Весна! Вдыхаю холодный весенний воздух, открыв дверь такси, и высовывая ногу на улицу. Сегодня 7 марта — рабочий день короткий. И должен быть приятным. Потому что работой, скорее всего, заниматься никто не будет. Немного создадим видимость, что работаем, а дальше отбываем в ресторан, где будут проходит поздравления для женщин и корпоратив по случаю наступающего 8 Марта. Причем на этот раз всё это мероприятие для двух компаний-партнеров. Нашей и Егора Богдановича Вольского, с которой мы неожиданно сработались очень хорошо.

Так вот… По случаю этого грандиозного события сегодня на работу придёт Александр Рихардович Шейгер, который полностью поправился после болезни. И Христос тоже придёт. Он всё ещё генеральный директор, а организация принадлежит его отцу. Если он снова не уснул. Но я его будила. И, когда от него уходила, он не спал. Правда, уходила я рано, потому что мне нужно было забрать из дома праздничное платье, сделать укладку и не забыть косметичку. Чтобы сиять на корпоративе пободно звезде. И чтобы Христос не смел смотреть на других! А то я ему живо глаза-то выцарапаю. И да — мы до сих пор встречаемся. И он такой… Самый лучший!

— Девушка! — гаркает таксист со своего места.

Как раз в тот момент, как моя нога уходит под воду — по-моему, по самую щиколотку. Потому что… У меня кофр с платьем, женская сумка со всем, что нужно, пакет с косметичкой, пакет с феном и со всеми прибабахами, чтобы снова уложить волосы, если вдруг прическа растреплется до корпоратива. И еще два каких-то пакета. С чем именно я даже забыла. Но с чем-то нужным.

Вода начинает заливаться в ботинок… Талая, холодная. Мокрая до ужаса. И, наверное, грязная. Ведь из лужи же.

Кажется, не нужно было так скоропалительно высовывать ногу на улицу… А сначала нужно было посмотреть, где остановился этот изверг-таксист. Но как тут посмотришь, если меня из того, что я с собой привезла практически не видно?! Один нос торчит.

А всё ради того, чтобы Христос увидел меня на корпоративе и понял, что прекрасней меня девушки нет. А то он последнее время что-то пообвык ко мне — комплименты перестал делать. Наверное, давно задницей на мандаринах не сидел. Заскучал, бедный… Но ничего-ничего! Это я живенько поправлю — в смысле скуку у своего мужчины. Со мной скучать нельзя!

— Девушка! — повторяет таксист громче, — У вас оплата по карте. А за прошлый заказ вы не заплатили… Теперь оплата только наличными.

— Как не заплатила? — пыхчу я, подтягивая к себе все свои пакеты и сумки и выдёргивая ногу из воды.

Холодно! Бррр!

— Не знаю я — как! Но теперь оплата только наличными! — стоит на своём таксист.

Пытаюсь вспомнить, есть ли у меня эти самые наличные или нет. Я не очень люблю деньги с собой носить, как-то удобней карточкой расплачиваться. И почему не заплатила? Неужели платеж не прошёл?

Тоже начинаю сердиться. Я хотела быть вся такая красивая-неотразимая, а теперь в моём ботинке булькает вода. Из уличной лужи. Фуууу…

— Вы знаете что? Лучше отъедьте отсюда! Вы где мне остановили? Прямо в болоте? Я из-за вас обувь залила!

— Смотреть надо, куда выходите, девушка! — раздраженно отзывается таксист, — И не таскать на себе весь дом как улитка!

А это вот уже обидно!

— Ах, вы — хам! — заявляю я, потому что терять уже, как мне кажется, нечего, — Я вам одну звезду поставлю! И никто вас больше не вызовет!

— Что я — проститутка? — заводится и мужик, — По вызовам разъезжать?! Я по заказам…

— Да какая на хрен разница?! Машину продвиньте! Я не могу здесь выйти! И так ногу промочила!

— Ну, ничего себе — фифа! Раньше женщины в полях рожали, а она ногу промочила! — ругается таксист дальше.

И это всё под праздник… Да как же так?! Я готовилась, готовилась! Подарки, между прочим, для двух организаций заказывала! Платье себе, чтобы его Христос не увидел. А то он любопытный до ужаса, везде свой нос норовит сунуть.

А этот — на меня орёт!

— Сегодня 7 марта… — сбавив громкость, страшным, свистящим шепотом произношу я.

Смена тональности у меня заставляет мужика заткнуться. Воспользовавшись этим, продолжаю шипеть. Словно гюрза. Очень-очень злая гюрза.

— Праздник для всех женщин на носу… А вы мне настроение тут портите… И праздник… А я — потомственная ведьма! Как нашлю на вас порчу! И все колёса поотваливаются…

— А ну — вылазь! — рявкает внезапно таксист.

— И главный мужской орган функционировать не будет! — продолжаю я, хорошо вжившись в роль.

— Вылезай, кому сказал! — уже как-то отчаянно верещит таксист.

Он выскакивает со своей стороны, подбегает ко мне с той, с которой сижу я, проваливается в лужу. Тоже по самые щиколотки.

— Ох, ты ж… *ля! — вырывается у него.

— Вот, остолоп конченный! А я тебе говорила! — не сдерживаюсь я.

— Что тут происходит? — раздается спокойный и предельно вежливый голос… Александра Рихардовича.

Высовываю голову в пространство между пакетами:

— Ой, здравствуйте, Александр Рихардович! С вы… — радостно начинаю приветствовать своего начальника. Бывшего или будущего, не разберешь.

Но в этот момент у машины отваливается колесо. Прям в лужу.

— Плюх! — издаёт колесо жалобный звук. И обдаёт водителя такси фонтаном мелких — и не очень — брызг.

— Грых! Бум! — эти звуки издает машина, грохнувшаяся немного вниз.

Таксист вытирает лицо от капель широкой ладонью…

— Сглазила! Точно ведьма! — переходит он на фальцет.

— Клара! Что опять?! — раздается голос Христоса, — Ты машину сломала?

— Чего я-то? Это он вон не пойми на чем клиентов развозит! Надо у него лицензию отобрать! Колеса отваливаются, в луже останавливается… Вообще кошмар! — оправдываюсь я.

— Да пока ты в машину не села, всё нормально было! — чуть не плачет таксист.

— А нечего девушке хамить накануне 8 Марта! Карма, братан! — выношу вердикт.

— Да не пугай ты его! И без этого у мужика всё наперекосяк после встречи с тобой! — вступается Христос… за таксиста.

— Ах, ты ж… — давлюсь я воздухом, — И ты карму захотел?!

Христос меня крестит.

— Давай из машины тебе достану, Зена — королева воинов. И хорош бузеть. Лезь на другую сторону, — командует он, — С той стороны сухо.

Я, поджав губы. слушаюсь.

— Куда ты это всё набрала, мышь-полёвка?! Зима кончилась, не время для запасов, — продолжает стебаться Христос.

Я, наконец, оказываюсь на улице. Все мои пакеты — на Христосе.

— А вы это — чего? — спрашивает его отец, про которого мы совершенно забыли.

— За проезд деньги отдайте! — жалобно просит таксист.

Клара

Мы переглядываемся с Христосом. Отец его смотрит на нас так… Что как-то неуютненько мне становится. Я его знаю, как адекватного человека, но мало ли — единственный сын, наследник, там теперь невеста богатая припасена.

Моя буйная фантазия пускается даже не вскачь, а в такой галоп, что самой впору испугаться.

Однако ж… Если этот гад, то есть Христос, трудится на два фронта и украшает мою голову изящными рогами… То… Ревность вспыхивает в моей крови словно пламя, если поджечь бензин. Надо что-то делать, иначе сейчас рванет. И вместо корпоратива у нас будут похороны.

Александр Рихардович хмурится, переводит взгляд с меня на Христоса и обратно.

Я тоже хмурюсь.

— У тебя что — невеста есть? — прямо спрашиваю этого… Пока не буду его никак называть.

Христос закашливается, подавившись воздухом.

Не сговариваясь, мы с его папой оба припечатываем его по спине. Он едва не роняет мои пакеты.

Я взвизгиваю:

— Аккуратней! Там моё платье! И фен… И… Короче, если ты это всё уронишь — тебе не жить!

Александр Рихардович косится на меня, стоя по другой бок от собственного сына.

— Христос! Ты не хочешь мне ничего сказать? — кажется, он не рад… А жаль. Так мне нравился… Особенно из-за перспективы скорого родства с шефом.

— Да… — кряхтит Христос — ведь папа прикладывает сыночка еще раз по спине.

Христос отодвигается от него поближе ко мне. И правильно — я стучать его по спине перестала. Вдвоем с его папой этим заниматься — явный перебор. Отобьём еще чего-нибудь ему. А я замуж за него хочу.

— Что вы меня колотите?! — обретает Христос голос. И тычет в меня пальцем, — Ты! Нет у меня невесты! Если тебя не считать… Но учитывая твой характер — тысячу раз подумаешь, прежде чем на тебе жениться!

— Ах, ты! — теперь я захлебываюсь воздухом и начинаю кашлять.

— Ну, чего опять-то? Беда ты моя… — бурчит Христос, отдав все пакеты своему папе и роясь в моей сумке.

По мере этого действа нормальные по размеру глаза Александра Рихардовича делаются как бы навыкате.

Христос достает из моей сумочки небольшую бутылку с водой, откручивает крышку и подает мне.

— Пей, горе…

Я ему сейчас всё расскажу, что о нём думаю! Всё-всё! И про то, как он меня к стулу привязывал и куском индейки угрожал, и про то, как на День влюбленных с другой девушкой танцевал, и про то, как ругался, когда я ему на 23 февраля носки, трусы и парфюмерный набор подарила… И…

Вот только кашлять перестану…

— А вы, оказывается, очень близко знакомы, — делает вывод наш, видимо, уже скоро общий папа и обвиняюще смотрит на мою сумку. И добавляет, — Если уж ты знаешь, что у неё в сумке лежит.

— Заплатите мне кто-нибудь! — встревает таксист, — А то я полицию вызову!

— Не надо полицию, — отвечает ему Христос, пока я усиленно стараюсь продышаться, — Сколько девушка вам должна?

— С учетом отвалившегося колеса? — наглеет эта воровская морда.

У меня даже дыхание восстанавливается сразу.

— Чего? Какого колеса? Да ты — крохобор! Чтоб у тебя оставшиеся три поотваливались!

И вдруг… Сразу же после моих слов…

Бум… Бултых… Бамс!

С трех сторон от машины отваливаются остальные колеса… И она словно "Титаник" медленного погружается в лужу. Но лужа — не океан всё-таки, поэтому машинка не тонет.

Таксист начинает креститься и шептать.

— Чур меня! Чур! Бесовщина!

Христос отворачивается в сторону и издает подозрительные звуки. Ржёт опять?!

— Сколько я тебе денег должна?! — спрашиваю у таксиста, подперев бока кулачками.

— Ни-с-ск-сколь-ко… — заикается таксист и старается отойти от меня подальше, — Иди с богом! Да подальше!

— Но… — начинаю, было, я возражать.

— Не возьму я у вас деньги! Они проклятые! — взвизгивает теперь уже таксист.

Христос достает бумажку в пять тысяч, прилепляет её под дворник на лобовое стекло.

— Удачи, мужик! — говорит таксисту.

Затем забирает у отца всё моё имущество и командует:

— Пошли! — это, видимо, мне.

Потому что Александр Рихардович уточняет. Веско так:

— В кабинет! Мой! Оба! И живо!

Я как-то притихаю от такого тона и вопросительно смотрю на Христоса. Он кивком головы подтверждает, что нужно идти туда, куда сказано.

Ну, мы и идём.

Впереди вышагивает Александр Рихардович. Бодро так. И не скажешь, что болел долго. В руках у него почему-то остался кофр с моим платьем. Молчу. Пусть несет. Доброе дело делает. За ним также резво топает Христос, неся остальное мое имущество. Всё-всё, что было мне необходимо, чтобы достойно встретить праздник. Хотя… Может, и встречать не придётся. Что-то осерчал наш общий папа.

За ними семеню я. Девушка я миниатюрная, а они оба — их природа ростом не обделила. Короче, учитывая настрой обоих мужчин, время от времени мне приходится переходить на бег. Счастье еще, что на работу я поехала в джинсах, куртке и ботинках. Я рассчитывала переодеться по прибытии. Но тут вроде уже и не до переодеваний.

Тут вообще… Непонятно, что творится. Ох, не так я себе этот день представляла. Не так!

В здании вообще мне делается некомфортно, потому что наша процессия привлекает всеобщее внимание. Во-первых, из-за того, что после длительного перерыва собственник организации появился здесь. Все торопятся поздороваться. Приближенные к Александру Рихардовичу спрашивают, как у него дела.

Но кофр в руках у Шейгера-старшего… Он — яркий, не мужской. И я себя ругаю — нет, чтобы выбрать какой-то немаркий цвет. Все бы думали, что костюм свой начальник несет. Что такого? Так нет же — меня потянуло на самовыражение, и теперь Александр Рихардович красуется перед всем офисом с моим кофром кислотно-малиновой расцветки.

Во-вторых, мы с Христосом телепаемся за Александром Рихардовичем двумя хвостами и бесспорно тоже вызываем нездоровый интерес. У меня от любопытных взглядов, которые я постоянно ловлю на себе, как замыкающая китайскую процессию, уже уши горят. Или это меня Христос ругает? Или Александр Рихардович? Но в любом случае кабинет руководства всё ближе и ближе — словно эшафот. И всё сильнее мне хочется развернуться и сбежать. Пусть Христос сам с нашим общим папой разбирается. А когда разберётся — тогда уже и меня позовёт.

К сожалению, сбежать я не могу — я тут еще работаю, а начало рабочего дня близится с неумолимой быстротой.

Может, обойдётся всё? Ну, в конце концов, мы с Христосом — люди взрослые. Если он мне только что не соврал — то свободные. Чем папа может быть недоволен? Я же зайка! О такой снохе каждый мечтает.

Правда, Христос что-то там болтал про то, что тысячу раз подумает прежде, чем на мне жениться. Но он такой храбрый, пока мы вдвоем с ним не остались. А как останемся — я ему всё растолкую! И про тысячу раз, и про то, кто вообще думать будет… И про многое другое. Христос у меня живо поймет, как не прав он был.

Увлекшись праведным гневом, я забываю про Александра Рихардовича и грядущие разборки.

А мы-то уже в приёмной… И старший Шейгер дверь перед Христосом и мной распахивает! Не к добру.

Христос, однако, направляется к двери, потом, словно что-то вспомнив, оборачивается, хватает меня за руку и проталкивает в кабинет.

— Эй! Я, может, водички попить хотела! — возмущаюсь я.

Сделал он это весьма вовремя, потому что я уже разворачивалась, чтобы дать дёру…

Дверь кабинета закрывается… С тихим стуком. Как гильотина, успешно отсекшая голову.

Христос проходит в кабинет, убедившись, что пути к моему отступлению отрезаны, и сгружает всё моё добро на диван. Туда же Александр Рихардович собирается пристроить и моё платье. А вот этого не надо! Я его с такой осторожностью сюда везла.

— Отдайте! — велю я.

Прям как королева.

Которая сейчас отхватит по заднице… В этом не приходится сомневаться, потому что старший Шейгер задирает одну бровь и устремляет на меня свой сканирующий взор.

Однако платье мне отдает.

— Ну, что же, молодые люди… Я очень хочу знать, чем вы на работе занимаетесь, — нудно выговаривает он, — С друг другом вы на "ты". Разговоры у вас очень интересные — в них проскальзывает слово "невеста". В её сумке ты, сынок, ориентируешься лучше, чем в этом кабинете. Да и вообще…

Христос хмурится. И так становится на собственного отца похож, что меня охватывает несвоевременное умиление и далеко идущие планы — я ему сына рожу. Чтобы также хмурился. Представляю их всех троих в рядок — деда, отца и внука и проникновенно вздыхаю.

— А вы, Клара Ивановна! Вы же очень серьезная девушка и вдруг шашни на рабочем месте! Это как?! — тут моя идеалистическая картина будущего бьётся на тысячу осколков.

