потому ты и перечисляешь свои бранные деяния, что оказался беглецом, не желаешь бранных подвигов и ищешь покоя. Разве же мы не оценили твоих ничтожных ратных подвигов, если даже пренебрегли заведомыми твоими изменами и противодействиями, и ты был среди наших вернейших слуг, в славе, в чести и в богатстве? Если бы не было этих подвигов, то каких бы казней за свою злобу был бы ты достоин! Если бы не наше милосердие к тебе, если бы, как ты писал в своем злобесном письме, подвергался ты гонению, тебе не удалось бы убежать к нашему недругу. Твои бранные дела нам хорошо известны. Не думай, что я слабоумен или неразумный младенец, как нагло утверждали ваши начальники, поп Сильвестр и Алексей Адашев. И не надейтесь запугать меня, как путают детей и как прежде обманывали меня с попом Сильвестром и Алексеем благодаря своей хитрости, и не надейтесь, что и теперь это вам удастся. Как сказано в притчах: «Чего не можешь взять, не пытайся и брать».

Ты взываешь к Богу, мзду воздающему; поистине, Он справедливо воздает за всякие дела – добрые и злые, но только следует каждому человеку поразмыслить: какого и за какие дела он заслуживает воздаяния? А лицо свое ты высоко ценишь. Но кто же захочет такое эфиопское лицо видеть? Встречал ли кто-либо честного человека, у которого бы были голубые глаза? Ведь даже облик твой выдает твой коварный нрав!

А если ты не хочешь молчать и в дальнейшем станешь обличать нас перед Пребезначальной Троицей и Пречистой Владычицей Богородицей и всеми святыми, то, даже если бы были праведны молитвы твои, вспомни-ка, окаянный, что сказано об этом в послании Божественного Дионисия[617] о епископе Поликарпе[618]: «А если хочешь Божественного чуда, то вспомним о некоем святом муже, и не смейся, ибо истинное хочу тебе поведать. Когда я как-то был на Крите, принял меня святой Карп; не было подобного ему по великой чистоте его нрава, он был достойнее всех сподобиться видений, ибо никогда не начинал службы святых таинств, прежде чем ему не явится в очистительных молитвах священное и благое видение. Поведал он, что некогда жестоко оскорбил его кто-то из язычников тем, что совратил к безбожию одного из верующих, так как еще праздновались в то время иларионские дни. Надлежало ради обоих молить о помощи Бога и Спасителя, чтобы одного возвратить к Церкви, а другого избавить от гибели. Не ведаю, каким образом зародилось в нем великое озлобление и горесть, и он лег спать рассерженным (вечер уже был); ночью же (ибо привык он в это время сам просыпаться и петь Божественные песнопения) встал он, не получив отдохновения, ибо сны его были неспокойными и отрывочными. Стоя же на беседе с Богом, неблагочестиво скорбел он и тужил, говоря, что плохо, если останутся в живых безбожные люди, развращающие верные пути Господни. Сказав это, молил Бога огнем молнии без милосердия лишить обоих жизни. «После этих слов, – продолжал он, – увидел я нечто преславное: внезапно дом, в котором я пребывал, заколебался и сначала от самого верха разделился надвое, и спереди спустился ярчайший огонь (казалось, что не было более крыши) с неба до самого долу. Небо же само разверзлось, и в небесной высоте увидел я Иисуса, в виде огромного человека, и предстоящих Ему ангелов. И это виделось в вышине, и поразился я виденному. Посмотрев вниз, – продолжал Карп, – увидел в земле разверзшуюся темную гигантскую пропасть, и те люди, которых я проклинал, стояли на ее краю, трепещущие и жалкие, едва держась на ногах. Со дна же пропасти ползли к ним во множестве змеи и обвивались вокруг их ног. То опутывали, то давили, то тащили к себе, то кусали, то били хвостами, то заманивали, пытаясь ввергнуть в пропасть. Были среди змей и мужи некие, которые надвигались на этих людей, трясли их, и толкали, и били; казалось, те уже были готовы упасть, мало-помалу склонясь или против воли, или добровольно, или по жестокому принуждению». И Карп сказал, что, глядя вниз, он радовался, а тем, что происходило в вышине, пренебрегал; он досадовал и негодовал, что те все еще не низринуты, и многократно тщетно требовал этого, скорбел и проклинал. Но когда он снова поднял взгляд на небо, то увидел, как и прежде, Иисуса, умилосердившегося, восставшего с небесного престола и даже подошедшего к тем и протянувшего им руку благую, и ангелов, которые помогали Ему поднять этих людей. И сказал Иисус Карпу: «Протяни руку и бей Меня, ибо готов Я вновь пострадать ради спасения людей; и это приятно Мне, лишь бы иные люди не согрешали. Но посмотри, однако, хорошо ли тебе предпочитать пребывание в пропасти со змеями общению с Богом и благими человеколюбивыми ангелами?» Вот что я слышал, и верю, что это истина».

И если такого праведного и святого мужа, благочестиво молившегося о гибели грешников, не послушал Ангельский Владыка, то тебя, смердящего пса, злобесного изменника, неправедного, молящегося о злом, тем более не послушает. Как говорил божественный апостол Иаков: «Просите и не получаете, ибо не на добро просите». А вот видение великого священномученика Поликарпа, который молился о погибели еретиков, внесших смуту в Богослужение. И увидел он словно не во сне, а наяву, стоя на молитве, Ангельского Владыку, сидящего на плечах херувимов, и разверзшуюся огромную пропасть, где, наводя страх, дышит громадный змей, а люди эти, словно осужденные, со связанными руками, были влекомы к той пропасти и едва не падали в нее. Святой же Поликарп от великой ярости так распалился гневом, что отвернулся от сладкого лицезрения Иисуса и с увлечением смотрел на гибель этих людей. Тогда Ангельский Владыка сошел с херувимских плеч, взял тех людей за руки, подставил свои плечи Поликарпу и сказал: «Если сладко тебе это, Поликарп, бей Меня, ибо и прежде ради таких же Я отдал Свои плечи на раны, чтобы всех призвать к покаянию». И если такого праведного и святого мужа, благочестиво молившегося о гибели грешников, не послушал ангельский владыка, то тебя, смердящего пса, злобесного изменника, неправедного, молящегося о злом, тем более не послушает. Как говорил божественный апостол Иаков: «Просите и не получаете, ибо не на добро просите, а чтобы употребить для вожделений ваших». Однако верую Богу моему: «Злоба твоя да обратится на главу твою».

Ты писал о святом князе Федоре Ростиславиче – с охотой принимаю его в судьи, хотя он вам и родственник, ибо святые знают, как и после смерти творить добро, и видят, что было между вами и нами от начала и доныне, и поэтому рассудят справедливо. А как, вопреки вашим злым немилосердным замыслам и желаниям, святой Преподобный князь Федор Ростиславич действием Святого Духа поднял бывшую уже у врат смертных нашу Царицу Анастасию, которую вы уподобляли Евдокии? И из этого особенно явствует, что он не вам помогает, а нам, недостойным оказывает свою милость. Вот и теперь мы надеемся, что он будет помогать больше нам, чем вам, ибо «если бы вы были детьми Авраама, то творили бы дела Авраама, а Бог может и из камней сделать детей Аврааму; ведь не все, произошедшие от Авраама, считаются его потомством, но только те, кто живет в вере Авраама».

По суетным же замыслам мы ничего не решаем и не делаем и на зыбкое основание не становимся ногами своими, но насколько у нас хватает сил, стремимся к твердым решениям и, опершись ногами на прочное основание, стоим непоколебимо.

Никого мы из своей земли не изгоняли, кроме тех, кто изменил Православию. Убитые же и заточенные, как я сказал выше, получили наказание по своей вине. А если вы называете себя невиновными, то совершаете еще худший грех, ибо, сотворив зло, хотите остаться с непрощенным грехом. Грех ведь не тогда опасен, когда его совершают, а когда, совершив, не осознают его и не раскаиваются; но всего хуже, когда выдают нарушение закона за праведный поступок. Радоваться же о победе над вами мне незачем; не радостно узнавать об измене своих подданных и казнить их за эту измену. Скорее надлежит скорбеть, что у них мог возникнуть такой злобесный замысел – сопротивляться во всем своему владыке, данному Богом. Возможно ли, чтобы убиенные за свою измену предстали перед Господним престолом, – такое и людям неведомо.

Вы же, изменники, вопиете без правды и не получаете просимого, ибо, как сказано выше, просите мирских радостей.

Ничем я не горжусь и не хвастаюсь, и нечем мне гордиться, ибо я исполняю свой царский долг и не делаю того, что выше моих сил. Скорее это вы надуваетесь от гордости, ибо, будучи рабами, присваиваете себе святительский и царский сан и учите, запрещая и повелевая. Никаких козней для истязания христиан мы не придумываем, а, напротив, сами готовы пострадать ради них в борьбе с врагами не только до крови, но и до смерти. Подданным своим воздаем добром за добро и наказываем злом за зло, не желая этого, но по необходимости, из-за злодейских преступлений их и наказание следует, ибо сказано в Евангелии: «Когда состаришься, то прострешь руки свои, и другой тебя препояшет и поведет, куда и не хочешь».

Видишь ли, что часто и против воли приходится наказывать преступников. Надругались мы над монашеством и притеснили его, потакая ласкателям? Не знаю каким, не остаткам ли вашего злодейского совета? Среди бояр наших несогласных с нами нет, кроме одних ваших друзей и союзников, которые и теперь, подобно бесам, не оставляют своих коварных замыслов; как говорит пророк: «Горе тем, кто еще до рассвета вынашивает злой замысел и гонит свет, чтобы, сговорившись, подстеречь праведного», или же – как сказал Иисус пришедшим схватить Его: «Словно на разбойника вышли вы с оружием и дубинами схватить Меня. Во все дни был перед вами, учил в церкви, и не подняли руки на Меня, а этот ваш час – власть тьмы». Губителей нашей души и тела среди нас нет. Ты опять помышляешь помыкать мною, как младенцем, – ведь вы называете гонением то, что я не хочу, подобно ребенку, поступать по вашей воле. Вы же всегда хотите стать моими властителями и учителями, словно я младенец. Мы же уповаем на Божью милость, ибо достигли возраста Христова, и, помимо Божьей милости, милости Богородицы и всех святых, не нуждаемся ни в каких наставлениях от людей, ибо не годится, властвуя над многими людьми, спрашивать у них совета.

Насчет Кроновых жрецов ты писал нелепости, лая, подобно псу, или изрыгая яд, подобно ехидне: родители не станут причинять своим детям таких страданий – как же мы, цари, имеющие разум, можем впасть в такое нечестие? Все это ты писал по своему злобесному собачьему умыслу.

А если ты свое писание хочешь с собою в гроб положить, значит, ты уже окончательно отпал от христианства. Господь повелел не противиться злу, ты же и перед смертью не хочешь простить врагам, как обычно поступают даже невежды; поэтому над тобой не должно будет совершать и последнего отпевания.

Город Владимир, находящийся в нашей вотчине, Ливонской земле ты называешь владением нашего недруга, короля Сигизмунда, чем окончательно обнаруживаешь свою собачью измену. А если ты надеешься получить от него многие пожалования, то это так и должно, ибо вы не захотели жить под властью Бога и данных Богом государей, а захотели самовольства. Поэтому ты и нашел себе такого государя, который – как и следует по твоему злобесному собачьему желанию – ничем сам не управляет, но хуже последнего раба – от всех получает приказания, а сам же никем не повелевает. Но ты не найдешь себе там утешения, ибо там каждый о себе заботится. Кто оградит тебя от насилий или защитит от обидчиков, если даже сиротам и вдовицам не внемлет суд, который созываете вы – враги христианства.

Об Антихристе мы знаем: это вы, замышляющие зло против Божьей Церкви, поступаете подобно ему. О «сильных во Израиле» и о пролитии крови я уже писал выше, а что мы якобы потакаем кому-либо – неправда, это вы не переносите возражений, а любите, чтобы вам потакали. Никакого советника, рожденного от блуда, не знаю – наверное, это кто-нибудь из вас, а моавитянин[619] и аммонитянин[620] – ты сам. Так же, как они, происходя от Лота, племянника Авраамова, всегда воевали с Израилем, так и ты, происходя из знатного рода, постоянно стремишься нас погубить.

Так что же ты писал? Кто поставил тебя судьей или наставником? Ты же не имеешь на это прав, ибо повелеваешь с угрозами, как это следует по бесовскому злохитрию! Он же то заманивает и ласкает, то заносится и страшит, так и ты: то, впав в безмерную гордость, воображаешь себя правителем и пишешь обвинения против нас, то прикидываешься беднейшим и скудоумнейшим рабом. Как и другие, бежавшие от нас, и как псы, лающие без смысла, так же и ты писал по своему злобесному собачьему желанию и умыслу, в исступлении ума, в неистовстве, подобно бесноватому.

Здесь следует вспомнить пророческое слово: «Вот владыка, Господь Саваоф, отнимет от Иудеи и Иерусалима всякую опору – крепость хлеба и крепость воды, храброго вождя и воина, и судью, и пророка, и прозорливца, и старца, и пятидесятника, и дивного советника, и искусного мастера, и разумного послушника. И поставлю им юнца в начальники, и грубые гордецы будут господствовать над ними. И будут угнетены люди – человек человеком, и человек – ближним своим; юноша будет кичиться перед старцем, и простолюдин перед знатным. Тогда ухватится человек за брата своего или родича отца своего и скажет: у тебя есть одежда, будь вождем нашим, пусть будет имущество мое под твоей властью. А он в тот же день ответит: не буду старшим, ибо нет в моем доме ни хлеба, ни одежды, не буду старшим над этими людьми. Так оставят Иерусалим, Иудея разорится, потому что народы их беззаконно не покорились Господу. Ибо померкла слава их, и облик лиц их свидетельствует против них, и о грехе своем они возвещают открыто, как содомляне. Горе душам их, ибо замыслили в душе своей коварство, сказав: «Свяжем праведника, так как он не нужен нам. Те и вкусят плоды дел своих. Горе беззаконнику, зло случилось с ним по делам рук его. Люди мои, управители ваши, губят вас, мучая, и владеют вами. Люди мои, ублажающие вас, вводят вас в искушение и запутали пути ног ваших. Восстал Господь на суд, и представит на суд своих людей; Сам Господь вступает в суд со старейшинами народа своего и князьями своими».

И как писал Ареопагит иноку Димофилу: «Димофил же, и всякий иной, который ненавидит добрых, подвергается справедливому осуждению и должен быть научен добру, дабы он исправился. «Ибо как можно, – говорит Писание, – доброму не радоваться о спасении погибших и оживлении умерших?» Ибо Господь на плечи подымает тех, кто только отвратился от заблуждения, и благих ангелов побуждает к веселию, и благотворит неблагодарным, солнце сияет на добрых и злых, и самую душу полагает за отбегающих от Него.

Ты же, как видно из твоих писем, уже обратившегося к священнику нечестивца и грешника, как ты его называешь, не знаю, по какому праву, прогнал; потом, когда он молил тебя и сообщил, что пришел для уврачевания своих зол, ты не смутился, но дерзнул жестоко оскорбить благого священника, который помиловал кающегося и оправдал грешника, и, наконец, сказал священнику «вон» и с подобными тебе вторгся в святилище и осквернил святая святых, и пишешь еще и нам, что своим старанием сохранил святыню от осквернения и все еще хранишь в целости.

Ныне же послушай наши слова: ни твоим служителям, ни равным тебе по чину рабам не следует осуждать священника, хотя бы казалось, что он недостойно приступает к Божественным тайнам, или даже если станет очевидно, что он делает что-либо запрещенное. Ибо если вообще нарушение устройства и порядка есть преступление Божественных законов и установлений, то не следует нарушать порядок, установленный Божьим словом. Ибо Бог Сам в Себе не разделяется: иначе как устоит Царство его? И если Бог есть, как говорит Писание, Судия, а священники – вестники и пророки и, после священноначальников, истолкователи Божественных судеб, то от них ты, посредством служителей, в подобающее время должен принимать наставления, так как через них ты сподобился стать праведником. Не это ли провозглашают священные образцы?

Ибо не ко всем, а лишь к лучшим приближено святое святых; особенно близок к нему сан первосвященников, потом же сан священников, потом следуют служители; находящимся же в чине угодников, то есть инокам, назначены места вне врат алтаря, где они посвящаются и стоят не для охраны их, но для уразумения того, что они ближе к обычным людям, нежели к священникам. Поэтому церковное чиноначалие повелевает, чтобы они не сами причащались Божественных тайн, но получали их от иных, тех, которые стоят внутри святилища; ибо те, окружая Божественный престол, видят жертвенники и слышат открываемые им Божественные тайны и, с благоговением выходя из священных завес, достойно показывают их послушным угодникам, посвященным людям и проходящим степени очищения, – таинства, которые сохранялись в благоговении, пока ты насильственно не устремился на них и принудил открыть тебе святая святых; и еще смеешь считать себя блюстителем святыни, когда не видел и не слышал и не имеешь ничего подобающего священникам, ибо не знаешь даже истинного смысла Писания, ежедневно толкуя о нем во искушение слушателям.

Если кто-нибудь примет начальство над народом, не имея повеления от царя, тот по справедливости будет казнен. Что было бы, если бы князя, оправдывающего кого-нибудь или осуждающего, какой-либо из стоящих перед ним людей стал осуждать, а уж тем более оскорблять и прогонять? А ты, человек, позволил себе надсмеяться над кротким и благим Господом и священноначальническим Его уставом. И так должно сказать: даже если не имеющий сана человек делает доброе дело – все равно это не дозволено ни единому. Что преступного сделал Озия[621], когда воскурил фимиам перед Богом? Что Саул, принося жертву? Что лютые бесы, признавая Иисуса истинным Богом? Но отвергнут Богословием всякий, кто не подчинится епископу, и каждый да поступает по своему чину, и один только первосвященник входит в святая святых однажды в год и во всей священноначальнической чистоте, предписанной законом. И священники покрывают святилище, а левиты не прикоснутся к святыне, да не умрут. И разгневался Господь с яростью на дерзость Озии, и Мария наказана проказой за то, что предлагала законы законодателю, и на сынов Скевы наскочили бесы, и сказано: «Не посылал их, а они сами побежали» и «не говорил им, а они пророчествовали», и нечестивый, «приносящий тельца в жертву, то же, что убивающий пса». И, говоря проще, всесовершенная правда Божия не терпит нарушителей закона; когда же они говорят: «Не от твоего ли имени мы пророчествовали?», отвечает: «Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие».

Поэтому не следует, как говорит Писание, даже праведное творить недостойно. Каждый должен внимать самому себе, не должен высокомудрствовать, а рассуждать только о том, что ему подобает. Но разве не подобает, скажешь ты, осуждать священников, обличенных в нечестии и беззаконии, хвалящихся и бесчестящих Бога преступлением закона? И какие же священники посредники Божии? И как могут возвещать людям божественные добродетели те, кто не ведает их силу? И как темные могут просвещать? Как могут преподавать Божественный Дух те, кто не уверен, что Дух Святой существует? Я тебе отвечаю на это, ибо Димофил – не враг, я не потерплю, чтобы тобой овладел сатана. Ибо каждый из окружающих Бога чинов Богоподобнее того, кто отстоит далее, и тем более приемлет и может передать света, чем ближе к истинному свету. Близость разумей не по месту, но по способности к Богообщению. Если дело священников – просветительное назидание, то, конечно, отпадает от священнического чина тот, кто не может просвещать и тем более сам не просвещен. Дерзким мне кажется тот, кто вступает в священнические права, не боясь и не стыдясь исполнять Божественную службу, думая, что Бог не видит этого, что он лживо его называет отцом, и смеет свою скверную хулу (не назову ее молитвами) говорить под видом таинств по образу Христа. Это не священник, а злой лжец и хулитель, волк в Божественном стаде, одетый в овечью шкуру. Но не Димофилу исправлять это зло. Ибо если Богословие повелевает праведное совершать праведно (совершать же праведное значит воздавать каждому по его достоинству), то все должны совершать это праведно, и ангелом должно быть воздаваемо справедливо по достоинству, но не нами, о Димофил, а нам через них от Бога, а им через высших ангелов. И проще говоря, во всех существах воздается от высших к низшим, как подобает, от благочинного и праведнейшего промысла; те, которые поставлены от Бога начальствовав над другими, воздают низшим и подчиненным по их достоинству. Димофил же пусть и в разуме и в ярости и в желаниях соответствует своему достоянию и да не обидит своего чина и пусть начальствует над низшим высший разум.

Если мы увидим на торжище, что раб оскорбляет господина, юноша – старца или сын – отца, нападает на него и увечит, мы сочтем нечестием, если не придем на помощь старшим, даже если они первые нанесли обиду; как же не стыдимся с пренебрежением смотреть, как ярость и желание обижают разум и отнимают у него данное Богом господство, и сами в себе производят нечестие, беспорядок и бесчиние, возмущение и неустройство? Блаженный и дарованный нам Богом законодатель справедливо почитает того недостойным управлять Церковью, кто не умел хорошо управлять своим домом, ибо тот, кто врачует себя, и иных врачует, а если иных – то и дом и город, а если город – то и народ и, проще говоря, как говорит Писание: «Кто в малом верен, тот и в большом верен, а кто в малом неверен, тот и в большом неверен».

Итак, сам управляй, как должно, своими желаниями, яростью и разумом, а тобою – церковнослужители, а ими – священники, а священниками – священноначальники, а священноначальниками – апостолы и преемники апостолов. И если кто согрешит, нарушив свои обязанности, то исправлять должны святые того же чина, и чин с чином не смешается. Пусть каждый останется в своем чине и в своем служении. Это тебе от нас, чтобы ты знал и поступал, как тебе следует. А что до твоего бесчеловечия по отношению к мужу, которого ты называешь нечестивым и мерзким, не знаю, как оплакать такое падение моего любимца. Кому, ты думаешь, мы поставили тебя служителем? Если всякое благое и мы тебе не нужны и если наше служение тебе чуждо, то время себе искать другого бога и других священников, и ввериться им вместо того, чтобы совершенствоваться, и быть жестоким служителем любезного тебе бесчеловечия.

Разве мы сами достигли совершенной святости и не нуждаемся в Божественном человеколюбии: разве не совершаем, как говорит Писание, сугубый грех, подобно нечестивым, не зная, в чем грешим, но оправдывая себя и думая, что все видим, а в самом деле не ведая? Ужаснулось небо об этом, и я вострепетал, не веря себе. И если бы я не общался с тобою (о, если бы я не общался!) письмами, то никто не уверил бы меня, даже если бы кто-нибудь пытался это сделать, что Димофил считает благого ко всем Бога нечеловеколюбивым и не только не хочет милости и спасения, но и лишает сана священников; которые за свое благочестие сподобились носить грехи неведения народного и хорошо знают, что и сами подвержены слабости. Но Божественно-верховный первосвященник шествовал иным путем, тот, который, как говорит Писание, был отделен от грешников, который повелевает любить и кротко пасти овец своих. Называет лукавым того, кто не простил долга товарищу своему и не уделил ему ничего из дарованной его великой благодати, осуждает его получить то, чего нужно бояться и мне и Димофилу. Тем, кто его бесчестит, дарует прощение от отца, осуждает и учеников, которые прочили немилостиво осудить изгнавших его самаритян.

Итак, ты многогласно твердишь в свирепом послании, там и сям объявляешь, что не за себя, а за Бога мстил; злобою ли, скажи мне, защищать благого? Отступи, мы не имеем архиерея, не могущего простить нашу немощь, он незлобив и милостив, не воспрекословит, не возопиет, он кроток, он есть умилостивление за грехи наши. Поэтому мы не приемлем твое чрезмерное рвение, хотя бы тысячекратно ссылался на Финееса и Илию, ибо неприятно было это слышать Иисусу от учеников, которые были тогда непричастны кроткого и благого духа. Ибо Божественный наш наставник с кротостью учит противящихся учению Божию: учить, а не мучить надлежит невежд, так же как слепых мы не мучим, но наставляем.

Ты же начинающего смотреть на свет, по лицу бия, оттолкнул и пришедшего с великим смирением свирепо отогнал – это достойно великого ужаса! – того, кого Христос Бог ищет блуждающего по горам и отбегающего призывает и, найдя, подымает на плечи. Умоляю тебя, не будем так плохо заботиться о самих себе, ибо те, которые другим причиняют обиды, или те, которые благодетельствуют, вопреки тому, что хотят, вселяют в себя или злобу или благость, и наполняются Божественных добродетелей или свирепых страстей, и одни будут последователями и спутниками ангелов и здесь и там, в совершенном мире, в смирении и в свободе от всех зол, унаследуют блаженную участь и вечно будут с Богом, что выше всех благ, другие же лишатся вместе и Божественного и своего мира, и здесь и после смерти будут вместе со свирепыми бесами. Поэтому нам надо стремиться быть всегда с благим Богом и Господом, а не быть отлученными Божественным правосудием вместе со злыми и терпеть заслуженное наказание, чего я больше всего боюсь и молюсь быть непричастным ко всякому злу».

Это применимо и к тебе, ибо ты присваиваешь себе учительский сан, как пишет божественный апостол Павел: «Вот ты называешься иудеем, и успокаиваешь себя законом, и хвалишься Богом, и знаешь волю Его, и разумеешь лучшее, научась от закона, и уверен в том, что ты поводырь слепых, свет для находящихся во тьме, наставник невежд, учитель младенцев, имеющий в законе образец разума; уча другого, не учишь ли себя самого? Проповедуя не красть, крадешь, говоря «не прелюбодействуй», прелюбодействуешь, гнушаясь идолов, святотатствуешь. Хвалишься законом, а преступлением закона досаждаешь Богу. Ибо ради вас имя Божие хулится у язычников». Как говорит Божественный Григорий: «Признаю, что человек есть существо переменчивое и смертное естеством, и принимаю это как благое и поклоняюсь давшему, передаю иным и милостию искупаю милость; ибо знаю, что сам обложен немощью и какою мерой буду мерить, такой и мне возмерится. Ты же что говоришь, какой даешь закон? О новый фарисей, чистый именем, а не волей, и внушающий нам Наватово учение при той же немощи. Ты не принимаешь покаяния, не даешь места плачу, не проливаешь слез? Да не подвергнешься и ты такому же суду! Не стыдишься ли Иисуса человеколюбца, который взял на себя наши немощи и понес недуги, пришел призвать не праведников, но грешников на покаяние, желая скорее милости, чем жертвы, прощая грехи седмижды семьдесят раз. Как блаженна была бы твоя высота, если бы была чистотой, а не гордостью законом, который выше человека, и исправлением, ведущим к отчаянию; ибо одинаково плохо и отпущение грехов без исправления и осуждение без прощения: одно оставляет пустую борозду, другое ее уничтожает. Докажи мне свою чистоту, и я приемлю твою жестокость. Ныне же боюсь, что, доказывая неисцелимость, ты сам вносишь гной. Неужели ты не приемлешь кающегося Давида, в котором покаяние сохранило пророческий дар, ни великого Петра, по-человечески пострадавшего и спасенного? Но Иисус его принимает, троекратным вопрошением исцелив троекратное отречение. Ужели не приемлешь и крестившегося кровию (таково твое неразумие), ни коринфского беззаконника? Но Павел ведь утвердил любовь, увидев исправление, указав причину – дабы не был поглощен чрезмерною печалью, отяготившись бесчисленностью запретов. Ты не разрешаешь юным вдовицам выходить замуж, несмотря на возраст, открытый искушениям? Но Павел на это дерзнул, а ты, верно, его учитель, дошедший до четвертого неба, вошедший в иной рай; слышавший еще более неизреченное и объявший проповедью еще больший мир? «Но Павел позволял это некрещеным!» Сказав это, докажи или не осуждай. Если же это сомнительно, пусть решит человеколюбие. И что мне за закон человеконенавистничество Навата, который не наказывал лихоимства – этого нового идолопоклонства, блуд же так жестоко осудил, как будто у бестелесных и бесплотных».

