Невыносимо душная ночь.

Отчаявшись сделать хоть что-нибудь со сломанным кондеем и ругаясь на отель, Чо с Егором завалились спать и благополучно отрубились. Севера в номере не было — его госпожа Селиверстова выбрала сегодня в прикроватные сторожа, так что в данный момент он бодрствовал в комнате за стенкой.

А я никак не мог найти себе места и вышел на балкон в наивной надежде поймать снаружи хоть какое-то шевеление воздуха.

С высоты тридцать второго этажа Москва выглядела просто восхитительно. Тьма деликатно скрывала некрасивости, неоновый свет ночных улиц радовал глаз. Вместо звезд в небе то тут, то там мелькали огоньки дронов.

Со дня вынужденного самоубийства Штальмана прошло два месяца. В новостных лентах вся эта история получила название «Июньский шутер». Политики, аналитики, религиозные фанатики и просветители с серьезными лицами призывали отыскать виновных в чудовищном преступлении — взломе коммуникативных каналов, провокации и последующем подрыве серверов и IT — центров, из-за чего и произошел глобальный сбой в работе роботизированных и беспилотных элементов служб безопасности целого ряда корпораций. И храбрые корпораты были вынуждены, теряя тапки, бежать и спасать беззащитных граждан. К террористическому акту оказался причастен один из советников Штальмана, некий гражданин Германии господин Фишер. Глава корпорации не смог вынести такого удара, и на фоне многолетней и тщательно скрываемой депрессии случившаяся на улицах Москвы трагедия послужила причиной суицида. Кто-то даже призывал арестовать телохранителя, протянувшего Штальману пистолет, но Ассоциация Адвокатов выступила с официальным опровержением всех обвинений и пояснением, что по условиям договора личная охрана, как и личная прислуга, не может нести ответственности перед законом за добросовестное исполнение прямых приказов своих хозяев. Тему энергично подхватили и начали обсуждать на всевозможных ресурсах, то призывая пересмотреть законодательство, то разбирая другие очень важные и спорные события аналогичной проблематики — например, как популярный блогер Чача, будучи пьяным, приказал своей горничной придушить слишком звонкую собачку жены. И вот уже в сети на полном серьезе обсуждается проблема горничных, а не эпизод военизированного столкновения корпораций.

Сначала я внутренне возмущался. Не мог поверить, что серьезные люди могут втирать такую дичь общественности, когда совсем недавно на улицах погибли сотни людей, причем существуют реальные записи с места событий и живые свидетели.

А потом понял, что еще как могут.

Массовое сознание — это все-таки удивительный феномен. Толпа, из каких бы умников она не состояла, сама по себе всегда психологически остается ребенком. Она легко впадает в крайности, от всеобщего ликования до неуправляемой ярости, от праведного порицания до фанатичного преклонения. Нужно только грамотно переключать внимание этого аморфного младенца с одной погремушки на другую.

Поначалу я очень беспокоился за Лексу. Недели через две я попытался лично с ней связаться через секретариат, но, разумеется, безуспешно. Рядовой сотрудник ЦИР и глава корпорации — это слишком разные социальные категории, так что мне предложили написать электронное письмо на открытый адрес корпорации с заверением, что, если мое предложение покажется интересным, со мной непременно свяжутся. Тогда я воспользовался чатом интерфейса и напрямую спросил у Тени, как там она и есть ли возможность увидеться. Тот ответил, что госпожа Штальман в целом держится даже лучше, чем можно было надеяться, но сейчас очень занята делами компании, так что встретиться со мной не сможет. Может быть, позже.

Прочитав это «позже», я не смог удержаться от невеселой усмешки. Как говорится, я знал, что будет плохо, но не знал, что так скоро. Вероятней всего, в голове Лексы я теперь рифмовался с Селиверстовой, которую она записала в стан врагов. Потому ей и не хотелось меня видеть.

Или имелись какие-то другие причины, еще менее приятные. Разбираться в них не было ни смысла, ни желания.

Анна тем временем тоже погрузилась в свои корпоративные дела. Причем настолько, что мы почти не общались. В дни своего дежурства я просто стоял у нее за спиной, пока Анна колдовала за компьютером, изучала какие-то сводки или общалась в виртуальном пространстве. Данилевский даже попытался отозвать меня обратно, поскольку официально я вроде как должен был сопровождать ее в рифтах, а не в путешествиях из офиса в офис. Но натолкнулся на категоричный отказ и, поскольку понимал причину, настаивать не решился.

И все мы ждали одного — допуска в Шанхайский рифт. И мне, и Анне было совершенно необходимо попасть туда, чтобы заполучить способность «ментальный блок» и не опасаться пронырливых менталистов. Север был просто счастлив, когда узнал. Потом целый день рассказывал нам о монастырях, Нефритовом Будде и поиске истины, пока Егор не пообещал ему вставить колесо сансары в задницу.

Он вообще в последнее время ходил хмурый и недовольный, потому что Эмка в очередной раз решила испытать его нервы и куда-то уехала из ТЦ, оставив через Короткого своему опекуну письмо, в котором просила не волноваться и обещала вернуться к Новому году. Откуда она собралась возвращаться и какие дела занимали Эмку сейчас — ничего этого Короткий не знал.

Так что настроение у моего приятеля было так себе.

И вот вчера утром наконец-то пришел ответ из Представительства Китая, что нам разрешили въезд на территорию Шанхая «в составе регулярной молитвенной группы партнерской корпорации 'Биосад».

Я обрадовался, а вот Анна разозлилась. Даже ездила лично в Представительство и, по всей видимости, пыталась там кому-то донести, что хотя НейроТех и не является старым партнером Китая, тем не менее ее глава желает ехать в Шанхай как гостья вип-уровня, а не «член богомольческой группы». На что ей ответили, что Шанхай не принимает вип-гостей, не оказывает услуг и вообще никому ничего не должен, поскольку состоит исключительно из буддийских общин. И никого, кроме ищущих истину паломников, там не ждут в принципе. Так что пришлось смирить свою гордость и даже согласиться на обряд очищения, перед которым полагалось провести ночь здесь, в отеле общины, с залами для медитации на каждом этаже, бронзовыми буддами в каждом номере — и неработающими кондиционерами.

Я уже собрался возвращаться в адскую сауну номера, как вдруг краем глаза заметил едва уловимое движение в тени на балконе слева. Рука рефлекторно сама потянулась к пустому поясу — оружия при мне не было.

Нас всех заставили разоружиться при входе на священную землю.

Из тени вышел Север. Он взглянул на меня, кивнул и спросил:

— Не спится? — его голос прозвучал тихо, но совершенно отчетливо.

— Кондей сдох, — буркнул я, возвращаясь в прежнее расслабленное положение. — А ты чего не на посту?

— Госпожа Селиверстова попросила выйти. Если я правильно понял, ей вроде сын позвонил…

Мы помолчали, невольно прислушиваясь.

Анна действительно разговаривала. Негромко, сдержанно, но тембр ее голоса можно было различить на фоне приглушенного высотой городского гула.

В ее комнате щелкнул выключатель, и на спину Севера упал ярко-желтый свет, тут же смягченный оранжевой занавеской.

— И с чего ты вдруг решил, что это должно быть мне интересно в двенадцать ночи?.. — услышал я обрывок разговора, после чего голос Анны переместился вглубь комнаты и стал совсем тихим.

— Ушла? — настороженно спросил я.

Север оглянулся.

— Вышла в гостиную.

Мы помолчали. Внезапно с улицы донесся настойчивый и ровный стук деревянного колокола, мугу. Он поднимался над городом — странный, неуместный, резко контрастирующий с энергичной неоновой пляской огней на улицах. С одной стороны, вроде как аутентичный и уютный, но по факту — многократно усиленный с помощью выведенных к главному входу колонок. И потому такой же демонстративный, как улыбка неохристиан и их крестики на лацканах.

Север закрыл глаза, прислушиваясь.

— Слышишь? — прошептал он. — Это бьют часы в храме. Они отмеряют не время, а пустоту между мыслями. Попробуй это почувствовать…

Я глубоко вздохнул.

— Это вряд ли. Лично я чувствую только одно — что усилители стоило купить получше. Очень уж… фальшиво звучит.

Но какими бы фальшивыми не были удары, когда они затихли, возникло неожиданное ощущение тишины. Настоящей. Несмотря на то, что город все так же шумел под нами, как море.

Север открыл глаза. Они были ясными и спокойными.

— Завтра будет нелегко, — своим мягким голосом проговорил он. — Сегодня, пока Анна Сергеевна оформляла документы для поездки, я поговорил с привратником. «Очищение» — это не просто формальность. Они здесь называют Шанхайский рифт «Жемчужиной Дракона» и считают, что он сам выбирает себе посетителей. Дракон не любит суеты и нечистых помыслов. Отсюда требование прожить в монастыре не менее семи дней, прежде чем лама вынесет окончательно решение по каждому из паломников. Старик сказал, этого срока достаточно, чтобы вывернуть душу любого человека наизнанку и заставить его встретиться с самим собой.

— Он прямо так и сказал? Встретиться с самим собой?.. — спросил я.

— Прямо так и сказал.

Я усмехнулся.

— Звучит пугающе.

— Почему? — быстро спросил Север.

— Ну, потому что…

Договорить я не успел, потому что тишину ночи разорвал звук — не медитативный мугу, а резкий, сухой хлопок разбиваемого стекла.

И донесся он изнутри, из номера Анны.

Ледяная волна адреналина ударила мне в виски.

— Подъем! — рявкнул я во все горло, чтобы остальные проснулись и рванулся к Северу, но он уже не стоял на балконе, а метнулся молнией вглубь номера.

Я перепрыгнул через перила, разделявшие наши балконы и следом влетел в комнату.

Анна, вся пунцовая, в шелковой пижаме и распахнувшемся полупрозрачном халате, хватала ртом воздух, пытаясь тонкими пальцами ослабить петлю шелкового шнурка на своей шее. Перед ней, перевалившись через подоконник, виднелась фигура, похожая на стеклянную статую. Она была прозрачной, чуть поблескивающей в искусственном свете, и только прямое движение выдавало присутствие чужака. В одной руке он держал шнурок, а другую с напряженно растопыренными пальцами направил на застывшего Севера.

Твою мать!

Я пружинисто оттолкнулся от пола, одним броском добираясь до окна. Схватил невидимку за волосы вместе с ухом и рванул на себя, внутрь комнаты, с силой, способной оторвать что-нибудь посерьезней уха.

Стеклянный заорал.

Анна с вырвавшимся из перетянутого горла сдавленным криком рухнула на колени, освобождаясь от петли.

А незнакомец перестал быть прозрачным. Сначала лицо обрело реальные, уродливо искаженные яростью черты — квадратный подбородок, рыжеватая поросль на щеках и глаза навыкате, полные животного ужаса и злобы. Потом проявилось и тело, обтянутое черным костюмом, как у дайвера, да еще и покрытое каким-то скользким маслянистым составом.

Парень оказался тяжелым и мускулистым. Моя атака застала его врасплох, но не вывела из строя. Невидимка подхватился на ноги и грузно рухнул на меня, пытаясь вцепиться пальцами в лицо. Из его горла вырвался низкий, хриплый рык. Я попытался накрыть его взрывным ударом, но рука почему-то со свистом прошла мимо цели. Мы с грохотом повалились на пол, и я почувствовал, как его масляная туша выскальзывает из-под моих пальцев.

— Север! — хрипло крикнул я, пытаясь увернуться от удара локтем в висок. — Не спать!..

Но Север не двигался. Его лицо было маской неподдельного ужаса, глаза смотрели в пустоту, видя что-то, недоступное мне.

В этот момент дверь распахнулась и в комнату влетели Егор и Чо.

Егор почему-то сразу бросился в ванную.

Чо с размаху ломанул под дых бедного Севера…

И тогда до меня дошло.

Менталист. Этот ублюдок был менталистом! Но не из тех, что в дорогих костюмах за умеренную плату ковыряются в мозгах преступников, а настоящий иллюзионист, меняющий ощущение реальности.

Парень взмахнул рукой, блеснув невесть откуда взявшимся клинком, острая боль вонзилась в живот.

Вот только из такого положения он бы никогда не смог пырнуть меня в это место!

Какой же тяжелый этот гад! Мне на грудь давило килограммов сто пятьдесят, хотя по виду в парне едва ли было больше девяноста. Тоже иллюзия? Его перекошенное лицо нависало надо мной все ниже…

И в этот момент на голову менталиста обрушилась ваза.

Большая такая, напольная, из белой глины и с красным иероглифом.

Это Анна решилась вмешаться в нашу драку.

Парень взвыл. Окровавленные осколки посыпались на пол. И этого мгновения мне хватило, чтобы опрокинуть его на спину и хорошенько приложить затылком об паркет.

— Буддист, это ты?.. — услышал я изумленный возглас Чо.

Я еще раз приложил менталиста башкой об пол, и уже через пару секунд азиат вместе с Егором перехватили ублюдка, скрутив ему руки.

— Глаза ему закройте! — сиплым голосом крикнула Анна. — И не убивать, он мне нужен живым!..

Я поднялся, осмотрелся по сторонам, пытаясь найти что-то подходящее. Анна бросила мне большое банное полотенце, и я намотал его на голову нашего пленника.

Бедный Север тем временем все еще корчился на полу, отплевываясь кровью после ударов Чо.

В этот момент в открытую дверь влетели сотрудники службы безопасности отеля, в монашеских одеждах и с электрошокерами. Они окружили скулящую на полу фигуру, охая и переговариваясь между собой на китайском.

Я встал.

Север с трудом уселся на пол, тяжело дыша.

— Что… Что это было? — прошептал он себе под нос. — Я видел… такое!..

— Если что, часть из того, что ты видел, было, к сожалению, правдой, — обернулся к нему Чо. — Это действительно я разбил тебе лицо. Прости, брат. Нас всех тут иллюзией накрыло.

— А я толчок разбил, — хмуро и тихо сообщил Егор.

Анна, мягко ступая по полу босыми ногами, подошла к захваченному менталисту. Поглаживая красную полосу на шее, сиплым голосом о чем-то поговорила с монахами на китайском, а потом присела на корточки рядом с пленником, чье лицо было скрыто под полотенцем. Голос Анны, обращенный к менталисту, прозвучал тихо, но с такой ледяной решимостью, что даже монахи замерли.

Тело менталиста дёрнулось. Он что-то пробормотал на китайском в ответ. Анна кивнула, словно получила ожидаемый ответ. Повернулась к старшему из монахов, чье лицо застыло непроницаемой маской спокойствия. Обменялась с ним парой фраз. Наконец, монах склонил голову в знак согласия, и двое других подхватили менталиста под руки и поволокли к выходу. Тот не сопротивлялся.

Анна поднялась и обернулась к нам.

— Честно говоря, даже не знаю, нужно ли мне после этого случая наградить Монгола, или оштрафовать его к чертовой матери за непредусмотрительность. Хотя предусмотреть такое действительно непросто…

— И что теперь будет? — нахмурившись, спросил я. — Возвращаемся в резиденцию?

— Вот еще. Мы столько ждали этого разрешения не для того, чтобы из-за какой-то прозрачной твари все отменить! — фыркнула Анна. — Парня сейчас заберут мои специалисты и хорошенько подготовят его к нашему возвращению. У меня там Мазуров заскучал. Пусть поработает немного.

— Полагаете, менталист выдаст заказчика? — спросил Чо.

— У него просто не будет выбора, — многообещающим тоном отозвалась она. И задумчиво добавила: — Если это мой сын, то где же, интересно, он отыскал такого… уникального специалиста? А если не он… То, кто еще мог бы это сделать?..

— Как же этот менталист сумел нас так… обмануть? — с трудом выговорил Север, прикладывая окровавленный платок к разбитой губе. — Я думал, они только в голову залезать умеют.