— Папа! — осаживает отца Христос, — Ты бы полегче! Ничего такого не стряслось, чтобы Клару обижать!

Ой-ёй-ёй! Милота какая! Христосушка мой за меня заступается!

— А что стряслось?! — вкрадчиво уточняет Александр Рихардович.

— Мы с Кларой встречаемся. Она — моя девушка! — гордо отвечает Христосонька.

И такое тепло у меня в груди разливается! Ааааа! Сладкий мой! Вот недаром я ему не дала зимой замерзнуть и домой привезла!

— Акх… — закашливается теперь уже Александр Рихардович.

И Христос тоже его по спине прикладывает. Так… Основательно. Хорошо, что они мне стучать не стали, а воды дали. А то бы прибили чего доброго.

— Беременная? — зачем-то спрашивает старший Шейгер, прокашлявшись.

— Нне зннаюю, — начинает заикаться и Христос.

И две пары мужских глаз одинаковой формы и расцветки устремляют на меня свои взоры.

— Почему сразу беременная? — интересуюсь я, не поспевая за мужской логикой.

Да и вообще… Мужчины — с Марса, женщины — с Венеры. Так что кто его знает, что там в головах у этих марсиан творится…

— Ну, раз замуж собралась, — снова конкретизирует Александр Рихардович.

Мы с Христосом перестаем что-то понимать. Вроде о том, что женимся, мы даже друг с другом еще не договорились.

— Пап! А ты точно хорошо себя чувствуешь? — решает выяснить сын у отца.

Клара

Александр Рихардович озирается по сторонам, потирает сначала лоб, потом грудную клетку, затем идёт к дивану, сдвигает мои пакеты в сторону и садится.

— Расчувствуешься тут с вами… — бухтит он. И прищуривается, устремляя на нас с Христосом взгляд.

Я стою рядом с младшим Шейгером и прижимаю к груди свой малиновый кофр с платьем.

— Папа! Да в чем дело-то? Мы с Кларой встречаемся — это нормально и не конец света! Она не беременна… Вроде. Женитьбу мы еще не обсуждали. Мы не так давно знакомы, — начинает объяснять Христос отцу по порядку, но сам сбивается и поворачивается в мою сторону с вопросом:

— Ты ведь не беременная, Клар?

Хорошо хоть "Крар" не сказал, а то вон у него бровь задёргалась.

— Вроде не беременная, — жму плечом я, — А если бы и была — то что? Девушка или женщина не беременна — это временно, а беременна — это тоже временно.

Что-то меня потянуло на философские умозаключения.

— Так беременная или нет? — снова подскакивает с дивана старший Шейгер.

Чем меня невероятно раздражает. Раньше он меня так из себя не выводил…

— Да сядьте вы уже! Чего вы квохчете? Нам по 25 лет! Мы предохраняемся! — и как-то всем неловко становится от моей пламенной речи. И мне самой — тоже.

— А как же Роза? — вздыхает Александр Рихардович обреченно.

Теперь бровь начинает дёргаться у меня.

— Какая ррро-зааа? Надгробная?! — рычу я, дёргая Христоса за рукав.

— Уймись, Кларочка! Дыши! — Христос внезапно гладит меня по голове. И портит мою укладку окончательно, — Папа болтает глупости, не слушай его. Ты же знаешь — я только тебя люблю!

— Правда? — уточняю я, внимательно разглядывая своего парня на предмет распознавания лжи.

— Правда, правда! — Христос кивает головой, усиливая утвердительный эффект своих слов, а после притягивает меня в свои объятия и кладет подбородок мне на макушку, — Чего ты разошлась? Это всё из-за таксиста! Это он тебя довёл, да?

С дивана раздаётся покашливание.

— Я вам не мешаю? Не? — Александр Рихардович, скрестив руки на груди, разглядывает, как мы с его сыном миримся.

— Не… Сидите, — разрешаю ему я. Ну, куда он пойдёт? Это вроде его кабинет. Был…

— А Роза — это, милая Клара, дочь наших близких друзей. Мы — их родители — так мечтали, что они с Христосом поженятся… — решает объяснить мне, недогадливой, старший Шейгер.

— Папа! — предупреждающе изрекает Христос.

— Александр Рихардович… — что-то утомил он меня, — Вы же взрослый уже и прекрасно знаете, что не все мечты сбываются…

Тихо и грустно констатирую я несправедливое устройство этого мира. Какая еще Роза? Христос — мой! Никому не отдам!

— Поэтому… — продолжаю я мягко увещевать будущего свекра в неизбежности нашего близящегося родства, — Придётся вам с женой довольствоваться моей скромной персоной.

У Александра Рихардовича приоткрывается рот.

Христос тихо хрюкает мне в макушку, но из рук меня не выпускает. Правильно делает — меня беречь надо. Я ведь тоже его люблю.

— Знаете ли что! У меня правило — никаких романов на рабочих местах! Так что — одному из вас придётся уволиться! Кому — выбирайте сами! — ставит ультиматум Александр Рихардович.

Я высовываюсь из рук Христоса, как белка из дупла. Это что — он нас шантажировать собрался?! Он — меня?! Не дорос еще!

— Знаете ли что?! — и голос у меня становится таким же, каким я с таксистом разговаривала, а после у него колеса отвалились.

Старший Шейгер поёживается. Вот никогда мы с ним не ругались! Так зачем сейчас начинать? Когда мы без пяти минут родственники!

— Хорошо, как скажете, Александр Рихардович! — смело соглашаюсь я с отцом Христоса, а саму изнутри колотит. И от страха, и от ревности, и от того, что старший Шейгер какую-то Розу хочет в снохи, а меня нет, — Тогда уволюсь я! А Христос пусть работает.

Христос что-то напрягается. То ли работать за двоих не согласен, то ли с тем, что я увольняться собралась — тем более.

Зато Александр Рихардович приободряется. И даже головой начинает кивать с явным одобрением.

Вот зря!

— Но! Я сяду дома! И буду рожать по ребёнку в год! Стране нужны новые россияне! Мне Христос при знакомстве еще про это говорил…

Александр Рихардович хватается рукой за горло, словно у него начинается приступ удушья.

Христос над моей макушкой задумчиво произносит:

— Клар… Я теперь не уверен, что у меня были именно настолько масштабные планы по размножению. И увеличению рождаемости.

Хм… Тоже странный.

— А теперь, драгоценный мой Христос Александрович, поздняк метаться! Эти планы появились у меня! — отчеканиваю я.

Александр Рихардович поднимается с дивана, оттягивает ворот рубашки, делает неуверенный шаг в нашу с Христосом сторону.

Хапает ртом воздух, как загнанный жеребец, и удивленно интересуется:

— Вот значит как?

— Ага! — радостно машу головой я в знак согласия.

— Знаешь, пап… А, может, Клара и права, — задумчиво выговаривает Христос, продолжая меня обнимать.

— Сговорились! — всплёскивает руками старший Шейгер.

Потом подходит вплотную, наклоняется ко мне так, что мы почти соприкасаемся носами и сообщает:

— Ладно, Клара Ивановна, ваша взяла! Работайте оба, пока не накосячите! Но если накосячите, то… — он выразительно грозит пальцем.

— Не переживайте так, Александр Рихардович! — сладкой птицей разливаюсь я, — Ну, как-то мы несколько месяцев без вас справлялись… И компания, кстати, не обанкротилась! А увеличила свои обороты.

Надо ему напомнить, что не далее, как на прошлой неделе, он хвалил Христоса за это. А то развозмущался тут! Да еще и ультиматумы ставит. Я, кстати, тоже могу! Ультиматумы ставить.

— Ладно… — как-то устало выдыхает наш будущий общий папа, — Ступайте, Клара Ивановна. Рабочий день через пятнадцать минут начнется. Вам бы в порядок себя привести, а мы тут с сыном пока поговорим. По-мужски.

Христос пожимает мою ладошку, давая понять, что он меня не сдаст, как Кутузов Москву.

И в этом я ему верю.

— Хорошо. Пойду переоденусь. Вам чай или кофе сделать? — включаю я в себе прилежную сотрудницу.

Клара

Как у любой уважающей себя помощницы руководителя у меня на работе имеется юбка-карандаш унылой расцветки и белая блузка с рукавом в три-четверти. Ну, и штук пять упаковок запасных капроновых колготок. Мало ли, что случится. К тому же временами я отличаюсь редкой удачливостью. И это моё качество со времен знакомства с младшим Шейгером лишь усилилось. Но меня это не пугает! Разве могут быть препятствия для настоящей любви? Нет, конечно. Мелкие неприятности не остановят Клару Иванову, то бишь меня, на нелёгком пути к личному счастью!

Из гендирского кабинета я выхожу по-прежнему бережно прижимая к себе свой малиновый кофр с праздничным платьем, а всё остальное я благополучно забыла на директорском диване. Но Александр Рихардович там с Христосом по-мужски собрался беседовать… Не нужно мне сейчас встревать, а то терпение у старшего Шейгера и закончиться может. Внезапно…

Однако… Передо мной встала другая проблема. Я переодевалась, если надо было, в комнате отдыха кабинета генерального директора. Христос мне разрешал. Но это Христос… Сейчас я туда тоже не попаду. И как быть? Убираю кофр с платьем в шкаф, достаю юбку, блузку, колготки, туфли. Ботинок всё ещё противно хлюпает. Надо переодеться и переобуться. Заболеть только не хватает.

Немного пошевелив извилинами, иду к девочкам в бухгалтерию и отдел кадров. Они занимают два смежных кабинета, к которым тоже примыкает комната отдыха.

Тут стоит весёлый щебет. Настроения работать ни у кого нет, все предвкушают подарки и праздник.

— Клара, а ты чего к нам? — спрашивает начальница отдела кадров — Татьяна Владимировна.

— Да, оба пришли. А я с платьем, феном и… — машу рукой. Женщинам объяснять не надо. Они всё с пол пинка понимают — к празднику нужно быть основательно подготовленной, — Вот. А переодеться мне негде. Сразу в офисном прикиде я бы всё, что нужно, не унесла.

Татьяна Владимировна понятливо кивает головой.

— Проходи в комнату отдыха и там спокойно переоденешься, — предлагает сама. Мне даже разрешения спрашивать не приходится.

— Ой, спасибо! — пищу я и устремляюсь в означенное помещение.

Надо пошевеливаться. Рабочий день вот-вот начнётся, а мне еще обоим руководителям напитки нужно приготовить.

Но, когда я берусь за ручку вожделенной двери комнаты отдыха, меня окликают.

— Клара! — зовет меня Алла. Она в бухгалтерии работает.

— А? — оборачиваюсь.

— Скажи, что за подарки будут в этом году? Вроде все говорят, что особенные, — и таким любопытством светятся у неё сейчас глаза. Как у ребёнка, её-богу!

Но! Что за подарки — это секрет. Александр Рихардович лично попросил меня подобрать что-то небанальное, согласно предпочтениям сотрудниц. И сумму под это дело выделил приличную. И во второй организации тоже. Мы с Жанной, помощницей Вольского, скооперировались и долго занимались подготовкой.

Так что — никому ничего я не скажу!

Таинственно улыбаюсь в ответ и отрицательно качаю головой:

— Аллочка, прости, пожалуйста, но мне велели не говорить под страхом смертной казни, какие подарки вас ждут, — отвечаю девушке.

— Уууу, ты какая вредная! — восклицает она. Как мне кажется, даже немного обиженно.

А еще я вижу, как на нас с ней, пока мы ведем эту беседу, другие сотрудницы поглядывают. И понимаю, что надо очень быстро переодеться и тикать отсюда, пока они меня пытать не начали.

— Кларочка, ну, расскажи нам… — раздаётся со всех сторон.

Снова отрицательно машу головой и юркаю в небольшую комнату. И еще дверь за собой запираю. А то и правда ворвутся.

Быстро переодеваюсь — как солдат, призванный на службу. Даже, наверное, за сорок секунд управляюсь. И также быстро сбегаю от любопытных сотрудниц. Скоро всё сами увидят. Мне кажется, все останутся довольны, ведь мы с Жанной очень старались.

Торопливо возвращаюсь в приёмную. Делаю чай и кофе. Про себя бухчу на Александра Рихардовича с его Розой. Тоже выдумал — меня на Розу променять! Еще чего! Не бывать этому! Я ведь лучше любой Розы. В сто раз. Нет — в тысячу! Христос это понял, и Александр Рихардович обязательно поймёт. Только вот в себя придёт немного от сногсшибательных новостей.

Ставлю чашки и всё необходимое на поднос и иду к двери кабинета генерального директора.

Я была занята где-то минут сорок. Думаю, этого времени мужчинам было достаточно, чтобы поговорить, и они меня не завернут с моими ложками-поварёшками.

Стучусь.

— Войдите! — раздаётся уверенный голос Александра Рихардовича.

Значит, уже поговорили… Сердце замирает в груди перепуганной птичкой, но вхожу.

Пытаюсь понять, до чего они договорились, рассматривая лица Александра Рихардовича и Христоса. Но у обоих — они непроницаемые, а спросить напрямик мне совесть не позволяет. Да и распечёт меня старший Шейгер. Как пить дать — распечёт!

Поэтому лучше я потом Христоса попытаю. Когда вдвоём с ним останемся.

— Ваши напитки, — произношу уже без выпендрёжа.

Всё-таки мне деньги за работу платят, а не за мои очень красивые глаза. Хотя жаль, что не за них.

— Да, давайте, — отвечает мне Александр Рихардович.

Христос ничего не говорит. Он что-то какой-то задумчивый. Про Розу думает? Ух, я ему!

Расставляю на столе чашки, ставлю подле старшего Шейгера чайник со свежезаваренным чаем, перед Христосом — черный кофе, безо всего.

Александр Рихардович, не дожидаясь меня, наливает чай себе в чашку, насыпает чайной ложкой сахар и, быстро помешав, подносит чашку к губам.

— Я могу идти? — спрашиваю я.

— Да, Клара Ивановна, ступайте, работайте, — довольно сухо говорит мне Александр Рихардович.

Немного обидно. До сегодняшнего дня у нас с ним были очень хорошие отношения. Но ничего! Всё наладится!

Разворачиваюсь и иду на выход, кинув вопросительный взгляд на Христоса. Тот весь в своих мыслях и не реагирует.

Не успеваю сделать несколько шагов, как за моей спиной раздаётся:

— Пппрррфуфффф! — к такому звуку я не была готова.

Испуганно поворачиваюсь.

И вижу, как Александр Рихардович, струей, так, как, наверное, драконы извергают пламя, выплёвывает чай. который я заварила.

Ну уж… Не ожидала от него!

Струя из выплюнутой жидкости красуется на рабочем столе из какой-то дорогой породы древесины.

— Что? — спрашиваю я.

Что это за представление?

Иду обратно.

Александр Рихардович, широко открыв рот, вскакивает с места, и машет руками, чем-то напоминаю курицу, которая захотела полетать.

— Да что такое? — нервно восклицаю я, заподозрив старшего Шейгера в банальном притворстве.

Только он багровеет и открывает рот еще шире.

Жму плечом и тянусь к его чашке.

Что там может быть не так с этим чаем?!

Христос

День сегодня не задался с самого начала. Потому что утром рано-рано деятельная Клара Иванова умчалась собираться к празднику. Нет, чтобы всё своё такое необходимое барахло оставить у меня и утром спокойно доехать со мной до офиса. Нет! Так я всё увижу. Ну, посмотрел бы я… Что в этом такого ужасного?

В итоге пришлось разбираться с таксистом, которые решил, что Клара — не опасна и с собственным отцом, который решил, что Клара — мне не пара.

Поскольку папа выговорился, а я ему сообщил, что ничего в своей жизни менять не собираюсь и что меня всё полностью устраивает — особенно моя Клара, я уже был готов покинуть его кабинет и найти себе занятие где-то еще, но тут Клара решила принести напитки…

Мне б заподозрить, что это с таким началом утра ничем хорошим закончиться не может, а я вместо этого проигнорировал сигналы вселенной.

Теперь смотрю на отца, лицо которого стало шикарного малинового цвета.

И не понимаю, что происходит. Специально отцу Клара подсыпать бы ничего не стала. Это мне бы могла, но папа — для неё непререкаемый авторитет.