А пророк Давид сказал: «Грешнику же говорит Бог: что ты проповедуешь уставы Мои и принимаешь навет Мой устами своими? Ты ненавидишь наставление Мое и бросаешь слова Мои прочь. Когда видишь вора, убегаешь с ним и с прелюбодеями сообщаешься». Прелюбодей не плотью; ибо прелюбодей изменой то же, что прелюбодей плотью. Так ведь и ты сообщался с изменниками. «Уста твои умножают злословие, и язык твой сплетает ложь. Сидишь и клевещешь на брата своего, и уста твои возлагают хулу на сына матери твоей». Брат же и сын матери твоей – всякий христианин, ибо в единой купели крещены и порождены свыше. «Ты это сделал, и я молчал, и ты бесстыдно решил, что я тебе подобен; я изобличу тебя и представлю перед глазами твоими твои грехи. Уразумейте это, забывающие Бога, дабы я не восхитил – и не будет избавителя».

Дано это крепкое наставление в Москве, царствующем православном граде всей России, в 7072 году, от Создания мира июля в 5-й день (5 июля 1564 года).

Всемогущей и вседержительной десницей Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, держащего в своей длани все концы земли, которому поклоняемся и кого славим вместе с Отцом и Святым Духом, милостью своей позволил нам, смиренным и недостойным рабам своим, удержать скипетр Российского царства от его вседержительной десницы христоносной хоругви, так пишем мы, великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, царь Казанский и царь Астраханский, государь Псковский и великий князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, государь и великий князь Нижнего Новгорода, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белозерский и отчинный государь и обладатель земли Лифляндской Немецкого чина, Удорский, Обдорский, Кондинский и всей Сибирской земли и Северной страны повелитель – бывшему нашему боярину и воеводе князю Андрею Михайловичу Курбскому.

Со смирением напоминаю тебе, о князь: посмотри, как к нашим согрешениям и особенно к моему беззаконию, превзошедшему беззакония Манассии, хотя я не отступил от веры, терпеливо Божье Величество, веря в мое покаяние. И не сомневаюсь в милосердии Создателя, которое принесет мне спасение, ибо говорит Бог в Святом Евангелии, что больше радуется об одном раскаявшемся грешнике, чем о девяноста девяти праведниках; то же говорится и в притче об овцах и драхмах. Ибо если и многочисленнее песка морского беззакония мои, все же надеюсь на милость благоутробия Божьего – может Господь в море своей милости потопить беззакония мои. Вот и теперь Господь помиловал меня, грешника, блудника и мучителя, и животворящим своим крестом низложил Амалика и Максентия[623]. А наступающей крестоносной хоругви никакая военная хитрость не нужна, что знает не только Русь, но и немцы, и литовцы, и татары, и многие народы. Сам спроси у них и узнаешь, я же не хочу перечислять эти победы, ибо не мои они, а Божьи. Тебе же напомню лишь кое-что из многого, ибо на укоризны, которые ты писал ко мне, я уже со всей истиной ответил; теперь же напомню немногое из многого. Вспомни сказанное в Книге Иова: «Обошел землю и иду по вселенной»; так и вы с попом Сильвестром и Алексеем Адашевым и со всеми своими родичами хотели видеть под ногами своими всю Русскую землю, но Бог дает власть тому, кому захочет.

Писал ты, что я растлен разумом, как не встретишь и у неверных. Я же ставлю тебя самого судьею между мной и тобой: вы ли растленны разумом или я, который хотел над вами господствовать, а вы не хотели быть под моей властью, и я за то разгневался на вас? Или растленны вы, которые не только не захотели повиноваться мне и слушаться меня, но сами мною владели, захватили мою власть и правили, как хотели, а меня отстранили от власти: на словах я был государь, а на деле ничем не владел. Сколько напастей я от вас перенес, сколько оскорблений, сколько обид и упреков! И за что? В чем была моя вина перед вами с самого начала? Кого и чем я оскорбил? Это ли моя вина, что полтораста четей Прозоровского вам были дороже моего сына Федора? Вспомни и рассуди: как оскорбительно для меня вы разбирали дело Сицкого с Прозоровским и допрашивали, словно злодея! Неужели эта земля вам была дороже наших жизней? И что такое сами Прозоровские рядом с нами?

Божиим милосердием, милостью Пречистой Богородицы, и молитвой великих чудотворцев, и милостью святого Сергия у моего батюшки и с батюшкиного благословения у меня была не одна сотня таких, как Прозоровский. А чем лучше меня был Курлятев? Его дочерям покупают всякие украшения, это благословенно и хорошо, а моим дочерям – проклято и за упокой. Много таких было мне от вас бед – не исписать.

А с женою моей зачем вы меня разлучили? Не отняли бы вы у меня моей юной жены, не было бы и Кроновых жертв[624]. А если скажешь, что я после этого не стерпел и не соблюл чистоты, – так ведь все мы люди. А ты для чего взял стрелецкую жену? А если бы вы с попом не восстали на меня, ничего бы этого не случилось: все это случилось из-за вашего самовольства. А зачем вы захотели князя Владимира посадить на престол, а меня с детьми погубить? Разве я похитил престол или захватил его через войну и кровопролитие? По Божьему изволению с рождения был я предназначен к царству: и уже не вспомню, как меня отец благословил на государство; на царском престоле и вырос. А князю Владимиру с какой стати следовало быть государем? Он сын четвертого удельного князя. Какие у него достоинства, какие наследственные права быть государем, кроме вашей измены и его глупости? В чем моя вина перед ним? Что ваши же дяди и господины уморили отца его в тюрьме, а его с матерью также в тюрьме держали? А я и его, и его мать освободил и держал их в чести и благоденствии; а он уже от всего этого отвык. И я такие оскорбления стерпеть не смог – и стал за самого себя.

И вы тогда начали против меня еще больше выступать и изменять, и я потому еще решительнее начал выступать против вас. Я хотел вас подчинить своей воле, и как же вы из-за этого надругались над святыней Господней и осквернили ее! Рассердившись на человека, восстали на Бога. Сколько церквей, монастырей и святых мест вами поругано и осквернено! Сами за это Богу ответ дадите. Но опять-таки умолчу об этом; пишу здесь тебе о нынешних делах. Смотри, княже, на Божий суд: как Бог дает власть кому хочет. Вы ведь с попом Сильвестром и с Алексеем Адашевым хвастались, как дьявол в Книге Иова: «Обошел землю и прошел вселенную, и вся земля под ногами моими» (и сказал ему Господь: «А знаешь ли ты раба моего Иова?»). Так и вы мнили, что вся Русская земля у вас под ногами, но по Божьей воле мудрость ваша оказалась тщетной. Вот ради этого я и поострил свое перо, чтобы тебе написать. Вы ведь говорили: «Нет людей на Руси, некому обороняться», – а нынче вас нет; кто же нынче завоевывает претвердые германские крепости? Это сила Животворящего Креста, победившая Амалика и Максентия, завоевывает крепости. Не дожидаются бранного боя германские города, но склоняют головы свои перед силой Животворящего Креста. А где случайно за грехи наши явления Животворящего Креста не было, там бой был. Много всяких людей отпущено: спроси их, узнаешь.

Писал ты нам, вспоминая свои обиды, что мы тебя в дальноконные города как бы в наказание посылали, – так теперь мы со своими сединами и дальше твоих дальноконных городов, слава Богу, прошли и ногами коней наших прошли по всем вашим дорогам – из Литвы и в Литву, и пешими ходили, и воду во всех тех местах пили, – теперь уж Литва не посмеет говорить, что не везде ноги наших коней были. И туда, где ты надеялся от всех своих трудов успокоиться, в Вольмер, на покой твой привел нас Бог: настигли тебя, и ты еще дальноконнее поехал.

Итак, мы написали тебе лишь немногое из многого. Рассуди сам, как и что ты сделал и для чего, и, зная милость Божьего попечения о нас, рассуди, что ты сотворил. Все это сам рассмотри и сам найди решение этому! Видит Бог, что написали это мы тебе не из гордости или надменности, но чтобы напомнить тебе о необходимости исправления, чтобы ты о спасении души своей подумал.

Писано в нашей вотчине Ливонской земле, в городе Вольмере в 7086 <1577> году, на сорок третьем году нашего правления, на тридцать первом году нашего Российского царства, двадцать пятом Казанского, двадцать четвертом – Астраханского.

Не хотел я было тебе отвечать, как и прежде сказал тебе, поскольку ты расспрашиваешь ради расспросов, а не веры ради, ведь научаемы мы Господом нашим Иисусом Христом: «Не давайте святыни псам, не мечите бисера вашего перед свиньями», то есть не давайте святого слова псам неверным и не верующим в Святое Писание; <не подобает> божественных слов перед ними произносить и Божественных догматов исповедывать перед ними, ибо недостойны они слышать божественного слова. Имеют жизнь, подобную псам, и своим лаем и злобою духовную сущность человека поедают и растерзывают, как свиньи в грязи тины валяются и в мерзости пребывают. И потому не подобает бисерного слова перед ними рассыпать, чтобы не только слова не попрали, но и самого учащего не растерзали. И настолько в бесчестии они погрязли, что если до поучения что творили, то после поучения еще пуще то же самое творят. И становится слово спасения причиной погибели. И еще тот же божественный апостол Павел в Послании к Титу говорит: «Еретика после первого и второго наставления отвращайся, зная, что он развратился и грешит, таковой сам себя осудил». И потому хотел я было промолчать. И из-за многих дел царского правления теперь нелегко мне в таких беседах от Божественного Писания указать истину, поскольку «не достанет мне времени для повествования».

Потому коротко скажу, чтобы не возомнил ты, будто я не ведаю, какой яд ты излиял, или возомнится вам, будто я не знаю, что ответить, и не могу вашим словам своего противопоставить, и не знаю Писания, или вашей тьме соблазна повиновался и впал в уныние, или в сладость ваше учение принял, или будто нет среди истинных христиан тех, кто ведал бы истину о тайне христианской. Из-за этого вашего сомнения вкратце скажу вам.

О вашем учителе Лютере[625]: как он в жизни своей имя, ему приличествующее, получил. Воистину же зовется Лютером, потому что лют. Ибо люто, люто о краеугольный камень, Христа, биться, и Его божественные законы разрушать, и божественных Его учеников и апостолов проповеди сокрушать, и установления святых отцов переиначивать. И, по-разному изощряясь, все Божественное Писание ложно исповедуете. Как Сатанаил свержен был с небес и вместо светлого ангела тьмой и прелестью стал называться, а ангелы его бесами именоваться, – так и вы. Как родоначальнику бесов имя Сатана, так и первому из вас имя Лютер, как ангелы его именуются бесами, так и вы – кознодеи[626]. Как говорит избранный сосуд апостол Павел: «Не удивительно ведь: как сам Сатана принимает образ светлого ангела, так и служители его <принимают вид> служителей правды». Как сказал учитель наш Иисус Христос: «Остерегайтесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьих одеждах, будучи внутри волками хищными. По плодам их познаете их», то есть по учению их – кто от Бога есть, и какое учение ложно (а не так, как будет сказано учителем, имеющим одежды смирения, внутри же дышащим злобою учения нечестивых грешников). И как сказано в Евангелии от Иоанна: «Кто не дверьми входит во двор овчий, но влезает другим путем, тот вор и разбойник. А входящий дверьми есть пастырь овцам. Ему привратник отворяет, и овцы слушаются голоса его».

Так же и вы, через ограду божественного учения перелезши и на учительском месте став, своим учением Христовых словесных овец, которых Он своею честною кровью искупил, как воры крадете и губите, ибо дверьми не входили ни по чьему повелению. Как и привратник Христос говорит верховному апостолу Петру: «Паси овец моих». И это трижды провозгласил Он из-за троекратного отвержения, показав всем начало покаяния, спасение через которое вы отвергли. И еще в другом месте говорит <Христос> верховному апостолу Петру: «И дам тебе ключи Царства Небесного. И что свяжешь на земле, то связано будет на небесах. И что разрешишь на земле, то разрешено на небесах будет». И после того божественный апостол Петр принял власть от Владыки всех Христа, и так передал своим ученикам, и епископов по городам поставил, то есть посещающих[627], что вплоть до нас дошло. И они дверьми вошли, и привратник Христос отворил им двери, и пасли овец Христовых каждый по силе своей. Вы же, от своеволия взявшиеся, на учительство посягнули, а дверьми не вошли, и потому ворами и разбойниками называетесь. На том и <остановимся>.

Ты именуешься христианином. Нас же Громов сын[628] научил: «Если кто не исповедует Иисуса Христа, во плоти пришедшего, и этого учения не несет, не приветствуйте его. Ибо приветствующий его приобщается ко злым делам его». И по этому Писанию ты не христианин, ибо Христово учение искажаешь, а учение святых апостолов и святых отцов отвергаешь.

Да писал ты так, будто учишь, что следует каждому христианину истинную веру иметь ко всем Писаниям святым, ко всему, чему пророки и евангелисты и апостолы научили и в Писаниях оставили, в чудесах великих запечатлели. А сами вы чему учите, то и разрушаете, поскольку все правила святых отцов исказили и отвергли. Господь наш Иисус Христос в Евангелии говорит: «Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я заповедал вам. И вот Я с вами во все дни до скончания века. Аминь». Смотри же, как обещается: «и до скончания века». Где теперь апостолы? Не по божественному ли Его слову – где труп божественного Его воплощения с Отцом сидит, туда же и Божественные орлы апостолы собрались. Или теперь Христа нет с верными? Не бывать тому, но ради этого послал <апостолов> и сказал «до скончания века», а не сказал «до скончания вашего <века>». Они же, как добрые делатели, благодати Владычней послужив, на небеса взошли, радуясь. Господь наш Иисус Христос, исполнив тайну Своего Промысла, послав божественных учеников и апостолов на проповедь, и при них, и после них, и доныне пребывает с верными – и до скончания века, до второго его пришествия, когда придет <Он> судить живых и мертвых. По истинному обещанию пребудет Он с верными, ибо при божественной Своей страсти исполняет тайну Промысла Своего вочеловечения, моля Отца Своего об учениках и обо всем мире, и говорит: «Как Ты послал Меня в мир, так и Я послал их в мир, и Я за них посвящаю Себя, чтобы и они были освящены воистину. Не о них только молю, но и о верующих в Меня благодаря их словам. Да будут все едины. Как Ты, Отче, во Мне и Я в Тебе, так и они в Нас едины будут, и да уверует мир, что Ты Меня послал».

Видишь ли ты, каково величие святых отцов? И Господь наш Иисус Христос молился Отцу своему не только об одних учениках, но и обо всех, верующих в него благодаря их учению. Чтобы и те, через них, соединились с Отцом, и Сыном, и Святым Духом неразлучно – не существом, но верою и исполнением заповедей Христовых и наслаждением благами, сущими в Царствии Небесном. Это позволяет людям быть с Богом и в Боге пребывать, исполнением Его заповедей, как Отец в Сыне и Сын в Отце. В Евангелии же от Марка говорит Господь: «Уверовавших же будут сопровождать такие знамения: именем Моим будут изгонять бесов, заговорят на новых языках; смогут брать <в руки> змей и, если что смертоносное выпьют, не повредит им; на больных возложат руки – и те будут здоровы». Всего этого во множестве найдешь, исполненного Божественными отцами. Святой Василий великий, бывший архиепископом в Кесарии, дал возможность богоносному Ефрему Сирину[629] <написанную> на ассирийском языке молитву произносить по-эллински, иначе говоря, по-гречески. Много такого в Божественном Писании, если захочешь, много <подобного> найдешь. Если бы они не были истинными пастырями и не дверьми вошли паству Христову пасти, не совершили бы на деле тех евангельских чудес, которые Христос словом проповедовал. И как же вы учите сохранять веру во все Писания святых <отцов>, сами же все Божественное Писание исказили и отвергли?

А что о чудесах написал ты, так избранный сосуд апостол Павел в первом своем Послании к коринфянам говорит: «Знамения не для верующих, но для неверующих, пророчество же не для неверующих, но для верующих». И если бы вы были верующими, вы бы веровали в Божественное Писание, а не чудесам дивились. Как в Евангелии от Иоанна сказано: сказал Иисус пришедшим к нему иудеям: «Вы ищете Меня не потому, что видели знамения, а потому, что ели хлебы и насытились. Заботьтесь не о пище тленной, но о пище, пребывающей в жизни вечной». Как сказал избранный сосуд апостол Павел в Послании к евреям: «Вы были умом как младенцы и для вас требовалось молоко, а не твердая пища. Всякий, питаемый молоком, не сведущ в слове, потому что он младенец». Так же и вы: чудеса воспринимаете, как молоко, а силы Писания не разумеете, как твердую пищу. И еще тот же Павел говорит в первом Послании к коринфянам: «Иудеи чудес просят, а эллины премудрости ищут. Мы же проповедуем Христа распятого. Для иудеев – соблазн, а для эллинов – безумие. Для самих же избранных, иудеев и эллинов, Христа, силу Божию и <Божию> премудрость». На том и <остановимся>.

А что написал ты о 10 заповедях из Второзакония Моисея, так то и божественными апостолами отвергнуто: только лишь две заповеди принимаются: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всей душей твоей, и всей крепостью твоей, и всем умом твоим, и всем разумением твоим, и ближнего своего как самого себя». И вы сами не совершаете <того>. Ведь говорит Иоанн Богослов: «Кто говорит, что пребывает в Боге, тот должен и сам поступать так, как поступал Иисус Христос, Сын Божий». Вы же все отвергли и <в угоду> своей невоздержанности жизнь устроили. А что до прочих слов, во Второзаконии сказанных, то если нужно их придерживаться, то нужно и обрезываться и все в Законе Моисеевом соблюдать (и потому являетесь вы жидовствующими, <что> не подобает истинным христианам)[630], <все> это Христос таинством своего Божественного воплощения разрушил и Новый Завет как закон установил. И как сказал Иоанн Богослов: «Как закон через Моисея дан, так благодать и истина <произошли> через Иисуса Христа». Павел же в Послании к евреям говорит о Второзаконии: «Если бы первый закон был без недостатков, не было бы нужды искать места второму». Иначе сказать, хоть Новая Благодать христианская была и после <Закона>, однако Благодатью Христовой явлена истина, и потому первой называется. Стефан же первомученик, на исповеди стоя, сказал о Второзаконии в Деяниях апостольских: «<Вы>, которые приняли закон повелением ангелов и не сохранили»[631]. Павел же, избранный сосуд, в Послании к евреям говорит: «И Моисей верен во всем доме своем, как слуга, для засвидетельствования сказанного. Христос же – как сын в доме своем. Дом же Его – мы».

Потому не подобает истинным христианам евангельское учение оспаривать и на Второзаконии основываться (что есть отступление, чреватое бедой), и начинать с иудеями распинать Христа. Павел в Послании к галатам пишет об обрезании: «Если вы обрезываетесь, то не будет вам никакой пользы от Христа». Поэтому, приняв из Второзакония малое или большое слово, помимо евангельского учения, ты отступил от Христа. А что написал ты о вере, о молитве и о службе Божией (напутал о службе с крестом), и о вечери Христовой, и что написал ты главами от Матфея, то и нам проповеди апостольские и предания <святых> отцов ведомы и <известно>, как подобает их исполнять. А просили мы тебя, чтобы ты нам то поведал, как ты это исполняешь и как учишь. И ты нам этого не показал. На том и <остановимся>.

Написал же ты и то, что из-за грехопадения Адамова все мы рождаемся облеченными в плоть и осуждены на смерть. И потому Бог Слово стал плотью и вселился в нас. Захотев помиловать заблудшего человека, сподобился Бог стать человеком, <родившись> от Пречистой Девы Марии. Ибо царствовала смерть от Адама до Авраама, от Авраама до Моисея, а от Моисея до воплощения Христова. И не для согрешивших <только> это царство смертное, ведь и праведники до Христова воплощения на смерть осуждены были и шли в ад. После воплощения Христа смерть <больше> не имела такого дерзновения, потому что Бог наш Иисус Христос основал новый и простой путь и для работающих во благо и истинно верующих во спасение. Теперь смерть не имеет никакой власти, а все праведные, будто заснув, в Царство Вечное переходят. Не смогут их удержать и небесные духи, ибо они добродетелями сияют ярче солнца, и никак не смогут удержать их враждебные духи, поскольку не могут в праведниках ничего своего обрести. Как говорит Господь наш Иисус Христос в Евангелии от Иоанна: «Уже грядет князь мира сего, и во Мне не имеет ничего». Так и эти <праведники> последовали по стопам Христовым, и князь мира сего ничего <в них> не обретает. И потому смерть не имеет власти над ними. А те, кто по своей воле предали себя князю мира сего и соблазнам его последовали, те по собственной воле <в искушение> впадают, царству смертному покоряются, и здесь со скорбью, мучительно души с телом разлучаются и там бесконечные муки принимают. Ведь Господь наш Иисус Христос сотворил человека свободным, каким и Адам был до грехопадения, следуя стопам Христовым.

Грех Адама жизнью праведников искупается, и смерть над ними никакой власти не имеет. С согрешивших же или отступников не только за Адамово согрешение спрашивается, но к тому же и за собственные пороки, и из-за своих грехов вдвойне мучаются. Над ними царствует смерть, как и прежде, к тому же с них спрашивается и за несоблюдение заповедей Христовых. А что в Послании к римлянам <сказано>: «Что повинны мы, и иудеи, и эллины, все под грехом». А выше написано, что «у Бога нет различия ни для кого». Как тот же святой апостол Павел в Послании говорит: «Нет различия у Бога. Варвар и скиф, раб и свободный, мужской пол и женский – все едины есть во Христе только делами благими».

А что написал ты, что никто себя ничем избавить не может, ни своим учением, ни благими делами, и указал в Посланиях к римлянам и к галатам: «И делающим мужам воздаяние вменяется не по милости, но по долгу, а не делающему, но верующему в того, кто оправдывает нечестивого, вера его вменяется в праведность». А что в Послании к евреям говорит <апостол Павел>: «Праведный верою жив будет. А если <кто> поколеблется, не благоволит к тому душа моя. Мы же не из колеблющихся на погибель, но <пребываем> в вере ко спасению души. Вера же есть осуществление ожидаемого, облик невидимого. В ней свидетельствованы были древние. Верою познаем, что века устроены Словом Божиим, так что из невидимого произошло видимое. Верою Авель принес Богу большую жертву, нежели Каин, ею же получил свидетельство, что он праведен. Верою призванный Авраам повиновался идти в страну, которую должен был получить в наследство, и пошел, не зная, куда идет. Верою и сама Сарра обрела силу к принятию семени и, будучи уже старой, родила. Верою Моисей, повзрослев, отказался называться сыном дочери фараоновой и предпочел страдать с народом Божиим, нежели иметь временное греховное наслаждение. Поношение, подобное поношению Христа, счел он большим <для себя> богатством, чем египетские сокровища, ибо помнил о воздаянии. Верою оставил он Египет, не убоявшись гнева царского, ибо он, невидимое будто воочию видя, был тверд».

И что Иаков говорит в Соборном послании: «Что пользы, братья мои, если кто говорит, что он имеет веру, а дел не имеет? Разве может эта вера спасти его? Если брат или сестра раздеты будут и лишены пищи на день, а кто-нибудь из вас скажет им: «Идите с миром, грейтесь и питайтесь», но не даст им потребного для тела, что пользы <в том>? Так и вера, если дел не имеет, мертва сама по себе. Но скажет кто-нибудь: ты веру имеешь, я же дела имею; покажи мне веру твою без дел твоих, а я покажу тебе мою веру из дел моих. Ты веруешь, что Бог един, – хорошо делаешь; и бесы веруют и трепещут. Но хочешь ли ты понять, о ничтожный человек, что вера без дел мертва? Не делами ли оправдался Авраам, отец наш, возложив на жертвенник Исаака, сына своего? Видишь ли ты что вера содействовала делам его, и делами вера достигла совершенства? И исполнилось сказанное в Писании: «Поверил Авраам Богу и это вменилось ему в праведность, и был он наречен другом Божиим» Видите ли вы, что делами оправдывается человек, а не верою только?» А что же делать нам с апостолами этими, когда Павел пишет о вере, а Иаков – о деле? Или, думаешь, распря была между ними? Нет <не распря>, но великое согласие. Один укреплял дела, другой веру утверждал. И благодаря обоим совершалась общая польза людям во спасение – по вере и делам. Смотри также, что тот же апостол Павел веру исповедывал и дела утверждал. Если бы Авель жертвы не совершил, не получил бы свидетельства, что праведен. Если бы Енох не был переселен, не был бы верным. Если бы Ной не построил ковчега, не уверовал бы. Если бы Авраам не пришел в Землю Обетованную, не уверовал бы. Если бы Сарра не родила Исаака, не поверила бы в рождение семени. Если бы Авраам не привел Исаака на заклание, не поверил бы, что Бог в силе воскресить из мертвых; за то и принял его <Бог>, и он другом Божиим наречен был. Смотри и самого апостола Павла, пишущего о делах: «Когда умножился грех, стала преизобиловать Благодать. Но как грех царствовал через смерть, так и Благодать воцарится через праведность к жизни вечной Иисусом Христом, Господом нашим. Что же сказать нам: усердствовать ли нам в грехе, чтобы умножилась благодать? Да не бывать <тому>. Мы умерли из-за греха, как же нам ожить благодаря ему? Разве не знаете, что все мы, во Христа Иисуса крестившиеся, в смерть Его крестились? Как Христос восстал из мертвых славою Отца, так и мы в обновленной жизни ходить начнем». Видишь ли ты, что благими делами следует угождать Богу?