— Он работал с восприятием, — ответила я, потирая запястье, вывихнутое в драке. — Подменял образы. Ты видел не его, а что-то другое. Я бил не по нему, а в пустоту. Егор… Егор, что ты там разбил?

— Толчок, — мрачно повторил Егор. — Я видел, как он бьёт Севера по голове арматурой. Кинулся его останавливать.

— А я видел, как мужик в черном целится из пистолета в Монгола, — буркнул Чо, виновато разглядывая свои костяшки. — Придётся теперь Северу с синяками походить.

Буддист, кривовато улыбнувшись разбитыми губами, только рукой махнул. Мол, ерунда.

— А почему Монгола так лайтово накрыло? — недоверчиво прищурился Егор, взглянув на меня.

Я только плечами пожал.

— Понятия не имею. Может, потому что я к тому моменту уже схватил его?..

Анна прошла к столу, налила себе стакан воды из керамического кувшина и сделала медленный глоток, глядя в окно на начинающийся рассвет.

— Ладно, давайте расходиться, — проговорила она. — Завтра нас ждет очищение и долгий перелет. И еще один рифт!.. Вы все остаетесь здесь, а я иду спать к вам в номер. Монгол пойдет со мной.

— У нас там вообще кондиционера нет, — предупредил ее Егор.

— Зато унитаз целый, — смерила его многозначительным взглядом Анна.

И направилась к выходу.

Я последовал за ней.

Этот случай оставил у меня очень неприятное послевкусие. До сих пор я еще не сталкивался с мастерами такого рода.

От мысли, что среди людей существуют персонажи, способные подобным образом влиять на психику, становилось не по себе.

На самом деле в этот раз у наемника все могло получиться. Если бы не жара, и если бы я не пошел на балкон…

Анна права. Надо быть еще осторожней. И внимательней.

Но даже сквозь эти невеселые размышления у меня все равно пробивались и радостные мысли.

Ведь в эту поездку мне предстояло отыскать человека, назначившего мне встречу через Крестоносца.

Интересно, что же хочет Жрец сказать Отшельнику?

Анна устроилась на кровати Егора, накинув на себя покрывало, хотя в комнате и без того было жарко.

Я устроился на стуле у стены, положив ноги на соседний стул.

Анна не спала. Просто смотрела широко открытыми глазами в потолок и думала о чем-то своем.

Я не мешал ей. Слушал звуки города, доносящиеся из открытого окна, приглушенные голоса парней за стеной и тишину в коридоре.

— Напрасно я не выбрала тебя, — проговорила, наконец, Анна.

Я вопросительно посмотрел на девушку. Но она все так же смотрела в потолок и говорила так задумчиво, будто сама с собой:

— Да. Это было нерационально. Я ведь знала, что в случае любой нестандартной ситуации ты справишься лучше.

— Север тоже хороший специалист, — сказал я. — Но ты выставила его на балкон.

Анна перевела, наконец, взгляд на меня.

— Одна из причин, по которой ты лучше него, заключается как раз в том, что тебя так просто не выставишь.

Я хмыкнул.

— А мне показалось, это одна из причин, по которой ты устала от моего общества и стала отдавать предпочтение другим.

Анна повернулась на бок, чтобы лучше видеть меня.

— Нет, все гораздо проще и глупее. Я была обижена на тебя. В то утро, когда все вокруг вдруг начало рушиться, рядом со мной не оказалось никого из моей личной охраны. Если бы ты не солгал мне тогда, куда торопишься после рифта…

— А я и не лгал.

— Хочешь сказать, ты совсем не спешил к Лексе Штальман?

Я опустил ноги, непроизвольно скрестил руки на груди.

Мне совсем не хотелось обсуждать с Анной свою личную жизнь. Но в данном случае она спрашивала о моем предполагаемом вранье, а не об отношениях, поэтому я все же ответил:

— Нет. Наша встреча не была запланированной.

Она подтянула покрывало повыше.

— Вот, значит, как. Понятно. Вообще должна сказать, я считала тебя куда более… разборчивым в связях.

Я усмехнулся.

— Это ты после нашего знакомства так решила?

Анна приподняла голову от подушки. Несколько секунд строго смотрела на меня в упор, а потом беззвучно рассмеялась.

— Какая же ты… ехидная сволочь временами.

Я с легкой улыбкой пожал плечами.

— Не без этого. Тебе бы поспать хоть немного вместо разговоров, вон уже светает.

— В самолете отосплюсь. И вообще, я тут вдруг поняла, что давно с тобой не разговаривала. И мне этого не хватало.

Анна села, стыдливо завернувшись в тонкое покрывало. Вздохнула. Ее явно что-то тревожило, но она будто никак не могла начать говорить на важную для себя тему, хотя очень хотела.

Я решил, что все дело в недавнем происшествии. Шутка ли — очутиться в петле.

Встал, плеснул воды из графина в стакан. Принес ей и спросил:

— Шея болит?..

Девушка взяла стакан.

— Не особенно. И, если честно… Сейчас меня больше волнует кое-что другое.

Я сел рядом с ней на кровать.

— Ну? У тебя тут есть пара ушей, готовых слушать.

Она улыбнулась. Сделала глоток воды, вернула стакан. И снова стала серьезной.

— У меня провалы в памяти, — сказала Анна, нахмурившись и глядя в одну точку прямо перед собой. — Я это поняла, когда занялась вопросами компании. Некоторые операции, договора и переговоры я совершенно не могу вспомнить. Как и собственные пароли доступа к целому ряду виртуальных рабочих кабинетов.

Я пожал плечами.

— А я не смогу вспомнить, что делал в Новый год десять лет назад. Ну и что? Это нормально — что-то забывать.

Она с напряженным лицом кивнула.

— Верно. Сначала я тоже так подумала. Но потом, разбирая свой бизнес-органайзер, я обнаружила, что у меня вывалились целые периоды жизни. Где-то — неделя, где-то — месяц. А потом я добралась до черной дыры длинной в семь лет. Причем это события не какой-нибудь столетней давности, а буквально середина последнего витка. И у меня нет никакой уверенности, что в скором будущем я не раскопаю еще одну такую же дыру, или даже покруче. Зато я с удивительной ясностью помню, как училась на медицинском, как боялась самой первой репликации… И вот сегодня, после этого покушения, я никак не могу отделаться от ощущения, что похожее уже случалось со мной… Только как ни стараюсь, никак не могу понять, в чем конкретно заключается это проклятое сходство. То ли кто-то уже душил меня веревкой, то ли я лично встречала человека с аналогичными способностями, — Анна подняла на меня взгляд, и в ее глазах была такая растерянность и страх, каких я даже в том злосчастном рифте с сержантами и радиацией у нее не видел. — Что мне делать, Монгол? Что, если я… Это на самом деле не я?..

Я почти на рефлексе обнял ее плечи.

— Слушай, люди иногда просто головой ударяются — и у них амнезия. А ты пережила многократную репликацию. Даже если какие-то файлы в процессе повредились или потерялись, в чем проблема? Ведь в целом твоя личность осталась прежней.

— А я в этом не уверена, — проговорила она. — Бывают события, которые кардинально меняют характер и взгляд человека на вещи. На его цели, ценности. Что, если я потеряла что-то очень важное?

— Ну так попробуй поискать. Мы сейчас как раз собираемся ехать в одно очень подходящее место для таких поисков. Но в любом случае лично я считаю — даже если ты что-то потеряла, это не так уж значимо. Анна Селиверстова, которую я знаю — это цельная личность. Сильная, целеустремленная и бесстрашная женщина. Тебе в этом что-то не нравится? Хотела бы изменить?

Анна покачала головой.

— Нет. Понимаешь… У меня что-то похожее на синдром самозванца. Ощущение, будто вся эта жизнь — не совсем моя. Будто я — лишь какая-то неполноценная копия той самой Селиверстовой Анны, которую никак не могу до конца вспомнить.

Она явно ждала от меня помощи или совета. Но у нее за плечами имелся целый чемодан репликаций, а я лишь пунктиром понимал механизм этого процесса и ничего не знал о возможных побочках.

И тем более, как с ними справляться.

— Может, тебе стоит обратиться к психологу? — не очень уверенно предложил я. — Не думаю, что ты — первая и единственная, у кого подобного рода сложности после репликации.

Анна энергично потрясла головой.

— Нет, этого нельзя делать ни в коем случае. Думаю, ты не в курсе, но у нас существует запрет на неполную репликацию. При потере свыше тридцати процентов памяти репликационная модель считается не идентичной. Юридически проводится процедура отчуждения, при которой оригинальная личность объявляется умершей, а неудачная копия объявляется репликантом. Ей присваивается новое имя и учетный номер, всех виновных или причастных сажают, а самому субъекту милосердно предоставляется «возможность дожития» без права дальнейшей репликации. Такие дела. Так что, если недруги вдруг разнюхают, что в моей памяти обнаружились пробелы, они определенно ухватятся за эту возможность лишить меня всего — компании, денег, власти, социального положения. Даже имени.

Я присвистнул.

— Вот это да. Ты права, я не знал. В таком случае… — наклонился я к ее уху. — ну на хер копаться в этом. По крайней мере, сейчас. Пока ты чувствуешь себя уязвимой. Если начнешь дергаться и нервничать, лихорадочно пытаясь восстановить пробелы, тебя наверняка кто-нибудь сдаст.

— Да ты просто мастер успокаивать, — пробормотала Анна.

Я хмыкнул.

— Ну извини, утешать я не очень умею. Зато неплохо справляюсь с рациональной оценкой ситуации. Даже отдельная способность имеется, если что.

Анна вздохнула.

— Допустим. Но мне самой-то как теперь к себе относиться? И как воспринимать себя?..

— Как себя. Ты есть ты, точка, — уверенно заявил я. — А если вдруг какие-то твои решения пойдут вразрез с предыдущими, но забытыми, делай лицо кирпичом и изображай эксцентричную даму с заскоками. Имеешь право.

Анна тихо рассмеялась.

— С заскоками, говоришь?..

— Ага. Или мне теперь тоже начать рефлексировать из-за того, что я вышел из рифта спустя чертову тучу лет? А вдруг я на самом деле не я, а клон, которого выпустили из рифта спустя столько лет злобные демоны?

— Тебе смешно, понимаю.

— Вообще не смешно, потому что, к сожалению, я сейчас не шучу. Тема подменышей из преисподней реально обсуждалась некоторыми особо бдительными религиозными деятелями. Всякие передачи были. Пару моих одногруппников даже как-то раз святой водой окатили. Представляешь? Из трехлитровой банки, средь бела дня.

Анна с улыбкой покачала головой.

— И как результат?

— Очень впечатлил нашего куратора. Он смеялся минут пятнадцать. С тех пор словосочетание «провести экзорцизм» на нашем сленге начало означать все банные процедуры и туалетные процессы.

Анна рассмеялась.

— Какая прелесть!

— Прелесть сейчас вон там, — развернул я ее к окну, чтобы окончательно переключить с тревожных мыслей на что-то хорошее.

Рассвет и правда разгорался нереальный. Одну часть неба закрывали густые ржавые тучи пустоши. А другая покрылась ярко-красными, смородиновыми всполохами, плавно переходящими в морковно-оранжевый и желтый.

Анна выбралась у меня из-под руки, поправила покрывало на плечах, и босая вышла на балкон.

Я вышел следом.

Город еще спал. Только монахи внизу копошились по каким-то своим надобностям, и вскоре из храма раздались мерные удары их деревянного колокола. Поднялся легкий ветерок, и дышать стало легче. Пусть даже на время.

— Какой же все-таки… омерзительный этот отель, — выдала вдруг Анна, глядя на раскрашенное просыпающемся солнцем небо.

Я тихо рассмеялся.

— Я думал ты сейчас про красоту природы что-нибудь загнешь, а ты прямо серпом да по реальности!..

Тут мой взгляд упал на одинокую фигуру в дальнем углу буддийского сада.

В первую секунду я даже глазам своим не поверил. Могучий силуэт, льняная рубашка нараспашку, свободные серые штаны.

Только меча не хватало.

— Крестоносец, — вполголоса сказал я, расплываясь в улыбке.

— Кто? — не поняла Анна.

И в этот момент он обернулся, словно услышал мой тихий оклик.

Госпожа Селиверстова, охнув, бросилась вглубь комнаты, путаясь в покрывале.

— Господи, да это же Николай Свиридов!..

Я озадаченно обернулся.

Надо же. При мне, значит, можно в неглиже щеголять, и монахи ее не смущают, а перед Крестоносцем — ни-ни?

Все-таки странная она женщина.

Как оказалось позже, вся «молитвенная группа» Биосада состояла всего из двух человек.

Первым был Николай Свиридов.

А вторым — болезненного вида мужчина лет тридцати. Бледный, светловолосый, с длинным тугим хвостом на затылке, небольшой аккуратной бородкой и малоподвижным невыразительным взглядом. По моим ощущениям, он даже моргал в три раза реже, чем обычно это делают люди. Представился этот молитвенник сначала как Денис Алексеевич, а потом добавил, что всем присутствующим можно называть его просто Дэн. Одет он был в белый костюм, по форме похожий на одежду для занятий ушу. Биосадовцы тоже пришли на обряд очищения, и пока монахи мариновали нас на солнце, Анна спросила этого Дэна, в который раз он посещает Шанхай. На что тот ответил, что уже более пяти лет считает его своим домом, хотя большую часть времени приходится проводить в Краснодаре и Ростове.

— Честно говоря, я удивилась, узнав, что Биосад проводит поездки в Китай на регулярной основе, — скорее от скуки, чем из интереса продолжила Анна. — Почему-то всегда считала, что ваша семья больше тяготеет к неохристианству, чем к буддизму и прочим конфессиям.

— Я не буддист. Я исповедую новый даосизм, — мягко поправил ее Дэн, и его интонации мне сразу напомнили нашего Севера. — Собственно, и монастырь, в который мы отправляемся, принадлежит новым даосам, а не буддистам. А что касается семьи… Клан Свиридовых-Горевых весьма многочислен, и у нас к выбору религии относятся так же толерантно, как и к выбору супругов. Ценное для одного становится ценным для всех, а значимое для всех является уважаемым для одного.

Обряд очищения оказался на удивление простым и, на мой взгляд, нелепым. Нас выстроили в шеренгу перед скромным алтарем под открытым небом. Пожилой монах, лицо которого было покрыто морщинами, словно карта высохшей реки, прошелся перед нами с тлеющей пучком каких-то трав. Густой удушливо-горький дым обволакивал нас, окутывал, застревал в ноздрях и уже через пару минут от этого запаха невозможно было отделаться. Монах что-то напевно бормотал на своем языке, временами касаясь дымящимся пучком плеч или макушки.

Анна прошла через это с закрытыми глазами и абсолютно невозмутимым лицом, будто присутствовала на очередном совете директоров. Егор, стоявший сбоку, время от времени морщился и тер нос, чтобы не чихнуть на очистителя. Чо скучал, но умело скрывал это под маской невозмутимого безразличия. Север, напротив, отнесся к процессу с убийственной серьезностью. Он стоял, не двигаясь, впитывая дым и слова. Крестоносец рядом с ним выглядел как древний языческий бог, нечаянно оказавшийся на литургии. С каменным лицом он переминался с ноги на ногу, умудряясь при серьезной мине и абсолютном молчании выглядеть настолько инородно в общем контексте, что на месте монаха я бы поостерегся его окуривать.

Дэн, наш новый знакомый в белом костюме, в обряде участвовал, но с другой стороны. Он помогал монаху. С безмятежным выражением лица он готовил новые пучки трав для воскурения и подавал их.

Очистились мы или нет, неизвестно, но запах гари въелся в нашу одежду основательно.