А затем я вижу, как она тянется к его чашке, хватает её…

— Стой! — кричу я.

И не успеваю остановить этого чашнигира до того, как она хлебает из чашки, что там наготовила. Колдовское зелье, не иначе. И сдуру еще и проглатывает. Отец хоть выплюнул.

Кларочка моя тоже открывает ротик и начинает махать обоими крылышками… Тьфу, то есть ручками.

А по цвету её личико становится словно спелый бурячок.

Странно, вроде из одной чашки пили — цвет почему поменяли по-разному… Мой взгляд мечется от Клары, которая хлопает ртом словно рыбка и машет крылышками словно курочка, до отца, который просто открыл рот и не закрывает его, выпучив глаза, а еще руками повторяет те же движения, что и Клара.

Что там в этой чашке? Тоже, что ли, попробовать?! Хотя нет — не стоит. Этих надо реанимировать. Вон у Кларусика слёзы из глаз уже побежали.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Оглядываюсь вокруг в поисках хоть какого-то средства реанимации. Ничего — как назло. Даже этих дурацких мандаринов, из-за которых зимой было столько переполоха — и то нет.

— Только не взлетайте! — кричу Кларочке и отцу и выскакиваю в приёмную. С ней смежная комната, а в ней холодильник.

Выхватываю из него две бутылки минеральной воды без газа и возвращаюсь в кабинет. Отец машет руками уже не так часто, поэтому открываю бутылку и всовываю ему. Он пытается отхлебнуть.

Клару перехватываю на взлёте, спеленываю её руками и тоже пытаюсь напоить. Главное — не утопить. Хоть вредная, но своя, родная. Жалко.

Сначала дело идёт не очень.

— Пфр-фуф! — вылетает у неё струя воды в сторону моего отца.

Тот еще сильнее выпучивает глаза. И, видимо, пытается повторить её подвиг. Но Клара — уникальна. Это я уже понял, а вот папе это только предстоит уяснить. Видимо, все свои таланты она не проявляла при нем раньше, чтобы с работы не вылететь.

— Кларочка, солнышко, не плюйся, — уговариваю я её, — Пей!

Пытаюсь залить в неё ещё водички. Замечаю, что у отца бутылка с водой ходит в руке ходуном, а вода изо рта течет по подбородку.

Да что там в этот чай можно было намешать-то?!

— Папа! — говорю строго, — Пей воду! Полегчает…

— Ддаа я-я пыт-та-ю-юсь… — заикаясь, выговаривает он.

О! К нему речь возвращается. Значит, мы на правильном пути.

Через несколько минут и отец, и Клара завязывают со взлетными процедурами и даже больше водой не плюются. Наоборот, жадно присасываются каждый к своей бутылке. Убираю пакеты, которые приволокла Клара зачем-то в офис, с дивана. Такое чувство, что половину дома сюда собрала. Кладу их на рабочий стол. А Клару и отца усаживаю рядышком на диван.

Наконец, вода в их бутылках заканчивается.

У отца, по-моему, после всего глаза косить начали. Левый глаз смотрит вправо и вниз, а правый — влево и вверх.

А еще он икает.

— Ччттоо этто бы-лооо? — спрашивает, скорее всего, у Клары.

Та, слава богу, не косит. Но тоже икает.

И вот, икнув, отвечает:

— Нне знаю-ю. Ч-ч-чай, до-о-ол-ж-жен бббыттть…

Ругаться по поводу того, что это было, сил у них нет. И это хорошо. Они просто приваливаются друг к другу плечами и так и застывают.

Скульптура перемирия, блин.

Но это затишье перед бурей… Я своего отца хорошо знаю. Да и Кларочка, зайка моя пушистая, тоже не смолчит. Я б в этой битве, скорее, на неё поставил, чем на собственного отца. А вот нечего с женщинами и девушками воевать. Гиблое это дело.

Я опускаюсь в кресло, оглядываю встревоженно их лица. Отмечаю, что они начали приобретать нормальный человеческий оттенок. И у Клары, и у папы.

— Врача кому надо? — спрашиваю на всякий случай.

Мало ли…

Оба дегустатора отрицательно трясут головами. Ну, хоть в чем-то у них царит согласие и взаимопонимание…

Я вытягиваю ноги, выдыхаю с заметным облегчением и провожу ладонью по лбу. Аж взмок! Вот это утречко… Если день продолжиться в таком репертуаре, то, наверное, надо Клару Ивановну на плечо и домой обратно утащить. Что-то у меня уже сил на такие приключения не осталось. Старею, кажется.

Сидим мы так долго. До тех пор, пока зарядное устройство Клары Ивановны Ивановой не переключается в режим "включено".

Она резво отстраняется от папкиного плеча, потом подскакивает на ноги и устремляется прочь из кабинета. Отец провожает её заинтересованным взглядом.

— Куда понеслась? — кричу я ей вслед.

Но поскольку она не останавливается, поднимаюсь с кресла и иду за ней. Отец потихоньку ползёт за нами. Утром перед работой мы все выглядели значительно бодрее.

Клара роется в той комнате, где холодильник стоит, из которого я воду брал. И в которой она обычно готовит чай или кофе.

— Я… — она растерянно смотрит на меня, а потом переводит взгляд на папу, — Зачем-то перец в чай насыпала. И соль. Морскую. Для ванны…

— Клара… — стону я, хватаясь за голову.

— Я не специально! — пищит она, — Иначе бы даже пробовать этот чай не стала!

Клара

— Вы меня теперь уволите? — перепуганно обращаюсь к отцу Христоса.

Он как-то замешкивается с ответом. И мне это очень не нравится. Куда я пойду? Я здесь уже давно работаю! И тут Христос — его никак нельзя оставлять без присмотра. Знаю я этих офисных пираний — вцепятся в моего Христосушку, фиг из пастей выдерешь. А Христос Александрович — это практически мой новогодний подарок от Деда Мороза. Разве такими разбрасываются? Нет, конечно. Вот и я не собираюсь.

Поэтому включаю самый пронзительный ультразвук, на который способна, и бросаюсь к Александру Рихардовичу. Перед Христосом я, пожалуй, на колени бы бросилась, а вот перед его отцом этого делать явно не стоит — слишком уж двусмысленно.

Поэтому всё, что мне остается, это прибавить громкость, что я и делаю.

— Не увольняйте меня! Я умру с голоду и хо-лооо-дууу… — последнее слово буквально вою, сражая бедного Александра Рихардовича наповал.

Это я понимаю, потому что он хватается руками за уши и зажимает их, а еще теряет всякое воспитание и заявляет мне:

— Клара, не ори! И так чуть не отравила.

— Я не специально! — продолжаю я глушить собственника организации. в которой работаю, словно рыбу динамитом на рыбалке.

— Клара! Помолчи уже! — Христос отдирает меня от пиджака своего отца и не особо церемонится, но зато успокаивает меня, — Не будет он тебя увольнять. Ему внуки в геометрической прогрессии не нужны.

Перестаю производить шум в промышленных масштабах.

— Да? — вполне адекватно переспрашиваю у Александра Рихардовича.

Он потихоньку отлепляет одну ладонь сначала от одного уха, потом вторую — от другого.

— Не буду, — подтверждает слова сына, — Но это первая штрафная карточка.

— Но я ж не специально! — снова повторяю я.

— И тем не менее, — вредничает Шейгер-старший, — Наберешь три — и пакуй вещички.

Скрещиваю руки на груди и недовольно щурюсь. Кто этот козёл (или так на будущего свёкра нельзя)? И куда он девал моего обходительно руководителя?

— Уууу, какой вы, оказывается, — с явным упрёком вывожу я, но уже в нормальных звуковых границах.

— Какой? — старший Шейгер подбоченивается, явно намекая мне, что я его без хрена не съем.

— Злопамятный! Вот! — произвожу я его оценку.

Он открывает рот, силится что-то сказать и у него не выходит. Дар речи потерял…

— Клара… Ивановна, идите работать уже! — возвращается он в привычный режим общения.

— Иду я, — бухчу в ответ и ухожу в приемную, где сажусь на своё место.

Пытаюсь вспомнить свои обязанности, но в голове после этого чая какая-то звенящая пустота. Ну и ладно! Работа — не волк, в лес не убежит. Как вспомню, что делать нужно — тогда поработаю. Да и вообще — какая работа накануне 8 Марта?! Это ж святотатство!

Христос и Александр Рихардович выходят из подсобного помещения и идут в кабинет. На ходу Христос мне подмигивает, весело ему. А мне вот ни капельки! Как я вообще могла такое сделать?! Зачем я перец в чай добавила? Ладно, перец! Соль для ванны там вообще откуда? И как я её умудрилась в заварочный чайник сыпануть?

Несмотря на все мои потуги, вспомнить, как я это делала, мне не удается. Я только помню, что сильно ругала Александра Рихардовича и его Розу, которую он Христосу втюхивает, и, видимо, мои руки в эти моменты жили своей собственной жизнью. Но пойло получилось на редкость отвратительным. Меня до сих пор передёргивает.

И папу Шейгера как-то жалко. Но тут же вспоминаются его разговоры про Розу, и жалеть его я передумываю. Не заслужил!

Минут через пятнадцать моих тяжких раздумий из кабинета появляется Христос, обвешанный моими пакетами, словно вьючная лошадь.

— Куда это? — спрашивает у меня.

— Туда, — машу рукой в стороны комнаты, где я чай заваривала. Не чай — произведение искусства. Борджиа ему бы позавидовали… Причем всем семейством.

Христос скрывается в комнате, я иду к нему. Пристраиваем пакеты на диван.

— Ты меня не бросишь? — спрашиваю я прямо.

Он поворачивается ко мне. Выглядит удивленным.

— Ты чего, Кларочка? Откуда такие пораженческие мысли в твоей хорошей, но бедовой головке?

— Не знаю…

— Не брошу я тебя. Зачем мне какая-то Роза, которой до тебя далеко, как звезде до Солнца?

— Солнце так-то тоже звезда, — заумно замечаю я.

— Это ты моя звезда… — бормочет Христос и притягивает меня к себе поближе.

— Да? — уточняю я, широко распахивая глазки.

— Ага. Восходящая из шоу "Я переверну вашу жизнь!", — Христос надо мной подкалывает, а сам старается до моих губ дотянуться.

— Но, но, но! — отворачиваю я губки, — На работе нельзя. Твой папа против.

Христос как-то грустно вздыхает.

И тут же раздается громкое:

— Христос! Ты где там застрял? — это старший Шейгер нервничает из-за того, что сын не возвращается под бдительное родительское око.

Переживает, что мы производством внуков прямо сейчас займёмся. В геометрической прогрессии.

— Иду, пап! — отзывается Христос, но выпускать меня из цепких рук не торопится. Наоборот, начинает поглаживать мою спину сквозь ткань блузки.

— Ты ведь ко мне сегодня поедешь? — спрашивает хриплым голосом.

А у меня что-то ноги слабнут, и в голове туман. И обнять его так хочется, что…

— Христос! Куда ты провалился?! — раздается еще более раздраженный голос Александра Рихардовича.

— Иди! — высвобождаюсь из рук Христоса и провожаю его на рабочее место, — А то опять сейчас ругаться будет.

— Передай всем, что через час могут начинать собираться. Через два часа выезжаем, — сообщает мне Христос важную информацию.

— В 13 часов? — переспрашиваю я.

— Да, — подтверждает Христос и уходит к отцу.

Я некоторое время еще стою на месте, разглядывая свои пакеты, а затем оповещаю женскую часть коллектива о том, когда можно будет начинать прихорашиваться. Девушки с удовольствием откликаются и очень скоро сотрудницы начинают менять наряды, подкручивать кудри и поправлять макияж.

Я тоже не отстаю — зря я, что ли, всё это сюда принесла?

Клара

Думаю, чем заняться в первую очередь? Смотрю на себя в зеркало и понимаю, что после утренних приключений больше всего досталось прическе. Вот с неё и начну.

Опасливо кошусь на дверь директорского кабинета. Но Александр Рихардович сам разрешил собираться, да и время подбирается к положенному. Да и… Не стоит сориться с девушками и женщинами накануне 8 Марта. Достаточно только вспомнить моего таксиста, чтобы поверить в правильность этой теории.

Поэтому отодвигаю всё меня беспокоящее и берусь за приведение в порядок своих любимых волосиков — смачиваю, прыскаю, расчесываю, взлохмачиваю и, наконец-то, вооружаюсь феном…

Что вам хочу сказать — трудно быть женщиной. А красивой женщиной быть еще труднее…

Я укладываю половину головы. Левую.

А дальше начинается очередная свистопляска.

Дверь приемной со стороны коридора распахивается и через порог падает… наш партнер Егор Богданович Вольский. Аккурат на четвереньки. И интересно так падает — ноги, согнутые в коленях, остаются в коридоре, руки, выпрямленные в локтях, попадают в мою приемную.

— Ах ты ж, твою мать… — выдаёт партнёр, провожая глазами бутылку из-под чего-то с надписью на английском и еще частично наполненную этим самым коричневого цвета.

Бутылка, не подчиняясь законам гравитации, проносится по приемной и ударяется в дверь моих двух генеральных директоров. Что-то я не до конца разобралась в их должностном положении.

Но этого всего оказывается мало.

Потому что Александр Рихардович, привлеченный шумом, открывает-таки дверь своего кабинета, а открывается она в приемную, и тем самым отфутболивает бутылку обратно к её владельцу, который, несмотря на своё состояние, а, может быть, и благодаря ему, не дает ей отправиться в межгалактическое путешествие и ловит её ладонью.

Только вот сам не особо подчиняется законам гравитации. И клюёт носом в ковер.

Дальше — скульптурная композиция застывает на своих местах — я, стоя у своего кресла с занесенным над головой феном — выключенным, Александр Рихардович, вцепившийся в дверь, как в единственно надёжное, что еще осталось в этом мире, и, к сожалению, забывший закрыть рот, господин Вольский остаётся в том же положении, то есть уткнувшись носом в ковер.

Вытягиваю шею, ибо мне кажется, что он принимается его жевать… Закусывать, что ли собрался? Так по нему люди в обуви ходят. В уличной, между прочим.

Со своей позиции не могу рассмотреть, точно ли партнер жует ковер, или мне это лишь мерещится от переизбытка впечатлений.

Однако, поскольку никакой реакции от Александра Рихардовича не следует — он по-прежнему изображает какой-то монумент, то я говорю:

— Фуууу! — обращаясь к Вольскому. Вдруг не мерещится? Подцепит какую-нибудь инфекцию.

Громко так, выразительно получается. Больше почему-то ничего в голову не пришло.

Вольский отрывается от ковра и смотрит на меня косыми глазами, как-то странно изогнув шею. Не сломал бы. Мужик-то хороший.

— Клара Ивановна! Как вы к Егору Богдановичу обращаетесь? — отмирает старший Шейгер.

— А зачем он ковер жуёт? — оправдываюсь я.

— Что тут опять за нахрен? — появляется за спиной родителя Христос.

— Вот! — указываю пальцем свободной от фена руки на стоящего на четвереньках Вольского, — Партнер ваш изволил накушаться.

— Он же не пьёт, — неуверенно тянет Христос.

— Сег-го-дня празд-д-ник… — удается выговорить после нескольких попыток Егору Богдановичу, — Я пи-ил за-а же-ен-щин. Все-е-х.

— Ааа… Ну, если за всех, то это много пришлось. Выпить, — подвожу черту этого безобразия.

Александр Рихардович зло зыркает на меня, фен у меня включается. Вольский пугается и приходит в движение. Но почему-то упорно не желает принимать вид, приличествующий "гомо сапиенс", а перемещается на четвереньках. В сторону Александра Рихардовича.

И сбивает того с ног.

Дальше из цензурного слышится лишь:

— Ой! — разными голосами.

Выключаю фен. Христос растаскивает кучу-малу на полу.

— Тебе помочь? — спрашиваю у него.

— Нет, Клара. Просто фен больше не включай.

— Я не специально.

— Я понял уже.

Сначала Христос поднимает с пола отца, потом они вдвоём возвращают в вертикальное положение Егора Богдановича, который при этом так и не отцепляется от бутылки.