А если, говоря повсюду, ты искажаешь <мысль о том>, что только через Господа Бога нашего Иисуса Христа <возможно> основание спасения людям, то тем самым ты уклоняешься от отеческого предания, неразумное говоришь, не удостоверившись ни в чем. Об этом так говорит Писание: «Никто не может положить <иного> основания, кроме положенного, которое есть Христос», и это есть в христианстве основание для установления веры и исполнения дел. Апостолы и отцы, как предобрые наставники, направляют к <познанию> Божьей воли, открывают тайну несведущим и наставляют к Богу. Как апостол Павел пишет к Тимофею: «Укрепляйся в Благодати Иисусом Христом. И что слышал от меня при многих свидетелях, то передай верным людям, которые смогут и других научить». Видишь ли, как повелевает быть поводырем и наставником и других научить?

И все поводыри и наставники не на своем основании полагали, но ко Христову основанию все привели, ибо начало всему Христос. И апостол Павел в Послании к коринфянам говорит: «Ибо мы соработники у Бога, а вы – Божие достояние, Божие создание. По данной мне от Бога Благодати я, как мудрый зодчий, основание положил, другой же строит; но каждый должен следить, как он строит, ибо никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Христос». И в Послании к Тимофею снова говорит он: «Благодарю давшего мне силу Иисуса Христа, Господа нашего, что он признал меня верным, поставив на служение, меня, который прежде был хулителем и гонителем, и обидчиком, но был я помилован, потому что не ведал, что творил, в неверии; Благодать же Господа нашего преумножилась <во мне> с верою и любовью во Христе Иисусе».

Итак, Господь Иисус Христос есть ходатай перед Богом и Отцом за людей. Адамов грех разрушается через воплощение. И те, кто до крещения не ведали, что творили, те очищаются Благодатью Христовою и, как новорожденные младенцы, выйдя из купели божественного крещения, не будут иметь на себе по крещении никакого греха и должны соблюдать все заповеди. Если же кто не соблюдет их, то не принесет пользы ему, согрешившему, Христово воплощение. Ведь если Владыка так пострадал за рабов, то как же мы не хотим пострадать за Владыку и заповеди <Его> соблюдать и исполнять! Господь наш Иисус Христос говорит: «Кто служит Мне, тот за Мной пусть последует». И еще: «Не всякий, говорящий Мне: Господи, Господи! – войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего, что на небесах». Видишь ли ты, как <Господь> велит не лениться делать благие дела? И еще в другом месте говорит Он: «Если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то не войдете вы в Царство Небесное».

<А если> о галатах ты так написал, то сам свою славу опровергаешь. Ибо это написано о Второзаконии, в отрицание первого Закона Моисеева, к которому ты прибегаешь. А что написал ты, как Иоанн Предтеча указывает перстом и говорит о Сыне Божием: «Это агнец Божий, берущий <на Себя> грехи всего мира»; и об этом уже выше писал я тебе. Боюсь много говорить, чтобы не быть осужденным вместе с Иудой, открывая тайну врагам. И как сказал божественный апостол Павел в Послании к филиппийцам: «Много говорил вам. И теперь, плача, говорю о врагах креста Христова. Их Бог – чрево, и слава их – на стыд им, они мудрствуют о земном». Приведу еще восклицание трех отроков, <обращенное> к царю Навуходоносору[632]: «Есть Бог всесильный на небесах, и может Он нас от огненной печи избавить, если мы ни Богам твоим не послужим, ни идолу золотому, что ты поставил, не поклонимся». Хочу я ваше нечестие победить молчанием, как Христос <победил> Пилата и архиереев, а не долгими речами. То, что вы разрешили беззаконный брак, – это невоздержанность в наслаждениях, угождение чреву и похоти.

А что написал ты, впадая в ересь, о воплощении Слова Божия, что Сын Слово Божие начал существование <лишь по Рождестве> от Пречистой Богородицы, так апостол Павел в Послании к филиппийцам об этом говорит: «Да будет в вас та же высшая мудрость, что и во Христе Иисусе, который, будучи в образе Божием, не помыслил хищнически присвоить Себе равенство с Богом, но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, будучи в человеческом подобии, и по облику став, как человек». Видишь ли ты, что не кто другой воплотился от Приснодевы Марии, но соприсносущное Отцу и Духу Слово Божие, <Христос>, воплотившийся во имя нашего спасения, заимствовав плоть от Пречистой и Приснодевы Марии, Он, единый собезначальный Сын Отца и единородный Ему, воплотившийся от Приснодевы Марии ради спасения. «Как всякий младенец мужского пола, разверзающий материнское чрево, посвящается Богу». Совершен Бог и человек.

А о страсти Христовой, и о воскресении, и о вознесении, и о сидении одесную Отца, – нам это известно. А как ты это понимаешь, того не написал ты. То, что Христос принимает в нас участие, и, как сказал апостол Павел, что <Он> всегда проповедует ради нас, то как ты это читаешь? Если веришь ты преданиям апостолов, в какой чин ты их сам определяешь, и как почести им воздаешь, – им, которые такую тайну нам открыли и на путь истинный наставили и научили? Какие же почести подобает им оказывать?! Если кузнеца по золоту встречаешь, или землемера, или строителя, науки совершенствующих, или строящих здания, или камнереза, или кого-либо еще из земных ремесленников, – то почитаем их как учителей и наставников, открывших нам премудрость и преподавших жизненное устройство. И если они за преходящие и мимотекущие умствования с подобной честью воздаяния получают, – в ваших странах кузнецы по золоту и серебру, если выполняют какое-либо дело, в соответствии с качеством работы получают особенно много, – так если эти <мастера> достойны таких почестей, как же можем мы не почитать наставляющих нас ко благочестию, и мудрость познания нам открывающих, и направляющих ко Христу!

Неужели и твоему слову, как <слову> Писания, верить? И если бы не были написаны Евангелия, как бы поняли мы Промысел Слова Божия? И если бы апостолы не учили и Послания бы не писали, как бы разумели мы Слово Божие, к людям нисходящее и людей к Богу возводящее? Кто же достоин чести, и поклонения, и похвал, как не Божественные апостолы и святые отцы, просветившие таковым светом души наши и умножившие данный им Господом талант и большой прибыток получившие? Мы же, истинные христиане, веруем, что Христос Бог наш есть ходатай перед Богом, и начало спасения, и заступник о людях – перед Богом и Отцом. Мы же, Его творение и рабы, страстью Его спасенные, Ему поклоняемся со Отцом и со Пресвятым Духом, в едином существе и в Трех Лицах, и молимся, и славословим, и превозносим Его во веки, и просим отпущения грехов и наследования Царства Небесного, и пользы душам и телам нашим, – как Богу и Царю, и Создателю всего, и все в руках Своих держащему. <Поклоняемся> Пресвятой Пречистой Приснодеве Марии, ибо сподобилась Она послужить такой тайне и приняла в свое чрево без опадения огонь Божества, ради нас вместив <в Себя> невместимого Бога, через Нее примирились <мы> с Богом, и вражда, бывшая от Адама, Богом была разрушена, <поклоняемся> и как Матери всех, Владычице и Богородице, ибо материнское дерзновение к Нему обрела и несовершенство наше восполняет Христовою Благодатью. Как сказал божественный апостол Павел: «Ибо сила Христова в немощи совершается». Ей как заступнице и предстательнице всего рода христианского молимся и просим помощи, чтобы умолила Творца, и Сына Своего, и Бога нашего о <прощении> грехов наших, чтобы позволил нам Христос Бог наш Ее молитвами получить спасение и принять сладость будущих благ.

Мы апостолов не Боготворим, не бывать тому, как сам апостол говорит в Послании: «Я насадил, Аполлос поливал, Христос возрастит. Потому и насаждающий, и поливающий есть ничто, а <все – Бог> взращивающий». Так и мы почитаем Божественных апостолов, ибо они – Слова Божия ученики и посланники, наставники и руководители нашего спасения. Потому мы молимся им и призываем их в помощь, чтобы то, что они написали и <чему> научили, все мы лучше усвоили и получили их в помощники нашему спасению. Так <почитаем> и святых отцов – как наставников и учителей истины и благочестия. Так и святых страстотерпцев почитаем, ибо они за истину благочестия пострадали, и мы, их усердием вооружаясь, <дела> благочестия совершаем. <Почитаем и> преподобных как воплотивших апостольское учение и, им подражая, сами на путь благочестия направляемся.

Так веруем мы, что один <у нас> заступник – Господь наш Иисус Христос; Пречистая Его Матерь – Владычица всех и обо всех просительница и заступница за всех христиан; все апостолы, пророки и святители, и все святые как служители правды и наши наставники, ко Христу приводящие, почитаются, потому мы и мощам их поклоняемся, чтобы большую помощь от них получить. И как сказал Господь наш Иисус Христос: «Нет ученика выше учителя своего. Довольно для каждого, чтобы он был как учитель его». Видишь ли ты, что <Господь> велит не подниматься над учителем, но следовать ему. Но как говорит Божественный апостол Павел: «Каждому на пользу дается проявление Духа. Одному дается Духом слово мудрости, другому слово разума, тем же Духом, иному вера, тем же Духом, иному дары исцеления, тем же Духом, другому чудотворения, иному пророчество, другому различение духов, иному различные языки. Все же сие совершает один и тот же Дух, разделяя каждому <Своей> властью, как ему угодно. Ибо как тело одно, но имеет многие члены, и все члены одного тела, хотя и много их, составляют одно тело. Так и Христос.

Ибо все мы одним Духом крестились в одно тело, иудеи или эллины, рабы или свободные, все напоены одним питьем <духовным>. Ибо тело <состоит> не из одного члена, но из многих. Если нога скажет: я не рука, и потому не принадлежу к телу, – то неужели она потому не принадлежит к телу? И если ухо скажет, что я не глаз и потому не принадлежу к телу, – то неужели оно потому не принадлежит к телу? Если все тело – глаз, то где же слух? Если все слух, то где обоняние? Но теперь расположил Бог члены, каждый в <составе> тела, как Ему было угодно. А если бы все были один член, то где <было бы> тело? Но теперь создал <Бог> членов много, но тело одно. Не может глаз сказать руке: ты мне не надобна; или также голова ногам: вы мне не нужны. Напротив, многие члены тела, которые кажутся слабейшими, гораздо нужнее, и которые кажутся нам менее достойными в теле, те большим вниманием окружаем; и неблагообразные наши <части тела> больше благообразия получают, а благообразные не нуждаются <в том>. Но Бог соразмерил тело, определив нуждающемуся большую честь, дабы не было размежевания в теле, а все члены о себе заботились. И если страдает один член, страдают с ним все члены. Вы – тело Христово, а порознь – члены. И иных поставил Бог в Церкви: во-первых, апостолами, во-вторых, пророками, в-третьих, учителями, затем <иным дал> силы Чудодейственные также дары исцеления, заступничества, управления, разные языки. Все ли апостолы, и пророки, и учители? Разве все чудеса творят, все имеют дар исцеления? Все ли говорят на языках?»

Довольно указал я тебе на то, как подобает почитать Богоносных апостолов и святых отцов. А что написал ты о заступничестве Божием и об имени, что нельзя спастись во имя иное, только во имя Господа Иисуса Христа, <что> и отпущение грехов – во имя Его, и жизнь вечная, – так и мы так же веруем, но только приходим к этому через учеников Его и апостолов и Богоносных отцов и на путь истинный <ими> наставляемся.

А что о началах сказал ты, так сами апостолы не написали того о своих началах – быть спасением людям, – ибо единственное начало, Христово, они как служители Благодати Владычной распространили и утвердили на основании и начале Христовом. А что написал ты, что грехи отпускают по благодати, даром, а не сообразно с делами, и <что> недостатки благодатью восполняются, если не делами грех побеждается, то услышь Господа, говорящего в святом Евангелии: «Кто не оставит отца своего и мать, жену и детей, села и имения и не отречется от себя целиком, даже от души своей, <тот> не может быть Моим учеником. И кто не возьмет креста своего и не последует за Мной, не достоин Меня». Крест для тех, кто <пребывает> в миру, означает предать себя на распятие миру. Распятие же – значит отречение от всех мирских пристрастий: сел, и имения, и богатства, пищи и пития, и ничего не требовать, и не выбирать, довольствоваться лишь <тем, что> случается непреднамеренно, и все это – с воздержанием великим, и твердостью <духа>, и непрестанной молитвой. И к тому еще любить врагов <своих> и всех оскорбляющих вас, молиться за обижающих вас, все же, принадлежащее вам, презирать как несуществующее и не заботиться о нем, но только <творить> непрестанную молитву, соблюдать пост и исполнение заповедей Господних со страхом <Божиим>. Мы здесь только временные жители, как сказал апостол Павел, но будущего <века> навсегда желаем и в те вечные селения переселиться хотим, и ничего здешнего не желаем. Таково крест свой брать, и распинаться миру, и за Иисусом следовать.

А что написал ты, что Бог Отец ради заслуг Сына Своего принял человека в милость Свою и грехи отпускает даром, то написал ты это, впадая в арианскую ересь, поскольку объявил Сына подвластным Отцу. Громов сын научил нас: «В начале было Слово, и Слово было к Богу, и Слово было Бог. Оно было изначально к Богу. Все через него возникло и без него ничто не началось, что началось». Ты видишь, что собезначален Сын Отцу, любви ради, и нераздельны и неслиянны Отец с Сыном, по Богослову. Как и в святом Евангелии от Иоанна сказано: «Слова, которые я говорю вам, не от себя говорю, Отец, который во мне пребывает, Он творит дела. Верьте Мне, что Я в Отце, и Отец во Мне». «И если чего попросите у Отца во имя Мое, то и сделаю, да прославится Отец в Сыне». «Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня, а кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцом Моим, и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам». И еще сказано: «Отец любит Сына и показывает Ему все, что творит Сам. Как Отец воскрешает мертвых и оживляет, так и Сын оживляет, кого хочет. Отец не судит никого, но весь суд отдал Сыну, дабы все чтили Сына, как чтут Отца, пославшего его». Послание понимай не как унижение, но как общую волю и желание Отца и Сына и Святого Духа.

Но <только> один из Троицы, Сын Слово Божие, во плоти промыслом тайны своей дал спасение людям – с Отцом и Святым Духом. Ибо где Сын, там и Отец, и Дух, и где Дух, тут и Отец, и Сын. Как сказал <Господь> во святом Евангелии: «Когда придет утешитель, которого Я пошлю вам от Отца, Дух истины, от Отца исходящий, он будет свидетельствовать обо Мне». Видишь ли ты, что Отец безлетен и Сын собезначален и что оба они соприсносущны Пресвятому Духу? Одна слава, честь и держава, одна воля и стремление, и сотворение – Святая Троица. И потом вскоре наставляет <Христос>, говоря: «Когда придет Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину. Ибо не от себя говорить будет, но будет говорить, что услышит, и будущее возвестит вам. Он прославит Меня, потому что от Моего возьмет и возвестит вам. Все, что имеет Отец, есть Мое, потому Я сказал, что от Моего возьмет и возвестит вам». Видишь ли ты единую сущность: что Сын послан волею Отца и своей волей и воздействием Пресвятого Духа спасение людям сотворил. Так и Дух не может от себя говорить, но <только> одной волею с Отцом и Сыном, а послание Сына мы понимаем как воплощение. Еще же о единосущности и собезначальности Сына и Отца сказано в Евангелии от Иоанна: «Потому любит Меня Отец, что Я жизнь Свою отдаю, чтобы опять принять ее. Никто не отнимет ее у Меня, но Я сам отдаю ее. Ибо имею власть отдать ее, и власть имею опять принять ее. Сию заповедь получил Я от Отца Моего».

Видишь ли ты, <что Сын> самовластен и собезначален Отцу? И не требуется никто, чтобы поднять Его из мертвых, но Он своею властью воскрешает из мертвых. Как говорит избранный сосуд <апостол> Павел: «<Христос> не помыслил хищнически присвоить Себе равенство с Богом, но уничижил Себя Самого, приняв образ раба», и прочее. Когда Лазаря воскресил <Господь> и, придя, сказал над ним: «Отче, благодарю Тебя, что Ты услышал меня. Я знал, что Ты всегда услышишь меня, но <сказал это> для народа, стоящего вокруг, чтобы поверили, что Ты послал меня». И еще сказал Иисус: «Если кто любит Меня и слово Мое соблюдет, то Отец Мой возлюбит того, и мы придем к нему и обитель у него сотворим». Видишь ли ты: всюду равновластие, а не повиновение. И еще сказал Иисус: «Отче, прославь Сына Своего, да Сын Твой прославит Тебя». И много еще другого найдешь ты в Божественном Писании, свидетельствующего о том, что Сын равен честью Отцу, а не подвластен. На том и <остановимся>.

И то написал ты, почему придет сюда Господь наш Иисус Христос судить живых и мертвых, но обо всем том выше написано, а ты не слишком уразумел. Мы спросили тебя о том, как ты веришь, каким будет Суд Божий и восстание из мертвых. И ты о другом заговорил, а об этом не написал. А написал, что не называете вы хорошими учениками за то, что человек сам выдумает, – и это написал ты об апостолах и о святых отцах, но об этом уже написано выше. А что о десяти заповедях написал ты, так об этом выше сказано. Если ты принимаешь Закон Моисеев, тогда подобает тебе и субботу чтить по-иудейски, о чем я тебе уже выше вкратце сказал довольно, и многословить с тобой не хочу, как со псом, ибо ты – враг креста Христова. А что пишешь ты по главам в Апостоле и в Евангелии, то наши главы с вашими главами не сходятся, потому что вам Лютер так указал; а другое ты лжешь. А что написал ты, будто в Евангелии от Матфея <сказано>: «Что Меня хвалите помышлением человеческим», то того у Матфея не написано, а написано у Луки, да не так, как ты писал, а написано у Луки так: «Что вы зовете Меня: Господи! Господи! и не делаете того, что Я говорю?» А ты – враг креста и посреди пшеницы плевелы сеешь, и ложь в истину превращаешь. И как сказал Господь в Евангелии: «Ваш отец – дьявол, и вы похоти отца вашего исполнять хотите. И когда говорит он ложь, то говорит свое, ибо он лжец и отец лжи».

А что написал ты, что апостол Павел пишет <в Послании> к коринфянам, что «Царства Божия не наследуют ни блудницы, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни обидчики, ни клеветники, ни хищники», – и это все у вас происходит, у лютеран. А что вы, лютеране, поклонение иконам приравниваете к идолослужению, об этом будет пространная речь впереди. Написал ты, солгав, и другое, чего нет в Божественном Писании. На том и <остановимся>.

Ты написал о Лютерове учении, что веру свою вы основываете на самом Христе, Господе нашем, а не на Лютере, а что будто бы Лютер или другой кто показали свое понимание. Что в Священном Писании сложено, ту науку должны вы принимать, как от самого Бога. А если бы кто учил против той науки Господа нашего Иисуса Христа, евангельской и апостольской, будь он хоть ангелом с небес, того осудил бы как проклятого. Слушай же, что апостол говорит о том, что ты написал. Так говорит: «Удивляюсь, что вы так скоро переходите от призвавшего вас Благодатью Христовою к иному благовествованию, которое <впрочем> не иное, если бы только не некие люди, смущающие вас и желающие переиначить благовествование Христово. Но если бы мы, или <даже> ангел с небес благовествовали вам не то, что мы благовествовали вам, анафема да будет. Но, как прежде мы сказали, <так> и теперь еще говорю: если кто благовествует вам не то, что приняли, анафема да будет. У людей ли я ныне ищу благоволения или у Бога? Людям ли угождать стараюсь? Если бы я все-таки угождал людям, то не был бы рабом Христовым. Возвещаю вам, что благовествование, которое я благовествовал, не есть от человека, ибо и я принял его и научился не от человека, но через Откровение Иисуса Христа». Видишь ли ты, что <недопустимо> по своему желанию или по своему разумению Благую Весть проповедовать, ни еще чего-либо от себя домыслить. Если что сказано в Божественном Писании, ничто от себя не мысли, как ваш Лютер и <другие> кознодеи, что вместе с вами. Но Павел благовестил Откровением Христовым и своего основания не положил, кроме положенного, которое есть Христос. Слушай, тот же Павел пишет, обращаясь к коринфянам: «Ибо никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Христос. Если же кто строит на этом основании <что-либо> из золота и серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы, – дело каждого обнаружится, ибо день покажет». Видишь ли ты, что никто не может положить основания, кроме положенного, которое есть Христос.

Христос после своего воскресения послал Божественных своих учеников и апостолов на проповедь, говоря: «Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам». Видишь ли ты, что <Христос> повелевает соблюдать повелевшее и написанное? Как и Громов сын говорит: «Есть и многое другое, что совершил Иисус перед учениками Своими, что не записано в этих книгах. Но если бы записывать это подробно, то, думаю, не <только мне> самому, но и всему не вместить бы написанных книг». Слушай, что говорит <Иисус> в Евангелии от Луки о не слушающих апостольские поучения и неповинующихся: «Слушающий вас Меня слушает, отвергающийся вас Меня отвергается». Апостолы же, уйдя на проповедь, поставили на свое место 70 наместников апостолов, следующие за ними стали святителями, которые по установлению духовенства достигли и наших дней, из них <вышли> и священники, которые <являются> наставниками людям. Как говорит Павел в Послании к Титу: «Чадо Тит для того я оставил тебя на Крите, чтобы ты завершил неоконченное и поставил во всех городах священников». А если бы не нужно было это христианам, не стал бы апостол писать об этом.

Вашего же Лютера и вас кто на это поставил? Вы же не только истины не говорите, но еще и извращаете <ее>. Как сказал верховный апостол Петр, во Втором послании так говоря: «Как и, – сказал, – возлюбленный брат наш Павел, по данной ему премудрости, написал вам, как он говорит об этом и во всех своих посланиях, в которых есть нечто неудобовразумительное, что невежды и неутвердившиеся извращают, как и прочие Писания, к своей погибели». Об основании я сказал выше, что «Кто настраивает на основание золото, серебро, драгоценные камни», то есть благие дела <совершает; а кто> «дрова, сено, солому» – недостойные дела и грешные. Видишь ли ты, в какую пропасть скатились вы, искажая Писание, как говорит Петр, ибо искажаете по собственной воле. Павел же говорит, что «основания никто не может положить кроме положенного, которое есть Иисус Христос». Вы же, минуя священников, минуя других учителей, также и святителей, и апостолов, самое Христово повеление извращаете, распиная в себе Христа Иисуса, и своею властью учите. А что апостол в Послании к галатам говорит: «Нельзя и ангела слушать, <говорящего> не то, что вы приняли». Вы же предание апостольское все отвергли, потому, по апостолу, сами себя проклинаете. Поэтому и мы, как праведный суд над врагами истины и поборниками нечестия, предаем <вас> проклятию, ибо вы – люди Антихристовы, то есть Супротивника.

А что написал ты о русской вере, то <с тех пор> как Бог просветил прародителя нашего благочестивого великого князя Владимира, нареченного в святом крещении Василием, – он крестился во имя Отца и Сына и Святого Духа ныне и присно и во веки веков, аминь, – с тех пор и доныне именуется <наша> вера не русской, но христианской. Потому же и всюду, по всей земле, где истинная вера христианская, зовутся <люди> христианами, а где зовутся иным именем, по названию земли, тут ересь и раскол, а не истинная вера. Как говорит божественный апостол Павел: «Хотя у язычников много Богов и много господ, но у нас один Бог Отец, из Него же все, и мы – в Нем. И один Господь Иисус Христос, через Него же все и мы через Него. И один Дух Святой, в Нем же все, и мы в Нем, одно крещение и одна вера. Хотя язычники всюду веруют и приносят жертвы, думая, что богу, <в действительности же> бесам веруют и жертвы приносят». В Троице славимому Богу молимся прилежно о том, чтобы уберег нас и все православное христианство земли Русской от напасти тьмы неверия вашего.

А если видишь ты что-то у слабых и ленивых, не все повеленное исполняющих, то это не <из-за того, что> закон предписывает, а по их небрежению. Это то несовершенство, которое в немощи Христос Благодатью восполняет. Если же, и получив Благодать, они неразумными остаются, то сами на свои нераскаявшиеся головы суд Божиего гнева обращают. А что написал ты о Церкви, что вы не ограничиваете <ее> одним народом, языком или местом на свете, так христианская Соборная и Апостольская Церковь едина есть. В одном ли месте, в городе или селе, или повсюду, по всей земле, – хотя много церквей, а устав один имеют. А что написал ты о католической церкви, так я не хочу об этом много говорить, поскольку как католики – ложь, так и вы – тьма. Ведь если кто-то выведет некоего <человека> из тюрьмы, темной и несветлой, и заточит его в другой, темной и мрачной, какую пользу принесет? Это обман, а не истина. Ведь искомое для себя – из тьмы на свет вывести. Если же <кто> еще вдобавок наследника тьме создаст, то обманщик он, а не праведный. На том и <остановимся>.

А что писал ты о Лютере, как он пришел к <своему> учению и что якобы он правильно учит, то выше многократно обличали, что все учения вашего Лютера – это извращение и ваше обольщение. Как Сатана с бесами повсюду людей прельщают, так и вы бесовской прелести способствуете. И о латинской церкви мы выше указали. А что Лютер будто бы христианским собором выбран на свой чин, ты бы нам о том поведал, кем он выбран, и кто его ставил, и в каком он чине был: апостол ли или епископ. Апостол Павел пишет о самовольном учении наподобие вашего: «Ибо всякий, кто призовет имя Господне, спасется. Но как призовут того, в кого не уверовали? Как же будут веровать в того, кого не услышали? И как услышат без проповедующего? И как станут проповедовать, если не будут посланы?» А вы кем посланы, что так прельщаете людей, извращая истину? А что ты писал о духовном приобретении богатства, то везде отвергли. А коли тебе что не угодно, а Писанию веришь, то почему истинной вере не следуешь?

А что написал ты о посте, все – ложь, а не истина. Ибо и Сам Господь наш Иисус Христос, когда вышел из воды и постился 40 дней и 40 ночей, победил искусителя воплощенной Божественной сутью Своей. Об этом писали Матфей, Марк, Лука: Сам Господь сказал <это> Своим ученикам, когда преобразился Он и сошел с горы, когда привел к ученикам Его человек из народа своего беснующегося сына, а ученики тогда несовершенны еще были, не приняли еще благодати и дара Святого Духа и не смогли изгнать <беса>; после того привели беснующегося к Иисусу, и Иисус исцелил его; и ученики спросили Его об этом в доме одного <из них>, и сказал им <Иисус>: «Сей род ничем изгнать невозможно, только молитвою и постом». Потому и мы, христиане, следуя Владыке Господу нашему Иисусу Христу, сорокадневным постом постимся, как и Он постился, подражая тем Его Божественному страданию и воскресению. Пост же святых апостолов[633] постимся в большем покое и с меньшим воздержанием, кроме того, пост служит на пользу тем, кто под запрещением. В пост же Пресвятой Богородицы Владычице[634] как Матери всех почесть воздаем. В пост же перед Рождеством Христовым,[635] как и в пост святых апостолов, постимся. Круглогодичный пост, тот, что в среду и пятницу[636], честно постимся, потому что в среду тварь замыслила убийство Господа, славы всех, в пятницу же был Он распят. И мы этому дивимся и Бога прославляем, что Спаситель ради человеческого спасения провидением <Своим> снизошел до такого – за людей пострадал, то скорбим и негодуем, что такая тварь на Создателя дерзнула.