Через час мы уже двигались в сторону аэропорта. Поездка прошла в гнетущем молчании. Анна, устроившись в глубине салона внедорожника, уставилась в окно, но было видно, что она не видит мелькающие пейзажи пустоши — ее взгляд был обращен внутрь себя, на сражение с призраками утраченных воспоминаний. Север пытался завести легкий разговор о качестве местных дорог, но, не встретив поддержки, замолчал.

Аэропорт меня удивил. В памяти всплывали картинки переполненных парковок, огромных корпусов и бесконечных коридоров, заполненных спешащим народом.

Но все-таки я отстал от жизни на сто пятьдесят лет. Теперь это было довольно безлюдное место. Маленький аэродром, двухэтажное строение из серых панелей и скучающие немолодые стюардессы в курилке — вот такой оказалась современная реальность. Наш частный лайнер подали под посадку, и мы поехали к нему на открытом автомобильчике наподобие гольф-кара. Дышать было нечем. Неумолимое солнце плавило асфальт и жарило пластик. Все эти запахи смешивались с горечью пропитавшего нас дыма и буквально не давали вздохнуть.

Над взлетной полосой плыло горячее марево.

Когда мы поднялись на борт, у меня из груди вырвался блаженный стон.

Кондиционер! Благословите боги того человека, который изобрел это прекрасное устройство! В прохладном салоне вкусно пахло свежезаваренным кофе и дорогой кожей.

Мы расселись по своим креслам, пристегнулись. Командир скомандовал пятиминутную готовность, и двигатели заурчали, потащили машину на стартовую точку.

И в этот момент мой внутренний помощник радостно доложил:

Пока мы дожидались разрешения на поездку, я в свободное время вдоволь поковырял все существующие в сети материалы про Китай в целом и про Шанхай в частности.

Великий Коллапс в свое время очень болезненно ударил по Поднебесной. Страна вошла в пятерку стран, больше всего пострадавших от возникновения рифтов. И Шанхай, некогда гигантский город, полный исторических достопримечательностей и диковин нового времени, оказался наполовину разрушен. Ожерелье из семи рифтов с активно разрастающимися пустошами не оставили ему шанса восстановиться и вернуть былое величие. Пустоши со временем объединились в одно целое, получившее название Китайского полумесяца. А Шанхаем стали называть уже не какой-то конкретный город, а всю территорию, оказавшуюся отрезанной от остального мира.

Поначалу там обитали вольные люди наподобие наших дикарей, искатели приключений и обычные мародеры. Но китайцы — народ упрямый и сплоченный. Они не стали, как некоторые другие, просто отгораживаться от зараженных земель колючкой и вышками со снайперами. Вместо этого началось то, что они сами называют Хуэй-шоу— Возвращение.

Это не было военной операцией. Это было больше похоже на великое переселение, движимое какой-то древней, необъяснимой тоской по земле предков.

Сначала в руины Шанхая потянулись люди в прорезиненных плащах и с дыхательными аппаратами — «землепроходцы». Они не искали сокровищ, а картографировали разломы, отмечали уцелевшие микрорайоны, измеряли уровень аномальной активности, рисовали на картах границы пустоши и составляли подробные экологические отчеты.

За ними с моря потянулись инженеры-«стабилизаторы» с полчищами производственных и строительных роботов. Они не строили новые здания, а укрепляли старые. Опутывали полуразрушенные небоскребы стальными тросами, заливали фундаменты укрепляющими полимерами, возводили гигантские барьеры против песчаных бурь Пустоши.

Их не интересовало восстановление мегаполиса. Их целью было остановить распад, законсервировать руины, создать внутри этого хаоса хрупкие пузыри стабильности. Судя по фотографиям, выглядело это сюрреалистично: между осыпающимися башнями возникли мосты из светящихся сплавов, старинные павильоны опутывала полупрозрачная паутина из дорогущих и прочных материалов, которые другие государства пускали на барьеры вокруг городов. Разрушенные статуи собирали по кускам и заливали какой-то хитрой новомодной смолой, превращая умирающие памятники в гигантские, идеально ровные прозрачные кубы с историческим сокровищем в сердцевине.

По сути, весь город оказался таким сокровищем. Как муха в янтаре, он застыл навсегда, но при этом навсегда сохранился.

Шанхай не вернулся к жизни. Он переродился. Стал чем-то третьим — ни городом, ни пустошью. Урбанистическим коралловым рифом, ставшим в итоге прибежищем для множества людей, готовых тяжело трудиться за малые деньги.

Так на территории начали возникать монастыри, один за другим. И почти полвека монахи послушно выполняли госзаказ — вычищали, облагораживали и укрепляли все, до чего могли добраться.

А потом они начали строить.

И первым вновь возведенным зданием на этой территории считался Храм Нефритового Будды, выросший на месте старого разрушенного святилища. Силуэт его крыши, словно стремящейся улететь с красного здания, расписанного зеленым и золотым, стал символом нового Шанхая.

Забавно, но про интересующий нас рифт неподалеку от этого храма, со временем ставшего ново-даосским монастырем, информации в открытых источниках почти не имелось. От Данилевского я узнал, что рифт считается стабильным, хотя официальных данных о проведенных исследованиях китайская сторона не предоставляла. В качестве ведущей характеристики называлась сверхмедленная скорость развития реакционного кольца, или пустоши, радиус которой на данный момент не превышал всего пяти метров.

Вся пустошь размером с небольшую комнату — это само по себе заслуживало того, чтобы приехать и посмотреть. Интересно, случались ли там бури? И если да, то как вообще это выглядит?

Кроме размышлений о предстоящем погружении в восточные реалии меня еще не оставляли в покое новости от Анны. О ее проблемах с памятью и возможных последствиях. В разговоре с ней я старался и выглядеть, и звучать как воплощенная уверенность. Но в целом картинка складывалась не самая позитивная. Если кто-то обеспечил Анне битые файлы, чтобы потом поймать ее на этом, то этот кто-то вряд ли стал бы нанимать убийц. А у нас в анамнезе уже имелся Вершинин и этот прозрачный парень. Получается, ее хочет убрать не какой-то один источник, а сразу несколько? Как минимум, два? Или просто заказчик не уверен, что репликация прошла по нужному сценарию?

Если допрос прозрачного ничего не даст, я бы, наверное, предложил Анне после возвращения из этого рифта поймать сынулю за хвост, раз уж она так уверена в его причастности. Так сказать, перейти из состояния обороны в нападение. Прижать хорошенько отпрыска к стенке и пускай менталист поковыряется у него в голове.

Главная проблема состояла в том, что оставить его в живых можно только в случае, если он не причастен к погрешностям в репликации.

Готова ли Анна к решительным действиям? Хочет ли она знать правду на самом деле? Все-таки это ее ребенок. А когда речь идет о детях, женщины редко способны мыслить рационально.

В общем, в моей голове было полно всяких мыслей. Но перелет длился очень долго, мы постоянно кружили в вышине, облетая опасные участки, так что все они были передуманы по пять раз и здорово успели надоесть.

Я бы с огромным удовольствием поговорил с Крестоносцем, о том, как он вообще, и где был, но понимал, что душевной беседы в присутствии всей делегации никак не получится, а посидеть вдвоем у нас, видимо, получится еще нескоро.

От скуки я открыл интерфейс и зашел в чат.

Там активно обсуждалась тема затянувшейся на две недели бури в пустоши неподалеку от Бангалора. Как рассказывали другие игроки, пустошь вокруг местного триптиха разрасталась день ото дня, и с момента начала бури радиус увеличился уже на десять километров. Власти безмолвствовали, жители города паниковали и требовали эвакуацию. Даже Император включился в разговор и добавил, что властям просто некуда деть горожан, слишком их много.

«И что теперь им делать?» — спросила Луна.

«Надеяться, что пустошь остановится», — сурово ответил Император.

«Вообще-то люди живут не только в городах, — подал голос Тень. — В пустошах тоже выживают.»

«Тень — добряк!» — со смеющимся смайлом ответила Луна.

«Эти люди не умеют выживать в критических условиях, — возразил Император. — Так что в случае неблагоприятного сценария Индия не накажет себя десятью миллионами бешеных вольников, а просто немного сократит популяцию своих граждан».

В сетевых новостях такие подробности не рассказывали, так что я почитал диалог с интересом.

А потом задумался.

Интересно, а если вдруг у нас случится что-то подобное? Будут ли эвакуировать какой-нибудь крупный город, если вдруг возникнет угроза его поглощения пустошью? Или правительство тоже решит просто сократить численность населения?..

Хотя это же Россия. Наши люди точно сумеют выжить в пустоши. А потом еще объединятся с другими людьми, тоже выжившими в пустоши, и запросто устроят революцию.

Так что, наверное, в нашем случае властям лучше постараться, а то дороже выйдет.

Сделав большую петлю над морем, чтобы не лететь над полумесяцем, самолет наконец-то пошел на посадку.

В иллюминаторах черная бездна начала приобретать кое-какие очертания, но по-настоящему хорошо было видно только зеленовато-рыжее мерцание полумесяца пустоши. В самом городе огней было так мало, что никакой общей картины я бы так и не увидел, если бы не способности «истинного охотника», помноженные на соколиное зрение.

Я на мгновение прикрыл глаза, позволив внутреннему зрению настроиться. И картина, проступившая из темноты, заставила меня замереть.

Это был настоящий призрак бывшего города, его мумия. Силуэты небоскребов светились тусклым синим — это фосфоресцировали следы стабилизирующих полимеров. Между разрозненными зданиями темными островками виднелась буйная дикая зелень. То тут, то там между зарослями тянулись оранжевые цепочки энергомагистралей. Зеленовато-желтым светились подсвеченные «достопримечательности», запечатанные в поблескивающие прозрачные глыбы. Крылатые крыши монастырей прятались в зарослях деревьев, окруженные скупой подсветкой.

Два мира — яростно цепляющийся за жизнь старый и спокойно произрастающий новый — сплелись здесь в сюрреалистическом симбиозе.

А потом я заметил маленькое оранжевое пятно в центре города. Черно-рыжее, неравномерное.

Я окликнул Севера, сидевшего впереди.

— Посмотри-ка, вон там. Как думаешь, это рифт так светится, или пожар?

— Где? — отозвался наш буддист.

— А, черт, теперь не видно…

Север поднял на меня виноватый взгляд.

— Извини, я не успел. И мы уже почти прилетели…

Посадка была мягкой. Трап пришлось подождать. До аэропорта шли пешком, прямо по пустынным полосам, ярко засвеченным красными фонариками.

Хотя, конечно, аэропортом это можно было назвать с большой натяжкой. Одноэтажное здание из серого пористого бетона больше походило на бункер. Внутри — зал размером с придорожную кафешку, пропахший пылью и плесенью. Ни табло, ни лент багажа, ни толп туристов. Лишь стойка из некрашеного дерева и сонный чиновник в потертой форме.

Нам пришлось открыть рюкзаки, чтобы продемонстрировать отсутствие оружия. Потом расписаться в пяти разных бумажных журналах с кофейно-рыжими крафтовыми листами из грубой бумаги. Чиновник, вежливо улыбаясь и бормоча что-то на родном языке, услужливо перелистывал страницы и тыкал пальцем в нужные графы.

— Ты мне скажи, носитель инфономика, мы сейчас хоть не под займом на миллиард расписываемся, и не душу дьяволу продаем? — тихо сказал я Егору.

Тот фыркнул.

— Да нет, там херня всякая написана. Типа что мы из России, что в составе группы Биосада, ломать исторические памятники не собираемся и вообще типа приличные люди, — пояснил мне Егор. И с хитрой усмешкой коснулся встроенного устройства над бровью. — Крутая штука, да? Можешь завидовать открыто, я разрешаю.

Когда бюрократическая церемония завершилась, нас кивком отпустили на все четыре стороны, сказав что-то напоследок.

— Говорит, проводник из монастыря ожидает нас, — перевел мне Егор.

Чо, приложившись плечом, открыл скрипучую дверь, и мы очутились в своеобразном зале ожидания — пространство под навесом с шестью скамейками. Влажная, густая, ветреная ночь обступила нас со всех сторон, причем настолько тихая, что звенело в ушах.

И лишь спустя какое-то время до меня дошло, что этот звон вовсе не воображаемый. Это голосили цикады.

А на одной из скамеек, обнявшись с длинной деревянной палкой, спал худощавый немолодой китаец в шафрановом одеянии. Его дыхание было ровным и беззвучным, лицо выражало абсолютную безмятежность.

По-видимому, это и был наш проводник.

Дэн с блуждающей улыбкой жадно вдыхал напоенный влагой ночной воздух. Анна возмущенно поджала губы и довольно резко окликнула провожатого.

Тот вздрогнул всем телом, открыл глаза. Подхватился с лавки, что-то торопливо сказал, раскланиваясь на ходу и энергично жестикулируя. И бодрым шагом направился в темноту.

Анна встала, как вкопанная. На ее красивом лице застыло выражение культурного шока.

— Он любезно приглашает нас двинуться в путь прямо сейчас, — оторопело проговорила она. — Пойдемте скорей, говорит. Путь займет у нас около двух часов, если мы не будем слишком часто ходить в туалет. И поскольку я тут не вижу ни машины, ни кобылы, ни осла, могу предположить, что он не шутит.

— Это же не туристическая прогулка для вип-персон, — мягким голосом, но с каменным выражением лица взглянул в ее сторону Дэн, на мгновение выпадая из своего состояния счастливой расслабленности. — Это духовное путешествие вглубь себя. Здесь нет никакого транспорта, кроме самолетов-доставщиков. Нет оружия. Нет дронов и камер слежения. А еще — горячей воды и электричества для личного пользования.

И он поспешил за проводником.

Анна глубоко вздохнула.

— Не понимаю, какое отношение к духовности имеет двигатель внутреннего сгорания, — пробормотала она. — И вообще. Если градус воды, текущей из крана, способен оказать влияние на твое путешествие вглубь себя, то значит, не так уж далеко ты ушел. И жалеть, собственно, не о чем.

Мы шагнули в ночь. Мне не особо нравилась идея идти пешком через дикие места с Анной и без оружия, но выбора не оставалось. Ждать, когда рассветёт, а потом искать нужную дорогу в незнакомом месте, едва ли безопасней.

Проводник оказался неожиданно проворным для своих лет, так что шагали мы в хорошем темпе. Причем практически молча.

Анна шла рядом со мной, напряженная, как струна.

— Посмотри-ка, — тихо сказал я, указывая на стену слева от нас.

Она была сложена из пористого серого бетона, но его почти полностью скрывало пышное цветущее растение с крупными белыми, фарфорово-хрупкими цветами. Они светились в темноте мягким фосфоресцирующим светом, очерчивая контуры листьев и стеблей.

— Как красиво и зловеще, — проговорила Анна, замедляя шаг.

— Просто биолюминесценция, — пояснил я. — Перед тобой местные мутанты.

— Делаю вывод — если есть мутанты среди растений, значит, среди животных они тоже имеются? — отозвалась она.

— Вот все-таки нет, сука, в этом мире нихрена никакой справедливости! — выпалил Егор, останавливаясь рядом с нами. И тут же, покосившись на Анну, добавил. — Пардон, конечно. Но вот почему у китайцев мутанты — это, с-сс… — проглотил он рвущееся с языка ругательство, — это розы светящиеся, а у нас паршивые козы и юрки?

— Это просто местные розы ты уже увидел, а местных юрок — нет, — спокойно возразил Крестоносец.

Проводник обернулся и, увидев, что мы замедлились, вернулся на несколько шагов и тронул один из цветков. Золотистая пыльца, вспыхивая в темноте, осыпалась на его руку и в темноту. Старик что-то сказал на своем языке, его голос звучал умиротворенно и назидательно.