— Кхм… — нервно покашливает Александр Рихардович и говорит Вольскому, — Егор Богданович, а давайте я вас домой отвезу? Мне кажется, вам надо.

— Д-д-дом-мой? Кк-ко м-мне-е? — переспрашивает Вольский.

— Да, — подтверждает старший Шейгер пункт назначения, куда срочно надо партнёру.

— Д-д-дом-мой нне пол-лу-чит-сяяя. Я сси-р-ро-таа, — заявляет Егор Богданович.

— А если подумать? — Александр Рихардович начинает хмуриться.

Не на такой праздник он рассчитывал. Не на такой…

— Ааа! Везите! — машет рукой Вольский.

Старший Шейгер ведёт Вольского на выход. Тут появляется водитель Вольского.

С облегчением выдыхает:

— А я его обыскался…

И вдвоем — Шейгер и водитель уводят Егора Богдановича.

Мы с Христосом какое-то время молча смотрим на закрывшуюся за ними дверь приемной.

Потом я вспоминаю о более насущных вещах и интересуюсь:

— Христос, а можно я платье переодену в комнате отдыха? Не хочется в бухгалтерию идти.

— Можно, Клар, — разрешает мне мой парень.

Я доукладываю волосы и гляжу на время. А его уже приличненько так. Хватаю платье и мчу в комнату отдыха.

Христос за компьютером, ухитряется еще что-то делать.

— Если твой папа вернётся, скажи мне, — прошу я его.

— Угу, — выражает он согласие.

Я прохожу в комнату отдыха. Неприятность первая — замок в двери не работает, но Христос в соседнем помещении и предупредит меня в случае чего. Я достаю из кофра праздничное платье, снимаю юбку, блузку и колготки. Надеваю чулки и платье. Тянусь к молнии. Она на спине и застегнуть её не так просто.

— Христос! — зову негромко, стараясь не привлечь ненароком тех, кого не надо.

Мой ненаглядный не отзывается. Тогда иду к двери, решив, что он меня не слышит.

— Хр… — успеваю сказать перед тем, как отпрыгиваю назад, едва не получив по лбу дверью.

Напротив меня Александр Рихардович. Пиджака на нем нет. Рубашка, залитая чем-то оранжевым, расстегнута. Ну, то есть совсем расстегнута. Он её снимает на ходу.

И вот мы так и застываем друг напротив друга — он в расстегнутой рубашке, я — в незастегнутом платье…

Может, ну его — этот корпоратив?!

На нем точно не выживем…

Клара

Александр Рихардович снова хмурится. Этак скоро ему понадобится хороший косметолог.

Но хмуриться ему в этот раз мало. Правда, рубашку он снимать перестал — назад её спешно натягивает. Тоже, наверное, неловко себя чувствует. Я усиленно кошу глазами, чтобы не пялиться на голую грудь будущего свекра — что это мой будущий свёкр, в этом у меня никаких сомнений, и лучше, если их не будет у окружающих. Лучше — для этих самых окружающих.

А еще у меня обе руки так и остались заведены за спину в попытке застегнуть вредную молнию. Но что-то она никак. А… Хм… Тут еще такой деликатный момент. Доходит молния в расстегнутом виде где-то до середины моих бедных ягодиц, которые, по-моему, от случившегося конфуза тоже покраснели. А бельё-то на мне ни разу нескромное — я ж к Христосу после корпоратива собиралась. И явно не в ладушки играть. Как бы взрослые мы с Христосом Александровичем для ладушек.

Поэтому выход у меня один, чтобы положение не стало совсем уж плачевным. Ладно Александр Рихардович передо мной свой голый торс засветил… Ничего страшного, если разобраться. Можно представить, что мы всем семейством поехали в отпуск и пошли на пляж. Вряд ли я там упаду в обморок от его вида в плавках. А тут он всего лишь рубашку чем-то залил или это скорее Вольский постарался и собирался её переодеть.

Но вот, чтобы положение не стало совсем уж щекотливым, мне к Александру Рихардовичу стоит держаться лишь фасадом. И ни в коем случае не показывать тылы. Трусики у меня кружевные… И так… Не трусики даже — полосочки кружевные, вместе соединенные. Зато я эротично в них выгляжу! Но правда — не для старшего Шейгера.

— Что вы тут делаете, Клара Ивановна? — спрашивает у меня босс всех боссов, нервно стягивая перепачканную рубашку на груди.

Я надеюсь, он не подумал, что я его специально здесь караулю?!

— Платье надеваю, — сообщая очевидную вещь, — В приемной это делать мне показалось слишком экстравагантно.

— Вы всё? — с надеждой спрашивает Александр Рихардович.

— Нет. Молнию не могу застегнуть, — теперь уже хмурюсь я.

Возможно, косметолог понадобиться нам обоим.

— Мне вам помочь? — следующий вопрос Шейгера меня обескураживает настолько, что я даже делаю шаг назад от него.

— Нн-нее нна-до-о, — да еще и блею, как овечка.

— Клара Ивановна… А что вы предлагаете — мы тут так и будем стоять и друг на друга смотреть? — теряет терпение Александр Рихардович.

Это меня немного приводит в чувство.

— А Христос где? Он же в кабинете был! Что-то на компьютере делал…

— Не знаю. Я, когда пришел, его в кабинете не было. Вас в приемной не было. Я подумал… А неважно, что я подумал, — старший Шейгер машет рукой. Половинки рубашки снова расходятся, он их снова ловит и собирает на груди, — Давайте, я вам застегну эту вашу молнию, и вы пойдете, а я спокойно переоденусь.

Буквально подпрыгиваю на месте.

— Еще чего!

Александр Рихардович округляет глаза.

— В каком смысле?

— В таком, что это очень неловко, и мне не подходит. Пойду я лучше Христоса поищу… — с этими словами я стягиваю платье точно также, как Шейгер рубашку, только сзади и начинаю боком-боком обходить начальника.

— Да? Ну, как хотите, — до Шейгера, видимо, доходит, что не просто так я упираюсь.

Я продолжаю своё движение по огибанию отца своего парня, и в тот момент, когда я с ним равняюсь, случается то, что обычно и случается в таких случаях.

— Что здесь происходит? — это Христос.

И божечки-кошечки! Какой у него вид! А какой металл звучит в голосе! Чисто Вулкан — бог огня…

Но так-то — мне тоже есть, что сказать.

— Ты куда ушёл? Тут вот твой отец! Замок на двери не работает! А, если бы я в этот момент чулки надевала?! — не знаю, есть ли богиня огня, но я сейчас — ни дать, ни взять — Вулканиха.

— А ты в чулках? — Христос как-то сразу переключается и даже голову слегка наклоняет на бок.

Чулки, что ли, собрался рассматривать? Так у меня платье длинное!

— Хрррристос! — рычу я, наподобие овчарки, — Я тебя сейчас чем-нибудь тресну!

— Молодые люди! Вы не могли бы поругаться в другой раз? Мне переодеться нужно! Да и вам, Клара Ивановна, тоже себя в порядок привести не мешает, — взмаливается Александр Рихардович.

Христос возвращается в своё всегдашнее привычное состояние.

— А ты чего так стоишь-то? — начинает меня подкалывать.

— Молнию я не могу застегнуть! — даже слегка взвизгиваю. Вот бывают дни, когда лучше из дома не выходить.

Похоже, сегодня именно такой.

— Ох, ты, горе моё горькое, — вздыхает Христос и совершает стратегическую ошибку — шагает мне за спину.

А у меня рука устала — ну, сколько так можно простоять? Это ж неудобно! И платье я всё-таки отпускаю.

Христос у меня за спиной… Вид там, наверное, даже не 18+, а все 21+ потянет.

— А ты куда так собралась? — шипяще выдыхает мой босс. Любимый.

— На корпоратив… — решаю пискнуть в ответ я.

— В этом? — уточняет Христос и оттягивает трусики, после чего отпускает их.

Раздается такой смачный шлепок.

Александр Рихардович так краснеет, так краснеет, что мне его жаль становится. И себя тоже.

— Христос! Ты охренел вообще? — ору я, уже не особо стесняясь.

— Пожалуй, это я пойду… — бормочет мой будущий свёкр, пятясь задом в сторону выхода, — А то я скоро свихнусь с вами…

Мы уже и не очень-то внимание на него обращаем.

Александр Рихардович живенько выползает из комнаты отдыха и тихонько закрывает за собой дверь. Плотно, причем.

Христос перебазируется перед мои ясные очи. Я потираю припечатанный резинкой от трусов зад.

— Так куда ты собралась в этой порнографии? — рычит теперь уже Христос. И в полный голос. Я и не подозревала, что он так умеет… — И вообще — что вы тут с моим отцом делали? Наедине?! Оба в таком виде?!

Мне становится страшно. Но в то же время и обидно.

— Так это ты во всем виноват! — обрушиваю я на него мощь своего гнева.

Клара

— Я виноват? — взвивается Христос, — Чем я виноват?!

Он, что, правда, не понимает?!

— Я же тебя попросила! Покараулить, пока я переоденусь! — указываю пальцем на дверь, — Тут замок не работает, а мне нужно было переодеться! Ты, когда за компьютером сидел, я сказала, чтобы ты предупредил меня, если придёт кто-то. Твой отец, например… Ты меня поставил в очень неудобное положение, Христос…

На несколько секунд лицо Христоса приобретает растерянное выражение.

— Ты у меня спросила разрешения переодеться в комнате отдыха, я разрешил, а больше ты мне ничего не говорила! — выпаливает он на честном глазу.

У меня челюсть нижняя со стуком падает вниз.

— Я же тебе попросила сказать мне, если твой папа вернётся, — говорю медленно и доходчиво, стараясь, чтобы смысл слов дошёл до него.

Он стоит с очень сосредоточенным видом и перезагружает собственную память.

И тут до меня доходит…

— Ты меня, что, не слушал?! — сосредоточенный вид у моего парня сменяется растерянным, и я понимаю, что он был настолько увлечен тем, чем он занимался, что даже не обратил внимания на мои слова. Это очень сильно меня злит.

Очень! Очень сильно!

— Ты — не Христос! Ты — осёл! — взрываюсь я, — Значит, слушать меня не обязательно, а придумать, что я специально уединилась с твоим отцом — это запросто! Ты… Ты… Ты…

Что он — я сообразить не могу.

— Видеть тебя больше не желаю! — и поскольку мы выясняем отношения в непосредственной близости с дверью, я хватаюсь за ручку двери комнаты отдыха и распахиваю её, намереваясь гордо уйти в закат.

Прямо в незастегнутом платье. Что-то меня мой вид сзади уже не особенно волнует.

Но он волнует Христоса.

— Куда в таком виде?! — то ли взрыкивает, то ли взвизгивает и, ухватив меня за руку, удерживает от того, чтобы я выскочила в кабинет, где в директорском кресле сидит Александр Рихардович. В грязной рубашке, застегнутой на все пуговицы, и с опаской косится в нашу сторону.

По его внешнему виду ясно, что сейчас он уже не мечтает ни о какой Розе для своего сына, он просто хочет, чтобы его вообще все оставили в покое. Только фигушки! Впереди корпоратив… И это еще мы все не знаем, что нас ждёт…

— Туда! — воинственно отвечаю я и рвусь прочь.

Он меня обидел! Это ж надо такое придумать! И в такой день!

Но черной кошке, то есть мне, сегодня просто катастрофически не везёт…

Я цепляюсь каблуком за порог. Христос тянет меня назад, очень сильно волнуясь за то, что мою попу в порнотрусах увидит хоть кто-то помимо него.

Затем раздается подозрительный хруст… Я начинаю клониться назад, соревнуясь в угле наклона с Пизанской башней.

Христос, надо отдать ему должное, меня ловит и даже пытается выровнять. Но я не выравниваюсь! Начинаю подозревать, что дело окончательно дрянь, я разворачиваюсь, хватаюсь рукой за Христоса и задираю ногу.

Так и есть!

— Каблук… — выдыхаю я, — Я-я-я ка-а-аб-лууу-к сло-о-о-ма-а-л-а-а-а…

Вторая фраза идёт уже с подвыванием.

Но в этот же момент откуда-то из-за моей спины раздается натужный сип.

Оборачиваюсь. Кто-нибудь знает, какое бывает выражение лица у человека, увидевшего привидение? Мне почему-то кажется, что точь-в точь, как у Александра Рихардовича. А еще он покрывается странными малиновыми пятнами…

С чего это? У него аллергия на что-то? Скорую пора вызывать?

А потом до меня доходит, что я к нему спиной стою. И, простите, попой. В тех самых эротических трусах.

— Блин! — хлопаю себя ладонью по лбу и поворачиваюсь к старшему Шейгеру боком, — Александр Рихардович — вы же взрослый человек! Что ж так нервничать? Что вы — женских трусов никогда не видели?

Хоть бы его удар не хватил! А то, мне кажется, к этому всё близится.

— Христос! — подскакивает старший Шейгер со своего места, — Застегни ей её чертово платье… И мотайте уже отсюда оба… На…

Не знаю, что он там дальше собирался говорить, потому что он просто хапает ртом воздух.

Я от него пячусь. И ломаю второй каблук. Да что же это за невезение?!

— Корпоратив! — выдыхает с натугой Александр Рихардович.

Я смотрю вниз на свои ноги. Какой корпоратив? Я же не Золушка — босиком разгуливать!

— Мои туфли-и-и, — выходит до того жалобно, что застывают оба мужчины, — Я каблукииии отломилааааа…

И всё — слёзы рекой льются из глаз.

— Клар… — зовет меня Христос, пока я самозабвенно реву.

А как не реветь? Я хотела быть самой красивой! А вместо этого… Вместо этого весь этот кошмар! Да еще и туфли!

— Кларочка… Солнышко… Зайка… Ну, что ты плачешь? — Христос разворачивает меня к себе, застегивает-таки молнию на моем платье.

Потом присаживается на корточки, снимает одну испорченную туфлю, потом вторую. Я продолжаю плакать. Ну, как тут не плакать?!

— Кларочка… Ну, всё это ерунда. Давай тебе другие туфельки купим?

— Мы не успе-е-е-ем! Нам уже выезжать надо-о-о… — я безутешна.

— Клара Ивановна, — подключается и Александр Рихардович, — Что вы, как маленькая? Подумаешь, туфли! Сейчас новые с Христосом купите…

— Не успе-е-ем…

— Успеем! — бодро возражает Христос, — У тебя есть, что обуть?

— Балетки только, — шмыгаю я носом, — Ботинки мокрые. После таксиста.

— Христос, купи ей и ботинки! — просит старший Шейгер, — Пусть только реветь перестанет!

— Угу! — отзывается Христос, впихивая меня в мою куртку.

Я обуваю балетки и беру сумку.

— Пап, мы в ресторан сразу подъедем, — обращается Христос к отцу, — Ты ведь справишься сейчас без нас?

— Да поезжайте уже! Как-то я без вас столько лет справлялся, — отмахивается от нас Александр Рихардович.

— Подарки без меня не трогайте! — наказываю я ему, — Всё перепутаете.

Знаю я этих мужчин. Хуже детей.

— Мы быстро вернемся, — заверяю нашего общего папу.

Мы с Христосом выходим в коридор, но слух у меня хороший, поэтому я слышу, как Александр Рихардович бормочет:

— Можете особо не торопиться, я хоть передохну от этих катаклизмов.

Клара

По офису Христос ведет меня за руку. Вид у меня… Вечернее платье торчит из-под пуховика, на ногах — балетки. Лицо заплаканное, наспех вытертое влажными салфетками. Тому, что мы с сыном босса идём, держась за руки, никто в офисе особо не удивляются — все знают, что у нас роман. Как только старшему Шейгеру никто не доложил, непонятно. Но это и хорошо, учитывая его реакцию.

Но ничего, ничего — попривыкнет. Еще мне, словно родной, радоваться будет. Христос тоже в начале нашего знакомства был сильно озадачен. Однако ж — со всем справился.

Так что в налаживание родственных связей между нашими семьями я верю. Христос, если что, с моей тоже пока не познакомился. Только с сестрой, её мужем и, конечно, племяшкой. Он, кстати, её действительно отвел в магазин игрушек, после того, как она обнаружила, что он её поделку испортил. Так вот — детей с Христосом можно заводить смело. Он с ними на одной волне. Хорошо, что они меня с собой взяли, иначе бы всё оттуда унесли.