Многие и более строгие посты установлены ради воздержания и порабощения тела. Как сказал апостол Павел: «Я так бегу не для того, чтобы воздух бить, но чтобы тело сдерживать, подчинять его». Так и мы постимся, чтобы сдерживать тело и подчинять его духу, – и оправдаемся перед Господом. Когда воздух затуманился, нельзя ясно увидеть солнце, так и при насыщенной плоти, пуще чем при сумрачном облаке, невозможно понять заповеди Господни и увидеть праведное солнце – Христа.

А что ты писал из пророка Исайи о постах, так Господь наш Иисус Христос в Евангелии иное говорит: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемерные, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, а оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру. Вожди слепые, отцеживающие комаров, а верблюдов пожирающие». И апостол Павел говорит: «Не упивайтесь вином, от которого блуд и иное зло». И если человек отрезвится постом, тогда и восприимет все благие дела, которые, по Писанию, ведут к освобождению для долга и необходимых изменений к смирению, любви, согласию, милости, милостыне, заботе о нищих и прочим добродетелям. Не соблюдающим поста ничего этого невозможно сделать. Об Ионином посте и об Аггееве, также и о Ниневии и прочем – все они подобны друг другу. Так и Ахав ради Иезавели Навуфею приказал поститься и в тот пост убил его. Как сказал пророк Давид: «Когда он убивал их, тогда они взыскали его, и обращались, и с раннего утра прибегали к Богу. Вспоминали, что Бог их помощник, и Бог Всевышний их избавитель. Льстили Ему устами своими и языком своим лгали Ему, сердце же их было неправо пред ним, и не были они верны завету Его». И многое другое найдешь об этом в Божественном Писании. А что ты писал, что апостол Павел писал к Тимофею в обоих посланиях о лжепророках и о последних прельстителях, всему тому вы последователи. Как сказал апостол Павел в тех же посланиях, что «вы в сети дьявола, живыми пойманы им в его волю», и прочее, как он там пишет. На том и <остановимся>.

А что писал ты о молитве, что святых на помощь не призываешь и литургии не слушаешь, – и о том выше много писано было, а теперь лишь немного скажу тебе. Если бы ты на основании Христовом и апостольском назидании стоял и в ограде священных учений был словесной овцой, ничего бы ты из апостольских повелений не разрушал. А коли разрушаешь, то ты не только козлище, но хищник и волк, вор и разбойник. И как сказано в Евангелии: «Кто перелезает ограду, тот вор и разбойник». Как говорит сын Громов: «Они вышли от нас, но не были нашими, ибо если бы были нашими, то остались бы с нами». И снова <к тому же> подводит, говоря: «Тот, кто не пребывает в учении Христовом, не имеет Бога, это <человек> антихристов». Вспомни и то, что у Луки сказано: «Отвергающий апостолов – Христа отвергает». И у Матфея написано: «Вот Господу Богу поклонишься, Ему одному послужишь». Это говорит Господь дьяволу. Об апостолах и о всех святых, как подобает им молиться, я выше написал.

О литургии в Евангелии подлинно написано. Затем священные апостолы установили молитвы, а святые отцы – как литургию творить. Или мнишь, будто это просто хлеб и вино? Как же поминать смерть Господню, если литургии не творить? Апостол Павел, обращаясь к коринфянам, пишет: «Ибо я принял от Господа и передал вам, как Господь Иисус в ту ночь, в которую был предан, взял хлеб и, возблагодарив, преломил и сказал: «Примите и ешьте. Это тело Мое, за вас преломляемое. Творите сие в Мое воспоминание». Также и чашу после вечери, говоря: «Сия чаша есть Новый Завет, <данный через> Мою кровь. Творите сие, когда станете пить, в Мое воспоминание. Когда едите хлеб сей и чашу сию пьете, о смерти Господней возвещаете».

И Господь наш Иисус Христос говорил, когда в божественном Своем страдании возлег с двенадцатью Своими учениками и сказал им: «И, взяв хлеб и воздав хвалу, преломил и дал им, сказав: «Это тело Мое, за вас предаваемое; творите сие в Мое воспоминание». Также и чашу <взял> после вечери, говоря: «Сия чаша есть Новый Завет, <данный через> Мою кровь, которая за вас проливается». Это у Луки. Матфей и Марк говорят: «Сие есть кровь Моя Нового Завета, за многих проливаемая ради оставления грехов». Смотри, как воспоминание Господне творить, если литургии нет? Тем более что <Христос> Сам учил Своих учеников и апостолов творить молитву, Сам воздавал хвалу Богу и Отцу, как при Лазаре, так и здесь.

И потому, если кто литургии не совершает, тот не возвещает о смерти Господней, он – антихрист и извратитель веры Христовой. Избранный сосуд апостол Павел говорит: «Все по закону очищается кровью, и без кровопролития не бывает прощения. Ими (т. е. жертвами) каждый год напоминается о грехах, ибо невозможно, чтобы кровь тельцов и козлов искупала грехи». Тогда сказал: «Вот, иду исполнить волю Твою, Боже. Отменяет первое, когда постановит второе. Благодаря этой воле освящены мы единократным принесением тела Иисуса Христа». Видишь ли, как, о литургии говоря, пишет, как подобает ее творить и слушать? А не хотящим сего творить такое наказание налагает, говоря: «Если мы, восприняв разумение истины, своею волею грешим, то не найти более жертвы за <эти> грехи. Страшно ожидание суда и ярости огня, готового пожрать супротивных. Кто отвергся Закона Моисеева, без милосердия при двух или трех свидетелях предается смерти. Но какой же, думается, горчайшей муки предстоит сподобиться тому, кто попирает Сына Божия и простою считает кровь Завета, которою освящен, и Дух Благодати оскорбляет? Мы знаем сказавшего: «У Меня отмщение, и Я воздам», – говорит Господь». На том и <остановимся>.

Ты вот часто поминаешь о ходатайстве Иисуса Христа. Ты послушай: ходатайство Господа нашего Иисуса Христа это и <ходатайство> божественных Его учеников, и апостолов, и святых отцов. Ходатайство Господа нашего Иисуса Христа таково, как написано в книгах Бытия: сначала сотворил Бог небо и землю, видимое все и невидимое, потом же Адама и Еву и заповедь положил ему. Когда он преступил заповедь, то изгнан был из пределов райских и осужден быть смертным и претерпевать плотские тяготы. К Раю были приставлены херувимы с огненным оружием стеречь врата Эдема, чтобы никто не вошел в него. Не думай, что есть кто-то супротивный Богу и имеет власть похитить райское селение, но ради того приставлено было огненное оружие, чтобы возвестить гнев Божий на людей.

И с тех пор царствовали смерть и грех среди людей несогрешивших, от Адама до Ноя, от Ноя до Авраама, от Авраама до Моисея, от Моисея до Христова воплощения. Как сказал Павел, обращаясь к евреям: «Все святые, которые верою победили царства», и прочее, – «и все сии, свидетельствованные в вере, не получили обещанного, ибо Бог предусмотрел для нас нечто лучшее, дабы они не без нас достигли совершенства». Потому что до Христова пришествия, если кто и был праведен, непорочен, но из-за Адамова осуждения все умирали и в ад сходили. И Бог, видя, что создание Его мучит дьявол, умилосердился – послал Сына своего воплотиться от Пречистой Приснодевы Марии для спасения людей. Как говорит избранный апостол Павел: «Послал Бог Сына Своего единородного, родившегося от женщины, подчинившегося закону, чтобы искупить подзаконных, чтобы мы приняли усыновление». И снова, к евреям обращаясь, пишет: «О братия, мы имеем дерзновение входить в святилище <посредством> крови Иисуса Христа, <Который> открыл нам новый путь завесою, т. е. Своею плотью, и имеем святителя в доме Божием».

Вот ходатайство Господа нашего Иисуса Христа. Как было сказано у Луки о Рождестве Господа нашего Иисуса Христа: «Внезапно явилось с ангелом множество воинов небесных, славящих Бога и взывающих: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в людях благоволение». Потому что гнев Божий и вражда среди людей пребывали от Адама и до воплощения Христова, Христовым Божественным Промыслом о воплощении все это разрушилось: и смерть, и грех, и держава дьявола. И по Христовой Благодати люди стали властны над собой, и были научены, как следует побеждать князя тьмы века сего и миродержателя. И сотворив волю Божию, и благодаря божественному Его слову, с помощью Святого Духа, будем наследниками Царства Небесного. Своею волею не приемлющие заповедей Христовых и добровольно покоряющиеся дьяволу сойдут в муку вечную; ибо до Христова воплощения, если случайно и были праведные, то из-за гнева Божия и проклятия Адамова дьявол <над ними> власть имел и души их в ад сводил. Иисус Христос, придя, воплощением Своим, и распятием, и воскресением проклятие это разрушил, став за нас клятвой, и мир Божий дав людям, и уничтожил древний гнев из-за Адама, и державу дьявола разрушил, и сделал человека способным своею властью творить добро и зло, каким и Адам был до преступления <заповеди>. Как пишет апостол Павел, обращаясь к римлянам: «Слава, и честь, и мир всякому, делающему благое, повинующимся неправде – ярость и гнев. Скорбь и теснота всякой душе человека, творящего злое». И научил Господь наш Иисус Христос, как подобает заповеди Его, Отца и Святого Духа исполнять и быть наследником Царствия Небесного. И когда возносился на небеса, передал это божественным Своим ученикам и апостолам, посылая их на проповедь и повелевая этому других научить.

Вот ходатайство Господа нашего Иисуса Христа. «Приидите, возрадуемся Господу, истинную тайну исповедая, стены ограды разрушились, и огненное оружие отворачивается от Меня, и херувим отступает от древа жизни, и Я причащаюсь райской пищи, <рая>, из которого изгнан был из-за ослушания, ибо неизменный образ Отца, образ Его присносущности принимает <на себя> образ раба. Из <чрева> в браке неискушенной Матери выйдя, не изменился Тот, Кто был и остался Богом истинным. И то, что не приняло изменения, стало человеком ради человеколюбия». И снова в воскресных стихирах говорит: «Животворящему Твоему Кресту беспрестанно кланяемся, Христе, и тридневное Твое воскресение славим. Ибо этим Ты обновил истлевшее человеческое естество. Всесильный, вход на небеса обновил нам; Ты один благ и человеколюбив».

Вот ходатайство Господа нашего Иисуса Христа. Много я тебе пересказал из Божественного Писания, но ты в это, как онагр, не веришь и, «как аспид глухой, затыкая свои уши, не слышишь голоса, истину тебе объявляющего». Ходатайство апостолов и святых отцов – учить людей и наставлять, как подобает выполнять заповеди Христовы, о чем выше была речь, как все на основании Христовом полагается, как пишет апостол Павел, что «никто не может положить иного основания, кроме положенного, которое – Христос». Ибо от Христова воплощения и доныне мы все называемся христианами и ни в какое иное имя не крестимся, кроме как во имя Отца и Сына и Святого Духа.

И все божественные апостолы и святые отцы учили и вели людей, направляя <их> к спасительным заповедям Христовым, и научили словам и вещам, которые выше ума, и открывали, как следует веровать и заповеди Христовы исполнять. Выше я много о том писал тебе из Божественного Писания, что такое ходатайство Господа нашего Иисуса Христа и что такое учение божественных апостолов и святых отцов. Если ты не хочешь воздавать хвалу святым отцам и святым апостолам, последовать их руководству и называть их наставниками к спасению, подобает тебе и Писанию их не верить. А если Писанию их не верить, то, как уразуметь, что есть Бог, и как <Он> в Троице славится, и ради чего сошел с небес, и воплотился, и пострадал, и воскрес, и вознесся на небеса. Как уразуметь заповеди Божии? Ибо это воистину тьма – не разуметь веры в Бога. Как уразуметь, если никто не наставит?

Благодаря учению божественных апостолов и святых отцов мы свет веры видим. Как говорит Громов сын Иоанн: «Кто познал Господа, а заповеди Его не соблюдает – ложь это, и нет в этом истины, будто тьма ослепила очи его». Тьма – не видеть, как уразуметь Закона Божия. Свет – разуметь заповеди Божии. И как уразуметь, иначе как от Писания кто наставит? И ради того надлежит божественных апостолов и святых отцов как наставников почитать и молиться им, тогда и Писанию веровать, и научаться из него. Если же все будет так, как ты, подталкиваемый дьяволом, обольщаешься, то тогда все люди будут как скоты, ничего не разумеющие. Слушай, что Господь наш Иисус Христос говорит о вас в Иоанне Богослове: «Не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир. Верующий в Него не будет осужден, а неверующий уже осужден, потому что не веровал во имя единородного Сына Божия. Суд же в том, что свет пришел в мир, но <люди> более возлюбили тьму, нежели свет, ибо дела их были злы. Всякий, делающий злое, ненавидит свет». На том и <остановимся>.

Ты вот писал о поклонении иконам, и я кратко это твое безумие обличу. Если хочешь узнать истину, прочти в «Царствиях» об иконоборце Льве Исавре и сыне его Константине Гноетезном, и Льве Армянине, и Феофиле Богомерзком, досадителе святым, – и все там найдем объясненным о божественном поклонении иконам и о богомерзком супротивстве нечестивых царей, в нечестие которых вы своею волей подались. А что к Второзаконию прибегаешь, я выше тебе писал: если к Закону Моисееву прибегаешь, то подобает тебе все по <этому> закону творить. Если даже одно обрезание совершишь, а не только все, что в законе, никакой пользы тебе от Христа не будет. Как пишет апостол Павел, обращаясь к галатам: «Если вы обрезаетесь, никакой пользы вам от Христа не будет. Снова свидетельствую каждому человеку, совершающему обрезание, что он должен исполнять весь Закон <Моисеев>. Откажетесь от Христа и Законом <Моисеевым> оправдаетесь, – от благодати отпадете».

А то, что ты приводишь из десяти заповедей «не сотвори себе подобия ни на небесах вверху, ни на земле внизу», – так и все пророки, и я тебе об этом толкую, что все это об идолах сказано. Как говорится в Исходе Моисееве: когда Моисей принимал скрижали, тогда все люди восстали на Аарона и сказали: «Сотвори нам Богов, которые поведут нас, ибо не знаем, что случилось с Моисеем, который вывел нас из Египта». И так собрали золото, перстни и серьги у своих женщин и бросили в огонь, и была слита голова тельца, и поклонились ему, говоря: «Вот Боги твои, выведшие тебя из Египта, Израиль». Когда пришли они к Валаку, царю моавскому, и как из-за красоты женской впали в скверну, которую вы без ума перенимаете, принимая совокупление с женщинами и отрицая девство, так и иудеи тогда, прельстившись красотой женской, Ваалфе-гору послужили и ели жертвы мертвым, и Астарте, и сидонской мерзости служили, и о Хамосе плакались; как сказал пророк Давид: «Искусили и прогневали Бога Всевышнего, и уставов Его не сохранили, обратились и отреклись, как и отцы их, обернулись, как лук неверный, и прогневали высотами своими, и истуканами своими раздражили», «смешались с язычниками и научились делам их, и служили истуканам их, и было им <это> соблазном; и приносили в жертву бесам сыновей своих и дочерей своих, и пролили кровь неповинную, кровь сыновей своих и дочерей, которых приносили в жертву истуканам ханаанским».

Как и Соломон ради женщины поклонился идолам и отступил от Бога живого, а еще Иеровоам в Самарии поставил два золотых тельца и велел людям поклоняться им, и было это поклонение вплоть до разорения Самарии.

Но довольно об этом идолопоклонстве, о котором и пророки говорили, и апостолы благовестили. А ты посреди святого и мирского запутался разумом: о Христовой иконе наравне с Аполлоновым идолом судил, о Богородичной иконе – наравне с Дивой, <также> и прочих святых, поклонение которым ты счел за идолопоклонство. Наше же, христиан, поклонение и почитание обращено к Первообразу и божественной <сущности> и ведет к спасению. Где же ты найдешь при Божественных иконах заклание жертв и пролитие крови? И как сказал пророк: «Разве я ем мясо тельца или кровь козлиную пью? Принеси в жертву Богу хвалу, и воздай Всевышнему молитвы твои». Не все ли то при иконах совершают, что при идолах никак не делают, ибо там, при идолах, капища, и костры, и жертвы, и пролитие крови; при иконах – церкви, и духовная молитва, и сердечная жертва. Не думай, что мы боготворим это, но Первообразу, почесть воздавая, поклоняемся. Не краскам и доскам, но написанным образам Христа, Богородицы и всех святых <поклоняемся>. Прообразу честь воздавая.

А что ты из Закона Моисеева говоришь, <так> я тебе самого Моисея приведу: как Моисей двух золотых херувимов поставил в Святая Святых, и как соткал завесу, на которой шитьем изобразил все небесное подобие, и как <поставил> киот Завета, со всех сторон окованный золотом, в котором хранятся сосуды, манна, и расцветший жезл Ааронов, и скрижали Завета, – всему этому поклонялись иудеи. И <это> было не только проречением истины. <Все> это также почиталось, как почиталась Святая Святых. Когда иудеи ходили <вне храма>, то на всех были покрывала. А когда они входили в Святая Святых, тогда покрывала откидывали. Как и воплощение Слова Божия, когда Авгарь, эдесский князь, получил Господне изображение на убрусе, и как <оно> его от болезни расслабления подняло. А на самой той постели не мог повернуться, когда Господь наш Иисус Христос послал ему с апостолом Фаддеем Свое изображение на убрусе. И когда тот пошел с изображением, и когда был за три поприща от города, <Авгарь>, не могший двинуться на той самой постели, запросто встал здоровым и, идя своими ногами, встретил у ворот города божественное изображение. И сколько с тех пор от того божественного образа совершилось различных чудес: исцеление больных, изгнание бесов, поражение нечестивых воинств, победа благочестивых – вплоть до разорения Греческого царства!

Сколь много с тех пор различных чудес совершилось от того божественного образа! Если хочешь узнать истину, почитай о Греческом царстве, там всю истину и узнаешь. И как кровоточивая та, когда была исцелена от раны, отлила из меди богочеловеческий образ Христов в полный рост. И много исцелений сотворило это изображение, вплоть до времени <правления> служителя Сатаны и злочестивого отступника царя Юлиана.

А что до Лидской церкви, в которой на столпе у западных врат было изображение Пречистой Богоматери с Превечным Младенцем, <то> церковь эту поставили апостолы, и в ней явилось то изображение из-за прений правоверных с неверными: какой веры явится знамение, той веры и церковь иметь. Божиим повелением Нерукотворный образ на столпе изобразился, не рукою был написан, но Богом. И Сама Богоматерь <еще> жива была, и апостолы умоляли Ее, чтобы пришла на освящение храма. Она же сказала: «Ступайте, чада, и Я там с вами буду». Они же, придя и увидев то преславное изображение, исполнились бесконечной радости, со слезами воссылали молитвы Богу, Творцу всех. Потом и Богоматерь пришла, чтобы увидеть Свое изображение истинное, и так сказала: «Благодать Моя и сила да будет с тобою». И это божественное изображение злосмрадный тот Юлиан хотел сокрушить. И сколько камнетесы ни секли камень, и сколько ни пытались изображение то на землю низвергнуть, Божиим повелением эти краски невещественную силу обретали, еще глубже входя в камень. И такие чудеса случились, что посланные ушли ни с чем, никак не сумев это изображение низвергнуть, разве что кое-где негладко стало из-за посечения. Потом руки благочестивых и это сгладили. И когда посекали и сглаживали, краски нисколько своего цвета не изменили, были, как и прежде. Так и тот Эней, что был исцелен Петром и Иоанном. Так же воздвиг он прекрасную церковь, и так же образ Богоматери изобразился, и многие чудеса произошли.

Так и божественный Лука образ Богоматери написал и к Ней принес. Она же сказала: «Благодать Моя и сила будет с тобою». И эта икона Божиим повелением здесь, в царствующем граде Москве, пребывает, охраняя христиан. Что же сказать тебе о той иконе Богоматери, которую божественный Герман, патриарх Царьграда, с той Лидской <иконы> списал, и как она, не намочив стоп, через море до Рима шествовала? Вы сами больше нас можете знать <об этом>, потому что церковь римская – у вас. Что сказать тебе о чудесах, и об исцелении недугов, и об изгнании бесов, которые случились благодаря божественным иконам и тем, кто им поклонялся? Из-за их множества и описать не могу их, – «придется мне повествовать целый год» об этом, как пишет апостол Павел, обращаясь к евреям. И коли хочешь познать истину, все это найдешь в Божественном Писании.

И скажи мне, когда и как началось поклонение идолам и творение икон, и ради чего? Не Серух ли первым начал идолов создавать?[637] Кто среди храбрых имя свое прославил, кто среди мудрых, кто благодаря <какой-нибудь> иной вещи похвальной <прославился>, – и он, ибо был разумен, ради памяти и похвалы это делал. После него не имевшие его мудрости стали делать их, как богов, и как богам им поклонялись, и тех самых идолов богами называли. Это мерзко и запрещено через пророков Божиим повелением, ибо идолы создавались во имя скверных людей: одни были блудники, другие пьяницы, иные же разбойники, воры и скоморохи. Божественное изображение – во-первых, это изображение Спаса и Господа нашего Иисуса Христа, ибо в этот образ изволил воплотиться и спасти нас. Пречистая Его Богоматерь – как сподобившаяся таковой божественной тайне послужить и принявшая просторно божественный огонь во чреве Своем, как ходатайница о спасении рода нашего, через которую мы с Богом примирились. И потому образу Ее поклоняемся. Небесные силы – как ходатаи о спасении нашем. Изображения всех святых на иконах почитаем мы потому, что они исполнители заповедей Господних, наставники. И сами мы стремимся к благочестию, подражать <им> хотим и исполнять <заповеди>. Это об иконах. Что касается идолов, такого ты указать не можешь, ибо отличается поклонение иконам от идольского беснования. Скажи же мне, можешь ли ты такие чудеса указать при идолах, как при иконах исцеления людей? Если ты поклонению иконам, как пес, не веришь, то, по Господней заповеди, не подобает перед тобой о святом говорить.

А что ты писал об Иоанновом послании об иконах, то в Иоанновом послании написано: «Чада! Храните себя от треб идольских». А об иконах в Иоанновом послании не писано. И это ты ложь написал. А что ты написал, будто Бог грозно карал тех, кто образы ставит, то мы того в Божественном Писании нигде не нашли. А что ты писал о вознесении Господнем, то та строка к этому не подходит. А что писал апостол Павел, что «тела наши суть церкви Божии, в которых живет Дух Божий». А что ты о Петре и Корнилии говорил, и как <говорится> у Богослова в Откровении об ангеле, – так <все> это ради смирения. Ибо и Сам Господь наш Иисус Христос, когда преобразился на горе, сходя с горы, заповедал своим ученикам, говоря «никому не сообщать о виденном, пока Сын Человеческий не воскреснет из мертвых». И тем Господь показывает смирение и учит смиряться, дабы никто себя сам не превозносил. Потому и ангел Богословца воздвигает – учит смирению. Также и Петр <пришел> к Корнилию ради смирения. А если бы это было так, как ты говоришь, то что будешь делать с тем, что трикратным вопрошением Господним трикратное отвержение Петрово исправилось, <словами>: «Паси овец моих»? И если вы не поклоняетесь и не славите, то какой же быть пастве!

Посмотри же, что святые апостолы и власть имеют. И в Евангелии сказал Господь Петру: «И дам тебе ключи Царствия Небесного. И что свяжешь на земле, то связано будет на небесах, и что разрешишь на земле, то разрешено на небесах будет». Видишь ли, что и небесная иерархия апостольской и святительской подчинена? И как во Второзаконии Илья затворил небо, и не было дождя три года и шесть месяцев только лишь по глаголу уст пророческих. Видишь ли, каков обычай Благодати Божией слушать своих угодников. А <что> писал ты о Павле и о Варнаве, так они из-за того запретили, что жрецы идольские хотели им жертву принести, будто идолам. Они потому и запретили, что те не так их почитали, как подобает святых почитать.

А что ты писал, что не подобает, кроме Бога, призывать на помощь святых, так в Евангелии иное написано: «Господь, увидев множество народа, смилосердствовался над ними, ибо они были в смятении и были отвержены, как овцы, не имеющие пастыря». Тогда сказал Он Своим ученикам: «Жатвы много, а делателей мало. Молитеся Господину о жатве, чтобы вывел делателей на жатву свою». «И призвал двенадцать учеников Своих, дал им власть над нечистыми духами, чтобы изгоняли <их>, и исцеляли всякий недуг и всякую болезнь». И видишь ли ты, какую власть дал Господь ученикам Своим и святителям не потому, что не мог спасти людей, но снисходя к их немощам и неразумию, и через тех наставляя людей на истинный путь, как об этом выше писано.

А что ты из Давидова псалма говоришь, то все об идолах писано, а не об иконах. А что писал ты, что несколько сот лет образов не было, то написал ты ложь. От Христова воплощения пошли образы и поныне. А что писал ты о святом епископе Епифании Кипрском[638], будто он растерзал образ некоего святого на полотенце, то лживо написано. То писание еретическое и истинными христианами не приемлется. Вспомни и самого Епифания, если к отеческому учению прибегаешь, как потом он был епископом на острове Кипре, где много поклонения иконам было, и поклонялись много. А когда Епифаний был епископом Папосом поставлен в епископы города Кипра, тогда дивным было его избрание, ибо святые отцы подвиглись духом от явления – обрели его на торге, где продается Божье изображение. В те времена был пребожественный Златоуст, и тот сказал: «Почитаю изображение, слитое из воска».

Василий Великий, живший до того, говорит, что почитание образа относится к Первообразу. А что в вашей стране с образами делается, я о том и говорить не хочу, как поддались вы бесовскому обольщению, сами о том знаете. Как сказал божественный апостол Петр в послании: «Суд вас не минует, и огонь не угаснет». А что ты писал из Деяний святых апостолов об апостоле Петре, то не к тому ты писал, в Деяниях апостольских того не писано, и написал ты ложь. На том и <остановимся>.

А что ты писал о девстве и о браке, то ты не о том писал, о чем я тебя спрашивал. Я тебя спрашивал о том, как вы относитесь к девству, браку и блуду, а не о том, что ты писал. А что ты написал, так об этом пишет Иоанн Богослов в своем первом послании: «Всякий, верующий в Господа Иисуса Христа воплотившегося и свидетельствующий <об этом>, в нем пребывать должен». Как он поступал, так и нам поступать <следует>. А у Христа жены не было, и все апостолы жен не имели. А что у Петра были теща и жена, так это до последования Христу. Когда же он последовал за Христом, то чистоту хранил, и теща ему была как мать, а жена – как сестра. Также и Филипп, из семи дьяконов, который имел четырех дочерей, пророчиц. Когда он не следовал Христу, тогда и родил их, когда же Христу последовал, тогда пребывал в чистоте. И дочери его с мужской твердостью хранили девство, сподобились пророческого дара и слово Божье вместе с апостолами проповедовали. Что же до мироносиц, то не все ли они девству последовали? <Все это> произошло не только с <людьми> мужского пола, но и женского.