— Говорит, это «ночные невесты», — перевела мне Анна. — Они редко цветут, для этого должно совпасть много условий. Так что нам повезло их увидеть.

Монах покивал с улыбкой и отправился дальше.

Его спокойствие было заразительным и одновременно раздражающим.

Мы шли еще с полчаса, углубляясь в своего рода каньон между двумя рядами полуразрушенных зданий, превращенных в гигантские вертикальные сады.

А потом я почувствовал опасность. Не увидел и не услышал, а будто всем телом ощутил приближение чего-то враждебного — это «истинный охотник» отработал по умолчанию. Я резко цикнул своим и остановился, и буквально через пару секунд из темноты перед нашим проводником возникли две высокие и крепкие мужские фигуры в черном, с тряпками, закрывающими пол-лица.

Наш проводник резко остановился и вскинул посох, громко крикнув:

— Stop!

Теперь замерла вся наша делегация, включая даже ретивого Дэна.

На всякий случай я поближе притянул к себе Анну, готовый в любой момент вмешаться в ситуацию.

Наш проводник, не бросая посоха, с кошачьей грацией принял боевую стойку. Он что-то сказал людям в черном на своем языке. Тихим, но твердым голосом, без тени прежней безмятежности. И это звучало не как просьба, а как приказ.

Парни в черном возразили. Один из них вышел вперед и возмущенно начал что-то доказывать нашему старику.

— О чем речь? — тихо спросил я Анну.

— Сама никак не пойму, — прошептала она. — Эти в черном заявили проводнику, что пришли за каким-то шафраном. Тот ответил, что провожает гостей и будет лучше, если они уйдут с дороги. Тем более что черные одежды никому не нужны. А сейчас этот говорливый высказывает старику, что это не по правилам…

И в этот момент парень в черном сорвал со своего лица маску и сбросил с себя верхнюю черную часть, открывая желтую рубашку с завязками, как у куртки спортивного кимоно.

Старик вздохнул.

— Кэи, — проговорил он.

И в то же мгновение посох со стуком упал на тропинку. Темнота вспыхнула оранжевым светом. А из рук старика, как живые змеи, вырвались два огненных потока.

Огненные потоки из рук нашего проводника выжидающе замерли, готовые к нападению. Парень в желтом отошел от него метров на пятнадцать и тоже встал в боевую стойку…

— Всем держать дистанцию! — скомандовал Дэн. — И ни в коем случае не вмешиваться в происходящее!

— А что происходит-то? — спросил я, отступая вместе со всеми и наблюдая, как желторубашечник, раскорячившись, водит руками в воздухе. Из его груди донесся низкий вибрирующий звук, и напарник в черном поспешил убраться с тропинки подальше в заросли.

— Сейчас будет красивый поединок двух мастеров. Убежден, что ничего подобного ни вы, ни ваши коллеги в жизни не видели, так что очень рекомендую посмотреть внимательно, — со снисходительным пренебрежением в голосе сказал Дэн. — А потом я объясню подробней.

Парень в желтом завершил свой странный танец рук. Воздух перед ним застыл, зазвенел и сгустился, превратившись в сияющую, идеально гладкую стену льда. Она пульсировала мягким голубоватым светом, освещая его молодое сосредоточенное лицо и бритую голову.

Проводник плавным движением правой руки выбросил вперед один из огненных потоков. Пламя ударило в ледяной щит не с оглушительным грохотом, а с шипящим, пронзительным визгом, как раскаленный металл, опущенный в воду. Стена льда не треснула, но на ее поверхности мгновенно образовалась глубокая воронка, из которой хлынули клубы ослепительного пара.

Желтый решил не оставаться в обороне и рванулся вперед, скользя по утоптанной тропинке, словно конькобежец. Земля перед ним с тонким хрустом покрылась коркой льда, сверкающего в темноте от пламенных всполохов. Пальцы его рук сплелись в замок, и из влажного ночного воздуха возникла целая туча острых, как бритва, ледяных осколков. Сорвавшись с места, они обрушились на нашего старика.

Проводник что-то выкрикнул и начал вращаться с такой скоростью, что у меня в глазах зарябило. Два огненных потока слились в единую спираль, создавая вокруг тела идеальный защитный кокон, жар от которого заставил нас всех отступить еще на несколько шагов. Ледяные осколки, влетая в этот смерч, не таяли, а взрывались с хрустальным, сухим треском, рассыпаясь на крошечные льдинки, которые тут же испарялись.

Это больше походило не на сражение, а на яркий перформанс. Светящаяся пыльца «ночных невест», всполохи огня и ледяные брызги создавали сюрреалистичную картину.

— Как думаешь, такой огонь — это «эска», или скорее «А»? — деловито спросил у меня Егор, сплюнув в сторону.

— Думаю, «А», — предположил я.

— Ставлю на «эску», — хмуро подал голос Чо, который сегодня был даже молчаливее обычного. — Похоже на комплексную способность, а они все «эс»-уровня.

— Тоже верно, — кивнул я, делая вид, что не замечаю округлившихся глаз Дэна, который, по всей видимости, ожидал от нас совсем другой реакции. — А ледяной парень что-то слабоват.

Север с укором покосился на меня.

— Отвлекаете же!

Егор печально вздохнул и, проигнорировав замечание нашего буддиста, сказал:

— Да, наша Зеленая была круче… Этот чё-то руками все водит, машет и скачет из угла в угол. Тушканчик, ёпта. Женька бы давно уже по башке шипами врезала…

Дэн дернулся, даже рот открыл, чтобы что-то возразить, но тут к нашему обсуждению присоединился Крестоносец.

— Это та самая?.. Худой недоросток? — спросил он.

— Точно, — усмехнулся я.

И тут желтый сменил тактику. Упав на одно колено, он резко ударил ладонями по земле. Почва вздыбилась, и из-под ног проводника с грохотом вырвались глыбы мерзлого грунта, пытаясь захватить его в ледяную ловушку.

Но старик был быстрее. Он взмахнул руками, и огненные потоки на мгновение погасли, уступая место горячему ветру. Волна тепла превратила глыбы в неравномерные кучи размякшей грязи. А сам проводник легко оттолкнулся от земли и спиной перескочил… Даже нет. Скорее, перелетел через эти комья и плавно, почти бесшумно опустился на чистом участке.

А потом пошел в наступление. Его огненные потоки, до этого бывшие гибкими кнутами, вдруг стали похожи на огромные, почти материальные лапы тигра с длинными когтями из чистого пламени.

Такого я и правда еще не видел.

Он нанес один удар — широкий, размашистый, сокрушительный. Желтый едва успел возвести новый, более мощный ледяной бастион.

Удар огненной лапы не шипел на этот раз. Он взревел. Ледяная стена не просто растаяла — она мгновенно испарилась, обдав всех нас горячим влажным ветром. Сила удара была такова, что молодого монаха отбросило назад. Он кувыркнулся в воздухе, но сумел приземлиться на ноги, тяжело дыша. Его желтая куртка обгорела на плече.

Казалось, на этом все закончится. Но парень на удивление нашел в себе силы для еще одной, самой последней и отчаянной атаки. Собрав всю свою волю, он вытянул руки перед собой и с низким грудным звуком выдохнул перед собой не стилеты и не стену, а целую лавину — сгусток концентрированного холода, белую, ревущую воронку, которая помчалась к проводнику, сковывая и кроша всё на своем пути. Трава под ней ломалась с хрустом, а камни покрывались паутиной трещин.

Старик не стал уворачиваться. Вместо этого он свел обе руки вместе, и два огненных потока слились в один — тонкий, яркий, ослепительно-белый клинок. И этот огненный меч стремительно вытянулся вперед, с треском и шипением прошил сгусток холода — и замер у самого горла противника.

Ледяная воронка исчезла. Белый туман от нее расплылся в стороны, оставляя после себя тонкую белую изморозь на траве и листьях деревьев.

Силы молодого бойца были окончательно исчерпаны. Тяжело и прерывисто дыша, он опустился на оба колена, упираясь руками в землю.

Проводник медленно опустил руки. Огненные потоки исчезли. Вокруг снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском остывающих камней и все тем же хором цикад, которые, казалось, совершенно не заметили разыгравшейся битвы стихий.

Старик подошел к побежденному. Тот не поднял глаз. Он молча, с трудом стянул с себя обгоревшую желтую куртку и, не глядя, протянул ее победителю.

Проводник взял куртку, кивнул, что-то коротко и строго сказал.

— Говорит, вызов был принят, и урок был дан. И что теперь его долг — отнести это в монастырь, — перевела Анна, все еще не в силах оторвать взгляд от побежденного, к которому из кустов уже спешил его товарищ.

Старик развернулся и, как ни в чем не бывало, поднял свой посох. Он снова выглядел как немощный пожилой монах. Проводник взмахнул рукой, приглашая нас следовать за ним, и зашагал по тропинке, как будто только что не вызывал огонь из своих рук и не побеждал зимнюю бурю.

Я смотрел на спину нашего проводника, на его простую красно-рыжую робу, бритую голову.

Монах и правда оказался силен. Интересно, как много здесь измененных его уровня? Их вообще кто-нибудь контролирует, отслеживает, как у нас, например?

А еще — ради чего они тут качаются? И главное, как? Если я правильно понял, монахи не покидают территорию Шанхая. Но один из мастеров только что кидался льдом, а другой противостоял ему пламенем. Вряд ли эти способности они могли получить в одном и том же рифте. Или все же могли?.. Или они сюда приходят уже со способностями?..

Вопросов было много, но мне подумалось, что не стоит их вываливать на голову Дэна.

Он мне вообще с каждой минутой почему-то все меньше нравился.

Мы молча двинулись за стариком, обходя место поединка, где земля была то выжжена дотла, то покрыта инеем.

Парни в черном растворились в темноте за нашими спинами.

— Ну и что это было? — наконец спросила Анна, нарушая молчание.

— Испытание, — глубокомысленно ответил Дэн, и в его голосе звучало глубокое удовлетворение. — Один мастер бросает вызов другому, чтобы доказать свой статус и отстоять право своего братства приблизиться к святыне. Под святыней подразумевается тот самый рифт, который вы пожелали посетить. Монахи считают, что его излучение обладает особой силой очищать человека и наполнять его силой, но только самые умелые мастера имеют право находиться в его непосредственной близости. В данный момент монастырь Нефритового Будды занимает братство даоши Вэй Шэна. Или как говорят на западе, не различающем оттенков одежд, ламы Вэй Шэна. Но другие братства тоже хотят приблизиться к Жемчужине Дракона. Когда любое из них сможет собрать столько шафрановых одежд, чтобы одеть всех своих наставников и учеников, тогда они получат право прийти к воротам Нефритового храма и войти в него не как гости, а как претенденты на право стать в нем хозяевами. И тогда начнется пересчет одежд каждой из сторон. Сколько было побед и сколько поражений. Старые обитатели удержат свое место, если у них будет на шесть одежд больше, чем у новых претендентов. Если меньше, им придется уйти.

— То есть это был бой из-за куртки? — мрачно сделала вывод Анна.

— Нет. Из-за мечты, — возразил ей Дэн.

— А этот наш проводник, он в каком статусе? На ученика не похож, а наставнику довольно странно выполнять функции проводника, — заметил Север.

Дэн покачал головой.

— Я не знаю всех монахов Вэй Шэна, так что не смогу вам ответить… — а потом обернулся к Анне. — Скажите, а через какое агентство вы набирали себе телохранителей?

— Это конфиденциальная информация, — ответила она, и в голосе у нее зазвенела холодная сталь.

— В любом случае должен отметить, ваше агентство обладает доступом к… интересным кадрам, — Дэн обвёл взглядом нашу компанию.

— Это верно, — царственно кивнула она и замолчала, не давая больше никаких пояснений.

Вскоре мы вышли к первой асфальтовой дороге, освещенной цепочкой фонарей.

Она вела от залитого в прозрачный куб полуразрушенного здания, мимо скелета небоскреба на расчищенную от строений территорию, похожую на сад посреди города. Подсвеченная зелень буйными шапками окружала стволы, пахло чем-то весенним, цветущим и сладким. В глубине зеленого сада просматривалась каменная стена с деревянными воротами, за которыми виднелся яркий световой столп, уходящий в темное небо.

Вот только цикады здесь не трещали.

И я понял, что мы пришли.

Проводник подошел к входу, подхватил большую деревянную колотушку, подвешенную сбоку на цепи. И трижды ударил ею в ворота. Минут через пять с той стороны раздались голоса, громыхнули запоры — и мы очутились на пороге монастыря.

Открывший ворота монах-китаец с бритым черепом и ожогом на пол-лица приветливо нам улыбнулся. Из рукавов рыже-красных одежд у него торчали два грубых поржавевших протеза, и они так неожиданно контрастировали друг с другом, что я невольно задержал взгляд на его руках.

Монах заметил это. С дружелюбной улыбкой демонстративно поднял вверх свои протезы и сказал:

— Рolymers! Ten years of work… Аnd just one mistake.

— Десять лет работы и всего одна ошибка, — уже на автомате перевела мне Анна.

— Я понял.

Между тем проводник энергичными жестами позвал нас дальше, и мы двинулись вглубь монастыря.

Все постройки здесь располагались по периметру, оставляя внутренний двор свободным. Слева, украшенный вязанками флажков и бумажных фонариков, возвышался храм Нефритового Будды. Я сразу узнал его, хотя на фотографиях он выглядел значительно больше и выше, чем оказался на самом деле. За храмом, испуская где-то зеленоватый, а где-то голубоватый свет, виднелись законсервированные руины старого святилища. В самом центре развалин, залитая в прозрачный куб, белела фигура лежащего на боку Будды. Перед ней в железных ящиках из-под боеприпасов, выкрашенных снаружи в красный цвет, горели свечи и дымились ароматические палочки, воткнутые в песок. Вокруг в больших желтых железных бочках со значком химической опасности на боках росли лимоны. Они здорово украшали и оживляли руины.

Справа от внутреннего двора стояло несколько деревянных павильонов в классическом стиле, позади которых гудел электрогенератор.

А в глубине внутреннего дворика монастыря теплым желтым цветом светился рифт, узкий и высокий, как пламя свечи. Диаметром в самом широком месте, как мне показалось, он был около полутора метров, в высоту метров пять или шесть. Его поверхность переливалась и колыхалась, мерцая желтым, красноватым, белым и зеленым оттенками.

Вокруг рифта чернела неравномерная клякса мертвой земли. Она значительно отличалась от обычного грунта — идеально гладкая, сухая и растрескавшаяся, больше похожая на расколотый камень. Из трещин поднималось светящееся испарение, собиравшееся в тонкое покрывало рыжего тумана, стелившегося по траве, утоптанным тропинкам, по ступеням и руинам.

А вокруг пустоши сидели монахи. Большинство расположилось вдоль ее внешней границы, но двое стариков устроились почти перед самым рифтом. Их глаза были закрыты, лица абсолютно неподвижны. Казалось, все они дышат в унисон с медленным, едва заметным пульсом пламени рифта.

— Так вот они какие, пять метров пустоши… — пробормотал я, глядя на все эту картину.

Наш проводник остановился, повернулся к нам и принялся что-то объяснять.

— Он говорит, что мы не должны покидать этот квадрат. Только храм, эта часть двора и павильон, который он нам укажет, — вполголоса перевела мне Анна, вслушиваясь в тихую, певучую речь старика. — К рифту можно подходить и смотреть, но нельзя заговаривать с медитирующими монахами и нельзя переступать границу пустоши. Завтра утром великий отец примет нас, и мы сможем поучаствовать в общей медитации, если пожелаем. А сейчас нам нужно идти отдыхать, еду нам принесут внутрь… Так, я, кажется, что-то упустила. Мы что, все вместе жить будем⁈ — ужаснулась она и уже по-китайски обратилась с вопросом к проводнику.