Очутившись на улице, я понимаю, что март — коварный месяц. С утра было вполне по-весеннему, а сейчас небо нахмурено, завывает ветер и идёт мелкий противный снег. Очень хочется поджать ногу от холода. В идеале — обе, но, учитывая, что это физически невозможно, то хоть по очереди.

Христос накидывает себе на голову капюшон куртки, потом тоже самое проделывает со мной.

— Прическа! — пищу я.

— Хрен с ней! Главное, чтобы не заболела, — отзывается, находясь, по-моему, всё еще не в духе.

Потом выразительно смотрит на мои ноги, которые покрываются мурашками. По кулаку. От холода. Даже тонкий капрон это скрыть не в силах.

Я вытягиваю ногу, чтобы сделать шаг по ступеньке вниз.

— Куда? — сурово спрашивает Христос.

И в следующую секунду я взмываю к нему на руки.

— Ой! — вырывается у меня.

Но за шею я его обхватываю крепко — он высокий, и падать мне совсем не хочется.

— Виси смирно! — следует еще один приказ. И уточнение, — Не вздумай ничего выкинуть…

— Я — образец для подражания, — шепчу я, стараясь особо не провоцировать своего мужчину, учитывая, что нахожусь у него на руках.

Ни к чему драконить дракона. Особенно, когда он сильно не в духе.

К счастью, судьба решает смилостивиться надо мной и до своей машины Христос меня доносит без приключений. Равно, как и водружает на переднее пассажирское сиденье.

— Сиди! — опять сурово выговаривает мне. Устал…

Вздыхаю. Он захлопывает дверцу, обходит машину, садится на водительское место и трогается.

Честно — сижу молча пару минут. Больше не выдерживаю.

— А мы куда? — запускаю пробный шар.

— Увидишь… — ответ не располагает к диалогу.

— А…

— Клара! Сиди и молчи! — перебивает меня Христос.

Ага! Как бы не так — я и молчать?!

— Ты, что, на меня злишься? Действительно решил, что я твоего папу окучиваю? Христос…

Я намерена со всем разобраться! Не люблю, когда не за что получаю.

— Нет, Клара! Я не решил, что ты подбиваешь клинья под моего отца! — резко отвечает мне Христос, ведя машину, — Ну, может, на несколько секунд… Очень уж вы колоритно выглядели…

— Да я! Да ты!

— Но потом, вспомнив твой взбалмошный характер и вспомнив, какой человек мой отец, я понял простую вещь — он, скорее, кактус съест, чем свяжется с тобой в качестве любовницы… И вообще — у него мама есть.

— Пфф! — фыркаю я, — А я, значит, по-твоему, охотница за богатыми мужиками? Если ты так думаешь, то ты — дурак! Вот! И ничего мне покупать не надо! Ясно? Я сама себе всё куплю!

Христос замолкает, косится на меня.

И отвечает мне на мой выпад, только, когда притормаживает у самого дорогого торгового центра в городе.

— Да какая из тебя охотница-то? Тебя любой нормальный состоятельный мужик через пять минут общения придушить захочет! Один я как-то это всё терплю…

У меня вообще глаза резко увеличиваются в размерах. И рот закрывается. И что ему на это всё говорить?!

Пока я нахожусь в состоянии сильного ступора, Христос между тем не теряет времени даром, выходит из автомобиля, снова обходит его, открывает дверь с моей стороны и как ни в чем не бывало, вытаскивает меня наружу. И несет в магазин.

Речь ко мне возвращается только в дорогом обувном бутике, куда меня и принес этот изверг, с которым нас связала злодейка-судьба. Вот так прям на руках и занес и поставил на пол.

Замечаю, что девушки-консультанты мечтательно поглядывают на Христоса и с завистью — на меня. Это неимоверно раздражает! Но еще и невероятно льстит.

Хотя… Зачем меня Христос принес в этот магазин? Он же что-то там про мою меркантильность в машине плёл. А в этом магазине обувь стоит как космические корабли — мне не по карману.

Разворачиваюсь, чтобы уйти.

И слышу за своей спиной голос сирены, обращенный к Христосу:

— Могу вам чем-то помочь?

— Да, — отвечает Христос. И ловко ловит меня.

Смотрите, какой шустрый. Приловчился со мной справляться… Это должно настораживать.

— Нам нужны ботинки… И туфли под это платье, — с этими словами он меня разворачивает к девушке, которая рвалась нам на помощь, лицом.

— Для вас? — выставляет эта нахалка свою силиконовую грудь вперед. Дура, что ли? Платье на мне. И вряд ли Христос платья с туфлями носит.

Ну, не может быть в естественных условиях такого размера груди с таким телосложением! Ну, никак!

— Для меня! — рычу я на эту угрозу моему будущему семейному счастью.

Вот нахалка!

Девушка едва удостаивает меня случайного взгляда и продолжает улыбаться Христосу. Ресницы ненастоящие, губы шлепают, во рту виниры — это что за ходячая реклама мастерства современных пластических хирургов, стоматологов и косметологов? В ней же из настоящего — только паспорт!

— Не для меня… — голос Христоса приобретает довольно прохладные интонации.

Он может в чувство привести — недаром руководитель. Да и на ненастоящих девушек мой Христосушка не падкий. Так что — накося-выкуси!

С победным видом смотрю на девушку-консультанта.

— Подберите весеннюю обувь для моей девушки. И туфли к этому платью, — такое ощущение, что эту наглую особу мой Христос только что по ному щелкнул. Да звонко так. Вот прям горжусь им!

Но я собиралась доказывать Христосу, что совсем немеркантильная, и уйти из этого магазина, а меня разозлили.

И я остаюсь. И обувь выбираю так, как до этого ни разу не выбирала. К тому моменту, как я становлюсь обладательницей ботинок и туфель, весь рабочий коллектив бутика в мыле и мечтает лишь об одном — чтобы мы ушли. Их даже Христос перестал интересовать.

Христос расплачивается на кассе. Я шалею от суммы… Но я буду не я, если не верну ему её.

Но зато я сразу обуваюсь в ботинки.

И из торгового центра мы выходим с Христосом под ручку.

А жизнь-то налаживается! Ножкам тепло!

Клара

После того, как меня обули, я вспоминаю, о чем разговаривали Христос и Александр Рихардович. Решаю посмотреть, сколько вообще время.

И прихожу в тихий ужас.

— Христос! Мы опаздываем!

Делаю рывок с места, почти готовая бежать в ресторан, где проходит корпоратив. Подарки! Мне же нужно всё подготовить! И присутствовать на вручение, чтобы Александр Рихардович вручил всё, как надо.

— Клара! — Христос меня не отпускает, — Надо было меньше гонять продавцов и помнить о времени…

Делает мне вообще-то справедливое замечание. Но… у меня сегодня своя справедливость.

— Ты чего сегодня такой вредный?!

Христос мотает головой, но он в отличие от меня не теряет спокойствия ни на минуту — разговаривая со мной, продолжает движение к своей машине.

— День сегодня не задался. Дурдом какой-то. Даже еще хуже, чем обычно. Хотя и нормальные же дни с тобой бывают, — бухтит.

Собираюсь всерьёз обидеться. Но он распахивает передо мной дверь своей машины — за этим разговором я и не заметила, что он меня привел туда, куда надо.

— Клара, солнышко моё энергичное… — приговаривает ласково, — Куда ты бежать собралась, цветочек мой дикий? Словно чертополох… На машине быстрее. Да и потом — папа читать умеет. Вольский тоже. А ты на каждую коробочку, позволю себе напомнить, приклеила бирочку с фамилией. Да и как бирочку — чисто со своим размахом. Там, что на ней написано, метров с десяти видно. Помнишь? Еще и меня этим заставила заниматься.

Какой он злопамятный!

— И не заставляла! Не надо тут! Ты просто меня в гости зазывал! Тебе приспичило… А мне надо было подарки дооформить.

Хмыкает и садится на водительское место.

— Вот мы их и дооформили. А эти два — руководителя, прочитают фамилии и отдадут коробки тем сотрудницам, которым они предназначены.

Ничем этого Христоса не проймешь.

— Ладно, поехали, — машу на него рукой. А сама лезу за зеркалом.

Вид-то, в общем, у меня ничего — разрумяненный такой. И даже прехорошенький. Но вот макияж нужно нанести заново. Этим я и занимаясь, пока Христос рулит к ресторану.

Когда останавливается на парковке возле него, говорит:

— Пару раз за эту дорогу у меня едва не случился инфаркт, когда я думал, что ты кисточкой для туши вот-вот выколешь себе глаз.

— Пфф! — возражаю односложно.

— Но потом я себя успокаивал, что ты справишься и не с такой задачей. Поэтому решил к тебе не лезть. Иначе бы ты, наверное, мне бы глаз выколола.

— Пфф! — издаю тот же звук, — Я б тебе глаз ни за что не выколола. Я ж тебя люблю…

Мы уже идем ко входу в ресторан, и этот разговор происходит, когда мы поднимаемся по ступенькам входа. Христос разворачивается ко мне и смотрит на меня сверху-вниз.

Я на него — снизу-вверх. И добавляю, чтобы он не переоценивал собственную значимость. Мужчинам это вредно.

— Только кастрирую. Если надумаешь мне изменять.

Он хотел мне что-то сказать, но после моих слов закашливается. Я беру его за руку и веду дальше, периодически стуча по спине.

Так и заходим.

— А я не знала. что на 8 Марта бонусом к цветам идёт мероприятие — "как отметелить своего мужика", — раздается откуда-то сбоку замечание женским голосом.

Поглядываю — высокая блондинка за тридцать внимательно нас с Христосом изучает.

— Это только девочкам. которые себя хорошо вели, — не теряюсь я.

Она тоже закашливается.

К нам подходит администратор.

— Водички дайте, — прошу я.

Она очень быстро раздобывает бутылочку с водой. Я пою Христоса. Он перестает кашлять, но глядит на меня с укоризной.

— Мы на корпоратив, — объясняю я.

— Пойдемте, я вас провожу, — предлагает администратор.

— Минуту, — прошу я у девушки.

Вижу свободный стул в уголке, сажусь на него, переобуваюсь в туфли, ботинки складываю в обувную коробку. Пуховик снимаю.

— А где мы можем оставить одежду? — интересуюсь у девушки.

Она отводит нас в гардероб, где мы с Христосом оставляем наши пожитки, а затем девушка-администратор ведет нас в зал, где проходит корпоратив.

Он идёт уже полным ходом. На небольшой сцене Александр Рихардович, вполне вменяемый, к слову, и Егор Богданович. Тот… Он же дома должен быть! Ну чего он не там-то? После того, как за всех женщин выпил?!

Но он тут… На сцене трибуна. Там, наверное, кто-то должен стоять… Только трибуна помогает стоять Егору Богдановичу, который с ней практически обнялся.

Я уже предчувствую, что сейчас начнется настоящая феерия.

— Клара! — цепляет меня за локоть помощница Вольского, — Какие подарки кому дарить?

У меня ступор.

— Там подписано…

— Где? — чуть истерично вырывается у Жанны, — Они сейчас дарить будут, а кому и что дарить — непонятно. Да даже, если бы и понятно, то этот…

Зыркает так в сторону Вольского, что мне за него заступиться хочется.

— Так нажрался, что еле стоит. И домой не уехал. Интересно, а босса можно отлупить?

— Нельзя! — авторитетно заявляет Христос.

Это хорошо, что Жанна не видела, как мы Христосом в ресторан заходили.

— Я пойду, Христос… — на то, чтобы вспомнить, как у него отчество, у меня уходит несколько секунд, — Александрович.

Всё-таки справляюсь. И то — благодаря тому, что посмотрела на сцену, где Александр Рихардович решил проблему кардинально.

Он просто взял первую попавшуюся коробку и собрался вручать её нашей начальнице отдела кадров. Но коробка какая-то странная. Я такую не помню.

— Пошли, — кивает головой в сторону сцены Христос и неотступно следует за нами.

Мы достигаем сцены как раз вовремя — происходит очередной казус. Коробка, которую вручал Аристарх Рихардович, почему-то оказывается не запакованной. И открывается, являя окружающим своё содержимое.

— Что это? — отец Христоса поворачивается к нам, так и не подарив подарок начальнице отдела кадров.

Верхняя часть небольшой подарочной коробки остается у неё в руке, основная часть с собственно подарком — в ладони Александра Рихардовича.

Что там — видно и отцу Христоса, и пятидесятилетней женщине. И нам с Христосом.

И Александр Рихардович, и начальница отдела кадров начинают краснеть. Мы с Христосом держимся — закаленные. Но переглядываемся. Судя по лицу генерального директора, нам с его сыном пора придумывать, куда идти работать.

А тут еще и Вольский решает добавить жару.

Он практически засовывает нос в часть коробки, которую держит в руках Александр Рихардович, и радостно так восклицает:

— Ой! Какая бабочка симпатичная!

Никто не знает, как сквозь пол можно провалиться?!

Клара

Но этого восклицания Егору Богдановичу оказывается мало. Он, одной рукой продолжая держаться за родную для него трибуну, второй выхватывает вибратор-бабочку из коробки, поднимает над головой, и эта зараза, то есть бабочка, начинает у него в руке работать.

А этот пьяный идиот подкидывает её вверх и кричит:

— Лети!

Больше всего мне сейчас хочется закрыть глаза и зажмуриться, но на меня напал стобняк не иначе — я даже глаза закрыть не могу. Стою ни жива, ни мертва. Спасает меня только то, что я крепко вцепилась в Христоса. Надеюсь, что в руку, а не куда-то еще.

Вибратор, естественно, никуда не летит. Не птица. Хотя — лучше бы упорхнул… Егор Богданович развлекается, подбрасывая его вверх и повторяя словно заклинание: "Лети!". Все, кто успел догадаться, что именно отправляет в полет генеральный директор компании-партнера, заливаются румянцем. Хуже всех приходится Александру Рихардовичу и начальнице отдела кадров — их покрывает не румянец, а такая устойчивая краснота, что впору за них испугаться.

В конце концов, ввиду того, что с координацией у Егора Богдановича — проблемы, да и от трибуны он, увлеченный новым развлечением, отпустился, Вольский роняет вибратор на пол, где он активно продолжает работу, выписывая весьма интересные пируэты. Щеки у меня, несмотря на всю мою закалку, тоже начинают гореть.

— А что это такое? — интересуется у окружающих неугомонный Егор Богданович и слишком резво для пьяного выхватывает инструкцию из коробки.

Честно — у меня аж сердце биться перестает.

И не зря…

— Клиторальный стимулятор-бабочка с вагинальным отростком… — громко вслух читает Егор Богданович.

Я бы сказала — читает с выражением. Если бы могла что-то сказать, потому что рот у меня распахивается в крике. К несчастью — в беззвучном. А заорать очень хочется. Что-нибудь вроде: "Помогите!"

В этот момент мы встречаемся взглядами с Александром Рихардовичем. Цвет лица у него стал даже круче, чем когда он моего чая сегодня утром хлебнул. И в глазах его я читаю свой приговор. И там не банальное: "Уволю!"

О, нет! Там от всего сердца — "Убью!"

Только я понятия не имею откуда это взялось… Эти подарки, в смысле. Это не то, что мы с Жанной покупали! Вообще не то!

Егор Богданович сегодня явно в ударе. Либо он не знает значения слов "клиторальный", "стимулятор", "вагинальным". Или забыл, потому что много выпил. Не надо было пить за всех женщин. Тогда бы хоть женскую анатомию помнил.

Он собирается продолжать читать инструкцию… Меня сейчас саму удар хватит! Да и Александра Рихардовича тоже… Начальница отдела кадров вон задом от места вручения подарков стала отползать. Наверное, передумала вибратор брать. А он еще и ярко-розовый… И до сих пор на полу кружится. А он же от пульта работает? Пульт-то где? Как эту ерундовину выключить?!

— Хххрриистоссс, — хриплю я так, будто Александр Рихардович уже добрался до моей шеи и хорошенько её сдавил.