Двояким может быть пребывание в христианстве, девственным и обычным. Давшим обет девства подобает отказаться от брака и от мяса, не из брезгливости, но ради воздержания. Тем же, кто не давал обета девства, если и будут причастны браку и мясу, то нет им <на это> запрещения, если заповеди Христовы сохранят, ибо не одинаковы заповеди для иноков и мирян. А о тех, кто дал обет девства и не сохраняет заповеди <Христовы>, пишет апостол Петр: «Лучше бы им не познать пути правды, нежели, познав, возвратиться <назад> от преданной им святой заповеди. Случилось с ними по истинной притче: пес, возвращающийся на свою блевотину, и вымытая свинья – в кал и грязь».

Господь наш Иисус Христос говорит о девстве и о браке: «Потому оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут оба одной плотью, так что они уже не двое, но одна плоть. Ибо что Бог сочетал, того человек да не разлучит». И снова: «Если кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует, и тот, кто женится на разведенной, прелюбодействует». Это о браке. О девстве же евангелист Матфей пишет так: «Говорят Ему ученики Его: если такова обязаность человека к жене, то лучше не жениться. Сказал им Иисус: не все вмещают слово сие, но те, кому дано. Есть скопцы, которые такими родились из материнского чрева, и есть скопцы, которые оскоплены людьми, и есть скопцы, которые оскопили себя сами ради Царствия Небесного. Кто может вместить, да вместит».

Избранный сосуд апостол Павел пишет, обращаясь к римлянам: «Ныне нам спасение ближе, чем когда мы уверовали. Ночь прошла, а день приблизился. Отвергнем дела тьмы и облечемся в оружие света. Как днем, будем вести себя благообразно, <не предаваясь> ни пированию и пьянству, ни прелюбодейству, ни постыдным делам, ни ссорам, ни зависти, но отдайтесь Господу Иисусу Христу и не угождайте плотской похоти». И опять тот же Павел, обращаясь к коринфянам, пишет: «Вы писали мне о том, что добро, если человек не прикасается к женщине. Во <избежание> прелюбодеяния пусть каждый имеет жену свою, и каждая – мужа своего. Пусть муж жене должную любовь воздает, также и жена мужу. Пусть жена своим телом не владеет, но муж, также и муж своим телом пусть не владеет, но жена. Не лишайте друг друга, разве что временами, по согласию, для поста и молитвы, и снова соединяйтесь, да не искусит вас Сатана за невоздержание ваше. Говорю вам так советуя, а не повелевая. Ибо хочу, чтобы все люди были, как я, но каждому свой дар дан от Бога, одному так, а другому так. Говорю юным и вдовицам: добро им, если останутся, как я. Если же не воздержатся, пусть вступают в брак. Лучше жениться, чем быть разжигаемым. А женившимся не я заповедаю, но Бог – с женой не разлучаться; если же разведется, то пусть живет без мужа или с мужем помирится. И мужу жену не отпускать». «Об отроках и девах я не имею повеления Господня и даю совет как получивший от Господа милость быть <ему> верным. По настоящей нужде признаю, что хорошо человеку оставаться так. Соединен ли ты с женой? Не ищи развода. Остался без жены? Не ищи иной. Если и женишься, не согрешишь; и если девица выйдет замуж, не согрешит. Скорбь по плоти будут иметь таковые». «И я хочу, чтобы вы были без забот. Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу, а женатый заботится о мирском, как угодить жене.

Есть разница между замужней и девицей: незамужняя заботится о Господнем, ибо свята телом и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу. Говорю это для вашей же пользы не с тем, чтобы налагать на вас узы, но чтобы вы благообразно и благочинно <служили> Господу, безмолвствуя. Если кто считает неприличным для своей девицы, что она, будучи в зрелом возрасте, так остается, пусть делает, что хочет, не согрешит: пусть <она> выходит замуж. А если кто тверд сердцем и, не имея нужды, властен в своей воле, и так решил в сердце своем соблюдать свою деву, хорошо поступает. Так что выдающий свою девицу замуж хорошо поступает, а невыдающий поступает лучше. Жена связана законом, пока жив ее муж; если же умрет ее муж, она свободна выйти замуж, за кого хочет, только в Господе. Но она блаженнее, если останется так, по моему совету, ибо, думаю, и я имею Дух Божий».

Это я написал тебе, как подобает брак хранить. А спрашивал я тебя о нем, потому что слышал, что некоторые из вас блуду значения не придают и греха в нем не видят. И обличая таковых, верховный апостол Петр говорит: «Знает Господь, как избавлять благочестивых от напасти, а неправедных соблюдать до мучений в День судный, наипаче же тех, кто идет вслед плотской похоти, и о начальстве не радеют, дерзки, своевольны и хулят, не боясь быть ославленными, тогда как и ангелы, превосходя их крепостью и силой, не принимают на себя Господнего права осуждать. Они, как животные, естеством пребываемые в погибели и тлении, о которых не ведают и хулят, в растлении истлеют. Взимая мзду неправедную, сласть принимая за повседневную пищу, они – осквернители и срамники, питающиеся своею лестью, пиршествуя с вами. Очи их исполнены прелюбодейства, и они не оставляют греха, прельщая слабые души, сердце <их> приучено к лихоимству, проклятые чада! Оставив правый путь, они прельстились, следуя по пути Валаама <сына> Восорова, который возлюбил неправедную мзду, <но> был обличен в своем беззаконии: безгласная ослица, возвестив человеческим голосом, запретила пророку <творить> беззаконие. Это источники безводные, облака и тучи, приносимые ветром, которым навеки уготован мрак тьмы. Произнося в суете горделивые речи, они совращают в нечистоты плотской похоти тех, кто воистину отпал и живет в соблазне. Обещают им свободу, будучи сами рабами тления».

А что написал ты об иноческом житии, то пошло оно от апостолов. Как сказал Господь наш Иисус Христос в Евангелии от Матфея, зачало 19: «Кто любит отца своего или мать более Меня, не достоин Меня; кто любит сына или дочь более Меня, не достоин Меня. И кто не примет креста своего и не последует за Мной, не достоин Меня». И снова, глава 33: «Кто хочет идти за Мной, пусть откажется от себя, и возьмет крест свой, и следует за Мной».

В Евангелии от Луки, глава 54: «Если кто следует за Мной и не возненавидит отца своего и мать, жену и детей, и братьев, и сестер, да и душу свою, не может быть Моим учеником. Кто не носит креста своего и не следует за Мной, не может быть Моим учеником». «Так всякий из вас, кто не откажется от всего своего имения, не может быть Моим учеником».

Избранный сосуд апостол Павел, обращаясь к римлянам, пишет об этом: «Крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились. Мы погреблись с ним крещением в смерть, дабы, как Христос восстал из мертвых славою Отца, так и мы вступим в обновленную жизнь. Ибо если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то будем <объединены> и <подобием> воскресения, ведая то, что ветхий наш человек был распят, чтобы упразднено было тело греховное, дабы не служить нам греху, ибо умерший освободился от греха. Если же мы умерли со Христом, <то> веруем, что и жить будем с Ним, ведая, что Христос, восстав из мертвых, уже не умрет, смерть Его уже не одолеет. То, что Он умер однажды для греха, Он умер однажды, а если живет, то <живет> для Бога. Так и вы почитайте себя мертвыми для греха, живем же мы для Господа во Христе Иисусе Господе нашем. Да не царствует грех в смертном вашем теле, чтобы повиноваться ему в похоти его. Не предавайте члены ваши греху в орудия неправды, но представьте себя Богу, как ожившие из мертвых, и члены ваши – Богу в орудия правды. Пусть грех не одолеет вас, ибо вы не под законом, но под Благодатью». «Все мне позволительно, но не все на пользу. Все мне возможно, но никто не должен обладать мною. Пища для чрева, и чрево для пищи, но Бог и это упразднит. Тело не для прелюбодейства, но для Бога, и Господь для тела. Бог же и Господа воскресил, и нас воскресит с Ним силою Своею. Разве не знаете, что тела ваши это члены Христовы? Разве из членов Христовых сотворю прелюбодея? Да не будет <этого>. Или не знаете, что совокупляющийся с блудницей становится <с ней> одним телом? Ибо сказано, будете оба единой плотью. Соединяющийся с Господом становится <с Ним> одним духом. Избегайте прелюбодейства, ибо всякий грех, что творит человек, вне тела, а творящий прелюбодеяние в своем теле согрешает. Или не знаете, что тела ваши это храм живущего в вас Святого Духа, <Который> имеете от Бога, и вы не свои? Ибо вы куплены <дорогою> ценою. Прославляйте Бога в теле вашем и в духе вашем, ибо вы суть Божии». «И да ничем не подобает хвалиться, только крестом Господа нашего Иисуса Христа, Которым мир распят, и я для мира. Ибо во Христе Иисусе ни обрезание ничего не значит, ни необрезание, но новое творение. И тем, кто поступает по этому правилу, мир им, милость, Израилю Божиему. Впрочем, никто да не утруждает меня, ибо я ношу язвы Господа Иисуса на теле своем». И скажи мне, кто недуги исцелил, кто больных <на ноги> поставил, кто мертвых воскресил, кто смертную <чашу> испил, не навредив себе, кто бесов изгнал, не навредив себе, и прочее по Евангелию? Не все ли это иноческий подвиг? На том и <остановимся>.

А что писал ты, что ты по нашему повелению вольно и смело говорил, и нам бы на тебя опалы не держать, то мы ныне слово свое помним и никакой опалы на тебя не кладем. А что мне тебя нельзя держать за нееретика, так это потому, что все учения твои отвратны Христову учению, и обо всем ты мудрствуешь супротив Христовой Церкви, и ты не только еретик, но и слуга Антихристов дьявольского совета. И <если> не пуще Лютера, <то> пуще тебя есть! А впредь бы тебе этого своего учения в нашей стране не объявлять. И о том Господа нашего Иисуса Христа, всех Спасителя, прилежно молим, чтобы нас, российский народ, сохранил от тьмы вашего неверия. Слава Отцу вместе с присносущим Его Сыном и Святым Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

В пречестную обитель Успения Пресвятой и Пречистой Владычицы нашей Богородицы и нашего преподобного и Богоносного отца Кирилла-чудотворца, священного Христова полка наставнику, проводнику и руководителю на пути в небесные селения, преподобному игумену Козьме с братиею во Христе царь и великий князь Иоанн Васильевич всея Руси челом бьет.

Увы мне, грешному! Горе мне, окаянному! Ох мне, скверному! Кто я такой, чтобы покушаться на такое величие? Молю вас, господа и отцы, ради Бога, откажитесь от этого замысла. Я и братом вашим называться не достоин, но считайте меня, по евангельскому завету, одним из ваших наемников. И поэтому, припадая к вашим святым ногам, умоляю, ради Бога, откажитесь от этого замысла. Сказано ведь в Писании: «Свет инокам – ангелы, свет мирянам – иноки». Так подобает вам, нашим государям, нас, заблудившихся во тьме гордости и находящихся в смертной обители обманчивого тщеславия, чревоугодия и невоздержания, просвещать.

А я, пес смердящий, кого могу учить, и чему наставлять, и чем просветить? Сам вечно в пьянстве, блуде, прелюбодеянии, скверне, убийствах, грабежах, хищениях и ненависти, во всяком злодействе, как говорит великий апостол Павел: «Ты уверен, что ты путеводитель слепым, свет для находящихся во тьме, наставник невеждам, учитель младенцам, имеющий в законе образец знания и истины: как же, уча другого, не учишь себя самого? Проповедуя не красть, крадешь? Говоря “не прелюбодействуй”, прелюбодействуешь; гнушаясь идолов, святотатствуешь; хвалишься законом, а нарушением его досаждаешь Богу?» И опять тот же великий апостол говорит: «Как, проповедуя другим, сам останусь недостойным?»

Ради Бога, святые и преблаженные отцы, не принуждайте меня, грешного и скверного, плакаться вам о своих грехах среди лютых треволнений этого обманчивого и преходящего мира. Как могу я, нечистый и скверный и душегубец, быть учителем, да еще в столь многомятежное и жестокое время? Пусть лучше Господь Бог, ради ваших святых молитв, примет мое писание как покаяние. А если хотите, есть у вас дома учитель, великий светоч Кирилл[639], гроб которого всегда перед вами и от которого всегда просвещаетесь, и великие подвижники, ученики Кирилла, а ваши наставники и отцы по восприятию духовной жизни, вплоть до вас, и устав великого чудотворца Кирилла, по которому вы живете. Вот у вас учитель и наставник, у него учитесь, у него наставляйтесь, у него просвещайтесь, будьте тверды в его заветах, да и нас, убогих духом и бедных благодатию, просвещайте, а за дерзость простите, Бога ради.

Ибо вы помните, святые отцы, как некогда случилось мне прийти в вашу пречестную обитель Пречистой Богородицы и чудотворца Кирилла и как совершилось по воле провидения, по милости Пречистой Богородицы и по молитвам чудотворца Кирилла, я обрел среди темных и мрачных мыслей небольшой просвет света Божия и повелел тогдашнему игумену Кириллу с некоторыми из вас, братия, тайно собраться в одной из келий, куда и сам я явился, уйдя от мирского мятежа и смятения и обратившись к вашей добродетели; был тогда игумен Иоасаф, архимандрит Каменский[640], Сергий Колычев, ты, Никодим, ты, Антоний, а иных не упомню. И в долгой беседе я, грешный, открыл вам свое желание постричься в монахи и искушал, окаянный, вашу святость своими слабыми словами.

Вы же мне описали суровую монашескую жизнь. И тогда я услышал об этой Божественной жизни, сразу же возрадовались мое скверное сердце с окаянной душою, ибо я нашел узду помощи Божьей для своего невоздержания и спасительное прибежище. С радостью я сообщил вам свое решение: если Бог даст мне постричься в благоприятное время и здоровым, совершу это не в каком-либо ином месте, а только в этой пречестной обители Пречистой Богородицы, созданной чудотворцем Кириллом. И когда вы молились, я, окаянный, склонил свою скверную голову и припал к честным стопам тогдашнего игумена, вашего и моего, прося на то благословения. Он же возложил на меня руку и благословил меня на ту жизнь, о которой я упоминал, как и всякого человека, пришедшего постричься.

И кажется мне, окаянному, что наполовину я уже чернец; хоть и не совсем еще отказался от мирской суеты, но уже ношу на себе рукоположение и благословение монашеского образа. И, видя в пристанище спасения многие корабли душевные, обуреваемые жестоким смятением, не мог поэтому терпеть, отчаялся и о своей душе обеспокоился (ибо я уже ваш), и чтобы пристанище спасения не погибло, дерзнул сказать это.

И вы, мои господа и отцы, ради Бога, простите меня, грешного, за дерзость моих суетных слов. <…>

Прежде всего, господа мои и отцы, вы по Божьей милости и молитвами его Пречистой Матери и великого чудотворца Кирилла имеете у себя устав этого великого отца, действующий у вас до сих пор. Имея такой устав, мужайтесь и держитесь его, но не как рабского ярма. <…>

И вы, господа и отцы, стойте мужественно за заветы чудотворца и не уступайте в том, в чем вас просвещает Бог, Пречистая Богородица и чудотворец, ибо сказано, что «свет инокам – ангелы и свет мирянам – иноки». И если уж свет станет тьмой, то в какой же мрак впадем мы – темные и окаянные! Помните, господа мои и святые отцы, что Маккавеи[641] только из-за того, что не едят свиного мяса, почитаются наравне с мучениками за Христа; вспомните, как Елеазару[642] сказал мучитель, чтобы он не ел свиное мясо, а только взял в руку, чтобы можно было сказать людям, что Елеазар ест мясо. Доблестный же так на это ответил: «Восемьдесят лет Елеазару, а ни разу он не соблазнил людей Божьих. Как же ныне, будучи стариком, буду соблазном народу Израиля?» И так погиб.

И божественный Златоуст пострадал от обидчиков[643], предостерегая царицу от лихоимства. Ибо не виноградник и не вдова были первой причиной этого зла, изгнания чудотворца, мук его и его тяжкой смерти вследствие изгнания. Это невежды рассказывают, что он пострадал за виноградник, а тот, кто прочтет его житие, узнает, что Златоуст пострадал за многих, а не только за виноградник. И с виноградником этим дело было не так просто, как рассказывают, но был в Царьграде некий муж в боярском сане, и про него наклеветали царице, что он поносит ее за лихоимство, она же, объятая гневом, заточила его вместе с детьми в Селунь[644]. Тогда он попросил великого Златоуста помочь ему; но тот не уговорил царицу, и все осталось, как было, там этот человек и скончался в заточении. Но царица, неутолимая в своем гневе, захотела убогий виноградник, который он оставил своей убогой семье для прокормления, хитростью отнять. И если святые из-за столь малых вещей принимали такие страдания, сколь же сильнее, мои господа и отцы, следует вам пострадать ради заветов чудотворца.

Так же как апостолы Христовы шли за ним на распятие и умерщвление и вместе с ним воскреснут, так и вам подобает усердно следовать великому чудотворцу Кириллу, крепко держаться его заветов и бороться за истину, а не быть бегунами, бросающими щит и другие доспехи, но возьмитесь за оружие Божье, и да никто из вас не предаст заветов чудотворца, подобно Иуде, за серебро или, как сейчас, ради удовлетворения своих страстей. Ибо есть и у вас Анна и Каиафа[645] – Шереметев и Хабаров[646], и есть Пилат – Варлаам Собакин[647], ибо он послан от царской власти, и есть Христос распинаемый – поруганные заветы чудотворца. Ради Бога, святые отцы, ведь если вы в чем-нибудь малом допустите послабление, оно обратится в великое.

Вспомните, святые отцы, что писал к некоему монаху великий святитель и епископ Василий Амасийский[648], и прочтите там, какого плача и огорчения достойны проступки ваших иноков и послабления им, какую радость и веселье они доставляют врагам и какой плач и скорбь верным! То, что там написано некоему монаху, относится и к вам, и ко всем, которые ушли от великой высоты мирских страстей и богатства в иноческую жизнь, и ко всем, которые воспитались в иночестве. <…>

Видите, как послабление в иноческой жизни достойно плача и скорби? Вы же ради Шереметева и Хабарова совершили такое послабление и преступили заветы чудотворца. А если мы по Божьему изволению решим у вас постричься, тогда к вам весь царский двор перейдет, а монастыря уже и не будет. Зачем тогда идти в монахи и к чему говорить «отрекаюсь от мира и всего, что в нем есть», если мир весь в очах? Как в этом святом месте терпеть скорби и всякие напасти со всей братией и быть в повиновении у игумена и в любви и послушании у всей братии, как сказано в иноческом обете?

А Шереметеву как назвать вас братиею? Да у него и десятый холоп, который у него в келье живет, ест лучше братии, которая обедает в трапезной. И великие светильники Сергий, и Кирилл, и Варлаам, и Димитрий, и Пафнутий и многие преподобные Русской земли установили крепкие уставы иноческой жизни, необходимые для спасения души. А бояре, придя к вам, ввели свои распутные уставы: выходит, что не они у вас постриглись, а вы у них постриглись, не вы им учители и законодатели, а они вам учители и законодатели. И если вам устав Шереметева хорош – держите его, а устав Кирилла плох – оставьте его! Сегодня тот боярин один порок введет, завтра другой иное послабление введет, да мало-помалу и весь крепкий монастырский уклад потеряет силу и пойдут мирские обычаи. Ведь во всех монастырях основатели сперва установили крепкие обычаи, а затем их уничтожили распутники.

Чудотворец Кирилл был когда-то и в Симонове монастыре, а после него был там Сергий. Какие там были правила при чудотворце, узнаете, если прочтете его житие, а тот ввел уже некоторые послабления, а другие после него – еще больше; мало-помалу и дошло до того, что сейчас, как вы сами видите, в Симоновом монастыре все, кроме сокровенных рабов Господних, только по одеянию иноки, а делается у них все, как у мирских, так же как в Чудовом монастыре, стоящем среди столицы перед нашими глазами, – у нас и у вас на виду. Были там архимандриты: Иона, Исак Собака, Михайло, Вассиан Глазатый, Авраамий, – при всех них был этот монастырь одним из самых убогих. А при Левкии он сравнялся всяким благочинием с великими обителями, мало в чем уступая им в чистоте монашеской жизни. Смотрите сами, что дает силу: послабление или твердость?

А над гробом Воротынского поставили церковь[649] – над Воротынским-то, церковь, а над чудотворцем нет, Воротынский в церкви, а чудотворец за церковью! Видно, и на Страшном суде Воротынский да Шереметев станут выше чудотворца: потому что Воротынский со своей церковью, а Шереметев со своим уставом, который крепче, чем Кириллов. Я слышал, как один брат из ваших говорил, что хорошо сделала княгиня Воротынская. А я скажу: нехорошо, во-первых, потому что это образец гордыни и высокомерия, ибо лишь царской власти следует воздавать честь церковью, гробницей и покровом. Это не только не спасение души, но и пагуба: спасение души бывает от всяческого смирения. А во-вторых, очень зазорно и то, что над ним церковь, а не над чудотворцем, которому служит всегда только один священник, а это меньше, чем собор.

А если не всегда служит, то это совсем плохо; а остальное вы сами знаете лучше нас. А если бы у вас было церковное украшение общее, вам было бы прибыльнее и лишнего расхода не было бы – все было бы вместе и молитва общая. Думаю, и Богу это было бы приятнее. Вот ведь на наших глазах только в монастырях преподобного Дионисия в Глушицах и великого чудотворца Александра на Свири[650] бояре не постригаются, и эти монастыри по Божьей благодати процветают монашескими подвигами. А у вас дали сперва Иосафу Умному оловянную посуду в келью, потом дали Серапиону Сицкому, дали Ионе Ручкину, а Шереметеву – стол в келью, да и поварня своя. Дашь ведь волю царю – надо и псарю; дашь послабление вельможе – надо и простому. Не рассказывайте мне о том римлянине, который славился своими добродетелями и все-таки жил такой жизнью; то ведь не назначено было, а было по своей воле, и в пустыне было, недолго и без суеты, никого не соблазнило, ибо говорит Господь в Евангелии: «Трудно не поддаться соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит». Одно дело – жить одному, а другое дело – в общем житии.

Господа мои, отцы преподобные! Вспомните вельможу, описанного в «Лествице», – Исидора, прозванного Железным, который был князем Александрийским, а какого смирения достиг. Вспомните также и вельможу царя индийского Авенира, который явился на испытание, и какое одеяние на нем было, – ни кунье, ни соболье. А Иоасаф, сын этого царя[651]: как он, оставив царство, пешком пошел до Синаридской пустыни, сменил царские одежды на власяницу и претерпел много бедствий, о которых раньше и не знал, и как он достиг Божественного Варлаама, и какой жизнью стал жить вместе с ним – царской или отшельнической? Кто же был более велик – царский сын или неведомый пустынник? Принес ли царский сын с собой свои обычаи или стал жить по обычаям пустынника даже и после его смерти? Вы сами знаете это гораздо лучше нас. А у него много было своих Шереметевых.

А Елизвой, царь Эфиопский[652], какой суровой жизнью жил? А как Савва Сербский отца, и мать, и братьев, и родных, и друзей вместе со всем царством и с вельможами оставил и принял крест Христов и какие отшельнические подвиги совершил?[653] А как отец его Неманя, он же Симеон, с матерью его Марией по его поучению оставили Царство и сменили багряные одежды на одеяния ангельского чина и какое они обрели земное утешение и получили радость небесную? А как великий князь Святоша[654], владевший великим княжением Киевским, постригся в Печерском монастыре и пятнадцать лет был привратником и работал на всех, кто знал его и над кем он прежде сам властвовал? И не устыдился ради Христа такого унижения, из-за которого даже его братья вознегодовали на него. Они видели в этом унижение для своей державы, но ни сами, ни уговорами через других людей не могли отвратить его от этого дела до дня его кончины. И даже после его кончины к его деревянному стулу, на котором он сидел у ворот, бесы не могли подойти. Вот какие подвиги совершали эти святые во имя Христа, а ведь у всех них были свои Шереметевы и Хабаровы.

А блаженный цареградский патриарх Игнатий[655], который тоже был сыном царя и был, подобно Иоанну Крестителю, замучен кесарем Вардой за обличение его преступлений, ибо Варда жил с женой своего сына, – с кем этого праведника сравнишь?

А если в монахах жить тяжело, надо было жить в боярах, а непостригаться. Вот то немногое, что я смог написать вам по моему безумию суетными словами, отцы святые, ибо вы все это в Божественном Писании знаете гораздо лучше нас, окаянных. Да и это немногое я сказал вам потому, что вы меня к этому принудили. Вот уже год как игумен Никодим был в Москве, а отдыха все нет: все Собакин и Шереметев! Что я им, отец духовный или начальник? Пусть как хотят, так и живут, если им спасение своей души не дорого! Но до каких пор будут длиться эти разговоры и смуты, суета и мятеж, распри и нашептывания, и празднословие? И из-за чего? Из-за злобесного пса Василия Собакина, который не только не знает правил иноческой жизни, но не понимает даже, что такое чернец, а тем более инок, что еще выше, чем чернец. Он даже в одежде монашеской не разбирается, не только в образе жительства. Или из-за бесова сына Иоанна Шереметева? Или из-за дурака и упыря Хабарова? Поистине, святые отцы, это не чернецы, а оскорбители монашеского образа. Не знаете вы разве отца Шереметева – Василия?[656] Ведь его бесом звали! Как он постригся да пришел в Троице-Сергиев монастырь, так сошелся с Карцевыми, а Иоасаф, который был митрополитом, – с Коровиными. И начали они между собой браниться, тут все и началось. И в какое мирское житие впала эта святая обитель, видно всем, имеющим разум.

А до этого в Троице было крепкое житие, и мы сами это видели. Во время нашего приезда они потчевали множество людей, а сами только присутствовали. Однажды мы увидели это собственными глазами. Дворецким тогда у нас был князь Иоанн Кубенский. У нас кончилась еда, взятая в дорогу, а там уже благовестили к всенощной. Он и захотел и поесть и попить – из жажды, а не для удовольствия. А старец Симон Шубин и другие с ним, не из самых главных (главные давно разошлись по кельям), сказали ему, как бы шутя: «Сударь, князь Иван, поздно, уже благовестят». Сел он за еду – с одного конца стола ест, а они с другого конца отсылают. Захотел он попить, хватился хлебнуть, а уже ни капельки не осталось: все отнесено в погреб. Такие были крепкие порядки в Троице – и ведь мирянину, не чернецу!