Тот радостно закивал головой и что-то пояснил.

Анна шумно вздохнула.

— Да, мы все будем жить в одной комнате. Кроме «постоянного гостя», который вон, уже счастливо раскланивается с нами. Просто прекрасно!..

— Ну, тебе же уже сказали, что это духовное путешествие, и комфорта тут не предвидится, — хмыкнул я.

— И не говори…

Дэн действительно скрылся в глубине монастыря.

А мы отправились в павильон, который нам выделили. И внутри он оказался не так уж плох. По крайней мере, здесь было чисто, имелся грубый европейский стол с высокими ножками и четыре стула, сделанные из перевернутых желтых бочек с пометкой о химической опасности — в таких же росли местные лимоны. Вдоль стен лежали циновки с длинными узкими мешочками, наполненными сушеными травами, в качестве подушек. Никаких розеток, никаких приборов. Вместо лампы — марево рифта, неровными пятнами проникающее через большие окна без стекол. А в углу дымилась медная курильница, наполняя воздух терпким, древесным ароматом, который перебивал запах пыли и старого дерева.

Прямо такая псевдоисторическая казарма с привкусом апокалипсиса.

Скрипнула дверь, и внутрь вошел уже знакомый нам монах с протезами. В своих механических руках он ловко нес обычное жестяное ведро с водой и большую деревянную миску с рисом и вялеными фруктами. Монах торжественно поставил всё это на стол, снова одарил нас своей доброжелательной улыбкой и вышел, не проронив ни слова.

Первым делом мы поели. Риса с фруктами нам явно было мало, так что пришлось открыть несколько банок рыбных консервов из запасов, предназначенных для похода в рифт.

А потом мы принялись располагаться в своем временном жилище.

Внезапно снаружи донесся нарастающий гул, не похожий на шум генератора. Это был низкий, вибрирующий звук, исходящий откуда-то со стороны рифта. Он нарастал, наполняя воздух статическим электричеством.

Переглянувшись, мы высыпали из павильона.

Во дворе происходило что-то странное. Рифт больше не был ровным, спокойным пламенем. Он колыхался, пульсировал, вытягивался в странные, угловатые формы. Желтый и красный свет сменились на ядовито-зеленый и лиловый. Рыжий туман, стелящийся по земле, поднялся выше, закручиваясь в зловещие вихри. Становилось трудно дышать, сердцебиение участилось. Монахи, сидевшие в медитации, не шевельнулись. Но их лица исказились гримасами нечеловеческого усилия. А с другой стороны монастырского двора уже спешили другие местные жители в ярких одеждах. Они поспешно присаживались возле границы крошечной пустоши, закрывали глаза. И начинали петь. Хотя не уверен, что это низкое гортанное мычание можно было назвать «пением».

— Это что, типа буря? — негромко спросил Егор.

Тут к нам подскочил проводник. Энергично размахивая руками, он торопливо залопотал на своем языке, и даже без переводчика было понятно, что нам всем следует немедленно вернуться в свой павильон и сидеть там.

Нехотя мы побрели в свою казарму.

Я до последнего оставался снаружи, краем глаза наблюдая, как вспыхивает и опадает свечение рифта, как клубится туман.

Наконец, снаружи остался только я.

Но стоило только мне подняться на ступеньку, как проводник прямо перед моим носом закрыл дверь.

— Отшельник — это ведь ты? — на чистом русском тихо спросил меня проводник.

Я не успел даже открыть рот, чтобы соврать или сказать правду.

— Тебя ждут в храме, — добавил он. — Сейчас.

Храм внутри освещался свечами. Небольшие фигурки даосских богов были расставлены в нише по периметру главного зала и были украшены цветами. В центре располагался высокий постамент без божества. Гирлянды деревянных табличек с вырезанными на них иероглифами и выкрашенные в красный цвет обвивали возвышение. Перед постаментом был выставлен стол для подношений, где дымилась небольшая бронзовая курильница с благовониями, стояла плошка риса и блюдце с фруктами.

В храме было пусто.

Только возле стола, по-королевски растянувшись на полу, дремала одноухая рыжая кошка.

Услышав мои шаги, она приоткрыла веки и с брезгливым превосходством посмотрела на меня красными огоньками глаз.

Я наклонился. Тронул кончиками пальцев ее шкурку и с удивлением обнаружил, что шерсть — синтетическая, а на месте оторванного уха поблескивает металл.

Я присвистнул.

— Так ты — ненастоящая?..

Кошка заурчала, но выражение морды осталось таким же пренебрежительным.

И тут в пустом помещении раздался низкий мужской голос:

— Она в той же степени ненастоящая кошка, как и мы — не совсем настоящие люди.

Вздрогнув от неожиданности, я выпрямился, и увидел возникшую в глубине храма невысокую субтильную фигуру мужчины в монашеском одеянии. Откуда он только здесь взялся?..

Между тем человек продолжал, медленно направляясь ко мне:

— … У нее под шкурой скрывается механизм, а у нас под кожей — железные кости, ледяные шипы и еще целый перечень всяких особенностей, противоречащих природе…

Свечи играли на его одеждах и на лице, так что я мог разглядеть только общие очертания, пока он не подошел.

Остановившись в паре шагов, монах уставился на меня с таким вниманием, будто разглядывал диковинную картину.

— Ну, здравствуй, Отшельник, — сказал он. — Я — Жрец.

Он был на голову ниже меня, с узкими плечами и крупной лысоватой головой. В морщинистом гладко выбритом лице смешались и европейские, и азиатские черты, на шее виднелась татуировка израильского спецкорпуса.

Я не торопил его. Позволил разглядеть себя вдоволь.

— Идем, — сказал, наконец, Жрец и жестом пригласил меня следовать за ним. — Покажу тебе мое укромное место.

В глубине храма между фигурками двух божеств оказался узкий проход, в который я протиснулся следом за стариком, опустив голову, чтобы не удариться о низкую балку. Тесный простенок привел нас в небольшую комнату с узким окошком под потолком.

Я был готов увидеть аскетичную келью или что-то вроде того, но очутился в самой настоящей мастерской. На металлическом стеллаже рядами лежали разные детали, механические лапы и хвосты, а также всевозможные инструменты. На высоком столе под окном горела современная настольная лампа, под которой радостно вертело ушастой головой и подергивало передними лапами мохнатое туловище маленькой собачки. Нижней части тела и задних лап у нее не было, так что смотрелось это довольно специфически. Рядом со столом имелось печально линяющее старое компьютерное кресло с брошенной на сиденье вязаной фуфайкой серого цвета.

А посреди мастерской, окружённый циновками, располагался маленький столик для чаепития, с пузатым чайником, чашками и вскрытой коробкой зеленого мармелада.

— Присаживайся, угощу тебя чаем, — сказал Жрец, скидывая желтые резиновые шлепанцы с босых ног.

Чтобы быть вежливым, я тоже разулся и, подобрав ноги под себя, устроился перед столиком.

— Вижу, в монастыре скоро будет еще одно не совсем настоящее животное? — спросил я.

— В Шанхае одно время была большая мода на механических питомцев, — охотно пояснил Жрец, гостеприимно наполняя мне чашку зеленовато-желтым напитком. — Собаки, попугаи и морские свинки. Но по большей части — кошки. Большинство из них оказались брошены прежними хозяевами в их квартирах. Вместе с видеопанелями, электрочайниками и кондиционерами. Вот только в отличии от кондиционеров и чайников, многие имитационные зоороботы обладали самообучающимся искусственным интеллектом, сопоставимым с интеллектом трех-четырехлетнего ребенка. И все эти брошенные дети десятилетиями рыдали, запертые в своих домах. И никто их не слышал… Мне нравится находить их и ремонтировать. Знал бы ты, каково это — видеть, как скулит от радости собака, у которой остались только голова и позвоночник. И память о долгих годах страха и одиночества. Они ведь не знают, что ненастоящие… Марта, смирно! — прикрикнул Жрец, и собачка на его столе разом послушно замолчала. — Из-за моего увлечения в монастыре теперь живет целый кошачий взвод, — улыбнулся он мягкой, немножко смущенной улыбкой. — Во главе с Матильдой, которую ты видел в храме. Рифта не боятся, крыс и мышей гоняют исправно. А эту горемыку я решил себе оставить, когда починю… Ты угощайся мармеладом, это недавний подарок монастырю от внешников, должен быть мягким.

— Спасибо, — отозвался я и из вежливости взял один зеленый квадратик, хоть и не был так уж уверен в его свежести, в отличии от хозяина. — Как ты узнал, что я еду сюда? И вообще, что Отшельник — это я?

Жрец пожал плечами.

— Просто комплексная способность. Я, наверное, даже толком не смогу тебе объяснить, как она работает. Просто… будто иногда включается инфракрасное зрение, и в темноте становятся видимыми некоторые лица, предметы, явления или взаимосвязи между ними. Очень утомляющая способность, должен сказать. Но любопытная. Благодаря ей я смог узнать многое из того, что Кукольник предпочитает не раскрывать игрокам до поры до времени. Или не раскрывать вообще.

С сосредоточенным лицом он сделал пару глотков из своей маленькой чашечки и продолжил:

— По этой причине я и оказался здесь. Мне кажется, останься я в миру, он точно попытался бы меня… Заменить.

— Если честно, я вообще слегка озадачен твоей ролью. Я не сразу это понял, но ведь в таро нет никакого Жреца.

— Верно, — кивнул старик. — Я занимаю нишу Великой Жрицы, символизирующей подсознание, загадку, интуицию и прикосновение к тайне. Но, — усмехнулся он. — какая из меня «Жрица»? Я для этого комплектом хромосом не вышел. Вот и попросил Кукольника в самом начале подкорректировать наименование роли. Так я стал Жрецом…

— Кукольник говорит с тобой? — мгновенно среагировал я на интересную деталь.

— Теперь уже гораздо меньше и реже. Здесь, — развел Жрец руками. — особая атмосфера, Отшельник. Мне кажется, она очень не нравится и мешает Кукольнику. Но вообще запомни: есть четыре роли, которые имеют прямой выход на Мастера Игры. Четыре самые сильные карты. И это вовсе не Дьявол, и не Император, как думают некоторые игроки… — он полез в карман штанов и вытащил четыре старые замусоленные карточки. — Это Верховная Жрица… — выложил он передо мной изображение женщины на троне в длинных одеждах и со странным головным убором. — Отшельник… — рядом с предыдущей картой появилась еще одна, со стариком, держащим в руках фонарь. — Смерть и Шут.

Смерть художник изобразил как рыцаря-скелета верхом на белом коне. А Шут больше походил на классического карточного Джокера.

— И почему они самые сильные? — спросил я, сунув мармеладку в рот, чтобы освободить руки.

Вкус у нее был слегка замшелый, но мне было без разницы, очень уж интересным намечался разговор.

— Потому что Жрица способна все увидеть, Отшельник способен все понять и дать совет, что нужно делать. Смерть способна все закончить. А Шут, — ткнул он узловатым пальцем в улыбающегося Джокера. — это нулевая карта. Тот, что предваряет единицу. Человек, способный повернуть историю в новое русло, изменить правила, исправить ход вещей и запустить колесо по новой.

Я взял со стола карту Шута.

— Насколько я помню, эта роль еще свободна?

— Да. Место Отшельника тоже пустовало много лет, прежде чем появился ты. Хотя при этом на некоторых ролях находилось сразу несколько игроков. Думаю, Кукольник с особой тщательностью отбирает людей на эти роли. И, честно говоря, я был изрядно удивлен, когда в первый раз увидел твое лицо в своей голове. Ты показался мне слишком молодым для того, кто способен давать советы. Но сейчас я вижу, что твоя душа гораздо старше, чем мне показалось сначала.

— Допустим. А Смерть? Эта роль, получается, занята?..

— Да.

— Ты знаешь, кем?

Жрец отрицательно покачал головой.

— Смерть пребывает в игре уже пятнадцать лет, но я ничего о нем не знаю. В чате он не сказал ни единого слова, ни одно оповещение не сообщало о его достижениях.

— Но говоря о Смерти, ты используешь местоимение мужского рода, — заметил я.

— Ты внимательный, — усмехнулся Жрец. — Да. Потому что, когда пятнадцать лет назад он активировал интерфейс, пришло системное оповещение: «Смерть присоединился к игре». На этом все.

— Надо бы как-то его поискать, — задумчиво сказал я, глядя на костяного всадника. — И дождаться Шута…

— А когда вся колода будет в сборе, тогда и начнется настоящая игра, — глядя куда-то сквозь меня, проговорил Жрец. — Как уже было не раз. Только в других мирах. Я знаю, что было уже много циклов, но что из себя представлял каждый из них, никак не могу увидеть. А еще я знаю, что Кукольник в некотором смысле как рыжая Матильда. Ненастоящий, хотя не знает об этом. Циклы игры питают его, меняют и делают сильнее.

— Хочешь сказать, он искусственный? В смысле программа, как помощник интерфейса? — оживился я.

— Скорее он как монах, живущий жизнь развратника, или развратник, живущий как монах, — ответил Жрец. — Его предназначение не совпадает с тем, что он есть сейчас.

— А что стало с участниками предыдущих циклов, ты знаешь?

Жрец вздохнул. Посмотрел на меня виноватым взглядом.

— Только однажды мне представилась возможность приоткрыть завесу этой тайны. Но я не смог. Это было слишком… больно. Я лишь успел мельком увидеть битву двух исполинов. Метров трех ростом, красивые, сильные, как боги. Они взрывали землю ударом оружия, и высотные здания рассыпались в пыль… Не знаю, что это была за битва, но одно я определенно понял — игра это сражение. Кого, с кем и ради чего — не знаю, но времени осталось немного, и тебе нужно расти. Как можно быстрее, в самых продуктивных и отчаянных рифтах. Ты же знаешь, что все они отличаются уровнем сложности и количеством возможных наград?

— Я уже понял, что все они разные, но как угадать, какой из них легче, а какой — богаче на мутации? Какое-то время назад я предполагал, что сложные рифты нестабильны. Но потом понял, что это не связанные признаки.

— Гадать не надо, — отозвался Жрец. Он поднялся, сунул ноги в шлепанцы и прошаркал к своему рабочему столу. Открыл выдвижной ящик и вынул оттуда половинку разрезанной поперек ученической тетрадки.

— Вот, держи, — сказал он, протянув мне тетрадку. — Здесь я собрал для тебя сведения о самых необычных и самых эффективных рифтах. Информацию черпал из личного опыта и опыта других игроков. Они же часто болтают всякое в чатах. А я умею слушать. Если найдешь Смерть, передай ему, что его я тоже жду. И тоже приготовил для него такую тетрадку. Нет, не надо это читать сейчас. Убери пока, потом посмотришь. Там много всяких пометок.

Становилось все интереснее и интереснее.

Я выпил свой чай, и Жрец тут же налил мне новую порцию.

— Есть еще кое-что, что я хочу рассказать. Потому что я могу видеть и знать, но понимать вещи дано тебе. Это место… Оно особенное. Не из-за рифта, в который вас завтра же отпустит Вэй Шэн.

— А он отпустит?

— Не сомневайся, — кивнул Жрец. — Я уже поговорил с ним, и он согласился. Все дело в том, что под землей, прямо под этим храмом, есть еще один. Местные зовут его началом пути.

— И у него тоже нет пустоши?..

— Почему же нет? Есть, конечно. Около полуметра, — на полном серьезе сообщил старик. — Но и сам рифт похож на ребенка, — Жрец приподнял руку над полом чуть выше, чем на метр. — Вот такой, не больше. Чтобы в него войти, приходится встать на колени. А некоторым даже еще и поклониться. Пропускает он не всякого, и не с первой попытки. Только тех, кто готов. Если ты не готов, рифт отшвырнет тебя, и потом много дней ты будешь болеть. Но когда ты готов, он пропускает легко и сразу. Внутри ничего особенного нет. Оттуда не выносят мутаций. И этот рифт не опознает интерфейс. Никто не скажет тебе на ухо: цивилизация такая-то активирована. Но все, кого ты видел в монастыре, или уже побывали в нем, или только собираются побывать. Я слышал, вы встретили по пути претендентов на шафран?