Но Христос — он — молодец! То ли несколько месяцев общения со мной его приучили так быстро реагировать на всякие неожиданности, то ли он и был такой, а в моей компании эти его таланты раскрылись на полную мощь. Только он сразу понимает, что нужно что-то делать. Причем делать быстро. Александр Рихардович тоже отмереть никак не может — так и стоит с вытянутой рукой с коробкой. И лишь его глаза красноречиво обещают мне быструю и кровавую расправу… Или я преувеличиваю?!

Так вот — Христос ориентируется быстрее всех нас.

Он выдергивает листок из рук Егора Богдановича…

Тот тянется за ним с впечатляющим:

— Эмммм….

На что Христос ему говорит:

— Потом почитаете. Если так интересно.

Вольского начинает вести в сторону, как будто он и равновесие своё держал лишь за счет того, что держался за инструкцию вибромассажера-бабочки. Христос то ли предвидел этот момент, то ли уже ко всему готов, но он ловко подхватывает Егора Богдановича и снова зацепляет его за трибуну.

Произносит тихо, скорее, для себя самого:

— Тут постой пока, чудило восьмомартовское… Чего ж ты домой-то не уехал…

Затем ловко нагибается, подхватывает бабочку и бормочет:

— Надеюсь он новый, а не из чьей-нибудь…

— Христос! — шиплю я, поскольку дар речи уже вернулся.

Но Христос ловко отключает тарахтящую бабочку и также ловко запихивает её в коробку в руке собственного отца.

Начальница отдела кадров пятилась с низкой скоростью. Но — держа в своей руке верхнюю часть коробки. Отползла не так, чтобы далеко.

— Сюда давай! — машет ей Христос.

И она, находясь в каком-то трансе, его слушается и приближается обратно.

— Я возьму? — спрашивает у неё Христос.

Она непонимающе на него глядит.

Тогда Христос поясняет:

— Верхнюю часть от коробки…

Ступор с начальницы отдела кадров никак не спадает. Тогда Христос решает вопрос кардинально:

— Или вы хотите всё-таки забрать подарок?

Бедная женщина подпрыгивает на месте и машет на Христоса обеими руками, выражая явное несогласие с предложением Христоса, затем впихивает ему часть от коробки, которую он так убедительно только что просил, и быстро-быстро скрывается в людской толпе, которая перед ней расступается словно море перед тридцать тремя богатырями вместе с их дядькой Черномором. И также быстро люди становятся на свои прежние места, помогая несчастной кадровичке скрыться с места позора.

Позориться остается лишь наша тесная компания…

Христос, не теряя выдержки, закрывает вибратор отвоеванной упаковкой.

— Пап, ты как? Может, присядешь? — участливо интересуется у Александра Рихардовича.

— Дддааа, — отвечает тот.

Кто-то жалостливый выносит стул. Сын помогает отцу сесть.

— И еще водички бы… — просит Александр Рихардович.

Я, было, собираюсь раздобыть эту самую водичку, но Александр Рихардович реагирует незамедлительно:

— Не от тебя! Ни в коем случае!

Он уже ко мне на "ты" обращается через раз. Раньше такого не было. Это хороший знак?!

Воду генеральному директору приносит официантка.

— Ну, что — два гения креатива, — обращается к нам с Жанной Христос, — Гляньте, что там в остальных коробках-то…

— Я посмотрю! — бодро вызывается Егор Богданович.

— Нет! — восклицаем мы все на четыре голоса — Христос, я, Жанна и даже Александр Рихардович с нами солидарен в этом вопросе.

Клара

— Только тебя там еще и не хватало! — тихо и с чувством бормочет Христос, с неудовольствием поглядывая на Вольского, — И чего нажрался так? Вроде серьёзный мужик…

Мы с Жанной переглядываемся и с явной опаской подходим к сложенным на столе коробкам. Теперь, когда первый шок немного улёгся, и мои глаза обрели способность четко видеть окружающие предметы, я могу сказать, что коробки — одной фирмы-производителя и, видимо, с похожим содержимым.

Христос приблизился к нам и стоит за нашими с Жанной спинами. И видит то же самое, что и мы. Выводы напрашиваются неутешительные.

Жанна переминается с ноги на ногу и, кажется, собирается заплакать. Но это вообще — ни в какие ворота! Сегодня у нас праздник — и ни одна женщина не должна плакать или огорчаться!

— Не реви! — шикая я на Жанну.

— Я не реву… — отвечает она, — Просто он…

Жанна мотает головой в сторону Вольского, который практически положил на трибуну половину своего туловища, и продолжает:

— Меня грозился уволить… — шмыгает носом и всё-таки выдает великую тайну невоздержания господина Вольского, — А я — беременная. От него… А он сказал, что ему дети не нужны. От секретарши, тем более. У него их и так двое.

Кошусь на Вольского совсем уже по-недоброму.

— Пфф! Не нужны дети — нечего было их делать. Тем более, секретарше. А теперь уже — поздняк метаться!

— Клара! — строго говорит за моей спиной Христос, — Не вздумай трогать дядю Егора! У мужика и так шок, а ты с твоими методами перевоспитания оставишь сиротами двух…

Он косится на Жанну и договаривает:

— Нет, уже трех…

— Четырёх… — как-то меланхолично вздыхает Жанна и, наверное, решив, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, берет в руки одну из коробок, и продолжает дальше сыпать ошеломительными новостями, — У меня двойня будет.

— Кхм… — сбивается Христос, но живенько берет себя в руки, — Значит, четырех детей. Вольский просто приофигел немного. Он этих двух, что есть, сам воспитывает. Ну, и, наверное, представил, что будет, если ему еще двух подкинут.

— Шиш ему — а не мои дети! — грозно оскаливается всегда мягкая Жанна.

Материнский инстинкт творит чудеса, однако. Сейчас это ни дать, ни взять — тигрица.

— Поэтому дай мужику привыкнуть к новости, — как ни в чем не бывало договаривает Христос и, забрав из рук у Жанны коробку, всё-таки открывает её.

К счастью, держит так, что никому, кроме нас троих, не видно содержимое. Мы наклоняемся головами над этим чудом.

Там… кхм… тоже вибратор. Но фаллоимитатор. Только… Вот…

— Это куда же такое сувать?! — вырывается у меня против моей воли.

Жанна густо-густо краснеет. Христос держит лицо.

— Интересно, такие в природе бывают? — продолжаю я нести околесицу, сраженная наповал увиденным.

Потому что… Ну… В коробке лежит палка вареной молочной колбасы — это по размерам. И ни вот эта миниатюрная "Вязанка" на полкило. Нет! Вот та основательная палка на килограмм с лишним. У которой и длина, и диаметр — соответствующие. И всё это богатство оформлено под мужской член приятного кофейного цвета…

— А тебе зачем? — на последнем моем вопросе Христос изрядно напрягается.

— Ну, так просто — интересно…

Христос напрягается еще сильнее… Ревнивый он у меня.

— Сравнивать, что ли, собралась? Так я могу БДСМ освоить, чтобы лупить тебя в целях профилактики.

Ой, зря он будит во мне всех моих демонов… Ох, зря!

— Это кто еще кого отлупит? Я, может, тоже не против БДСМ попрактиковать! Как хрясь тебя плеткой! — и еще такой выразительный жест рукой делаю…

И только потом замечаю, какими глазами смотрит на нас Жанна. Её, бедную, этот день совсем добил.

— А вы — что — тоже спите? — тихо-тихо спрашивает она, глядя на нас с Христосом огромными словно озера глазами, — И ты, Клар, тоже беременная?

— Кто — беременная? — каркает за нашими спинами Александр Рихардович, зачем-то встав со стула, на котором он так хорошо сидел, и решив полюбопытствовать, чем мы таким тут заняты.

А потом он видит то, что лежит в коробке, и хватается за сердце. Да еще и на лицо как-то сереет.

— Я — беременная! — выпаливаю я, понимая, что другого способа остаться на рабочем месте у меня нет.

— Всё-таки да… — шепчет Александр Рихардович и укоризненно смотрит на Христоса, а потом говорит ему, — Вот вырос ты, сынок, а для чего нужны презервативы, так и не понял.

— Пап! — с возмущением возражает Христос.

Сейчас расколет меня! И в панике наступаю Христосу на ногу.

— Уй-я! — вскрикивает мой любимый мужчина. Потому что я от испуга угодила ему каблуком в зону подъема стопы…

Что-то хрустнуло? Или мне показалось?

Христос хватается за ногу двумя руками и принимается прыгать на одной ноге, так вытаращив глаза, что я начинаю бояться, что меня прибьёт не Александр Рихардович, а именно Христос Александрович.

Только этого мало…

Прыгая Христос задевает коробки, стоящие на столе. С интимными игрушками. Вернее, даже не коробки — он сносит весь стол. И с небольшой сцены по полу перед сотрудниками обеих компаний рассыпаются фаллоимитаторы, вибраторы, какие-то шарики, упаковки тех самых презервативов, про которые только что вспоминал Александр Рихардович, флакончики с анальной смазкой, еще какие-то флакончики, еще какие-то штучечки, которые, я даже придумать не могу, для чего нужны.

Все гости дружно встают. И смотрят, смотрят, смотрят… Выбирают, наверное.

Воцаряется гробовая тишина.

Которую минут через десять нарушает Александр Рихардович, который настоящий отец своему сыну и весьма успешно взял себя в руки.

— Поздравляю вас, Клара Ивановна… Пора мне задуматься над вашим повышением. Такого незабываемого корпоратива у меня еще за всю жизнь не было ни разу. Ну, что — будем дарить?

— Не надо! — пищит за его спиной Жанна, — Это доставка адреса перепутала. Это всё не нам. Вот накладная.

И протягивает старшему Шейгеру листок…

Клара

Вытягиваю шею. Мне кажется, там то, что может отстрочить мой смертный приговор.

— Не лезь! — шипит мне на ухо Христос, который уже перестал скакать, как козлик, и взял себя в руки.

Ну, как взял — по-моему, желание опробовать на мне это самое хваленое БДСМ возросло у него в геометрической прогрессии.

Кошусь на него. Я ему на ногу наступила… Отдавила… Ему же больно! А я — такая бессердечная…

— Прости меня, пожалуйста! — прошу искренне и кошусь на Христосушку еще более виновато.

— Ты меня чуть инвалидом не сделала! — ругается любимый. Но тихо. И следом интересуется, — А насчет беременности — что?

— Я… Хм…

— Наврала, — раскусывает он меня тут же.

— Он же меня уволит! — шиплю я в ответ, кивая в спину Александра Рихардовича, который продолжает изучать листочек.

— Да не уволит он тебя! Он уже смирился… Тебя проще вообще не трогать. Все целее будут, — кажется, сильно на меня злится.

Закусываю нижнюю губу. Взгляд Христоса сразу смещается на неё.

Ох, уж эти мужчины!

— Я тебя пожалею… Дома… — предлагаю компенсацию за свои косяки, — Нежно…

Христос на последнем слове вздрагивает.

— Как? Сковородой треснешь? — кажется, я переоценила собственную привлекательность.

— Не надо на меня наговаривать! Ни разу еще не била!

Нашу перепалку, которую мы ведем шепотом, прерывает Александр Рихардович, который берет слово:

— Коллеги! Что ж — праздник пошел не по плану. Прошу у всех у вас прощения. Подарки вернем и вручим уже индивидуально. А сейчас я предлагаю продолжить банкет, забыв о неприятном инциденте.

Ему начинают аплодировать. Но как-то вяленько. Большинство — нет-нет, да и кидает взгляды в кучу всякой всячины. Наверное, многие такое и в глаза не видели. Ну, сколько народу практикуют использование интимных игрушек в любовных утехах?

Старший Шейгер тем временем подзывает официантов и просит их собрать куда-то рассыпавшийся инвентарь для Красной комнаты. Они проносят какую-то корзину. Похоже, что для белья и приступают к делу. Наверное, как закончат, её нужно будет тряпочкой накрыть, а то она, вернее, её содержимое вызывает нездоровый интерес у окружающих.

— На минуточку, Клара Ивановна! — обращается ко мне Александр Рихардович.

И я понимаю — вот оно — падение Римской империи началось…

Как бандерлоги перед удавом, я делаю шаг к начальнику. Христос, несмотря на то, что сердится на меня, дергается за мной.

— А ты, сын, останься. Присмотри тут за всем, — останавливает его Александр Рихардович.

И так убедительно это делает, что Христос замирает на месте. Ничто и никто не в силах остановить крах римлян…

Старший Шейгер направляется куда-то. Цокаю за ним каблуками новых туфлей. Мы приходим в чей-то небольшой кабинет, где находится женщина. Правда, после пары фраз она оставляет меня наедине с начальством.

Оно — начальство — крайне мною недовольно. Тут и к гадалке ходить не надо.

— Вот что… Клара Ивановна, надеюсь, вы понимаете, что ваша задача помогать в работе нашей компании, а не саботировать её. Такого позора, как сегодня, я не переживал за всю свою жизнь. И меня не интересует, как так получилось, потому что, если вы не в состоянии найти компетентную службу доставки, это ваша вина, а не заслуга. Поэтому — вы уволены!

Характер у Александра Рихардовича — не сахар и, в принципе, я понимаю, что хвалить меня особо не за что, но…

Он что-то там говорил про три штрафных карточки, а это только вторая должна быть.

— Александр Рихардович… — начинаю я, но он поднимает ладонь вверх, прекращая мои оправдания.

— Ничего не хочу знать! И, если вы собираетесь приплетать сюда личные отношения с моим сыном, то они к этому никаким боком не относятся. В ваше личное я не лезу. По поводу работы всё сказал. Даже проявлю лояльность — вы можете уволиться по собственному желанию. И рекомендации я вам хорошие дам.

Сказав это, он выходит из кабинета, а я остаюсь стоять, громко хлопая ресницами.

Это как вообще? Вот и всё? Я — без работы?!

А Христос — его же кто-нибудь на крючок обязательно подцепит… И — моя жизнь полностью разрушена…

Так горько становится, что хочется выть. Так досадно, что меня обуревает жажда устроит погром. Но! Какой смысл устраивать погром в ресторане? Ресторан здесь не при чем…

Мой взгляд цепляет несчастную накладную, которую передала Жанна Александру Рихардовичу и которую он зачем-то принес сюда и забыл на столе.

Хватаю её и читаю адрес… Это служба доставки во всем виновата! Кранты им! Клара Ивановна Иванова выходит на тропу войны!

Христос

Что-то в тоне отца заставляет меня остаться на месте. В конце концов, компания — его, и главный в ней он. Если он хочет побеседовать с Кларой после такого представления — он в своем праве. Внутри меня звучит голос, который вещает, что, если бы я не был с Кларой в отношениях, я бы её после такого отчаянного корпоратива уволил. И слушать бы ничего не стал. Потому что… Ну, потому что! Всё, что только что случилось — ни в какие ворота не лезет. Никак.

Однако ж… Клара — девушка. Моя девушка. И обижать её нельзя! Поэтому я с тревогой жду возвращения отца и Клары.

Только отец возвращается один.

— А где Клара? — спрашиваю я у него.

— Я её уволил. Заслуженно, — чеканит он, еще и глядит на меня недовольно, — Не нравится — можешь к ней присоединиться.

— Ну, ты вообще! Можно это было не в праздник хотя бы сделать! — Клара теперь расстроилась. Она дорожила работой, — Где она?

— В кабинете управляющего осталась…

— Да уж — папа! Ты сегодня просто молодец! — выговариваю ему и иду искать Клару, готовый ко всему.

От Кларочки мне достается её силуэт, мелькнувший вдали.

А что это у неё в руке? Бита, похоже… И куда она с ней направилась?!

Христос

Любимую я за время нашего романа, который длится не очень долго, узнал неплохо. И вот — если когда-то существовала племя воинствующих амазонок, то Кларочка — точно из него.

Но любовь, оказывается, такая бяка, что, когда она зла, полюбишь и козу. Это я — любя. И не вслух. Почему-то кажется, что пользоваться битой моя хрупкая хризантема умеет хорошо. Пусть и не прямому назначению.