А слышал я от многих, что были в этом святом месте и такие старцы, которые, когда приезжали наши бояре и вельможи, их потчевали, а сами ни к чему не прикасались, если вельможи их заставляли в неподобающее время, но даже в подобающее время, – и тогда едва прикасались. А про порядки, которые были в этом святом месте в древние времена, я слышал еще более удивительное: было это, когда в монастырь приходил Преподобный старец Пафнутий помолиться Живоначальной Троице и гробу Сергия-чудотворца и вести духовную беседу с жившей там братией. Когда же он побеседовал и захотел уйти, они, из духовной любви к нему, проводили его за ворота. И тогда, вспомнив завет преподобного Сергия – не выходить за ворота, – все вместе, побудив и преподобного Пафнутия, стали молиться. И, помолившись об этом, затем разошлись. И даже ради такой духовной любви не пренебрегали святыми отеческими заповедями, а не то что ради чувственных удовольствий! Вот какие крепкие порядки были в этом святом месте в древние времена. Ныне же, за грехи наши, монастырь этот хуже Песношского, какой была Песношь[657] в те времена.

А все это послабление начало твориться из-за Василия Шереметева, подобно тому, как в Царьграде все зло началось от царей-иконоборцев Льва Исавра и его сына Константина Гноетезного. Ибо Лев только посеял семена злочестия, Константин же обратил царствующий град от благочестия к мраку. Так и Вассиан Шереметев в Троице-Сергиеве монастыре, близ царствующего града, своими кознями разрушил отшельническую жизнь. Так же и сын его Иона (Иван Шереметев. – А.Б.) стремится погубить последнее светило, сияющее, как солнце, и уничтожить спасительное пристанище для душ, в Кирилловом монастыре, в самом уединенном месте, уничтожить отшельническую жизнь.

Ведь этот Шереметев, когда он еще был в миру, вместе с Висковатым первыми не стали ходить с крестным ходом. А глядя на это, и все перестали ходить. А до этого все православные христиане, и с женами, и с младенцами, участвовали в крестном ходе и не торговали в те дни ничем, кроме съестного. А кто попробует торговать, с тех взымали пеню. И такое благочестие погибло из-за Шереметевых. Вот каковы Шереметевы! Кажется нам, что они и в Кирилловом монастыре таким же образом хотят истребить благочестие. А если кто заподозрит нас в ненависти к Шереметевым или в пристрастии к Собакиным, то свидетель Бог, и Пречистая Богородица, и чудотворец Кирилл, что я говорю это ради монастырского порядка и искоренения послаблений.

Слышал я, что у вас в Кириллове монастыре на праздник были розданы братии свечи не по правилам, – они и тут чин службы подчинили. А прежде даже Иоасаф-Митрополит не мог уговорить Алексия Айгустова, чтобы тот прибавил нескольких поваров к тому небольшому числу, которое было при чудотворце, даже это не мог установить. Немало и других было в монастыре строгостей, и прежние старцы твердо стояли и настаивали даже на мелочах.

А когда мы в юности впервые были в Кирилловом монастыре[658], как-то опоздали однажды ужинать из-за того, что у вас в Кириллове в летнюю пору не отличить дня от ночи, а также по юношеским привычкам. А в то время помощником келаря был у вас тогда Исайя Немой. И вот кто-то из тех, кто был приставлен к нашему столу, попросил стерлядей, а Исайи в то время не было – был он у себя в келье, и они с трудом его привели, и тот, кто был приставлен к нашему столу, спросил его о стерлядях или иной рыбе. А он так ответил: «Об этом, о судари, мне не было приказа; что мне приказали, то я вам и приготовил, а сейчас ночь, взять негде. Государя боюсь, а Бога надо больше бояться». Вот какие у вас тогда были крепкие порядки: «правду говорить и перед царями не стыдиться», как сказал пророк.

Ради истины праведно и царям возражать, но не ради чего-либо иного. А ныне у вас Шереметев сидит в келье, словно царь, а Хабаров и другие чернецы к нему приходят и едят и пьют, словно в миру. А Шереметев, не то со свадьбы, не то с родины, рассылает по кельям пастилу, коврижки и иные пряные искусные яства, а за монастырем у него двор, а в нем на год всяких запасов. Вы же ему ни слова не скажете против такого великого и пагубного нарушения монастырских порядков. Больше и говорить не буду: поверю вашим душам! А то ведь некоторые говорят, будто и вино горячее потихоньку Шереметеву в келью приносили, – так ведь в монастырях зазорно и фряжские[659] вина пить, а не только что горячие. Это ли путь спасения, это ли иноческая жизнь? Неужели вам нечем было кормить Шереметева, что ему пришлось завести особые годовые запасы?

Милые мои! До сих пор Кириллов монастырь прокармливал целые области в голодные времена, а теперь, в самое урожайное время, если бы вас Шереметев не прокормил, вы бы все с голоду перемерли. Хорошо ли, чтобы в Кирилловом монастыре завелись такие порядки, которые заводил Митрополит Иоасаф, пировавший в Троицком монастыре с клирошанами, или Мисаил Сукин, живший в Никитском и других монастырях, как вельможа, и как Иона Мотякин и другие многие, не желающие соблюдать монастырские порядки, живут? А Иона Шереметев хочет жить, не подчиняясь правилам, так же как отец его жил. Про отца его хоть можно было сказать, что он неволей, с горя постригся. Да и о таких Лествичник писал: «Видел я насильственно постриженных, которые стали праведнее вольных». Так те ведь невольные! А ведь Иону Шереметева никто взашей не толкал: чего же он бесчинствует?

Но если, может быть, такие поступки у вас считаются приличными, то дело ваше: Бог свидетель, я пишу это только, беспокоясь о нарушении монастырских порядков. Гнев на Шереметевых тут ни при чем: у него ведь имеются братья в миру, и мне есть на кого положить опалу. Зачем же надругаться над монахом и возлагать на него опалу! А если кто скажет, что я ради Собакиных, так мне из-за Собакиных нечего беспокоиться. Варлаамовы племянники хотели меня с детьми чародейством извести, а Бог меня от них спас: их злодейство раскрылось, и из-за этого все и произошло. Мне за своих душегубцев мстить незачем. Одно только было мне досадно, что вы моего слова не послушались. Собакин приехал с моим поручением[660], а вы его не уважили, да еще и поносили его моим именем, что и рассудилось судом Божиим. А следовало бы ради моего слова и ради нас пренебречь его дуростью и решить это дело побыстрее. А Шереметев приехал сам по себе, и вы потому его чтите и бережете. Это – не то что Собакин; Шереметев дороже моего слова; Собакин приехал с моим словом и погиб, а Шереметев – сам по себе, и воскрес. Но стоит ли ради Шереметева целый год устраивать мятеж и волновать такую великую обитель? Другой Сильвестр на вас наскочил: а, однако, вы одной с ним породы.

Но если я гневался на Шереметевых за Собакина и за пренебрежение к моему слову, то за все это я воздал им еще в миру. Ныне же поистине я писал, беспокоясь о нарушении монастырских порядков. Не было бы у вас в обители тех пороков, не пришлось бы и Собакину с Шереметевым браниться. Слышал я, как кто-то из братьев вашей обители говорил нелепые слова, что у Шереметева с Собакиным давняя мирская вражда. Так какой же это путь спасения и чего стоит ваше учительство, если и пострижение прежней вражды не разрушает? Так вы отрекаетесь от мира и от всего мирского и, отрезая волоса, отрезаете и унижающие суетные мысли, так вы следуете повелению апостола: «жить обновленной жизнью»? По Господню же слову: «Оставьте порочным мертвецам погребать свои пороки, как и своих мертвецов. Вы же, шествуя, возвещайте царство Божие».

И если уж пострижение не разрушает мирской вражды, тогда, видно, и царство, и боярство, и любая мирская слава сохранятся в монашестве, и кто был велик в бельцах, будет велик и в чернецах. Тогда уж и в Царствии Небесном так же будет: кто здесь богат и могуществен, будет и там богат и могуществен? Так ведь это лживое учение Магомета, который говорил: у кого здесь богатства много, тот и там будет богат, кто здесь в силе и славе, тот и там будет. Он и другое многое лгал. Это ли путь спасения, если в монастыре боярин не сострижет боярства, а холоп не освободится от холопства? Как же будет с апостольским словом: «Нет ни эллина, ни скифа, ни раба, ни свободного, все едины во Христе»? Как же они едины, если боярин – по-старому боярин, а холоп – по-старому холоп? А как апостол Павел называл Анисима, бывшего раба Филимона, его братом? А вы и чужих холопов к боярам не приравниваете. А в здешних монастырях до последнего времени держалось равенство между холопами, боярами и торговыми мужиками.

В Троице при нашем отце келарем был Нифонт, холоп Ряполовского, а с Бельским с одного блюда ел. На правом клиросе стояли Лопотало и Варлаам, невесть кто такие, а Варлаам, сын князя Александра Васильевича Оболенского, – на левом. Видите: когда был настоящий путь спасения, холоп был равен Бельскому, а сын знатного князя делал одно дело с работниками. Да и при нас на правом клиросе был Игнатий Курачев, белозерец, а на левом – Федорит Ступишин, и он ничем не отличался от других клирошан. Да и много других таких случаев было до сих пор. А в Правилах великого Василия написано: «Если чернец хвалится при других благородством происхождения, то пусть за это постится 8 дней и совершает 80 поклонов в день». А ныне то и слово: «Тот знатен, а тот еще выше», – тут и братства нет.

Ведь когда все равны, тут и братство, а коли не равны, то какое же тут братство и иноческое житие! А ныне бояре разрушили порядок во всех монастырях своими пороками. Скажу еще более страшное: как рыболов Петр и поселянин Иоанн Богослов будут судить Богоотца Давида, о котором Бог сказал: «Обрел мужа по сердцу моему», и славного царя Соломона, о котором Господь сказал, что «нет под солнцем человека, украшенного такими царственными достоинствами и славой», и великого царя Константина, и своих мучителей, и всех сильных царей, господствовавших над вселенной? Двенадцать скромных людей будут их судить. Да еще того страшнее: родившая без греха Господа нашего Христа и первый среди людей человек, Креститель Христов, – те будут стоять, а рыболовы будут сидеть на 12-ти престолах и судить всю вселенную. А вам как своего Кирилла поставить рядом с Шереметевым, – кто из них выше? Шереметев постригся из бояр, а Кирилл даже приказным дьяком не был! Видите, куда завели вас послабления?

Как сказал апостол Павел: «Не впадайте во зло, ибо злые слова растлевают благие обычаи». И пусть никто не говорит мне эти постыдные слова: «Если нам с боярами не знаться, монастырь без даяний оскудеет». Сергий, и Кирилл, и Варлаам, и Дмитрий, и другие многие святые не гонялись за боярами, но бояре за ними гонялись, и обители их расширялись: благочестием монастыри поддерживаются и не оскудевают. Иссякло в Троице-Сергиевом монастыре благочестие – и монастырь оскудел: никто у них не постригается и никто им ничего не дает. А в Сторожевском монастыре до чего допились?[661] Некому и затворить монастырь, на трапезе трава растет. А мы видели, как у них было больше восьмидесяти человек братии и по одиннадцать человек на клиросе: монастыри разрастаются благодаря благочестивой жизни, а не из-за послаблений. <…>

Это – лишь малое из многого. Если же хотите еще больше узнать, хотя вы сами знаете все лучше нас, можете многое найти в Божественных Писаниях. А если вы напомните, что я забрал Варлаама из монастыря, обнаружив этим милость к нему и кручинясь на вас, то Бог свидетель – не для чего другого мы сделали это, а только потому велели ему быть у себя, что, когда возникло это волнение и вы сообщили об этом нам, мы приказали наказать Варлаама за его бесчинство по монастырским правилам. Племянники же его нам говорили, что вы его притесняли ради Шереметева. А Собакины тогда еще не совершили измены против нас. И мы из милости к ним велели Варлааму явиться к нам и хотели его расспросить, из-за чего у них возникла вражда? И приказать ему хотели, чтобы он сохранял терпение, если вы будете его притеснять, ибо притеснения и терпение помогают душевному спасению иноков. Но в ту зиму мы за ним потому не послали, что были заняты походом в Немецкую землю[662].

Когда же мы вернулись из похода, то послали за ним, расспрашивали его, и он стал говорить вздор – доносить на вас, что будто вы говорите о нас неподобающие слова с укоризной. А я на это плюнул и выругал его. Но он продолжал говорить нелепости, настаивая, что говорит правду. Затем я расспрашивал его о жизни в монастыре, и он стал говорить невесть что, и оказалось, что он не только не знает иноческой жизни и одежды, но вообще не понимает, что такое чернецы, и хочет такой же жизни и чести, как в миру. И, видя его сатанинский суетный пыл, по его неистовой суетности, мы его и отпустили жить суетной жизнью. Пусть сам отвечает за свою душу, если не ищет спасения своей души. А к вам его поистине потому не послали, что не хотели огорчать себя и волновать вас. Он же очень хотел к вам. А он – настоящий мужик, врет, сам не зная что. А и вы нехорошо поступили, что прислали его как бы из тюрьмы, а старец соборный при нем словно пристав. А он явился, как государь какой-то. И вы еще прислали с ним к нам подарки, да к тому же ножи, как будто вы хотите нам вреда. Как же можно посылать подарки с такой сатанинской враждебностью? Вам следовало его отпустить и отправить с ним молодых монахов, а посылать подарки при таком нехорошем деле неприлично. Все равно соборный старец ничего не мог ни прибавить, ни убавить, унять его он не сумел; все, что он захотел врать, – он соврал, что мы захотели слушать – выслушали: соборный старец ничего не ухудшил и не улучшил. Все равно мы Варлааму ни в чем не поверили.

А говорим мы все это, свидетель Бог, Пречистая Богородица и чудотворец, из-за нарушения монастырских порядков, а не гневаясь на Шереметева. Если же кто скажет, что это жестоко, и чтобы вам, государи, совет дать, снисходя к немощи, что Шереметев вправду болен, то пусть ест один в келье с келейником. А сходиться к нему зачем, да пировать, да яства в келье на что? До сих пор в Кириллове лишней иголки с ниткой в келье не держали, а не только других вещей. А двор за монастырем и запасы на что? Все то беззаконие, а не нужда. А если нужда, пусть он ест в келье, как нищий: кус хлеба, звено рыбы да чашку квасу. Если же вы хотите дать ему еще какие-нибудь послабления, то вы давайте сколько хотите, но пусть хотя бы ест один, а сходок и пиров не было бы, как прежде у нас водилось. А если кто хочет прийти к нему ради беседы духовной, пускай приходит не в трапезное время, чтобы в это время еды и питья не было, – так это будет беседа духовная. Подарки же, которые ему присылают братья, пусть отдает в монастырское хозяйство, а у себя в келье никаких таких вещей не держит. Пусть то, что к нему пришлют, будет разделено на всю братию, а не дано двум или трем монахам по дружбе и пристрастию. Если ему чего-нибудь не хватает, пусть временно держит. И иное что можно – тем его услаждайте. Но давайте ему в кельи и из монастырских запасов, чтобы не возбуждать соблазна. А люди его пусть при монастыре не живут. Если же приедет кто-нибудь от его братьев с письмом, едой или подарками, пусть поживет дня два-три, возьмет ответ и едет прочь – и ему будет хорошо, и монастырю безмятежно.

Мы еще в детстве слышали, что таковы были крепкие правила и в вашем монастыре, да и в других монастырях, где по-Божественному жили. Мы и написали вам все лучшее, что нам известно. А вы теперь прислали нам грамоту, и нет нам отдыха от вас из-за Шереметева. Написано, что я передавал вам устно через старца Антония о Ионе Шереметеве да о Иоасафе Хабарове, чтобы ели в общей трапезной с братией. Я передавал это только ради соблюдения монастырских порядков, а Шереметев увидел в этом как бы опалу. Я писал только то, что я знал из обычаев вашего и других крепких монастырей, и выше я написал, как ему жить в келье на покое, не волнуя монастырь, – хорошо, если и вы его предоставите тихой жизни. А не потому ли вам так жаль Шереметева, и вы крепко за него стоите, что его братья до сих пор не перестают посылать в Крым[663] и навлекать басурман на христиан?

А Хабаров просит меня перевести его в другой монастырь, но я не стану содействовать его скверной жизни. Видно, уж очень надоело! Иноческое житие – не игрушка. Три дня в чернецах, а седьмой монастырь меняет! Пока он был в миру, только и знал, что образа одевать в оклады, переплетать книги в бархат с серебряными застежками и жуками, аналои убирать, жить в затворничестве, кельи ставить, вечно четки в руках носить. А ныне ему с братией вместе есть тяжело! Надо молиться на четках не по скрижалям каменным, а по скрижалям сердец телесных! Я видел – по четкам матерно бранятся! Что в тех четках? Нечего мне писать о Хабарове – пусть как хочет, так и дурачится. А что Шереметев говорит, то его болезнь мне известна: так ведь не для всякого же лежебоки нарушать святые правила.

Написал я вам малое из многого ради любви к вам и для укрепления иноческой жизни, вы же это знаете лучше нас. Если же хотите, найдете многое в Божественном Писании. А мы к вам больше писать не можем, да и нечего писать. Это – конец моего к вам письма. А вперед бы вы нам о Шереметеве и других нелепицах не докучали: мы отвечать не будем. Сами знаете, если вам благочестие не нужно, а желательно нечестие! Скуйте Шереметеву хоть золотые сосуды и воздайте ему царские почести – ваше дело. Установите вместе с Шереметевым свои правила, а правила чудотворца отставьте – так хорошо будет. Как лучше, так и делайте! Вы сами знаете; делайте, как хотите, а мне ни до чего дела нет! Больше не докучайте: воистину ничего не отвечу. А злокозненную грамоту, которую вам весной прислали Собакины от моего имени, сравните с моим нынешним письмом, уразумейте слово в слово, а затем уже решайте, верить ли дальше нелепицам.

Да пребудут с вами и с нами милость Бога мира и Богородицы и молитвы чудотворца Кирилла. Аминь. А мы вам, мои господа и отцы, челом бьем до земли.

Некоторое время тому назад брат твой, король Эдуард, послал своих людей под предводительством Ричарда[665] для каких-то надобностей по всем странам мира и писал ко всем королям, и князьям, и властителям, и управителям. А на наше имя ни одного слова послано не было. И те люди твоего брата, Ричард с людьми своими, неизвестно каким образом, вольно или невольно, пристали к морской пристани у нашей крепости на Двине. И тут мы, как подобает государям христианским, милостиво оказали им честь, приняли их за государевыми парадными столами, пожаловали <…> к брату твоему отпустили.

И от того твоего брата приехали к нам тот же Ричард Ричардов и Ричард Грей. Мы их также пожаловали и отпустили с честью. И после того, как к нам приехал от твоего брата Ричард Ричардов, мы послали к брату твоему своего посланника Осипа Григорьевича Непею[666]. А купцам твоего брата и всем англичанам мы дали такую свободную жалованную грамоту, какую даже из наших купцов никто не получал, а надеялись за это на великую дружбу вашего брата и вас и на услуги от всех английских людей.

В то время, когда мы послали своего посланника, брат твой Эдуард скончался и на престол вступила сестра твоя Мария, а потом она вышла замуж за испанского короля Филиппа. И испанский король Филипп и сестра твоя Мария приняли нашего посланника с честью и к нам отпустили, а дела с ним никакого не передали[667]. А в то время ваши английские купцы начали творить нашим купцам многие обманы и свои товары начали продавать дороже того, чего они стоят.

А после этого стало нам известно, что и сестра твоя, королевна Мария, скончалась, а испанского короля Филиппа англичане выслали из королевства, а на королевство посадили тебя. Но мы и тут не учинили твоим купцам никаких притеснений и велели им торговать по-прежнему.

А до сих пор, сколько ни приходило грамот, – хотя бы у одной была одинаковая печать! У всех грамот печати разные. Это не соответствует обычаю, принятому у государей, – таким грамотам ни в каких государствах не верят. У государей в государстве должна быть единая печать. Но мы и тут всем вашим грамотам доверяли и поступали в соответствии с этими грамотами.

И после этого ты прислала к нам по торговым делам своего посланника Антона Янкина[668]. И мы, надеясь, что он у тебя в милости, привели его к присяге, да и другого твоего купца Ральфа Иванова[669] – как переводчика, потому что некому было быть переводчиком в таком великом деле, и передали с ним устно великие тайные дела, желая с тобой дружбы[670]. Тебе же следовало к нам прислать своего ближнего человека, а с ним Антона или одного Антона. И нам неизвестно, передал ли эти дела тебе Антон или нет, про Антона года полтора не было известий. А от тебя никакой ни посланник, ни посол к нам не прибывал. Мы же ради этого дела дали твоим купцам другую свою жалованную грамоту; надеясь, что эти гости пользуются твоей милостью, мы даровали им свою милость свыше прежнего.

И после этого нам стало известно, что в Ругодив[671] приехал твой подданный, англичанин Эдуард Гудыван[672], с которым было много грамот, и мы велели спросить его об Антоне, но он ничего нам об Антоне не сообщил, а нашим посланникам, которые были к нему приставлены, говорил многие невежливые слова. Тогда мы велели расследовать, нет ли с ним грамот, и захватили у него многие грамоты, в которых о нашем государевом имени и нашем государстве говорится с презрением и написаны оскорбительные вести, будто в нашем царстве творятся недостойные дела. Но мы и тут отнеслись к нему милостиво – велели держать его с честью до тех пор, пока не станет известен ответ от тебя на те поручения, которые переданы с Антоном.

И после этого приехал от тебя к нам в Ругодив посланник Юрий Милдентов[673] по торговым делам. И мы его велели спросить про Антона Янкина, был ли он у тебя и когда он должен прибыть от тебя к нам. Но посланник твой Юрий ничего нам об этом не сказал и наших посланников и Антона облаял. Тогда мы также велели его задержать, пока не получим от тебя вестей о делах, порученных Антону.

После этого нам стало известно, что к Двинской пристани прибыл от тебя посол Томас Рандольф[674], и мы милостиво послали к нему своего сына боярского и приказали ему быть приставом при после, а послу оказали великую честь. А приказали спросить его, нет ли с ним Антона, он же нашему сыну боярскому ничего не сказал и начал говорить о мужицких торговых делах; а Антон с ним не пришел.

Когда он приехал в наше государство, мы много раз ему указывали, чтобы он известил наших бояр о том, есть ли у него приказ от тебя о делах, о которых мы передали тебе с Антоном. Но он нелепым образом уклонился. А писал жалобы на Томаса и на Ральфа, и о других торговых делах писал, а нашими государственными делами пренебрегал. Из-за этого-то твой посол и запоздал явиться к нам; а затем пришло Божье послание – моровое поветрие, и он не мог быть принят. Когда же время пришло и Божье послание – поветрие кончилось, мы его допустили пред свои очи. Но он опять говорил нам о торговых делах. Мы высылали к нему своего боярина и наместника вологодского князя Афанасия Ивановича Вяземского, печатника своего Ивана Михайлова и дьяка Андрея Васильева и велели его спросить, если ли у него поручение по тем делам, о которых мы передавали тебе с Антоном. Он ответил, что такое поручение с ним тоже есть. А мы поэтому оказали ему великую честь, и он был принят нами наедине.

Но он говорил о тех же мужицких торговых делах и лишь изредка касался того дела. А нам в то время случилось отправиться в нашу вотчину Вологду, и мы велели твоему послу Томасу ехать с собой. А там, в Вологде, мы выслали к нему своего боярина князя Афанасия Ивановича Вяземского и дьяка Петра Григорьева и велели с ним переговорить, как лучше всего устроить между нами это дело. Но посол твой Томас Рандольф все время говорил о торговом деле, и едва его убедили поговорить о тех делах. Наконец договорились об этих делах, как следует эти дела устроить, написали грамоты и привесили к ним печати.

Тебе же, если тебе это было бы угодно, следовало таким же образом написать грамоты и прислать к нам послами достойных людей и с ними вместе прислать Антона Янкина. Прислать Антона мы просили потому, что хотели его расспросить, передал ли он тебе те слова, которые мы ему говорили, угодны ли тебе наши предложения и каковы твои о них намерения. И вместе с твоим послом послали своего посла Андрея Григорьевича Совина[675].

Ныне ты к нам отпустила нашего посла, а своего посла с ним ты к нам не послала. А наше дело ты сделала не таким образом, как договорился твой посол. Грамоту же ты послала обычную, вроде как проезжую. Но такие дела не делаются без присяги и без обмена послами. А ты то дело отложила в сторону, а вели переговоры с нашим послом твои бояре только о торговых делах, управляли же всем делом твои купцы – сэр Ульян Гарит да сэр Ульян Честер[676]. Мы надеялись, что ты в своем государстве государыня и сама владеешь и заботишься о своей государской чести и выгодах для государства, поэтому мы и затеяли с тобой эти переговоры. Но, видно, у тебя, помимо тебя, другие люди владеют, и не только люди, а мужики торговые, и не заботятся о наших государских головах и о чести, и о выгодах для страны, а ищут своей торговой прибыли. Ты же пребываешь в своем девическом звании, как всякая простая (пошлая) девица. А тому, кто хотя бы и участвовал в нашем деле, да нам изменил, верить не следовало.

И если уж так, то мы те дела отставим в сторону. Пусть те торговые мужики, которые пренебрегали нашими государскими головами и государской честью и выгодами для страны, а заботятся о торговых делах, посмотрят, как они будут торговать! А Московское государство пока и без английских товаров не скудно было. А торговую грамоту, которую мы к тебе послали, ты прислала бы к нам. Даже если ты и не пришлешь ту грамоту, мы все равно не велим по ней ничего делать. Да и все наши грамоты, которые до сего дня мы давали о торговых делах, мы отныне за грамоты не считаем.

Писана в нашем Московском государстве, в году от Создания мира 7079-м (1570), 24 октября.

Когда ты получишь это наше государево послание, тебе, Юхану, королю Шведскому, Готскому и Вендийскому, будет уже известно и другое наставление, данное нами прежде, в январе месяце[677]. В этом наставлении было точно описано, как ты присылал к нашему высокому величеству бить челом магистра Павла, епископа Абовского с товарищами, когда нашей степени величество было в своей вотчине в Великом Новгороде, как о приезде твоих послов было донесено нашей степени величеству в нашу отчину в Великий Новгород и как от нашего высокого величества было дано твоим послам наставление по прежнему обычаю, как твои послы раздражили нашей степени величество своим нелепым поведением и наше высокое величество на них разгневалось, когда нашей степени величество, находясь в нашей вотчине, в Великом Новгороде, хотел за твое невежество обратить свой гнев на твою Шведскую землю, и по какой причине наше высокое величество, надеясь, что ты образумишься, отложило на время свой гнев, ради челобитья твоих послов нашей степени величества думе, царевичу Михаилу Кайбуловичу[678] Астраханскому с товарищами, ради ходатайства наших детей и челобитья думы нашего высокого величества и как мы, отпустив твоих послов, послали с ними к тебе наставление и повеление, как тебе умолить наше высокое величество. Об этом тебе неоднократно было писано точное наставление, писано и дано; а срок для прибытия твоих послов с челобитьем к нашему высокому величеству в нашу вотчину Великий Новгород указали тебе Троицын день этого года.