— Да, и зрелище было захватывающим.

Жрец кивнул.

— А если я расскажу тебе, что ни парень в желтом, ни ваш проводник никогда не были ни в каком другом рифте, кроме начала пути? Что ты скажешь на это?

В первое мгновение у меня аж глаза загорелись. Но недоброе предчувствие тут же остудило мою внезапную жадность.

Всего один рифт? И такой результат?..

Я прошел уже целую кучу рифтов, но по большому счету всего-то научился двигаться побыстрее и бить посильней. А еще за это время я понял, что чем серьезней мутация, тем трудней не умереть в погоне за ней.

— И какова же… цена такого дара?

Жрец удовлетворенно кивнул.

— Очень правильный вопрос. Очень правильный. Хочешь знать цену? Что ж, я покажу тебе…

Он приподнялся с циновки. Скинул с себя наброшенное на одно плечо тонкое покрывало, развязал завязки своей красной куртки.

И повернулся ко мне спиной.

Промеж лопаток вдоль позвоночника у Жреца проступал сине-фиолетовый бугор длиной около тридцати сантиметров. Будто ему под кожу засунули канат толщиной с женский палец.

Я поднялся и подошел поближе.

— Что это? — удивленно проговорил я. — След от чего-то?

— Нет, — ответил Жрец. — Оно живое. Можешь тронуть, чтобы это почувствовать.

Я опасливо коснулся синюшной выпуклости у него на спине, и ощутил, как она буквально выскользнула у меня из-под пальцев, как щупальце, переместившись выше. Жрец дернулся, с трудом сдерживая стон.

— Твою мать, — отшатнулся я. — Прости, я не хотел!..

— Ничего-ничего, — с хрипотцой в голосе отозвался старик. — Это не страшно. Обычно он сидит неподвижно. Но когда перебирается под кожей на новое место, например, со спины на грудь, бывает очень болезненно.

Он снова набросил куртку и сосредоточенно занялся завязками.

— Его называют «живая Ци». Но, по сути, это какая-то особая форма жизни. Она проникает совершенно незаметно, пока ты находишься в рифте. Никто до сих пор не понял, каким образом это происходит. Потом появляется странное ощущение, будто иногда что-то копошится под кожей. А потом оно начинает расти…

— Это же паразит какой-то!..

— Может, и так, — кивнул Жрец. — Но это очень полезный паразит. С его обретением время человека останавливается, а потом начинает двигаться вспять. Болезни уходят, тело крепнет. Посмотри на меня, Отшельник. Как ты думаешь, сколько лет этому телу?..

— Ну… Шестьдесят? Или… семьдесят? — наугад прибавил я десяток лет, хотя выглядел мой собеседник явно моложе.

— Моему телу девяносто два года, — ответил старик и улыбнулся. — Больше никакого диабета. Никаких мигреней. У меня на теле пропали все рубцы и шрамы, полученные в молодости, а их было немало. Три года назад начали расти свои зубы. Пришлось все импланты вынимать. А теперь вот, — показал он пальцем на свою голову, — начали расти волосы, которых я не видел уже очень давно. И это только начало. Я буду становиться все сильней и моложе — до тех пор, пока в моем теле абсолютно все системы не окажутся в состоянии своего пикового здоровья. Тогда изменения остановятся. И время остановится навсегда. Или, по крайней мере, очень надолго. Завтра ты увидишь наставника Вэй Шэня. Вот он в таком состоянии пребывает уже минимум сорок лет. Говорю, потому что знаком с ним все эти годы. Но самое интересное начинает происходить с мутациями. Они… развиваются. Все, какие ты имел на момент слияния. А если их не было, то через какое-то время появятся, нужно только накопить энергию рифта в своем теле. Бури таких как мы больше не убивают. Все поглощается симбионтом, который начинает активно расти, и вдруг в один прекрасный день человек обнаруживает у себя особую способность, которая при условии регулярной и тщательной медитации и тренировки может развиться до небывалого уровня. Чем быстрей тебе нужно развиться, тем больше энергии бури нужно принять в себя. Но эта энергия обжигает. Поэтому большинство здесь выбирает медленный путь роста — понемножку, на грани терпимого. Но, если вдруг понадобится, можно бросить себя в огонь. Понимаешь, о чем я говорю? И тогда развитие будет происходить резкими скачками.

— А как-то вырезать потом этого симбионта можно? — спросил я, вспоминая сине-фиолетовые кровоподтеки у Жреца на спине. Пальцы невольно дрогнули — я будто снова почувствовал, как упруго вывернулся у меня из-под руки этот подкожный червь. И брезгливо содрогнулся.

— Вряд ли, — вздохнул Жрец. — Понимаешь, он ведь тоже хочет жить. И в случае опасности начинает очень быстро прятаться в глубине тела. И даже внутри жизненно важных органов. При достаточно высоком уровне регенерации это, может быть, и не убьет тебя сразу… Но и жить так невозможно. Это живое Ци умирает только вместе с носителем.

Наморщив лоб, я принялся растирать его кончиками пальцев, пытаясь как-то упорядочить полученную информацию.

В одном мире живые существа усиливают себя химическими составами, вводимыми в кровь. В другом используют Око Минервы, чтобы получить бессмертие и увеличить силу. И вот теперь обнаружился еще один, где есть такие вот «Ци». Я был почти уверен, что эта форма жизни была создана специально для усиления тела и прокачки. Просто еще один вариант. Еще один путь.

— Теперь мне даже страшно себе представить, какими способностями обладают здесь монахи. Если такая армия вдруг захочет прийти в город, они же еще один Шанхай смогут с землей сравнять.

— Еще как смогут, — кивнул Жрец. — Но не придут. Мы здесь мыслим иначе. Живем иначе. Единственное, за что мы готовы сражаться — это за собственную жизнь и за наш Шанхай. За рифты, которые нас питают и дают ощущение наполненности и счастья.

Я усмехнулся.

— Ну, для кого-то, может, оно и так. Но за всех ведь говорить нельзя.

— Почему нельзя? — пожал плечами Жрец. — За всех говорить — можно. Мы все — одно, Отшельник, — уверенно и спокойно сказал он.

И от его интонации у меня мурашки по коже поползли. Потому что я вдруг понял, что он имеет в виду.

— … Мы — единый организм, своего рода муравейник, — продолжал Жрец. — И нам плохо без дома. Мы слабеем, теряем силы, болеем и даже можем погибнуть, если долго находимся где-то в другом месте. Поэтому нам не нужно другое место. Мы хотим это.

— Понятно, — сказал я, чувствуя, как под кожей начинает мерещиться движение чего-то омерзительного и живого.

Жрец вдруг тихо рассмеялся.

— Ничего тебе не понятно. Прямо сейчас ты представляешь себе, как в твоем теле ползает противный иномирный червь. Только эта мысль тебя и тревожит. А между тем прямо сейчас ты находишься в самом безопасном месте на этой планете. Даже если все вокруг превратится в кошмар, поверь, здесь так же будут расти лимоны, а законсервированные небоскребы будут подпирать облака. Внешники думают, что наши пустоши не растут в силу каких-то неведомых причин. Что ж, пусть и дальше так думают.

Я изумленно уставился на него. От догадки по спине пробежал холодок.

— Хочешь сказать, на самом деле… Это вы удерживаете рост пустошей?

— Не удерживаем, — возразил старик. — Скорее, контролируем их параметры сообразно потребностям. Ведь сюда приходят медитировать монахи из всех уголков Шанхая. Нужно, чтобы всем хватало места… Но ты почему-то совсем не пьешь чай, — огорченно вздохнул Жрец. — Что, не вкусный? Хочешь, я другой заварю?..

— Нет, все отлично, — пробормотал я, опустошая чашку, которую гостеприимный хозяин тут же снова наполнил.

В моей голове кипел хаос.

Самое безопасное место на планете.

Люди, которые придерживаются определенной территории и не хотят ее покидать.

Великие мастера, защищенные от старости и болезней…

Прямо готовая локация какой-нибудь рифтовой цивилизации.

От этой ассоциации, взявшейся вдруг неизвестно откуда, у меня зашевелились волосы на затылке, а Жрец все продолжал предлагать мне зеленый мармелад и дружелюбно улыбаться.

Ева Аркадьевна, хозяйка самого популярного в ТЦ борделя с заманчивым названием «Париж» и Эйфелевой башней на воротах принялась за дежурный обход своего заведения перед открытием. И делала она это с особой тщательностью, потому что как-то уж слишком тихо вели себя сегодня ее сотрудники. Стриптизерши не ругались в гримерной. Пианист Федор в розовом пиджаке тихо похмелялся у барной стойки, певичка Нинель в концертном платье докуривала вторую сигарету.

Внешне Ева Аркадьевна меньше всего походила на мамашу. Это была худощавая женщина средних лет с короткой стрижкой и в классическом деловом костюме мужского кроя. Деловая, строгая. Ни дать, ни взять — офисный работник среднего звена. Разве что косметики на лице многовато.

Энергично постукивая высокими каблуками, Ева Аркадьевна подошла к бару.

— Сделай-ка мне выписку по напиткам, — потребовала она вдруг у бледного бармена. И, заметив, как тот съежился под ее взглядом, победоносно вздернула голову.

Вот и причина тишины. Похоже, кто-то изрядно приложился к бару в ее отсутствие. Да не один, а с компанией!

Ну ничего. Она всех выведет на чистую воду!

И тут в дверь постучали.

Не деликатным стуком доставщика или клиента, рассчитывающего за дополнительную плату проскользнуть в приватную комнату до притока постоянных гостей. А самоуверенно и даже нагло.

Официантка Лилечка вопросительно посмотрела на хозяйку.

— Обойдутся! — решительно вынесла вердикт Ева Аркадьевна. — Пусть ждут, когда заведение откроется! Небось, очередная банда из пустошей притащилась.

Но стук повторился, причем на этот раз — еще громче и наглее.

— Куда только наша охрана смотрит, — проворчала Ева Аркадьевна, решительным шагом направляясь к дверям. — Не работает еще заведение!.. — с этими словами она щелкнула запорами — не для того, чтобы впустить посетителя, а чтобы прикрикнуть на охрану.

Но стоило только замкам открыться, как дверь с грохотом распахнулась, и в зал решительным шагом вошли три женщины и один мужчина.

Первой появилась широкоплечая рыжая девица с синюшными следами от уколов стимуляторов под локтями. Следом за ней — две девушки с изуродованными лицами. Последним был парень в форме СБ.

— Дверь запри, — деловито скомандовала рыжая официантке Лилечке, и та поспешила исполнить приказ.

— Лора?.. И Кити? — изумленно вытаращившись на девушек, отшатнулась от двери Ева Аркадьевна.

— Да, сука. И Лора, и Кити, — ответила за них рыжая, со всего размаху ломанув сводне под дых жестким, как камень, кулаком.

Ева Аркадьевна с коротким вскриком рухнула на пол.

— Музон включи, — сказал бармену СБ-шник. — И пойдемте все в гримерку, покурим.

Из колонок хлынул жизнерадостный джаз. Официантки вместе с пианистом и певичкой поспешили в гримерку. Только бармен задержался, чтобы прихватить две бутылки водки.

Рыжая проводила их взглядом, достала из-за пояса пистолет и присела рядом с воющей женщиной.

— Что, больно? — спросила она, кривя губы в усмешке. — Им тоже было больно, — кивнула девушка на стоявших позади нее Кити и Лору.

— Охрана! — выкрикнула, наконец, Ева Аркадьевна.

Рыжая фыркнула.

— Ты и правда такая дура, или прикидываешься? — спросила она, по-мужски свесив тяжелые крупные руки с колен. — Никто не придет. Ни охрана, ни СБ. Посмотри по сторонам, сука. Видишь? В зале никого не осталось. А тот парень в форме — это брат Кити. И поверь, он пришел сюда вовсе не для того, чтобы помогать тебе.

— Что ты такое и чего тебе надо⁈ — не сказала, а почти пролаяла Ева Аркадьевна, пытаясь подняться с пола.

Рыжая встала.

— Что я такое, тебя не касается, а то, что мне надо, я возьму сама, ты мне для этого не нужна.

Рыжая присела прямо на барную стойку, держа Еву Аркадьевну под прицелом.

— У вас пять минут, девочки, — сказала она.

Повторять не понадобилось. Девушки с изуродованными лицами будто только и ждали этих слов, и с яростью набросились на Еву Аркадьевну.

Но дама умудрилась извернуться и схватить одну из девиц за волосы.

— Шлюхи неблагодарные!.. — прохрипела она. — Я давала вам работу, давала вам крышу над головой!..

Но тут подскочила рыжая, пнула женщину в спину и с хрустом заломила ей руку, вынуждая выпустить волосы.

Ева Аркадьевна взвыла.

— Да все они знают, и про себя, и про тебя, — прошипела рыжая. — Как новеньких под одних и тех же спецклиентов подкладываешь, как большие деньги им обещаешь, как трупы в пустошь отвозишь, а живым в больницу таблеточки полезные передаешь. Им твой любимый клиент все рассказал. В подробностях. Прежде чем я его по частям юркам скормила.

Схватив Еву Аркадьевну за волосы на затылке, рыжая со всего размаху ударила ее об барную стойку. Женщина закричала так, что пришлось сунуть ей в рот кипу салфеток с ближайшего стола.

Присев снова рядом с ней, рыжая продолжила с кривой улыбкой:

— Я раньше думала, что убивать смогу только мужчин. Но я ошибалась. Ты знаешь, что все твои сотрудники единодушно откликнулись на предложение Лоры и заказали тебя без колебаний? И, к слову, хорошо мне заплатили. В складчину. Все, от охранника до прачки! Воистину ты прожила жизнь, достойную смерти.

Она снова ударила Еву Аркадьевну, на этот раз вырубив ее окончательно.

— Пойди позови Олега, — потирая руку, сказала Эмка одной из девушек у себя за спиной. — Пусть поможет перетащить ее в подвал. А Лиля и Таша пускай здесь хорошенько все помоют.

Она выпрямилась, вытерла пот со лба.

В подвале Еву Аркадьевну ожидала ванна с кислотой.

И пускай нельзя победить зло во всем мире, некоторые его проявления вполне возможно заставить раствориться. В буквальном смысле этого слова.

Когда я вернулся, никто не спал. Все ждали меня.

Я самыми водянистыми фразами рассказал, что встретился с одним из наставников и меня попросили передать, что завтра нам вроде как должны дать разрешение на прохождение рифта.

— А почему об этом сообщили именно тебе, а не мне? — строго спросила Анна, нахмурившись.

Я легкомысленно пожал плечами.

— Может быть, потому что монастырь — мужской, а ты женщина? Ладно, давайте спать. Егор сегодня подежурит первую половину ночи, Чо — вторую. Остальным — спать.

Я поменял расположение циновок — так, чтобы спальное место Анны располагалось подальше от входа, в углу. В паре шагов от него ближе к центру положил свою циновку.

Заснули все быстро. Тяжелая ночь перед путешествием и долгий перелет изрядно всех вымотали.

Анна тоже очень быстро задышала ровно и спокойно у меня за спиной. И вот это показалось мне неожиданным после нападения и честного разговора о проблемах с памятью, которые так сильно ее беспокоили.

Я хотел повернуться на спину, чтобы посмотреть, действительно ли она спит, и обнаружил, что рукой она держит меня за край рубашки. Я вздохнул и не стал переворачиваться, чтобы не разбудить человека. Пусть держится, если ей так спокойней.