Только вот вся штука в том, что современное законодательство как-то против использования этого предмета при разрешении конфликтов. Поэтому прибавляю скорость. И всерьёз задумываюсь о том, что отец поступил с моей девушкой несправедливо. Это ведь не она всё перепутала, а служба доставки. С них и спрос, если они работать не умеют. Не проконтролировала Клара, конечно, их — но и тут не её вина. Просто день сегодня у моей рыбки не задался.

Нужно её догнать, пока она количество своих неприятностей (а заодно — и моих собственных, я ж её не брошу) не увеличила. Что-то сдается мне, она не в мирных целях битой вооружилась.

Выскакиваю из ресторана попозже, чем моя звезда уличных батлов, и вижу, что Клара залезает в такси. В одном вечернем платье. Делаю попытку её остановить. Но куда там! Это всё равно, что пытаться остановить поезд-товарняк на полном ходу.

Возвращаюсь в ресторан. Мне тут же попадается Жанна.

Хватаю её за руку.

— Где офис накосячившей службы доставки? — спрашиваю у неё с жаром.

— Я так не помню. У меня в телефоне, — достает свой гаджет и принимается в нем искать нужную информацию. Попутно интересуется, — А что случилось, Христос Александрович?

— Клара туда разбираться поехала… И биту прихватила…

— Ой! — Жанна отрывается от телефона и прикрывает рот ладошкой.

— Не отвлекайтесь, Жанна! Это вопрос жизни и смерти… Клара очень не в духе, её мой отец только что уволил… — мотивируя я помощницу Вольского на более активный поиск.

Она и правда активизируется и сообщает мне адрес буквально через несколько секунд.

Залетаю туда, где Клара оставляла нашу верхнюю одежду, забираю её. Раздетая же выбежала. Простудится. Накидываю на себя куртку. И ботинки Кларины беру. Вот как лучше хотел — а она в туфлях в снег разгуливает. Точно по заднице у меня отхватит — и без всякого БДСМ, а чисто в воспитательных целях.

Тороплюсь, как бы моя амазонка чего не натворила. Я еще помню, как мы с ней в санях у Деда Мороза в новогоднюю ночь от полиции прятались. Как-то попадать туда, в смысле — в полицию, совсем не хочется. Еще меньше хочется, чтобы туда угодила Кларочка. И так у неё сегодня не день, а попадалово какое-то с самого утра.

Прыгаю в свою машину, всё добро скидываю на соседнее сидение и довольно резко срываюсь с места по тому адресу, который мне Жанна дала.

Жму на педальку газа и сам себя хвалю, что не пил. Собственно говоря, мне и некогда было. Сначала приключения в офисе, разборки с отцом, потом поездка в магазин — ну и вишенкой на торте тот момент, когда мы на корпоратив попали. Как раз в разгар самого интересного. При воспоминании о том, как Вольский вибратор-бабочку в полет отправлял прям озноб по спине ползет. Командир полетов, блин…

Доезжаю довольно быстро. Хотя я, конечно, торопился. Офис на первом этаже многоквартирного дома. Окно почему-то открыто нараспашку. И я даже не сомневаюсь, что это именно то окно. Ну, потому что… Интуиция у меня срабатывает.

Прихватываю Кларину куртку и бегом направляюсь к офису.

Тут на подоконник того окна, которое открыто, запрыгивает молодой парень и голосит на всю улицу:

— Помогите! — да так жалобно, что я понимаю, что заходить в офис обычным способом, каким принято у нормальных людей, у меня попросту нет времени.

Тем более, что…

— Куда? Стоять! — парня сзади хватают за ремень и пытаются стащить с этого самого подоконника.

Он, схватившись за оконную раму, изо всех сил упирается…

Но куда ему справится с разъяренной девушкой?! Помните, парни — никогда не доводите барышень до состояния чистой ярости! Это опасно! Вот прям к каждой это надо в инструкции писать. Только к сожалению, к девушкам инструкции не прилагаются.

Не знаю, чем бы закончилось их противостояние… По-моему, победила бы Клара. Может быть мне показалось, а, может быть, и нет, но пластик оконной рамы затрещал.

Я, подскочив к окну, схватил парня за грудки.

— Клара, фу! — от переизбытка чувств даже слова нормальные забыл…

Сейчас еще самому за это "фу" прилетит, можно не сомневаться.

А парень — молоденький совсем, вдруг обнимает меня за шею, доверчиво прижимается к моему плечу и плачет. Громко, навзрыд.

— Какая она стр-раш-ш-ная! — выговаривает он, заикаясь.

— Христос! — сзади него высовывается Кларочка, солнышко моё…

Которое воинственно сдувает с лица пряди волос, которые к нему прилипли, пока она сотрудника службы доставки гоняла по офису.

И ничего она не страшная. Не надо наговаривать! Она у меня — самая раскрасавица!

— Что значит — "фу"?! Меня из-за этих остолопов уволили! Слышишь ты?! И ты за меня не вступился?! А с этим… Погоди… А чего это ты с ним обнимаешься?! — наезжает моя любимая теперь уже на меня.

Отцепляю от себя парня.

— Не реви! Залезай обратно. Сейчас разбираться будем, — велю ему и строго спрашиваю у Клары, — Надеюсь, ты его не била? Не хорошо маленьких обижать!

Больше опять ничего в голову не приходит. Кроме глупостей.

— Пфф! — отфыркивается Клара, — Его нет…

Мне бы заподозрить что-то плохое, но я тороплюсь внутрь попасть во избежании… Правда, через окно не лезу. Захожу через дверь, как нормальные люди.

— Мама дорогая! — срывается с моих губ, потому что в этот момент я всё-таки попадаю туда, куда так упорно стремился.

И…

— Сколько экстремистских группировок здесь было? — произношу вслух.

Не даром Клара взяла с собой биту… Ой, не даром!

— Это ты, что ли, так? — спрашиваю у неё, разглядывая офисный стул, измельченный практически в труху.

Клара окидывает взглядом место побоища, закидывает на плечо биту, тычет себя пальцем в грудь и подтверждает мои опасения:

— Я!

Да еще с такой гордостью…

Христос

Ну, что хочу сказать — если на нас с Кларой, когда мы будем поздно гулять, нападут хулиганы — я уверен на сто процентов, что она нас защитит. Офис у службы доставки не большой. Но ему после знакомства с Кларой — досталось.

Особенно мне нравится, как выглядит пластиковая стойка, к которой должны подходить клиенты. Я бы на месте владельца офиса, её даже ремонтировать не стал. Теперь она всяко удобней стала. На ней вмятины, оставленные грозным оружием Клары. У кого там из богов булава была? У богов — булава, у Клары — бита. Всё справедливо. А в ямках на стойке человек, когда ждет, теперь отдохнуть может. Вот сюда руку положить, вот сюда голову пристроить. А в эти две… которые рядом… пожалуй, и попа поместится. Причем весьма объемная.

Единственно, что смущает, что кое-где по пластику трещины пошли. Но это тоже так сказать, по-модному. Под старину. Окна вроде целы. Стулья… Хм… Один — в труху, второй — интересно, как он держится на двух ножках и не падает? Стены — тоже вроде не очень пострадали. В паре мест только вмятины. И там, с той стороны стойки компьютер. С того места, где я стою — вроде целый.

А, если обойти — то что? Совершаю этот маневр, потому что как-то палёным пахнет. И подвисаю. В мониторе дыра. Прям по центру. В форме круга. Кошусь на Клару. Это точно она? Или ей помогал кто? Нечистая сила, например?

— Ну, что смотришь? — воинственно заявляет мне любимая, стоя в той же позе.

Паренек, который тут работает, дергает меня за рукав и то ли вслух, то ли громким шепотом просит:

— Заберите её, ради Христа! А? Мы все ваши подарки до одного найдем и привезем! Мамой клянусь! Только это исчадие ада заберите! — и опять хлюпает носом.

Вот мужики пошли!

— Так! — я строго смотрю на Клару и упираю руки в бока. Для значительности.

Кларина куртка, которая была зажата у меня под мышкой, плюхается в направлении пола. Успеваю её подхватить. На полу не очень чисто. Моя носорожка натоптала, пока мальчика работать учила.

Резко выдыхаю.

— И не стыдно тебе? — решаю разбудить явно задремавшую Кларину совесть.

— Не-а! — отрицательно машет головой эта шпана.

— Ты смотри — человека до припадка едва не довела! — укоряю я Клару.

— А меня твой папа вообще безвинно уволил! И буду я теперь — голодная и холодная! — Клара сегодня не укоряется. И совесть её, видно, хорошо задремала и просыпаться никак не желает.

— Не будешь! Я на тебе женюсь. И будешь каждый год рожать. Раз уж папе обещала.

— Спятил, что ли? Это больно, вообще-то, — Клара делает сначала один осторожный шаг назад.

Я хищно улыбаюсь.

— Ну, что ты, солнышко моё! Ты же сама хотела?! Вот прям сейчас и начнем потомством обзаводиться. Если забеременеешь, нас тут же распишут. Без очереди.

Клара делает еще шаг назад. Потом еще один.

— Христос, любимый, давай, как нормальные люди? Сначала свадьба, потом дети?

— Так тебя же за язык никто не тянул… И вот порадуешь папу и меня наследником, тогда точно не будешь голодная и холодная…

Клара продолжает отступать. Я, наверное, её сильно напугал. Удерет еще. Лови потом.

Начинаю наступать.

Парнишка, про которого мы с Кларой забыли совсем, перестает всхлипывать и замечает:

— Может, вы домой размножаться поедете? Мне и так впечатлений на сегодня хватило…

Мы застываем с Кларой на своих местах. Я окидываю парнишку таким взглядом, от которого он втягивает голову в плечи.

— Ты чего такой наглый? — спрашиваю я у него.

— Вот! — вмешивается Клара, — Я не зря его гоняла! Я, когда пришла, он мне сказал, чтобы я написала претензию, они её рассмотрят и в течение месяца нам ответят.

— Это ты напрасно, парень! — авторитетно заявляю ему я.

— Это я уже понял, — бормочет он, — Но сейчас хозяин приедет, вот с ним и разбирайтесь.

В подтверждение его слов дверь в офис открывается и на пороге появляется невысокий толстячок:

— Гришка! — довольно бодро кричит он с порога, а после до него доходит, что что-то сильно не так.

Он делает резкий выдох, потом вдох, потом снова выдох.

И только потом осиливает простую фразу:

— Что стряслось? — глаза у него при этом начинают бегать из стороны в сторону, — Гришка! — снова верещит он, — Вызывай полицию!

— Погодите-ка! — пытаюсь притормозить его я. Полиция тут лишняя.

Но не успеваю разобраться.

Клара перехватывает биту, как опытный фехтовальщик шпагу, и упирает её толстячку в горло.

— Я — сегодня очень злая зая, — зловеще начинает она.

И знаете — я ей вот верю в этот момент. Я бы на месте толстяка ни за что бы сейчас не отважился с ней спорить.

— У меня сегодня 8 Марта, а меня уволили с работы! — рявкает Клара на мужчину, — Потому что какие-то идиоты, которые у вас работают, перепутали подарки. Вместо тех, которые предназначались нашей фирме, нам привезли ворох коробок с вибраторами.

Клара продолжает давать битой на горло мужчины.

— Похоже, что я пользуюсь вибраторами?! — уже практически рычит она.

И поддевает битой подбородок мужчины, задирая его чуточку вверх. Тот — невысокого роста и ему приходится приподняться на носочки после маневра Клары.

Она ждет ответа…

— Нннееетт — блеет толстяк.

— Вот! — торжествующе заявляет Клара.

— А надо бы! — берет слово парнишка, спрятавшись за стойку и прикрываясь стулом, — Добрее бы были.

— Заткнись! — советует ему Клара.

— Молчу! — отзывается он, крепче прижимая к голове то, что осталось от стула.

— Я всё понял! — заявляет коротышка, — Через пятнадцать минут…

Клара грозно сводит бровки и давит битой посильнее.

— Через пять минут, — исправляется начальник этой горе-фирмы, — всё, что вы нам передавали для доставки, будет у вас.

— Отсчет пошел! — провозглашает Клара и убирает биту от горла мужчины.

Начальник и Гриша справляются за три.

Всё, что должно было быть доставлено, очень быстро обнаруживается и с особой любовью грузится Гришей и его начальством в мою машину.

По завершению этой процедуры Клара оскаливается:

— Надеюсь, теперь у нас нет претензий друг к другу?

— Нет! Какие претензии?! — машет руками на неё толстяк, — Только, пожалуйста, услугами нашей компании больше не пользуйтесь.

— Договорились! — отвечаю я за Клару.

И запихиваю её в машину. До этого — в помещении успеваю натянуть на неё её куртку. Переобуть не успел.

Сам сажусь на водительское место.

— Я теперь тебя всегда буду брать с собой на трудные переговоры, — обещаю Кларе, — Считай, что я тебя принял обратно на работу. Я ведь тоже директор.

Клара

— Да неужели? — приподнимаю я одну бровь на заявление Христоса о том, что он принял меня обратно на работу. Возмущение всё еще бурлит в моей крови, делая меня похожей на фурию или горгону… Или на фургону?

Короче говоря, малоприятная я сейчас личность. Но! Нечего меня было доводить до такого состояния! Так-то я — милейшее создание, если передо мной красной тряпкой не махать.

Закидываю биту на заднее сиденье — я её из рук так и не выпустила, пока в машине у Христоса не очутилась.

— А папа не заругает? — вот и надо мне притормозить и включить обратно Клару-зайку, а не притормаживается. Вот никак.

Христос — он, конечно, закрывает глаза на многие мои недостатки, но — он мужчина. Настоящий.

Вот и сейчас просто смотрит, а я уже понимаю, что не права. Не надо с ним так.

— Клара, я хоть раз не сдержал данного тебе слова? — спустя несколько минут спрашивает Христос.

Пытаюсь вспомнить. Нет, не было такого — если Христос говорил, что сделает, он обязательно делал.

— Нет, — отвечаю, потупив глаза.

А потом всё же решаю высказаться. Со мной тоже так нельзя! Как с приблудным щенком. Сегодня — миску еду повкуснее, а завтра — пнули. Да еще за что! За то, в чем моей вины совсем не было. Просто сегодня так день сложился — если бы не всё в куче, то мы бы пораньше приехали, и я обязательно бы заметила, что коробки не те. Я всегда всё проверяю. А так… Но теперь что уж — вышло как вышло.

— Понимаешь… Я ведь реально старалась. Чтобы всё хорошо… А утром… То одно, то другое… И потом это… Когда Вольский с этим вибратором. Нет, ты не подумай! Я и твоего отца прекрасно понимаю! Это ж надо так оскандалиться! Но я… ведь не виновата. Зачем меня выгонять? — говорю сумбурно и так жалко себя становится. Хоть плачь.

Внезапно машина Христоса останавливается. Смотрю по сторонам. Мы точно не у того ресторана, где проходит корпоратив. Мы у кафе. Называется "Итальянский дворик". Стены у кафе стеклянные, и через них видно уютный зал. Христос отодвигает своё кресло и перетаскивает меня к себе на колени.

Распахнув глаза, жду, что будет делать дальше. Разворачивает моё лицо к своему.

— Кларочка, солнышко моё… Я тебе говорил, что ты — самая лучшая девушка во всем мире? — говорит негромко, и его голос меня зачаровывает.

Как игра на флейте — змею. Только я — не змея. Я — хорошая!

Вздыхаю.

— Нет, по-моему. Говорил, что красивая и что очень тебе нравлюсь, — моя честность меня погубит.

— Ну, вот, значит, сейчас говорю, — Христос смотрит на меня с такой нежностью, что моё сердечко сладко замирает, — Клара — ты — самая лучшая девушка, которую я когда-либо встречал. А еще…

Христос большим пальцем ласково гладит меня по щеке. И я прямо как мороженка таю от этих поглаживаний. А может, от того, как он на меня смотрит. Ведь не просто же так он это всё говорит и делает?

— А еще — я без ума от тебя… — шепчет Христос и тянется к моим губам.

Вздыхаю… Пусть… Пусть он меня поцелует! Это мне так сейчас нужно.