Мы же сами, как истинные христианские государи, умилосердились, удержали свой гнев на твою Шведскую землю и остановили бранную лютость. А немногие наши люди из передовых частей, оторвавшись от остальных, такое учинили на твоей земле[679], что ты сам сочтешь, куда делись твои люди, что сталось с твоей землей и сколько людей пленили. А нашей степени величество надеялось, что ты и Шведская земля уже осознали свою глупость. Мы, пожаловав твоих послов, милостиво отпустили их домой. Наше высокое величество дало тебе наставление, как тебе бить челом, и назначило срок – Троицын день. А нашей степени величество обещало быть к этому времени в своей вотчине, в Великом Новгороде, и выслушать твое челобитье от твоих послов.

И нашей степени величество со своими думными людьми прибыло в свою вотчину, в Великий Новгород, к указанному тебе сроку – в Троицын день. Но ты словно обезумел, и по восьмой день августа от тебя никакого ответа нет. А мы до сих пор милостиво ожидали от тебя послов с челобитьем, мирно пребывая здесь со всем своим царским великолепием и со своей избранной думой, с ближними людьми, без рати, а до сих пор про твоих послов слуха нет, прибудут они или нет. А выборгский твой приказчик Андрус Нилишев писал к ореховскому наместнику князю Григорию Путятину, будто наше высокое величество само просило мира у ваших послов. И о том много писать нет надобности: этой зимой ты сам увидишь, как нашей степени величество просит мира, – то будет уже не то, что прошлой зимой!

А после того сказали, что твои послы будут к Петрову дню. Не надеешься ли ты, что Шведская земля может по-прежнему разбойничать, как делал твой отец Густав, нападавший, вопреки перемирию, на Орешек?[680] Что тогда досталось Шведской земле? А как брат твой Эрик обманом хотел нам дать жену твою Катерину, а его свергли с престола и тебя посадили![681] А осенью нам говорили, что ты умер, а весной сказали, что тебя согнали с государства брат твой Карл да зять твой герцог Магнус[682]. А после этого пришла весть про послов твоих, будто они идут, и будто ты на своем государстве. А ныне про послов твоих слуху нет, а ты, говорят, сидишь в Стокгольме в осаде, а брат твой Эрик на тебя наступает. И тут-то ваше плутовство и обнаруживается: оборачиваетесь, как гад, разными видами. И раз уж год прошел, а ты бить челом не прислал, а земли своей и людей тебе не жаль (богат и надеешься на деньги!), и мы тогда много писать не хотим: возложили упование на Бога. А как крымскому хану без нас от наших воевод досталось[683], о том, спросив, узнаешь!

Ныне же мы поехали на свое царство в Москву, а в декабре опять будем в своей вотчине, Великом Новгороде, и тогда ты посмотришь, как мы и наши люди станем у тебя мира просить! Если же ты захочешь бранную лютость утолить и пришлешь послов, согласно нашему наставлению, и мы, оценив твою покорность, тебя пожалуем.

Дано это величественное наставление в нашей вотчине, в Великом Новгороде, в 7080 (1572) году, 11 августа, индикта 15-го, на 39-й год нашего правления, на 26-й год нашего Российского царства, 20-й год Казанского царства, 18-й год Астраханского царства.

На твою грамоту, пересланную через пленника, и лай, который в этой грамоте, мы дадим отповедь позже. А сейчас, по своему государскому обычаю, достойному чести нашего высокого величества, посылаем тебе подлинную отповедь со смирением.

Первое: ты пишешь свое имя впереди нашего – это неприлично, ибо нам брат – цесарь римский и другие великие государи, а тебе невозможно называться им братом, ибо Шведская земля честью ниже этих государств, как будет доказано впереди. Если ты говоришь, что Шведская земля вотчина отца твоего, то ты бы нас известил, чей сын отец твой Густав, и как деда твоего звали, и был ли твой дед на королевстве, и с какими царями он был в братстве и в дружбе, укажи нам всех их поименно и грамоты пришли, и мы тогда уразумеем[684].

Когда ты прислал гонца своего Петрушу-переводчика просить охранной грамоты для своих послов, то мы думали – ты хочешь заключить мир по прежнему обычаю, как прежде бывал мир с наместниками новгородскими[685] (так велось исстари в течение нескольких сот лет, еще при князе Юрии[686], да при посадниках новгородских, а у вас при князе Магнусе[687], который ходил с войной к Орешку), и потому мы послали охранную грамоту по прежним обычаям и хотели пожаловать тебе по прежним обычаям мир с нашими вотчинами – Великим Новгородом и Ливонской землей. Но ты епископа Павла прислал без настоящих полномочий и с надменностью, и поэтому из этого ничего не вышло. С архиепископом Павлом была послана охранная грамота[688], так почему же ты к нам в течение всего лета не прислал послов?

А мы были в своей вотчине, в Великом Новгороде, и ждали, что ты смиришься, а военных действий не вели нигде, разве что какие-нибудь мужики столкнулись между собой на границе. А если некоторые люди, оторвавшись от наших передовых частей, и повоевали в Финской земле, то это случилось потому, что, когда мы отправили с епископом Павлом охранные грамоты на послов, эти люди уже далеко зашли – мы приказали их вернуть, но наши посланники их не настигли, поэтому они и повоевали.

А Ливонскую землю мы не перестанем завоевывать, пока нам ее Бог не даст. Злое же дело начал ты, как только сел на государство. И наших великих послов, боярина нашего и наместника смоленского Ивана Михайловича Воронцова, да дворецкого нашего можайского Василия Ивановича Наумова, да дьяка нашего Ивана Васильева сына Лапина, неповинно и с глумлением велел ограбить и обесчестить – в одних сорочках их оставили![689] Таких великих людей: отец того Ивана, Михаил Семенович Воронцов, был нашим наместником в нашей вотчине, в Великом Новгороде; а прежде никогда не бывало, чтобы от нас, государей, ходили послы в Шведскую землю; послы всегда ходили от новгородских наместников! А наказание на послов возложено напрасно, якобы за то, что они за твоей женой приехали, а они не сами приехали – прислали их, а послали их из-за вашего же вранья: сказали, что тебя в живых нет. Если бы сказали, что ты жив, как же было твою жену просить? Каждый знает, что жену у мужа взять нельзя. И тебе надо было пенять на своего брата Эрика да на его советников, которые с ним делали это дело обманом. А послы наши, боярин наш и наместник смоленский Иван Михайлович Воронцов с товарищами, приняли страдания и глумления из-за твоего недомыслия.

А произошло это таким образом: прежде всего, вскоре после твоей свадьбы стало известно, что твой брат Эрик подверг тебя заточению, а после этого стало известно, что ты скончался. И мы, прождав года с полтора, послали к твоему брату, королю Эрику, гонца своего Третьяка Андреевича Пушечникова узнать, жив ты или нет, и если тебя нет в живых и детей у тебя также нет, то чтобы брат твой Эрик прислан к нам, желая наших милостей, сестру брата нашего Короля польского и Великого князя Литовского Сигизмунда-Августа Катерину, а мы его за то пожалуем – освободим от сношений с наместниками нашей вотчины, Великого Новгорода, и начнем с ним сноситься сами. А просили мы Катерину, сестру брата своего, для того только, чтобы, взяв ее, отдать своему и ее брату Сигизмунду-Августу, Божьей милостью Королю польскому и Великому князю Литовскому, а у него взять за сестру его Катерину свою вотчину, Ливонскую землю, без кровопролития, а не по той причине, которую измыслили выдумщики ради обмана. В этом деле нет никаких причин, кроме тех, о которых мы писали выше.

Тебя же от нас утаили; ведь если бы мы знали, что ты жив, могли ли бы мы просить твою жену? И посланника нашего Третьяка, заведя в пустынные места, уморили насильственной смертью, а к нам прислал твой брат своего посланника Ивана Лаврентьева с уверением, что наш гонец Третьяк умер случайно, и чтобы мы известили, что именно мы хотели передать Эрику через Третьяка. И мы Ивану Лаврентьеву велели сказать о нашей милости твоему брату: если он пришлет сестру Короля польского Катерину, то мы его пожалуем – освободим от сношений с наместниками. После этого твой брат Эрик послал к нам своих послов, князя Нильса с товарищами, и они посулили отдать нам сестру польского короля Катерину, а мы пожаловали твоего брата Эрика, освободили его от сношений с наместниками, дали присягу и послали своих полномочных послов.

Наши полномочные послы жили у вас года с полтора. А про тебя слуху никакого не было – жив ты или нет, и у Нильса с товарищами не могли они ничего про тебя выпытать, поэтому-то о тебе и не чаяли, поэтому-то и была высказана такая просьба. Когда же ты пришел к власти, ты беспричинно предал наших послов грабежу, бесчестью и сраму из-за лживого послания твоего брата и всех шведских людей. Заманив обманом наших послов, да и мучили, ограбив, да и год просидели в Або под стражей, да еще отпустил ты их, как каких-нибудь пленников! А наши послы не виноваты ни в чем – не солгали бы ваши люди, нашим людям и ходить незачем было; а мы думали, что они говорят правду. Тебе надо было пенять на своих людей, которые сообщают неправду, а наши послы у тебя напрасно мучились из-за твоего недомыслия. А после всего этого ты с надменностью послал к нам своих послов – Павла, епископа Абовского и других.

Итак, это ты начал делать злое дело, нападая на честных людей вместо лживых, – если бы мы вашей лжи не поверили, этого бы не было.

Все это мы тебе точно объяснили, а много говорить об этом нет нужды: жена твоя у тебя, никто ее не хватает, и так уже много крови ради одного слова своей жены ты пролил зря. А впредь об этом вздоре много говорить не стоит, а станешь говорить, мы тебя и слушать не будем: делай что хочешь со своей женой, никто на нее не покушается!

А что ты писал о своем брате короле Эрике[690], будто мы из-за него собирались начать с тобой войну, то это смехотворно. Ради этого нам нечего было с тобой войну начинать: нам брат твой Эрик не нужен. А что мы ему свою жалованную грамоту посылали, то это произошло таким образом: в то время, когда ты присылал к нам своего гонца Антона Ольса, между нашей отчиной, Великим Новгородом, и тобой началась война, и к нам через некоторых людей дошло челобитье от твоего брата короля Эрика, чтобы нам ему оказать помощь или, если он прибежит к нам, принять его к себе. И мы потому оказали ему милость, что ты – враг нашей вотчине, и нам нужно было что-нибудь сделать, чтобы ты осознал свою гордость и присмирел; а если бы нам пришлось начать войну, это также пригодилось бы. А ради этого нам войну начинать не стоило, да и не собирались мы ради этого войну начинать; а беглого нам как не принять? Тебе же мы писали, чтобы ты пришел в сознание и прислал послов, тогда и решение было бы обо всем по-хорошему. Но ты из гордости не прислал послов, из-за этого и кровь льется. Об Эрике же мы тебе ни с кем ничего не передавали и за него не хлопотали, а раз такого дела не было, то что и говорить? А что значит, что была грамота? Было написано, да прошло.

Если бы ты хотел жить по правде, так ты бы прислал ко мне послов, все бы и без крови разрешилось. А ты крови желаешь, поэтому вздор говоришь и пишешь. Никто на тебя не покушается, делай с женой и с братом что хочешь; об этом много говорить не стоит. А много крови проливается из-за нашей вотчины, Ливонской земли, да из-за твоей гордости, что не хочешь по прежним обычаям сноситься с новгородскими наместниками; и пока ты этого не осознаешь, и дальше будет литься много невинной крови из-за твоей гордости и из-за того, что незаконно вступил в нашу вотчину, в Ливонскую землю.

Ты писал, что мы не сдержим обязательств, данных в грамоте и скрепленных печатью, но ведь на свете есть много великих государств, и во всех этих государствах наше слово неизменно сохраняет силу (ты спроси там – узнаешь!), почему же в одной Шведской земле будет по-иному? А что послы твои вопреки обычаю и охранной грамоте были обесчещены и отправлены в заключение, то ты этому не дивись[691]: нельзя же было терпеть твой недостойный поступок с нашими послами, да и то мы еще не поквитались за наших послов: ведь наши послы – великие люди, а те – холопы, а наши послы у тебя в Або сидели взаперти долго (это ли не заточение?), да и отпустил ты их, как пленников, а всех их опоили отравой, и они, приехав сюда, померли.

Спеси же с нашей стороны никакой нет, а писали мы тебе так, как подобает писать нашей самодержавной власти к твоей королевской, – ибо раньше того не бывало, чтобы великим государям всея Руси сноситься со шведскими правителями, сносились шведские правители с Новгородом. Неужели же достоинство нашей вотчины, Великого Новгорода, заключалось в том, что она от нас отделялась, а теперешнее бесчестие – в том, что она признает нас, великих государей, как ты нелепо пишешь? А войску нашему правитель – Бог, а не человек: как Бог даст, так и будет.

А это истинная правда, а не ложь, что вы мужичий род, а не государский. Пишешь ты нам, что отец твой – венчанный король, а мать твоя – также венчанная королева; но хоть отец твой и мать – венчанные, а предки-то их на престоле не бывали! А если уж ты называешь свой род государским, то скажи нам, чей сын отец твой Густав и как деда твоего звали, и где на государстве сидел, и с какими государями был в братстве, и из какого ты государского рода? Пришли нам запись о твоих родичах, и мы по ней рассудим. А нам доподлинно известно, что отец твой Густав происходил из Смоланда, и вот еще почему нам известно, что вы мужичий род, а не государский: когда при отце твоем Густаве приезжали наши торговые люди с салом и с воском, то твой отец сам, надев рукавицы, как простой человек, пробовал сало и воск, и на судах осматривал, и ездил для этого в Выборг; а слыхал я это от своих торговых людей. Разве это государское дело? Не будь твой отец мужичий сын, он бы так не делал.

Ты пишешь, что в течение нескольких сот лет в Швеции были короли, но мы о таких не слыхали, кроме как о Магнусе, который ходил под Орешек, да и тот был князь, а не король. А давно ли в Шведской земле сидел правитель – Стен Стуре?[692] Об этом у тебя многие помнят: спроси – узнаешь. А отец твой обменивался грамотами с новгородскими наместниками, и грамоты эти писались следующим образом: сперва написан титул нашего царского величества, а затем написано[693]:

«Густав Эрикович, Божьей милостью Шведский и Готский король, и советники королевства Шведского и вся земля Шведская присылали своих великих послов к великому государю Ивану, Божьей милостью царю и государю всея Руси и великому князю, бить челом, чтобы великий государь Иван, Божьей милостью царь и государь всея Руси и великий князь, Густава, короля Шведского и Готского, и советников королевства Шведского и всю землю Шведскую пожаловал, велел своим боярам и наместникам Великого Новгорода и своей вотчине, Великому Новгороду, заключить перемирие, а также велел людям своей вотчины, Великого Новгорода, торговать со Шведской землей по-прежнему. И великий государь Иван, Божьей милостью Царь и Государь всея Руси и Великий князь, по их челобитью, Густава Эриковича, Шведского короля, и всю Шведскую землю пожаловал, велел своему боярину и наместнику Великого Новгорода князю Борису Ивановичу Горбатому и дворецкому Семену Никитичу Бутурлину и своей вотчине, Великому Новгороду, заключить перемирие, а также велел людям своей вотчины торговать со Шведской землей по-прежнему. И довели до конца это челобитье новгородскому наместнику великого государя царя русского – князю Борису Ивановичу Горбатому и дворецкому – Семену Никитичу Бутурлину шведские послы, господин Кнут Андреевич и Бернардин Николаевич, и заключили перемирие с вотчиной великого государя, Новгородской землей, на шестьдесят лет – от Благовещенья семь тысяч сорок пятого (1537) года до Благовещенья семь тысяч сто пятого (1597) года – с наместником великого государя царя русского – Борисом Ивановичем Горбатым и дворецким – Семеном Никитичем Бутурлиным от имени всей Шведской земли. И по условиям этого мира должен быть устроен съезд в Соболине, на реке Вуоксе, через десять лет после заключения мира, в Ильин день семь тысяч пятьдесят пятого (1547) года, а на этом съезде должны присутствовать с обеих сторон достойные люди из вотчины великого государя царя русского, Великого Новгорода, а также из Шведского королевства, которые должны размерить и установить границы по земле и воде согласно грамотам князя Юрия и князя Магнуса. Во исполнение всех этих условий перемирия, по повелению великого государя Иоанна, Божьей милостью Царя и Государя всея Руси и великого князя, боярин и наместник Великого Новгорода – князь Борис Иванович Горбатый и дворецкий – Семен Никитич Бутурлин привесили к этой мирной грамоте свои печати и принесли присягу, целуя крест за вотчину великого государя, царя русского, за Великий Новгород и за Новгородскую державу. А от имени Шведской земли, державы короля Густава, и от Выборгской державы, и от города Выборга, и от всей земли Шведской за город Выборг и за Выборгскую державу, и за всю Шведскую землю по поручению короля Густава и советников королевства Шведского целовали крест послы Шведского королевства Кнут Андреевич и Бернардин Николаевич. Когда же новгородские наместники великого государя Царя Русского пошлют своего посла к королю Густаву, то Густав, король Шведский и Готский, должен будет за всю Шведскую державу перед этим послом целовать крест, обязуясь исполнить то, что написано в этой мирной грамоте, и должен будет Густав, король Шведский, привесить к этой грамоте свою печать. А архиепископ Упсальский должен будет поручиться за всю Шведскую державу, и должны будут они исполнять то, что написано в этих грамотах. Заключен этот мир в Великом Новгороде в семь тысяч сорок пятом году, а от воплощения Господня в тысяча пятьсот тридцать седьмом году».

Все это мы тебе выписали точно из грамоты о перемирии, которую отец твой Густав заключил с новгородскими наместниками. И если бы у вас было настоящее королевство, то отцу твоему архиепископ и советники и вся земля в товарищах не были, а землю к именам великих государей не приписывают. Всего же достовернее будет, если ты пришлешь запись о своем государском роде, о котором ты писал, что ему четыреста лет, – кто и какой государь после кого сидел на престоле, с какими государями были в братстве, и мы оттуда уразумеем величие твоего государства.

Какие ваши предки жили в городах и столицах, а не в мужицких деревнях, и кто входил в ваш род, кроме твоего отца, ты назови по именам, и какие были еще короли и из какого рода. А что ты писал о короле Арцымагнусе[694], так мы и помимо него знаем, что вы – мужичий род и попали на престол не по своему достоинству, а благодаря родству. Те же, которые сидели в городах и больших местах, были не из вашего рода, да и не короли. А королей мы в Шведской земле не слыхали до твоего отца Густава; первый король – твой отец, а ссылался он в своих грамотах на грамоты князя Магнуса, а не короля. Ведь и твой отец мог бы сыскать прежних королей, да не ссылался на королей, а ссылался на князя Магнуса, а ты, неведомо каким образом, сыскал у себя прежних королей! И потому еще ваш род мужичий и государство не великое, что написано в тех же грамотах, что отец твой должен целовать крест за всю Шведскую державу и за город Выборг и за Выборгскую державу, а архиепископ Упсальский[695] в том должен поручиться; а от имени Шведской державы короля Густава и от Выборгской державы и от города Выборга, от всей Шведской земли за город Выборг и за Выборгскую державу и за всю Шведскую землю по поручению короля Густава и советников Шведского королевства целовали крест послы Шведского королевства, обещая, что король Густав будет целовать крест, а архиепископ Упсальский давать поручительство, и все сказанное должны будут исполнить.

И ты бы сам рассудил, ведется ли так в великих государствах, как в вашем? Отец твой целовал за Шведскую державу и за Выборгскую державу – выходит, что Выборг как бы особое место, а сидит там как будто бы товарищ отца твоего. Если бы ваше государство было великое, то и архиепископ Упсальский не был бы записан в товарищах отца твоего, а то записан архиепископ как товарищ твоего отца. А советники Шведского королевства почему товарищи твоему отцу? А послы не от одного отца твоего, а от всего Шведского королевства, а отец твой во главе их, как староста в волости.

И если бы отец твой был великим государем, то и архиепископ у него в товарищах не был бы, и советники и вся земля Шведская и Выборгская держава приписаны не были бы, и послы были бы от одного твоего отца, а не от королевства Шведского, а здесь послы от королевства Шведского, а не от одного отца твоего, и архиепископ приписан. «Должны будут исполнить то, что написано в той грамоте», – видишь ведь, как отцу твоему исполнить, так и архиепископу! И тебе поэтому нельзя равняться с великими государями: у великих государей таких обычаев не ведется. Если же кто-нибудь не бережет своего государского достоинства и называет тебя своим братом, то это его дело; а мы на это смотреть не будем, мы соблюдаем свою честь, как подобает нашему царскому величеству. Если же ты не доверяешь той грамоте своего отца, то пришли своих послов, верных людей, и они посмотрят эту грамоту и печать твоего отца на ней. И с этими послами ты сообщи нам, был ли кто-нибудь королем в Шведской земле до отца твоего, кто именно был и из какого рода, и с кем он был в братстве; а мы об этом не слыхали – уж не нашел ли ты королей у себя в какой-нибудь кладовой?

А король Магнус нам этого не рассказывал, и он сам столько не знает, сколько мы узнали про ваш мужичий род от людей, приходящих из разных земель. А что мы короля Арцымагнуса пожаловали городом Полчевым и иными городами, то мы, по Божьей воле, в своей вотчине вольны: кого хотим, того и жалуем. А что было написано о деде Арцымагнуса Фридрихе[696], то тут, как видно, переводчики сделали какую-то описку. Сам же ты написал верно, что некоторое время тому назад Христиерн[697], благородный король Дании взял было своей доблестью Шведское королевство, а затем, оставив там своих бояр, поехал на свое государство в Датскую землю; и отец твой Густав, сговорясь с прежними правителями Шведской земли, примчался из Смоланда с коровами и перебил бояр короля Христиерна Датского, а сам стал королем; после этого он сговорился с Христианом, отцом Магнуса, и они захватили Христиерна, а Датским королем посадили Христиана[698]. Так оно и было, правду ты нам написал, больше и писать нечего. Сам ведь ты написал, что ваше королевство выделилось из Датского королевства, а если ты еще нам пришлешь грамоту с печатью о том, как бессовестно поступил отец твой Густав, захватив королевство, то и того лучше будет, нам и писать будет нечего об этом, – сам ты свое холопство признал!

Ты писал по нашему царскому письму о великом государе самодержце Георгии-Ярославе – это мы потому так писали, что в прежних хрониках и летописцах написано, что с великим государем самодержцем Георгием-Ярославом во многих битвах бывали варяги, а варяги – немцы; и раз они его слушали, значит, были его подданными; но мы об этом только известили, а нам это не нужно.

А что ты пишешь о своей печати, то мы писали потому, что если ты хочешь с нами сноситься, минуя наместников новгородских, то ты должен за это нас чем-нибудь отблагодарить, вот почему мы тебе об этом писали; а без такой благодарности тебе нельзя позволить сноситься с нами помимо наместников. А что ты писал о печати Римского царства, то у нас есть своя печать от наших прародителей; а римская печать нам также не чужда: мы ведем род от Августа-кесаря, а ты судишь о нас, вопреки воле Бога, – что нам Бог дал, то ты отнимаешь у нас; мало тебе нас укорять, ты и на Бога раскрыл уста. Ты думаешь, что мы хотим присвоить твои титулы и печать как бы для возвеличения, – нам твоей мужичьей чести добиваться нечего и подлаживаться к твоему величию ни к чему.

Мы тебе потом писали, что тебе надобно сноситься с нами помимо наместников, но без достойного выкупа тебе этого не видать. Если же ты захочешь из-за этого кровь проливать – дело твое; а мы положились на Божью волю, что нам милосердный Бог даст. А твоего титула и печати мы просто так не хотим: если тебе хочется с нами сноситься помимо наместников, то ты нам уступи и подчинись, и отблагодари нас как следует, и тогда мы тебя пожалуем и освободим от сношений с наместниками, а сноситься тебе с нами даром не дает права ни твое государство, ни твой род; а без твоего подчинения мы и сами не хотим твоего титула и печати. А если ты хочешь присвоить титулы и печати нашего царского величества, так ты, обезумев, можешь, пожалуй, и государем вселенной назваться, да кто тебя послушает?

Если же тебе неугодно по нашему указанию поступить, то сносись по-старому с наместниками. А что ты писал, будто мы из честолюбия хотим присвоить твою печать и землю, так мы писали об этом потому, что если ты хочешь с нами сноситься помимо наместников, то ты должен нам подчиниться, а если ты подчинишься, то и земля твоя и владения и печать будут нашими, и тогда мы тебя пожалуем и будем сноситься с тобою, как со своим; а с чужим и столь ничтожным государем, как ты, сноситься нам не подобает.

А к наместникам не я тебя приравниваю – так исстари ведется, так Бог твое место определил; а ты Богу противишься и не хочешь по его повелению поступить. Да какому тебе Богу молиться – ты ведь безбожник[699]: не только истинной веры не познал ты, но даже скромное прибежище латинского Богослужения разрушено у вас, и иконы разбили, и священников сравняли с мирянами; ты сам ведь писал, что принял власть от отца своего, короля Шведской земли. А себя мы не хвалим и не прославляем, а только указываем на достоинство, данное нам от Бога; и тебя мы не хулим, а пишем это лишь для того, чтобы ты пришел в сознание и не требовал неподобающих вещей.

А что ты писал, будто мы просим у тебя твою королевну, так ты, неразумный человек, не уразумел: мы писали тебе, что так же возможно, чтобы ты нам свою жену отдал, как и то, чтобы мы сами тебе крест целовали; но ведь это невозможно, чтобы у мужа жену взять, всякий это знает (да мы и не хотим этого!), так же невозможно и то, чтобы мы с тобой сами сносились, помимо наместников – настолько это недостижимо! А ты, не рассудив, написал. Мы тебе писали не затем, чтобы жену у тебя просить, – нам твоя жена не нужна; мы для твоего вразумления писали: насколько невозможно у тебя взять жену, настолько же невозможно тебе не сноситься через наместников.

Мы писали тебе, осуждая твою гордыню, а не просили твою жену; нам твоя жена вовсе не нужна, делай с ней что хочешь. И крови неповинной мы не желаем – это ты из-за своей гордости проливаешь кровь христианскую и стремишься проливать. Ты пишешь, будто это ложь, что польская королевна была замужем за конюхом, так ты спроси тех, кто знает, кто такой был Войдило при Ягайле, Короле польском, и из-за чего была борьба между Ягайло и его дядей Кейстутом, и как Кейстут повесил Войдилу, и как Ягайло Кейстута захватил и велел удавить, тогда и узнаешь правду[700].