А я прослежу, чтобы ничего не случилось.

Я не хотел обижать никого из парней, поэтому выбрал двух дежурных. Но сам не планировал спать. Если хочешь, чтобы все было сделано наверняка хорошо — сделай сам. Способность под названием «синдром короткого сна» позволяла мне чувствовать себя вполне неплохо даже после пары часов легкой дремоты в кресле самолета.

Утро в монастыре началось часа в четыре. Я услышал, как на улице стали все чаще и громче раздаваться голоса, потом донесся звон бубенчиков. В окно потянуло густым ароматом благовоний.

Я поднялся на своей циновке. Осторожно освободился от руки Анны. Она попыталась поймать пальцами воздух, вздрогнула и проснулась.

— По-моему, нам пора подниматься, — вполголоса сказал я, но все сразу услышали. Зашевелились, заворчали спросонок. Плеснув воды в лицо, по очереди потянулись в туалет, который располагался в отдельном маленьком домике и представлял собой выгребную яму с двумя дощечками, на которые в случае большой нужды нужно было осторожно встать обеими ногами.

Когда я заявил, что не отпущу туда Анну одну, она возмутилась.

— За руку меня подержать хочешь?

— Вообще постоять за дверью, но если потребуется из соображений безопасности, то и подержу, не вижу препятствий, — заявил я с каменным лицом.

— Раз уж это так необходимо, пусть меня проводит Чо! — в приказном тоне заявила Анна.

И тот с невозмутимой миной кивнул и отправился сопровождать императрицу на шаткий горшок.

А я вышел во двор, где вокруг рифта уже расселись рядами монахи. Жрец не обманул — судя по разноцветным одеждам, на утреннюю медитацию собрались не только жители «Нефритового Будды». Теперь, когда я знал секрет этого места, особенно бросалось в глаза, что большинство монахов были молоды.

— Еретики поганые, — негромко, но вполне отчетливо сказал выросший у меня за спиной Крестоносец.

Кто-то из монахов услышал и даже обернулся на нас.

Я неловко кашлянул.

— Ты бы потише, а то, как выкинут нас отсюда. За непочтительность к чужой религии.

— Чужие религии бывают разные, — с самым серьезным видом ответил Крестоносец. Впрочем, он по-другому и не умел. — Одно дело, когда есть христиане и есть магометане. Разное вроде, но про одно.

— И про что же? — с улыбкой спросил я.

— Про поиски бога, конечно, — снисходительно покосился на меня Крестоносец. — Про поиски истины. А здесь никто ничего не ищет. Не видишь разве?

Я с удивлением и искренним уважением посмотрел на гиганта.

Может, он и не в себе немного, но чутье у парня фантастическое. Место здесь и правда не совсем про религию. А он двумя словами всю суть изложил, как пророк какой-нибудь.

— Тогда зачем сюда приехал?

Крестоносец шевельнул могучими плечами.

— «И враги человеку ближние его»… Вариантов не много было. Пришлось взять, что давали.

Я хотел было расспросить подробней, но тут с одной стороны показалась Анна вместе с Чо, а с другой — Дэн, и разговор пришлось прекратить.

Надо сказать, выглядел он совсем иначе, чем накануне. Больше никакой мертвенной бледности, болезненных кругов под глазами и запавших щек. Как после недельного отпуска — свежий, бодрый, с блеском в глазах. И в монашеской одежде.

При виде родственника на губах Крестоносца появилась недобрая усмешка.

— Доброе утро! — своим благостным голосом с улыбкой возвестил нам Дэн. — Вы уже проснулись? Это замечательно. Великий Вэй Шэн ожидает вас в храме. Пойдемте, я вас провожу.

И мы пошли.

Внутри все выглядело точно так же, как и ночью. Только рыжей Матильды не было, а высокий молодой монах со смазливым лицом азиатской кинозвезды менял цветы на полке с фигурками богов.

Повернувшись к нам, он с приветливой улыбкой заговорил на китайском.

Как оказалось, это и был Вэй Шэн.

Первую минуту я смотрел на него и пытался понять, почему у меня такое ощущение, что я его уже где-то видел.

А потом понял.

Все дело было в этой его улыбке. Она очень походила на улыбку Дэна, и нашего проводника, и безрукого привратника.

Стало даже как-то не по себе. Невольно вспомнились слова Жреца о том, что все они — одно.

И, к слову, на Жреца Вэй Шэн тоже был немного похож.

Я легонько тронул Анну, чтобы напомнить ей о человеке без инфономика у нее за спиной, но тут к нам обернулся Дэн.

Вернее, не к нам, а к Крестоносцу.

— Поскольку ты не используешь информационных устройств и не владеешь языком, я попросил мастера Вэн Шэна дать мне возможность объяснить тебе происходящее. Госпожа Анна и ее телохранители сейчас отправляются в Жемчужину Дракона. Мастер Вэй Шэн дал им разрешение. Так что они уходят. И твой старый знакомый, господин Монгол, должен уйти вместе с ними.

Меня аж передернуло, когда я заметил, что Дэн перед именами постоянно ставит дополнительное существительное. «Мастер Вэн Шэн», «госпожа Анна». Почему-то в его исполнении это звучало как использование словечек типа «тетя» и «дядя» в разговоре с ребенком.

Правый уголок рта Крестоносца брезгливо дернулся.

— Брат Дэн, мне мозгоправы ставят шизофрению, а не умственную отсталость. Сие означает, что я тебя с первого раза понял.

— Хорошо, как скажешь, — не стал возражать тот. — А пока они будут заняты в Жемчужине, ты сможешь выполнить свое обещание. Мастер Вэн Шэн говорит, все очень удачно сложилось, и сейчас очень благоприятное время для процедуры. Только не нервничай и не смотри на меня так, прошу тебя! Ты обещал семье, что сделаешь все, чтобы выздороветь. И не можешь нарушить данное слово. Ты же человек чести, рыцарь. Не так ли?..

И я все понял.

Понял, для чего Дэн потащил Крестоносца с собой в Китай.

Все дело в том рифте, о котором ночью рассказал мне Жрец. Биосад хочет подсадить к Крестоносцу симбионта и таким образом сделать его здоровым.

«Ты обещал семье, что сделаешь все, чтобы выздороветь».

Интересно, а семья в курсе, что для этого потребуется сделать?

А сам Крестоносец? Знает ли, что станет домом для здоровенного червя?

Хотя, с другой стороны…

Если бы вдруг у меня самого возникли какие-то серьезные проблемы. Или с восприятием реальности, или с физическим здоровьем. Я бы сам что предпочел?

Тут в разговор вмешалась Анна.

— Прошу меня извинить, но что сейчас происходит? — с недовольным видом спросила она у Дэна.

— В монастыре проводятся некоторые процедуры по оздоровлению, — не моргнув и глазом, сообщил тот. — Очень эффективные. И моему родственнику, как вы уже, наверное, успели заметить, это необходимо. Извините за сцену…

Ну и что же делать?

Промолчать? Отпустить его вот так?

Этого я допустить не мог.

Он должен знать, на что идет.

И я должен знать, что он знает.

Но не могу же я просто крикнуть ему на весь храм: «Эй, Крестоносец, в тебя хотят вживить иномирную хрень! Мне вчера Жрец рассказал».

Так как сообщить ему?

Надо что-то придумать прямо сейчас, иначе будет поздно.

Ведь его сейчас уведут. А вернется он с такой же улыбкой, как у Дэна…

— Подождите минуту! Николай! — окликнул я его. — Подойди сюда?

Крестоносец вопросительно посмотрел на меня.

— Дай хоть обниму тебя на удачу! — торжественно воскликнул я, раскрывая объятия.

Анна, Чо и Север по очереди обернулись на меня в изумлении. У Егора так вообще челюсть отпала от моей внезапной сентиментальности. Крестоносец озадаченно моргнул, но отодвинул Дэна и направился ко мне, с таким сомнением во взгляде, будто курящего зайца увидел.

Когда он подошел достаточно близко для объятий, я крепко вцепился в него и шепотом выпалил на ухо:

— Они посадят в тебя живого червя, симбионта, который будет ползать у тебя под кожей и заодно омолаживать. Ты больше не сможешь надолго покидать монастырь и начнешь дружелюбно скалиться, как твой родственник Дэн!..

Крестоносец медленно отстранился от меня. И по округлившимся глазам и напряженному взгляду я понял — родственничек ничего не сказал ему об этом.

— Если ты не хочешь — откажись, — уже вслух сказал я, многозначительно глядя ему в глаза. — Я поддержу.

Тут подал голос Дэн.

— Николай, нам нужно идти, — требовательно заявил он, посмотрев на меня, как на прокаженного. — Наставник Вэй Шэн ожидает.

Крестоносец улыбнулся мне уголком рта.

— Я благодарен тебе. За поддержку. А теперь мне пора.

— Ты не обязан туда идти, если не хочешь, — повторил я, отпуская его.

— Я обязан туда идти. Я дал слово. Подожди немного, я скоро.

И он решительным шагом направился за Вэй Шэном…

Дэн смерил меня торжествующим взглядом.

— Покиньте храм! — сказал он.

И мы подчинились.

— Ну и что это было? — первой нарушила молчание Анна, когда мы очутились снаружи. — Так трогательно, я чуть не расплакалась.

Я взъерошил рукой волосы, пытаясь собраться с мыслями.

— Здесь есть еще один рифт, — полушепотом ответил я. — Туда ходят, чтобы подцепить специфического симбионта. Это червь такой здоровенный, забирается под кожу и живет там, параллельно оздоравливая тело и омолаживая его. Вот туда-то и отправился наш Крестоносец. Я не знал, в курсе он или нет. Хотел предупредить.

— А ты сам откуда это знаешь? — нахмурился Егор.

— Один из игроков рассказал.

— Твою мать, — брезгливо содрогнулся он.

Мы стояли возле храма, а все монахи сидели на пятачке вокруг рифта и медитировали. Миниатюрная пустошь парила, ветер разносил клубы благовоний.

А на душе скребли кошки. И с каждым мгновением усиливалось ощущение, будто я потерял одного из своих. Хотя формально Крестоносец никогда не был под моим началом.

— И почему он… почему согласился?.. — спросила Анна.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Судя по всему, дело в обещании. Крестоносец считает себя рыцарем и не может нарушить данное слово. А может, в самом деле решил измениться. В любом случае, это его жизнь, и он принял решение, — мрачно сказал я. — А теперь пошли собираться, пока монахи не передумали нас в рифт пускать.

И мы зашагали обратно в павильон.

Собрались мы за пятнадцать минут. Потом еще минут пять говорили о какой-то ерунде.

Хотя Крестоносца по-настоящему знали только мы с Егором, его решение и вся эта история с червем произвела на всех тягостное впечатление. Мы медлили, подходя к самой арке рифта, как будто не решаясь сделать последний шаг.

Я все ждал… не знаю, чего. Что дверь откроется и он выйдет. Передумает.

Я пытался представить себе Крестоносца другим. Правильным, вежливым, в костюме.

Жуть какая-то.

И тут из глубины храма раздался оглушительный грохот. Не крик, не звон, а именно грохот, как будто рухнула каменная стена. Земля под ногами содрогнулась. Медитирующие монахи разом подняли головы, их маски безразличия на мгновение сменились искренним изумлением.

Мы замерли, переглянувшись.

— Это что, часть процедуры? — пробормотал Егор.

Но тут грохот повторился, ближе. Послышались возгласы на китайском, беготня. Двери, ведущие вглубь храма, с треском распахнулась, и из нее вывалился, вернее, выполз, Дэн. Его монашеская одежда была порвана, лицо в ссадинах и крови, а в глазах — животный, панический ужас.

— Остановите его! — закричал он, захлебываясь. — Он безумный! Он…

И следом за ним, заполняя собой весь проем, появился ОН.

Крестоносец.

Но это был уже совершенно не тот человек, что ушел полчаса назад следом за Вэн Шэном. Его глаза пылали яростью, изодранная рубашка была в крови. Во взгляде угадывались и его демоны, и чистейшая, праведная ярость. В одной руке он сжимал вырванный с корнем массивный каменный подсвечник, а в другой — окровавленный, изгибающийся во все стороны отросток сантиметров тридцать в длину.

Он шагнул вперед, и его голос громыхнул, сотрясая стены:

— НЕЧИСТЬ! ОСКВЕРНИТЕЛИ! ВАМ НЕ ОПОРОЧИТЬ ХРАМ ТЕЛА МОЕГО!

Крестоносец швырнул окровавленного симбионта на каменные плиты перед монахами. Червь затрепетал, упруго извиваясь и оставляя красные следы на белом камне.

— Он попытался войти! — прогремел гигант, и его голос был гулким набатом. — Но моя плоть — крепость Господня! И я не отдам её тварям!

Вэй Шэн вышел из храма, пошатываясь. Его вечная улыбка наконец сползла с лица, обнажив холодную, безжизненную маску. Он что-то резко крикнул на китайском.

Из тени храма начали вырастать молодые монахи. Десять, пятнадцать, двадцать. Их движения были синхронными и неестественно плавными. Их лица были спокойны, но в глазах горел странный блеск. Они молча стали окружать Крестоносца, смыкая кольцо.

— Остановитесь! — крикнула Анна монахам. — Я — ваш гость, меня зовут госпожа Селиверстова!..

Но ее никто не слышал.

— Осквернение живой ци!.. — прошептал Дэн. — Как ты посмел!..

Крестоносец приподнял подсвечник и с грохотом ударил им по червю, оставляя только розовый след на плитке.

Раздался высокий стрекочущий звук.

Вэй Шэн отшатнулся. Лицо его побелело.

— Визжит-то как мерзко, — содрогнулся Егор, инстинктивно вставая в боевую стойку.

Чо молча взял Анну за локоть, которая все еще пыталась что-то кому-то донести. Оттащил ее в сторону. Север скинул со спины тяжелый рюкзак, растерянно озираясь по сторонам.

Крестоносец окинул взглядом смыкающееся кольцо. Он не выглядел испуганным. Он выглядел… торжествующим.

— Видишь⁈ — он повернулся ко мне, и в его безумных глазах читалось странное прояснение. — Они не молятся! Они не ищут! Они — роевая туша! А я буду мечом Господним, что просветит их!

Первый монах прыгнул на него с тихим выдохом. Взмыл вверх, держа ладони перед собой, как мечи, метя точно в горло. Крестоносец даже не уклонился. Он встретил атаку грудью, принял удар на себя, а потом его могучая рука со всей дури вмазала каменным подсвечником в голову атакующего. Монах беззвучно сложился.

— Отставить разговоры, готовимся к бою! — рявкнул я. — Чо, ты прикрываешь Анну! Встаньте позади меня. Север, Егор, вы — рядом со мной!..

Другие монахи, не обращая внимания на павшего товарища, двинулись на нас. Их лица по-прежнему были спокойны. Они не атаковали с яростью. Они просто… устраняли помеху. Холодно и эффективно.

Один из них оказался рядом со мной. Его рука со скоростью змеи рванулась в мою сторону, и мне пришлось ударить его под дых взрывным ударом. Монах упал на колено, удивленно посмотрел на меня.

А потом ударил ладонью по земле. Изморозь захрустела по почве, зазвенела на траве. Миг — и я понял, что почти не чувствую ног. От боли заискрило в глазах. В то время как мой противник, подпрыгнув, метил ногой мне в голову.

— Твою мать!..

Пространство передо мной вдруг взорвалось белизной.

Север. Он вклинился между мной и монахом, приняв удар на плечо. Его лицо исказилось от боли — удар был чудовищно силён.

И в этот момент раздался рев Крестоносца. Дистанционный удар, как взрыв, ударной волной разошелся в стороны, сбивая монахов с ног.