А он действительно меня целует… Да как! Так нежно и трепетно, что сама себе перестаю принадлежать. Постепенно градус поцелуя повышается. Вот уже я закидываю руки Христосу на шею. А его рука пробирается в разрез платья, гладит меня по ноге. Приятно…

— Не расстраивайся не из-за чего… Я всё улажу… Обещаю… — шепчет любимый.

И его губы спускаются по линии челюсти и дальше на шею.

Кайф! Я его люблю!

— Тук-тук-тук! — и это бьётся не моё сердце.

Это в окно машины кто-то настойчиво тарабанит. Что вот всем от нас сегодня надо?

Христос опускает окно. Рядом с машиной стоит охранник. Видимо, из этого самого "Итальянского дворика".

— Молодые люди… Я, конечно, всё понимаю. Но у нас тут детская площадка рядом. Вы б зашли в кафе. Там отдельные кабинеты есть…

— Эх! — кряхчу я, слезая с колен Христоса и перебираясь на своё место. В процессе спрашиваю, — Христос, а что мы вообще здесь делаем? Нам подарки нужно вернуть.

— Я хотел тебя кофе с мороженым накормить. Ты, когда сытая, то добреешь… — замечает меланхолично Христос.

Охранник продолжает стоят у машины Христоса, чуть наклонившись вперед. Чего ждёт? Что мы ему денег дадим?

— Мы учтем! — произношу с нажимом, — Но вообще-то мы ничем таким не занимались.

— Да я понимаю… — еще грустнее тянет мужчина в возрасте, — Молодость… А у меня — служба…

— Идите уже, пожалуйста. Если мы решим зайти на кофе, то зайдем.

— Хорошего дня! — желает охранник мне и неожиданно отдает Христосу веточку мимозы.

Ярко-желтую, сверкающую мелкими цветками словно солнце. Терпко пахнущую мартом.

— Поздравьте свою девушку с 8 Марта! — и уходит.

Однако я успеваю высунуться из машины и крикнуть:

— Спасибо!

Он оборачивается, кивает и удаляется прочь.

Христос отдает мне веточку мимозы. И вроде это не огромный букет, и ничего особенного в ней нет.

— С 8 Марта, солнышко! — произносит любимый и целует меня в щеку. Затем интересуется, — Пойдем кофе пить?

Я бы хотела. Возвращаться на корпоратив нет особого желания. Мне кажется, все там чувствуют себя довольно сконфуженно. А с другой стороны, хочется хоть чем-то улучшить людям настроение. Мне вот даже незнакомый человек веточку мимозы подарил.

— Нет, Христос. Если места тут будут, то можно после корпоратива заехать. А сейчас нужно подарки всё же вручить. А то нехорошо получилось.

Христос кивает, с сожалением смотрит на уютное кафе и трогается с места.

Мы с ним возвращаемся в ресторан, где проходит наш корпоратив. Прежде чем выйти из машины обуваю ботинки. Заходим в помещение, где снова раздеваемся. Затем идем искать Александра Рихардовича.

Кстати, атмосфера на корпоративе значительно потеплела. Даже танцы начались.

Александра Рихардовича не видно. Решаем посмотреть в административных помещениях.

Из одного из них раздается пение:

— Спи, моя радость, усни…

Клара

Мы переглядываемся с Христосом. Наша реакция — одинаковая. Пение однозначно не нравится. Ни мне, ни Христосу. Нет, голос приятный и звучит красиво, но вот эти нотки грусти, что проскальзывают то тут, то там, наводят на мысли, что опять что-то стряслось. И почему-то мне кажется, что девушка, которая поёт, еще чуть-чуть и заплачет.

— Ну-ка… — произносит Христос и направляется к двери, из-за которой раздается пение.

Открывает её, и мы с ним столбенеем.

На стуле практически посередине комнаты сидит Жанна. Хорошо, что не привязанная к стулу. Слева от неё стоит диван. Не большой. И справа от неё стоит диван. Тоже не большой.

И вот на этих диванах вроде бы спят самые большие начальники наших компаний — Александр Рихардович Шейгер и Егор Богданович Вольский. Но ладно бы спали — подумаешь, праздновали, притомились. Что ж нельзя в положение войти?

Вот только они спят в трусах и… Привстаю на носочки, чтобы разглядеть. Точно — оба в носках. Миленько…

А папа Саша и Христосушка точно родственники — трусы у папы тоже с красными сердечками. Только белые.

Жанна при виде нас заметно оживляется. И прекращает петь.

Вообще — это была стратегическая ошибка.

Вместо пения она восклицает:

— Слава богу! Вы пришли! — и начинает привставать со стула.

Но! Это её движение, а, может быть, то, что она перестала петь колыбельную, запускает какие-то непонятные обычному человеческому разуму процессы.

И…

Оба руководителя, с закрытыми глазами, начинают восставать со своих лежбищ. Кто смотрел фильмы про вампиров, наверняка, помнит, как там граф Дракула из своего симпотного гробика восстает. Так вот — чем-то похоже.

— Что это?! — восклицаю я, хватая Христоса за рукав и с сожалением вспоминая, что бита так и осталась в багажнике.

Не знаю, стала бы я бить ею таких важных шишек, но с ней я явно чувствовала себя спокойней. Хотя — со мной Христос, значит, бояться нечего.

Восстания с диванов мало.

Не открывая глаз, оба зомбака с восьмомартовского корпоратива низким, заунывным голосом одновременно произносят:

— Пой!

Выглядит жутко…

Особенно, когда Жанна покорно опускается обратно на стул и снова заводит, всхлипывая на первом слове:

— Спи, моя радость, усни…

— В доме погасли огни,

— Пчелки затихли в саду,

— Рыбки уснули в пруду.

— Месяц на небе блестит,

— Месяц в окошко глядит.

— Глазки скорее сомкни,

— Спи, моя радость, усни.

— Усни… Усни…*

* Колыбельная. Фридрих Вильгельм Готтер (текст)

Положим, глазки оба вурдалака и так не открывали. Но под звуки колыбельной они снова укладываются обратно, откуда восстали. Укладываются медленно. Так змеи в клубок сворачиваются — не торопясь. Куда торопиться-то. Попробуй тронь…

— Что происходит? — теперь вопрошает Христос, оглядывая сначала одно лежащее тело, затем — второе.

— Петь надо, — ухитряется вставить между словами песни Жанны, — А то опять вскочат.

Я тихонько завожу колыбельную. Знаю, её наизусть. У меня же племяшка.

— Рассказывай давай… — тоже вклиниваю между словами песни.

Я пою, Жанна рассказывает.

— Вы когда уехали, эти решили соревнование устроить. Чего уж — терять нечего, после такого вручения подарков. Кто кого перепьёт. Ну, пили они пили. Я попыталась этому сказать, — кивает на Вольского, будущего многодетного папашу, — Что пора закругляться. Он мне ответил, что я ему не жена, чтобы указывать, и он на мне ни за что не женится, потому что жениться на секретаршах — дурной тон.

Мне в этот момент хочется протянуть этого самого Вольского ремнем по заднице. Зачем он Жанну обижает?

Я продолжаю петь, Жанна продолжает рассказывать.

— Ну, я и отстала. Вот. Пили они пили, а потом решили метать дротики.

— Ой! — восклицаю я, представив такой ужас.

Две пьяных головы отрываются от валиков диванов… Возвращаюсь к колыбельной. Вроде снова спят.

— Да не просто метать — кто не попал, тот что-то с себя снимает. Короче, с координацией у них обоих оказались большие проблемы. Еще бы — столько выжрать! И очень скоро они оказались вот в таком вот виде. И… Хм… Вольский снова не попал и собрался, извините, трусы снимать. Пришлось мишень стащить. Они — за мной. Оба. Пьяные. В трусах и носках. Не знаю, что делать собирались. Сюда заскочила. С перепугу стала петь. Почему-то колыбельную. А они, — разводит руками по обе стороны от себя, — На диваны улеглись и уснули. Но стоит только прекратить песенку петь, как вскакивают.

Жанна тяжко вздыхает.

— Они ж неадекватные сейчас. Мне страшно.

Она тоже заводит колыбельную.

— И что — так и будем тут стоять и песенки им петь? Мы там подарки, кстати, нашли. Подарить бы надо, — говорю я справедливые вещи.

— А с этими что делать? — спрашивает Христос, недобро поглядывая на папу Сашу и дядю Егора.

Мой несчастный сегодня мозг принимается рьяно соображать. Быстро додумывается до нужного решения.

Я даже по лбу себя слегка хлопаю. Достаю свой телефон и включаю на нем эту самую колыбельную. На повтор. Прям до позеленения.

Жанна замолкает и ждет реакции. Её нет — алконавты продолжают мирно посапывать.

— Ура! Получилось! — радуется Жанна.

И устремляется к кулеру, который стоит в углу кабинета. Наливает одноразовый стаканчик всклянь, залпом выпивает, затем еще один. И еще один.

— И долго ты так — пела? — спрашиваю с явным сочувствием.

Замучили девку! А она, между прочим, беременная! Двойней!

— Долго, — выдыхает Жанна после, по-моему, четвертого стакана. И добавляет, — Теперь сама за него замуж ни за что не пойду. Не нужен он мне такой!

Ну, это она сгоряча… Помирятся.

— Надо бы их чем-то накрыть… — задумчиво заявляет Христос.

— Надо, — соглашаюсь я.

Но всё, что нам удается найти, это две занавески. Ими мы и накрываем самых важных господ.

Возвращаемся в общий зал. Там всё более-менее в порядке. Христос организует перетаскивание подарков, а потом тихо и спокойно вручает их сотрудницам обеих организаций. На этот раз без конфузов. Все довольны.

— Клар, у меня для тебя тоже подарок есть. Но это потом — после корпоратива, — шепчет Христос мне на ушко.

Клара

Корпоратив, слава богу, закончился. И все остались живы…​​​​

Последним его аккордом стало вывезение тел генеральных директоров. В квартиру Христоса. Куда их еще девать? Администрация ресторана после всего веселья наотрез отказалась оставлять их у себя, чтобы они проспались. Сколько мы втроем — я, Христос, Жанна не пытались этих друзей Оушена разбудить, у нас ничего не вышло.

Всё это время над нами стояла молодая девчонка-администратор и, ломая руки, слезно просила забрать изрядно накушавшихся господ.

Выход из положения придумал Христос. Всё-таки общение со мной на него влияет весьма благотворно. Он вызвал платную скорую помощь. Две штуки. Потому что в одну двух боссов заталкивать отказались. И их так под занавесками на носилки и грузили. И выгружали также. Хорошо, что у Христоса квартира большая. Удалось их по гостевым спальням разместить.

Как только сотрудники скорых уходят, неплохо так подзаработав и напоследок наказав нам следить за перебравшим руководством, чтобы они во сне не захлебнулись рвотными массами, мы с Христосом плюхаемся на диван. Я в это суматохе даже переобуться забыла. Но Христос мои новые ботинки всё-таки до своей квартиры донес.

Я поддеваю носком одной туфли пятку второй — снимаю одну туфлю, потому что ноги горят. То же самое проделываю со второй ногой. Вытягиваю свои бедные конечности. Христос просто сидит и молчит, откинув голову на спинку дивана.

— Сегодня должна была быть ночь феерического секса, — скорее бормочу, чем нормально слова выговариваю.

— Угомонись, Клара! У меня такое чувство, что нас полк солдат отымел, — отмахивается от меня Христос.

— Я к тому, что её не будет, потому что у меня лично оно такое же. Пойдем спать, — предлагаю я идеальный вариант дальнейшего времяпрепровождения.

— А с этими что? — кивает головой неопределенно куда Христос.

— Да что с ними будет?

Христос задирает бровь.

— Отец всё-таки…

Вздыхаю.

И то правда.

— Будильник поставим, будем проверять. По очереди.

— Ладно… Лучше уж так, чем сидеть и караулить их, пока они сладко дрыхнут.

В спальню заползаем как два пенсионера.

— Слушай. не знаю, как ты, а я вот с тобой старость точно хочу встретить. Ты прикольно смотришься, когда за поясницу держишься, — не удерживаюсь я, чтобы не подколоть Христоса.

— Коза! — через силу отбрехивается он.

Мы стягиваем с себя одежду. Я напяливаю его футболку. Христос — в трусах. Кто догадается в каких? Правильно! В черных — с красными сердечками.

— Христос, можно спрошу? — и не дожидаясь разрешения, продолжаю, — Откуда у вас с отцом трусы такие интересные?

— А это у меня мама с юмором. Как ты практически. А у папы соответственно жена. Она нам по упаковке этих трусов на 23 февраля дарит. А чтобы не перепутали — мне — черные, отцу — белые.

Вот, кажется и сил уже нет, но прыскаю от смеха.

— Хорошая женщина. Надо с ней познакомиться.

— Надо, — соглашается Христос.

После чего я засыпаю. Крепко и никакой будильник не слышу в принципе. Пока утром меня не будит солнце в окно и совесть.

— Боссы! — подскакиваю я на кровати.

— Тихо! Зашибешь! — останавливает мою панику Христос, — Всё с ними в порядке. Я проверял.

— По очереди же договаривались, — бормочу я, потирая глаза руками.

А я вчера умывалась или не умывалась? И на кого я сейчас похожа? И точно ли я хочу знать ответ на этот вопрос?

— У тебя сегодня праздник… Вот… — Христос, позевывая, сует мне под нос большущий и очень красивый букет, — С 8 Марта!

— Ой! — пищу я радостно, вцепляясь в цветочки.

— И это… В душ ступай…

— Я, что, грязная?

— Нет… Не знаю… Просто нам собираться на самолет надо.

Отстраняю от лица букет.

— Какой самолет? — спрашиваю с подозрением.

— Мы на недельку на Канары улетам. Это, собственно, и был сюрприз. Отдохнем немного. Мы заслужили.

— А работа?

— А у нас есть проштрафившийся генеральный директор. Если бухать как не в себе может, то и один поработает. Ничего страшного с ним не случиться.

— Сурово ты с ним…

— Я от матери всю ночь отбивался, — Христос снова зевает. — "Ой, а почему Сашенька ночевать не пришел?" "Ой, а он точно у тебя?" "Ой, а ты меня, сынок, не обманываешь?"

Это недовольный Христос, видимо, свою маму передразнивает.

— Так что компенсацию всего этого безобразия мы заслужили. Клара, давай, ты же у меня девочка умненькая, соображаешь быстро. Собирайся, а то опоздаем.

— А мои документы? Вещи?

— Документы в твоей сумке. Вон лежит. Вещи я тебе на первое время собрал. Если что не так — будет повод для шопинга. Чемоданы тоже вон стоят. И мой, и твой.

— А…

— Клара! В душ! Живо!

Умеет Христос быть убедительным, когда захочет.

Через пятнадцать минут я уже выхожу из ванной. Намытая и посвежевшая. Нахожу свою одежду, быстро одеваюсь и иду искать Христоса, чтобы спросить, через сколько самолет.

Из гостиной слышится.

— Оуууу…

— Аааа…

Страшные звуки.

— Никто вам не виноват… Пить меньше надо, — раздает люлей Вольскому и собственному отцу совсем недобродушный Христос, — Короче, не маленькие… Вроде живые. Дальше сами разберетесь. Егор Богданович, не забывайте о том, что вы обесчестили девушку Жанну из собственной приемной и наградили её двумя эмбрионами. Папа — вас очень жаждет видеть мама.

Стоны усиливаются.

— Удачи вам обоим! — мстительно завершает свой мини-спич Христос.

— А ты куда? — перемешивая свой вопрос стонами спрашивает папа Саша.

— Я? На курорт. Нас неделю с Кларой не будет.

В гостиной воцаряется тишина.

Просовываю туда голову. Боссы сидят, завернувшись в те занавески, в которых их вчера к нам и привезли.

— Здрасти! — ну, что им еще сказать.

А больше я ничего и не успеваю.

— Клара, ты готова?

— Ага.

Очень быстро, прихватив два небольших чемодана, мы покидаем квартиру.

А через несколько часов мы с Христосом уже идем по белому песку и смотрим на бескрайний океан.

— Хорошо-то как! — восклицаю я.

И без всякого стеснения лезу к Христосу целоваться.

Ну, а чего?

Куда он теперь от меня денется?!