А что наш дьяк передавал твоему подданному Антону Ольсу, чтобы ты нам уступил все те земли, которые ты захватил в нашей вотчине, Ливонской земле, незаконно туда вступив, и насчет серебряной руды и мастеров, которые добывают руду, и насчет десяти тысяч ефимков за оскорбление наших послов, и насчет воинских людей, так это мы передавали тебе потому, что раз тебе надобно с нами сноситься, то ты должен это сделать; а если за такое великое дело с нашей стороны вы не отплатите великим же делом, то ничего не выйдет. Мы несправедливости не допускаем – это ты допускаешь несправедливости. Что тут справедливого, чтобы ты с нами сносился? Это совсем несправедливо, чтобы мы сносились с тобой, сами с тобой заключали мир, целовали крест, минуя наместников, и своих послов к тебе посылали.

Ты не хочешь послать нам послов бить челом, и мы удивлены, откуда у тебя такая гордость и сила взялась, что ты не хочешь согласиться на то, на что соглашался твой отец: отец твой весь свой век прожил, сносясь с наместниками, только разок под старость не захотел, – и как ему удалось это, ты знаешь. Отец твой с этим век прожил, а ты не хочешь – видно, ты лучше отца, что места его не хочешь! Если не пришлешь послов – миру не бывать; нам же к тебе послов посылать не подобает. Мы из снисхождения к тебе пишем. Если хочешь, чтобы мы тебя пожаловали и от сношения с наместниками освободили, то пришли к нам своих великих послов бить челом и отблагодари нас за это великим делом, насколько сможешь, тогда мы тебя пожалуем и от наместников освободим; а не дав выкупа, ты у нас этого не добьешься.

А что ты обращался к нам с лаем и дальше хочешь лаем отвечать на наше письмо, так нам, великим государям, к тебе, кроме лая, и писать ничего не стоит, да и писать лай не подобает великим государям; мы же писали к тебе не лай, а правду, а иногда потому так пространно писали, что если тебе не разъяснить, то от тебя и ответа не получишь. А если ты, взяв собачий рот, захочешь лаять для забавы, так то твой холопский обычай: тебе это честь, а нам, великим государям, и сноситься с тобой – бесчестие, а лай тебе писать – и того хуже, а передаиваться с тобой – горше того не бывает на этом свете, а если хочешь перелаиваться, так ты найди себе такого же холопа, какой ты сам холоп, да с ним и перелаивайся. Отныне, сколько ты ни напишешь лая, мы тебе никакого ответа давать не будем.

Если хочешь выступить, так наши люди твои пушки видели; а захочешь еще попытаться – увидишь, какая тебе будет прибыль. Если же захочешь мира своей земле – пришли к нам своих послов, и каковы твои намеренья, мы их послушаем, и что следует сделать, то и сделаем.

Писана в нашей вотчине, в Ливонской земле, в городе Панде, в 7081 году, 6 января (1573 год), индикта 1, на 40-й год нашего правления, на 26-й год нашего Российского царства, 21-й – Казанского, 18-й – Астраханского.

После утреннего пения читай: «Молитвами святых отцов наших, Господи Иисусе Христе, Сын Божий, помилуй нас. Аминь», «Царю Небесный»[703], «Трисвятое» и по «Отче наш»[704] – «Господи, помилуй» двенадцать раз, «Слава»[705], «И ныне»[706], «Придите, поклонимся» трижды, потом псалом 50-й «Помилуй меня, Боже», потом канон шестого гласа[707], песнь первую, ирмос[708] «Как посуху». Запев: «Святой ангел, грозный воевода, моли Бога о нас».

До страшного и грозного твоего, ангел, пришествия смилуйся обо мне грешном, о рабе твоем, имярек. Возвести мне конец мой, да покаюсь в делах своих злых, да отрину от себя бремя греховное. Далеко мне с тобой путешествовать, страшный и грозный ангел, не устраши меня, немощного. Приди ко мне, ангел, с миром и милостью, и тебе я очень возрадуюсь. Напои меня, ангел, из чаши спасения!

«Слава». Ангел святой! Напои меня из чаши спасения, и с радостью поспешу вслед тебе и молюсь: не оставь меня в сиротстве.

«И ныне». Родившая царя вышним силам, Пресвятая Царица! Ты милостива, Ты можешь облегчить мое бремя греховное, тяжкое.

Песнь третья, ирмос – «Никто не свят, как Ты, Господи Боже».

Святой ангел Христов, грозный воевода, помилуй меня, грешного раба своего, имярек. Когда настанет пора прийти тебе, ангел святой, за мной, грешным, имярек, и отделить мою душу от убогого тела, – войди с кротостью, да с радостью встречу тебя достойно.

Молюсь тебе, ангел святой, яви мне свой светлый лик и весело посмотри на меня, окаянного, да не устрашит меня приход твой святой, да приготовлюсь к встрече с тобой достойно.

«Слава». Ангел святой, посланник Божий! Дай мне, ангел, время покаяться в согрешениях и отринуть от себя бремя тяжкое. Далеко мне идти вслед тебе.

«И ныне». Ангел святой! Нет другого у меня заступника скорого. Помилуй грешного раба своего, имярек, и приведи душу мою ко Владычице, милостиво отпускающей грешным согрешения.

Песнь четвертая, ирмос – «Христос мне».

Молюсь тебе, страшный и грозный посланник вышнего Царя, воевода, посмотри весело на меня, окаянного, да не ужаснусь вида твоего и весело с тобою в путь пойду.

Плачу и вопию, воевода Царя Небесного: страшно восхождение твое! Да не тотчас предашь меня, грешного, тлению, но весело и тихо напоишь меня из смертной чаши.

«Слава». От сердца взываю к тебе, грозный воевода и воин Царя царствующим: нет никого сильнее и крепче тебя в битве и милосердного в смерти и справедливого в исправлении. Направь душу мою на путь вечен.

«И ныне». Госпожа Богородица, Дева, родившая Царя Небесного! Смертоносного часа не минул я, спаси душу раба своего, имярек, от сети ловящих.

Песнь пятая, ирмос – «Божиим». О близкие мои! Когда увидите, что разлучился я с вами, и изменился образ лица моего, и гробу предаюсь, и когда к Судии влеком буду, – молитесь обо мне ангелу святому, да отведет душу мою в место покойное.

О друзья мои возлюбленные! Когда увидите, что разлучился я с вами и земле предаюсь, помолитесь обо мне, грешном, ангелу святому, да проводит душу мою сквозь все двадцать мытарств и да спасет от всех бедствий.

«Слава». Люди Божии благочестные и все племена земные! Если увидите: мертвое тело на земле повержено и запах источает, помолитесь обо мне ангелу смертоносному, да отведет душу мою в тихое пристанище неволнуемое.

«И ныне». Пресвятая Дева Богородица, Владычица! Ты знаешь слабость земных людей: быстро разрушается естество плоти нашей, Ты, Госпожа, будь нам заступницей.

Песнь шестая, ирмос – «Житейского». От посланного Богом страшного воина даруется царям, и князьям, и архиереям, и всем людям великое избавление от суетной этой жизни всех подвергающихся напастям и в муках совершающих подвиги – всех верующих.

«Слава» 2. Ангел святой! От всех нас, живущих на земле, ты дань свою примешь, как повелено тебе Богом; когда придешь и примешь душу мою, отнеси ее в хранилище света.

«Слава» 1. Ангел святой, посланник грозный! Избавь и меня от суетной жизни этой.

«И ныне». О Царица Владычица, сиротам кормилица и обижаемым помощница, больным надежда и всем грешным очищение! И мне, грешному, имярек, будь помощница и помилуй меня.

Кондак[709]. Глас пятый.

Небесного Царя воевода, стоящий пред престолом Божиим, творящий волю Господню и совершающий заповеди Его! Ты не лишишься славы великолепной и прославишься, ты тотчас берешь в плен и не медлишь никогда, всюду готов стоишь, выказываешь храбрость и не пугаешься зла. Ты ни старого не отвергнешь, ни от молодого не отступишь, всех примешь и отведешь в место покойное. И меня помилуй, грешного и окаянного, имярек, да поем тебе «аллилуйя».

Песнь седьмая, ирмос – «Дающую прохладу». Великий мудрый знаток всего! Никто не может постичь твоего всеведения, чтобы скрыться от твоей беспощадности. Ангел святой, помилуй меня, грешного и окаянного.

Ангел мудрый и светлый! Просвети мою мрачную душу своим светлым пришествием, да во свете пойду за тобой.

«Слава». Ангел святой! Радуется душа моя и дрожат руки мои, показывая людям время разлучения души моей грешной с убогим моим телом. Ангел святой, помолись обо мне грешном.

«И ныне». Пресвятая Богородица, Владычица! Помилуй грешного в час разлучения. Ангел святой, посланник страшный, вынь душу мою из сети ловящих.

Песнь восьмая, ирмос – «Из пламени». Слава нетленная и непреходящая Царю Небесному, сотворившему чины ангельские, такого страшного и грозного смертоносного ангела. Хвалите, воспевайте и превозносите Его вовеки.

Царя Небесного слуга, стоящий у престола Божия, ангел святой, смерть приносящий нам! Измени нас добротою природы твоей и приведи нас к свету светлейшему Судии. Хвалите, воспевайте и превозносите его вовеки.

«Слава». Царю Небесному, Богу нашему угождаешь, славы не лишаешься, и заповеди Его не преступаешь, и волю Его творишь, и в любви пребываешь. Тебя, ангела святого, хвалим, воспеваем и превозносим его вовеки.

«И ныне». Царица, Владычица, родившая и вышним силам и земным Бога и Господа, Спасителя от приходящих к нам бед! Молись Богу, да помилует Он нас в день судный. Господа воспевайте и превозносите Его вовеки.

Песнь девятая, ирмос – «Бога человекам». Осквернив душу низкими желаниями, и теплыми слезами не омыв, и милостыней не очистив, страшного ангела посланника не поминая, мы же тебя, ангел, по достоинству величаем.

Бога нам поведаешь, ангел святой, и душу мою окаянную из тела вынешь, и плоть тлению предашь и в гроб положишь. Молимся тебе, ангел святой, вынь душу мою из сети ловящих. Тебя величаем.

«Слава». От Бога посланный, всех ангелов ты страшнее, ангел святой! Не устраши мою душу убогую, исполненную злосмрадия, и очисти и поставь перед престолом Божиим непорочную. Тебя величаем.

«И ныне». О Божия Мать Пречистая, всех Ты спасаешь и милуешь, также помилуй и меня, грешного и злосмрадного, в час разлучения. И когда буду на муку посылаем, тотчас мне помоги, от огня спаси меня и от муки избавь меня. Тебя величаем.

Потом «Достойно есть», «Трисвятое» и после «Отче наш» – тропарь, глас пятый.

От небесных сил избранного воеводу, от Бога посланного мудрого воина и грозного ратника и победителя вражьих сил, святого ангела, воспевая, хвалим. Он в смерти за нами надзирает, и от суеты мира избавляет, и на суд праведный к Христу представляет, и от вечных мук избавляет.

«Слава», «И ныне», Богородичен[710].

Упование наше. Богородица, надежная помощница скорбящим! Ты и от смерти спасаешь, и от муки избавляешь, каждому по заслуге благодать даешь.

Потом отпуст[711], «Честнейшую херувим»[712], «Слава», «И ныне», «Господи, помилуй» дважды, «Господи, благослови».

Конец всем благим. Слава создателю Богу. Аминь.

Господи Иисусе Христе, Сын Божий, великий Царь, безначальный и невидимый и несозданный, сидящий на престоле с Отцом и со Святым Духом, принимая славу от небесных сил, пошли архангела Своего Михаила на помощь рабу Своему, имярек, чтобы спас он меня от рук врагов моих.

О великий Михаил Архангел, прогоняющий демонов! Господи Иисусе Христе, ты добр и человеколюбив, пролей миро на раба твоего, имярек, и поставь преграду на пути всех врагов, борющихся со мной, преврати их в овец и развей их, как ветер пыль.

О великий Михаил Архангел, вождь шестикрылых и воевода небесных сил, херувимов, серафимов[714] и всех ангелов!

О чудный архистратиг, внушающий ужас, Михаил Архангел, хранитель неизреченных тайн! Когда услышишь голос раба Божия, имярек, призывающего тебя на помощь, Михаил Архангел, услышь меня и поспеши на помощь мне, и прогони от меня все враждебные нечистые духи силою твоего Святого Духа, молитвами святых апостолов и святых пророков, святых святителей и святых мучеников, святых отшельников, святых бессребреников и святых столпников, святых мучениц и всех святых праведников, угодивших во все времена Христу, – молитвами их сохрани раба Божия в бедах и в несчастьях и в печалях, на дорогах, на реках и в пустынях, в битвах, в царях и в князьях, в вельможах и в людях, и во всякой власти. И от всякой беды, и от дьявола, Господи Иисусе Христе, избави, и, великий Михаил Архангел, сохрани раба Божия, имярек, от глаз недобрых людей, и от внезапной смерти, и от всякого зла молитвами Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, и святого пророка и Предтечи Крестителя Господня Иоанна, и святого пророка Илии, и святого отца нашего Николая Чудотворца, и святых мучеников Никиты и Евпатия и всех святых твоих молитвами, ныне и присно и во веки веков, аминь.

Какой наградой увенчаем святителя, телом находящегося на Руси, а духом достигающего всех, чистой любовью его любящего, наставника и заступника верующим, всем скорбящим утешителя, реку благочестия, течением своим радующую землю Русскую, Петра, горячего заступника нашего и хранителя?

Какими пророческими песнопениями увенчаем святителя, борца с бесчестием и поборника благочестия, освященного от пелен, столпа Церкви непоколебимого, посрамляющего все греховное, победителя Сеита[717], реку многих чудес, течением своим радующую землю Русскую, Петра, горячего заступника нашего и хранителя?

Какими духовными песнопениями воспоем святителя, провидящего далекое и находящееся в отдалении как близкое предсказывающего истинно, дающего всем дивное в чудесах исцеление явлением Пречистой, явившейся первосвятителю, реку, течением своим радующую землю Русскую, Петра, горячего заступника нашего и хранителя?

«Слава». Глас первый. Просветившись умом своим от светлости Божественного явления свыше, Петр, твердый умом, ты избежал закона природы, как сень благодатию истинною ты, всемудрый, освещен был[718], почему и стал ты вместилищем Пресвятого Духа, приняв дары чудес, обогащая ими чад своих, и ныне с первосвятителями стоя перед Христом, молись о душах наших.

«И ныне» празднику. Глас тот же. Примите, ясли: тот, о ком Моисей Законоположник узнал наперед в купине на Хориве[719], ныне рождается от Девы Духом Божественным: она и есть та, что названа в Законе, она и есть пророческий знак, она являет Бога тленного плотью, которому поклоняемся.

При исхождении[720]: «Слава», глас шестой. Творение царя

Сегодня, соборы русские, сойдясь, радостно празднуем, потому что первосвятитель Петр и чудотворец с земли на небо взошел, благочестно празднуем преждеосвященного от пелен во спасение Христовых духовных овец: цари, неся свечи, впереди идут, почитая бесценное украшение царской красоты; архиереи, труд весь отложив, с радостью подражают первосвятителю Божию и защитнику Петру; все радостно воскликнем: «Радуйся, святитель Петр, молись прилежно о душах наших».

«И ныне» празднику.

Ты великое милосердие к грешным, Богородица Пречистая, помощь скорая, спасение и заступничество! Веселись, преименитый град Москва, принимая чудотворную икону Владычицы! Воспоем, верные, с архиереями и князьями: «Обрадованная, радуйся, с Тобою Господь, подающий нам через Тебя великую милость!»

Дивно твое милосердие, Владычица: когда христиане обратились к Тебе, чтобы избавиться от гибельного принесения в жертву, тогда, невидимо молясь Своему Сыну, честным Своим образом Ты спасла людей. Радуйтесь, христиане, и пойте: «Обрадованная, радуйся!»

Твое заступничество славят архиереи и священники, цари и князья, иноки и причетники, и все множество народа с женами и детьми. К святой иконе Твоей с пением припадают вельможи и воинства русские, призывая:

«Обрадованная, радуйся!»

«Слава», «И ныне». Глас шестой. Вострубите трубою песни в знаменательный день праздника нашего! И рушится тьма, и приходит свет, сияющий ярче солнца, – это всех Царица и Владычица и Богородица, Мать Творца всех, Христа Бога нашего, услышав моление недостойных рабов своих, склоняется к милосердию, милостиво невидимо руки простирая к Сыну Своему и Богу нашему, принося молитву о всей Руси, молясь о даровании освобождения от согрешений и о смирении его праведного гнева. О, великое милосердие, Владычица, о, великая щедрота, милости Царица, о, великое заступничество, Богородица, молящая Сына Своего и Бога нашего, появлением честного образа преславно и несказанно город и всех людей избавляющая от беды и смерти! Пусть соберутся цари и князья, пусть возрадуются архиереи и священники, и всех возрастов верные Царице всех, родившей Царя, и воспоем слова благодарности, радостно повторяя: «Радуйся, Божие жилище и град одущевленный Царя Христа Бога нашего! Радуйся, излияние христианам милости и щедрот, и заботы! Радуйся, обращающимся к Тебе пристань и заступничество, избавление и спасение наше!»

На литии[723] «Слава», «И ныне». Глас шестой.

Как венцом пресветлым, Пречистая Богородица, образом Твоим святым украсился и светится град Москва.

Весь до конца написан на Покров.

Глас восьмой. Просветившись сиянием Троичного Божества, пресветлый и всеблаженный великий князь Михаил, вместе с храбрым и всемудрым твоим боярином Феодором, не испугавшись ярости нечестивого царя ради исповедания Святой Троицы, подчинившись внутреннему зову, вы устремились к подвигу, не поклонились видимому солнцу вместо праведного солнца Христа, кусту, огню и идолам не поклонились, но поплевали на них. Крови своей струями обагрившись, с радостью взошли к Господу господам и Царю царям, Господу нашему Иисусу Христу, в Троице славимому, от Него приняли победные венцы и своими кровными страданиями тогда всю землю Русскую от позора освободили, – так и теперь пришествием своим надзирайте за нами сверху, стоя у престола Владыки Христа, умоляя Святую Троицу, чтобы избавиться нам от наступающих бед: духовных прегрешений, телесных болезней, вражеских набегов, междоусобной брани, всяческих скорбей – как душевных, так и телесных, мятежей. Молим мы вас, святые, чтобы святыми молитвами вашими все благое дал нам Христос-человеколюбец, прославляемый в своих святых.

Кондак, глас пятый. Духовного солнца, праведного Христа, сиянием щедро озаренный, не поклонился ты, Михаил, видимому солнцу, не послужил творению больше, чем Творцу, бесстыдства обуздал, гнева царского не убоялся[725], обагренный кровью своею предстал перед Христом, радуясь. Теперь же при перенесении мощей твоих над нами сверху надзирай, и Христа, Бога нашего, просим мы тебя молить за нас, чтобы спастись и нам, и державе царства непременно, отечество наше сохранить от всех врагов иноплеменных, от битв междоусобных, от мятежей и бедности, от праведного гнева Господня и наказания, во всем обратить и спасти нас для Господа нашего, Иисуса Христа, молитвами твоими по Его великой милости, – и святителя, и царя, и весь народ.

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, Святыя и Живоначальныя Троицы, и ныне, и присно, и во веки веков, аминь, и по благословению отца нашего Антония, Митрополита всея России, се аз, многогрешный и худый раб Божий Иоанн, пишу сие исповедание своим целым разумом. Но понеже разума нищетою содержим есмь, и от убогого дому ума моего не могох представити трапезы, пищи ангельских словес исполнены, понеже ум убо острюпись, тело изнеможе, болезнует дух, струпи телеса и душевна умножишася, и не сущу врачу, исцеляющему мя, ждах, иже со мною поскорбит, и небе, утешающих не обретох, воздаша ми злая возблагая, и ненависть за возлюбление мое. Душею убо осквернен есмь и телом окалях. Яко же убо от Иерусалима божественных заповедей и ко ерихонским страстем пришед, и житейских ради подвиг прелстихся мира сего мимотекущего красотою; яко же к мирным гражданам привел, и багряницею светлости и златоблещанием предахся умом, и в разбойники впадох мысленныя и чувственныя, помыслом и делом; усынения благодати совлечен бых одеяния, и ранами исполумертв оставлен, но паче нежели возомнится видящым, но аще и жив, но Богу скаредными своими делы паче мертвеца смраднейший и гнуснейший, его же иереи видев, не внят, Левит и той возгнушався, премину мне. Понеже от Адама и до сего дни всех преминух в беззакониях согрешивших, сего ради всеми ненавидим есмь, Каиново убийство прешед, Ламеху уподобихся, первому убийце, Исаву последовах скверным невоздержанием, Рувиму уподобихся, осквернившему отче ложе, несытства и иным многим яростью и гневом невоздержания. И понеже быти уму зря Бога и Царя страстем, аз разумом растленен бых, и скотен умом и проразумеванием, понеже убо самую главу оскверних желанием и мыслию неподобных дел, уста рассуждением убийства, и блуда, и всякого злаго делания, язык срамословия, и сквернословия, и гнева, и ярости, и невоздержания всякого неподобного дела, выя и перси гордости и чаяния высокоглаголивого разума, руце осязания неподобных, и грабления несытно, и продерзания, и убийства внутрення, ея же помыслы всякими скверными и неподобными оскверних, объядении и пиянствы, чресла чрезъестественная блужения, и неподобного воздержания и опоясания на всяко дело зло, нозе течением быстрейших ко всякому делу злу, и сквернодеяниа, и убивства, и граблением несытного богатства, и иных неподобных глумлений. Но что убо сотворю, понеже Авраам не уведе нас, Исаак не разуме нас, и Израиль не позна нас! Но Ты, Господи, Отец наш еси, к Тебе прибегаем, и милости просим, иже не от Самарии, но от Марии Девы неизреченно воплотивыйся, от Пречистых Тя ребр воде и крови, яко масло, возлияв, Христе, Боже, язвы струп моих глаголюще душевныя и телесныя, обяжи и к небесному сочетай мя лику; яко милосерд, Господи, Боже мой, мир даждь нам, разве Тебе иного не знаем, и имя Твое разумеем; просвяти лице Твое на ны и помилуй ны. Твоя бо есть держава неприкладна, и Царство безначално и бесконечно, и сила, и слава, и держава, ныне, и присно, и во веки веков, аминь.

И понеже, по Писанию, не должни суть хранити имения чада родителям, но родитилие чадам, и яже убо вышнее имение, яко же реченно: «премудрость во исходящих поется, на краех же забралных мест проповедается, при вратех же сильных дерзающе глаголет, се предлагаю вам глас мой, сыновом человеческим, лучше бо ту куповати, паче злата и сокровища многа, честнейшии же суть камения многоцветна, все честное недостойно ея есть». Глаголет Господь: «Мною царие царствуют и сильнии пишут правду». Сего ради и аз предлагаю учения, еликом мой есть разум, от убожества моего, чадца моя, благодать и Божий дар вам.

Се заповедаю вам, да любите друг друга, и Бог мира да будет с вами. Аще бо сия сохраните, и вся благая достигните; веру к Богу тверду и непостыдну держите, и стоите, и научитеся божественных догматов, како веровати, и како Богу угодная творити, и в какове оправдании пред нелицымерным Судиею стати. То всего больше знайте: православную христианскую веру держите крепко, за нее страждите крепко и до смерти. А сами живите в любви. А воинству, поелику возможно, навыкните. А как людей держати, и жаловати. И от них беречися, и во всем их умети к себе присвоивати, и вы б тому навыкли же. А людей бы есте, который вам прямо служат, жаловали и любили, их ото всех берегли, чтобы им изгони ни от кого не было, и оне прямее служат. А которыя лихи, и вы б на тех опалы клали не вскоре, по разсуждению, не яростию. А всякому делу навыкайте, и божественному, и священническому, и иноческому, и ратному, и судейскому, московскому пребыванию, и житейскому всякому обиходу, и как которыя чины ведутся здесь и в ыных государствах, и здешнее государство с ыными государствы что имеет, то бы есте сами знали. Также и во обиходе во всяких, как кто живет, и как кому пригоже быти, и в какове мере кто держится тому бы есте всему научены были. Ино вам люди не указывают, вы станете людям указывати. А чего сами не познаете, и вы сами стате своими государствы владети и людьми.

А что, по множеству беззаконий моих, Божию гневу распростершуся, изгнан есмь от бояр, самоволства их ради, от своего достояния, и скитаюся по странам, а може Бог когда не оставит, и вам есми грехом своим беды многая нанесены, Бога ради, не пренемогайте в скорбех, возвержите на Господа печаль свою, и той вас препитает, по пророку глаголющу: «Отец мя и мати остависта, Господь же восприимет, понеже бо вся в руце Господеви, яко чаша уклонити от сия, в сию смиряет, а сего возносит, никто же бо приемлет честь от себе, но званный от Бога дает бо власть, ему же хощет, и воздвизает от земли убога и от гноища возносит нища, посадити его с князи людей, и престол славы наследует ему».

А докудова вас Бог помилует, свободит от бед, и вы ничем не разделяйтесь, и люди бы у вас заодин служили, и земля бы заодин и казна бы у вас заодин была, ино то вам прибылняе.

А ты, Иван сын, береги сына Федора, а своего брата, как себя, чтоб ему ни в каком обиходе нужды не было, а всем бы был исполнен, чтобы ему на тебя не в досаду, что ему не дашь удела и казны. А ты Федор сын, Ивана сына, своего брата старейшаго, докудова строитель уделу и казны не прося, а в своем бы еси обиходе жил, смечаясь, как бы Ивану сыну не убыточнее, а тебе б льзе прокормити было, и оба вы есте жили заодин и во всем устраивали, как бы прибыточнее. А ты бы, сын Иван, моего сына Федора, а своего брата молодшаго, держал, и берег, и любил, и жаловал его, и добра ему хотел во всем так, как себе хочешь, и на его лихо ни с кем не ссылался, а везде бы еси был с Федором сыном, а своим братом молотшим, и в худе и в добре, один человек, занеже единородные есть у матери своей.<…>

А ты, сыне мои Федор, держи сына моего Ивана в мое место, отца своего, и слушай его во всем, как мене, и покорен буди ему во всем, и добра хоти ему, как мне, родителю своему, во всем, и во всем бы еси Ивану сыну непрекословен был так, как мне, отцу своему, и во всем бы еси жит так, как из моего слова. А будет благоволит Бог ему на государстве быти, а тебе на уделе, и ты б государства его под ним не подыскивал, и на ево лихо не ссылался ни с кем, а везде бы еси с Иваном сыном был в лихе и в добре один человек.<…>