Я посмотрел на мерцающий рифт, потом на искажённые яростью лица друзей, на безумно озаренного, просто сияющего в своем праведном гневе Крестоносца.

И принял решение.

— К рифту! — закричал я. — Все уходим в рифт!

После моего возгласа Вэй Шэн вскинул руки, и вокруг рифта возник мерцающий оранжевым сиянием кокон. Север, на скорости метнувшийся к Жемчужине, с вскриком отпрянул — одежда на его правой руке и на боку, повернутом к рифту мгновенно вспыхнула и истлела дырами, а на проглянувшей наружу светлой коже вздулись пузыри ожогов.

— Одержимый мерзавец! — взревел Крестоносец, резким взмахом пуская волну дистанционного удара. Монахов разметало в стороны, но Вэй Шэн остался стоять, как стоял. Вокруг его тела вспыхнул точно такой же кокон, как и вокруг рифта — видимо, какой-то хитрый вид щита. Одна рука наставника обрела цвет мерцающей ртути. Он ударил ею по воздуху, и в нашу сторону посыпались стальные шипы.

На скорости я метнулся к Анне, прижал к себе и развернулся к атаке спиной. Добрый десяток обжигающих острых игл вонзились в меня, как стрелы. Рубашка стала противно мокрой от крови.

Больно же, тварь. Ты ж монах, в конце концов!..

— Всем отступать в рифт, — повторил я приказ. — Крестоносец, ты прикрываешь. На счет три!

И я, оттолкнув от себя Анну за спину великана, с ускорением ринулся к Вэй Шэну.

Удивительно, но тот увидел мое движение сразу. Его взгляд проследил за мной, глаза широко распахнулись, в то время как тело все еще по инерции посылало шипы в сторону нашей группы.

Я грудью вошел в его кокон. Рубашка на мне запылала, тело обожгло болью, как если бы я полтела в огонь сунул, но прирорезистентность защищала от серьезных ожогов. Из груди непроизвольно вырвался рычащий звук, в то время как рукой я уже схватил наставника за горло.

Пальцы сжались, впиваясь в шею. Под кожей отчетливо ощущались хрящи трахеи. Глаза главного расширились еще больше от шока и ярости. Мгновение — и все будет кончено!..

Но тут что-то пошло не так. Мои мускулы налились свинцом, сухожилия напряглись до хруста, но сомкнуть пальцы окончательно было невозможно. Кожа Вэй Шэна под моей хваткой начала светиться тем же мерзким оранжевым светом, что и кокон, становясь твердой, как полированный камень.

Вэй Шэн издал хриплый, победный звук, больше похожий на шипение змеи. В его взгляде читалось нечто древнее и куда более чужеродное, чем просто человеческая злоба, а через мгновение все тело моего противника стало похожим на бронзовую статую. И по виду, и наощупь.

Яростный рев вырвался из моей груди.

Значит, нет? Ну что ж, тогда попробуем другой способ!

Использовать мутационный блок! Отменить этому гаду последнюю мутацию!..

В голове зашумело, виски будто сдавило тисками. Мир вокруг зашевелился в обычном темпе. Голос помощника в голове неизменно радостным тоном сообщил:

— Последняя мутация противника удалена.

В глазах бронзового Вэй Шэна вспыхнуло недоумение, из горла вырвался хрип, но коконы не пропали!

Твою мать, судя по всему, эта способность была у него вовсе не последней. Я видел, как съеживается ткань у меня на груди, и на коже начинают проступать ожоги.

В мою сторону бросились сразу несколько монахов. Вэй Шэн ударил меня в грудь с такой силой, будто железной кувалдой. Меня отшвырнуло в сторону. Перед глазами все поплыло, сердце заколотилось с такой скоростью, будто решило выпрыгнуть наружу.

Нет, только не откат. Не в этот раз, не сейчас!..

Крестоносец между тем продолжал раскидывать противников своей дистанционной атакой, защищая безоружных компаньонов, Анна в ужасе уставилась на меня, прячась за его спиной. Чо трансформировался, превращаясь в вытесанного из камня гиганта, чтобы помочь нашему поборнику веры. А Егор бросился ко мне…

— Назад, идиот!!! — рявкнул я на него, пытаясь встать.

Получилось! Все-таки я немного прокачался после рифта с богиней, так что не лег по-пластунски после отмены чужой способности. Активировав взрывной удар, я вломил набросившемуся на меня молодому монашку в плечо, про себя отмечая, что плохо чувствую руки.

Монашек с воплем рухнул у моих ног, хватаясь за выбитый сустав, а я снова бросился на ускорении к Вэй Шэну.

Из носа хлынула кровь. Желудок скрутило, связки зазвенели, как струна, готовая вот-вот порваться.

Не решаясь снова влезать в его защитный кокон, как в прошлый раз, я схватил наставника за мерцающую ртутным блеском руку, поднятую для атаки.

Использовать мутационный блок! Отменить последнюю мутацию противника!

Ответ не заставил долго ждать.

— Последняя мутация противника удалена.

И щиты погасли.

Я буквально рухнул на землю. Сердце внутри забилось тяжело и гулко. Земля закачалась подо мной.

Огромный стеклянный меч кого-то из учеников Вэй Шэна со свистом рассек воздух над моей головой…

С трудом обернувшись, я увидел, как скрылся в рифте обожженный Север. Крестоносец продолжал держать оборону. От напряжения по его лицу градом катился пот. Чо дрался с другим трансформером — здоровенным бугаем в обрывках шафраново-красной одежды, принявшего облик щитовника со стальными наростами. Егор тащил к рифту упирающуюся Анну.

— Я сказала, ему помоги, а не меня держи!.. — кричала она, отбиваясь.

— А я сказал — вы уходите в рифт! — со злом во всю глотку толи прокричал, то ли прохрипел я. — Это приказ, дура! Исполнять!

И в этот момент клинок, похожий на стекло, рубящим ударом впился мне в плечо.

Во второй раз ученик уже не промахнулся. А у меня больше не было сил уклоняться.

Кровища хлынула по руке.

Я взвыл и упал на колено, но тут же снова попытался подняться, активируя все последние ресурсы своего тела.

Ноги не слушались. Рук я не чувствовал — они безвольно повисли вдоль тела, как плети. Голова раскалывалась.

Крестоносец отшвырнул от меня мечника. Наставник монахов ловко отскочил в сторону, пропуская ударную волну сбоку от себя.

Но это все было уже напрасно.

Добраться к Жемчужине я уже не смогу.

Егор, схватив Анну поперек тела, выкинул ее в рифт, как мешок.

Следом за ней, увернувшись от удара, в сиянии скрылся Чо.

Тут меня повело в сторону, и я рухнул вниз, понимая, что больше не встану.

Крестоносец с ревом ударил по воздуху отяжелевшими руками, пытаясь помочь мне, но атака не сработала.

На них с Егором хлынула толпа, и я видел сквозь кровавую пелену, как великан, легким движением плеча задвинув упрямого вольника в разлом, отбросил пинком очередного монаха…

Но тут на меня набросились штук пять мастеров со всем своим ушу и харакири.

И Крестоносец нехотя отступил. Кивнул мне на прощание. И наконец-то последним шагнул в сияние.

Потом раздался мерзкий хруст моего предплечья, и я с воплем растянулся на земле.

В какой-то момент мое сознание, опешившее от такого потока боли по синапсам, будто отделилось от всего остального, и я увидел себя сверху.

Вернее, меня толком и видно-то не было. Потому что мое тело яростно месили босыми ногами обезумевшие монахи.

В голове пронеслась напрочь лишенная какого-то эмоционального накала удивленная мысль: и что, вот так нелепо все закончится? Никакой эпичности, никакого пафоса.

Только грязные пятки…

И я отрубился.

Не знаю, сколько времени мое сознание находилось в отключке. Пришел в себя я в темном сыром подвале, прикованный спиной к холодной и шершавой мраморной колонне. Один конец удерживающей меня цепи крепился к тяжелому железному хомуту на моей шее, а другой — к кандалам на правой ноге. Руки были связаны впереди веревкой. Но при этом кто-то заботливо снял с меня рубашку и смазал какой-то вонючей мазью ожоги, а плечо вообще оказалось профессионально забинтовано.

Однако.

Похоже, я жив. И убивать меня больше никто не собирается.

Я пошевелился, звякнув цепями. И в ответ на мое движение все раны, ожоги и побои откликнулись таким слаженным хором, что пришлось стиснуть челюсти, чтобы не заорать. Продышавшись, я уже осторожней пошарил по карманам штанов. Смартфона нет. Зажигалки и тестеров — тоже.

Все вычистили.

Хорошо, что тетрадка Жреца осталась в рюкзаке. Если, конечно, сам рюкзак не сожгли…

Я обвел взглядом пространство вокруг. Тусклый масляный фонарь у стены освещал каменный пол, мою колонну, низкий потолок и странный символ на нем, похожий на солнце с тремя лучами, обвитое змеей или китайским драконом. Крошечное окошко под потолком не светилось и не вспыхивало маревом рифта. Получается, я находился не в монастыре.

И где же я тогда?..

Тишина в подвале прерывалась лишь мерным падением капель воды где-то в углу и моим собственным неровным дыханием. Воздух вокруг удушающе вонял той самой мазью. Каждый вдох обжигал ребра, напоминая о том, как меня усердно пинали.

Я снова пошевелился, пытаясь оценить прочность конструкции, удерживающей меня. И, к сожалению, понял, что здесь без вариантов.

Эти цепи мне самому не снять.

Внезапно скрипнула тяжелая дверь где-то в темноте, за пределами круга света от фонаря. Послышались мягкие, почти бесшумные шаги. Из тени выплыли две фигуры в шафрановых одеждах, и я узнал старого проводника и Вэй Шэна. Они остановился в паре шагов, молча рассматривая меня. В руках у старика был небольшой деревянный поднос с глиняной чашей и кувшином.

— Ты пришел в себя, — его голос был низким и глухим, словно доносился со дна колодца. В нем не было ни злобы, ни торжества. Лишь констатация факта. — Пей. Это снимет боль и ускорит заживление.

Он поставил поднос на пол и отодвинул его ко мне ногой. Достаточно близко, но не настолько, чтобы цепь позволила мне дотянуться до питья, если бы даже я очень этого захотел.

— Щедрое предложение, — прохрипел я, усмехнувшись.

Монах медленно опустился на корточки рядом со мной.

— Если ты хочешь получить облегчение прямо в руки, придется ответить на несколько вопросов наставника.

— Какие тут у вас… любопытные традиции гостеприимства, — улыбнулся я еще шире.

— Гости, надругавшиеся над святыней хозяев дома, называются врагами, — сказал проводник в ответ. — В любом случае это сейчас неважно. Наставник хочет знать, как тебе удалось забрать у него дары. И можешь ли ты вернуть их обратно.

Ах вот оно что.

Вэй Шэн боится, что останется без своих мутаций. И надеется, что я смогу откатить все новые изменения.

Что ж, пусть надеется.

Не стоит разочаровывать его прямо сейчас.

— Об этом можно было бы поговорить, если бы я не сидел на цепи, как собака, — ответил я проводнику.

Тот вздохнул. Поднялся. Что-то сказал Вэй Шэну.

Наставник выслушал его слова с каменным лицом, кивнул и выдал пространный ответ.

Проводник обернулся ко мне.

— Наставник говорит, что цепи он снимет только в тот день, когда тебя наполнит великая Ци и ты станешь одним из нас.

У меня непроизвольно руки сжались в кулаки.

Что? Они хотят засунуть меня в свой червивый рифт?..

— … Прямо сейчас, к сожалению, мы не можем начать этот путь, поскольку врата неспокойны. Наставник предлагает тебе еще раз подумать, хочешь ли ты провести эти дни ожидания в боли. Тем более что никто не знает, сколько попыток тебе потребуется, прежде чем врата примут тебя. А каждый отказ для слабого смертного тела равносилен падению с крыши. Наставник беспокоится, что ты не выдержишь таких страданий, если не поможешь себе прямо сейчас. Так что подумай еще раз.

Я чуть не рассмеялся ему в лицо.

Какие же сердобольные ребята эти новые даосы!

— Скажи Вэй Шэну, что палка, которой он грозит мне, имеет два конца. Ведь если я умру, ему придется похоронить свою надежду вернуть утраченные дары, — ответил я. — Так что, может быть, ему стоит пересмотреть свой подход к переговорам?

Наставник вздохнул. Перевел мои слова.

В ответ Вэй Шэн мягко улыбнулся, присел ко мне и, пристально глядя мне в лицо, что-то ответил, коснувшись моего плеча.

— Наставник говорит, что святое место не бывает пустым, — сказал проводник. — На месте одних даров со временем вырастут другие. А вот тело у тебя одно, и другого не появится. Так что это тебе стоит подумать.

Старик забрал свой поднос, и они с наставником ушли в темноту — так же бесшумно, как и пришли.

Я тяжело вздохнул. К сожалению, в словах Вэй Шэна имелась изрядная доля истины.

Но и у меня был туз в рукаве.

Я попытался поудобней опереться о колонну, но попал аккурат в больное место. Зажмурился, продышался. Со второй попытки устроился кое-как и открыл в интерфейсе вкладку чата.

Там уже висело сообщение от Жреца. Видимо, в момент оповещения я был в отключке.

Он написал мне: «Где тебя держат?»

Хороший вопрос.

«Понятия не имею, — написал я Жрецу. — Похоже на подвал с колоннами. Свет рифта в окошке не видно. На потолке черной краской нарисовано солнце с тремя лучами и дракон.»

Ответ прилетел почти мгновенно.

«Я понял. Скоро буду.»

После этого сообщения мне сразу стало радостней и легче на душе. Я не сомневался: Жрец поможет мне выбраться отсюда. Ведь он считает меня фигурой особого значения.

Но что делать дальше?

Бежать в рифт за остальными?

А как потом назад выбираться? Монахов много, и каждый из них стоит как минимум пятерых. С этим можно было бы как-то работать, если бы мы не с пустыми руками сюда пришли, а с оружием. А так перспективы вытанцовывались не очень-то радужные.

Можно подождать, когда подчиненные Анны и Данилевский поймут, что экспедиция задерживается, забеспокоятся и начнут поиски. Монахи, само собой, будут врать и выкручиваться. Может быть, даже приведут какие-то липовые доказательства…

С другой стороны, я не знал, какие сюрпризы скрываются в Шанхайском рифте. Вроде все его посетители проходят одинаковую процедуру на въезде, то есть оружие отбирали у всех. Так что по идее он не должен быть особенно опасным. Тем более, с ними Крестоносец. Расспрашивать игроков о содержании квеста внутри я не стал, чтобы не слишком уж светиться перед всеми.

Так что будет правильней в такой ситуации? Мчаться на всех парах в рифт и потом ждать у моря погоды, или рвануть из Шанхая за подмогой?..

Как же обидно, что Анна пока еще не имеет доступа к чату. Это здорово бы помогло.

Вскоре я услышал странные царапающие звуки.

А потом, стуча лапами по каменному полу, ко мне подбежала крошечная собачонка — та самая, которую я видел на столе у Жреца во время нашего разговора.

— Марта? — вспомнил я ее кличку.

Собачка радостно вскочила мне на колени и в прыжке лизнула в лицо.

Я поморщился. Хотя она и была роботом, слюни в пасти оказались вполне себе мокрыми.

А следом за собакой из темноты выступила фигура Жреца. В руках он нес мой рюкзак.

— Ну и зачем ты влип в историю на ровном месте? — спросил он, звякнув набором инструментов на связке, будто ключами.

— Не такое уж оно было ровное, — возразил я и задрал голову повыше, чтобы не мешать Жрецу открывать мой ошейник.

— А могло бы быть, — с укором в голосе возразил он. — Если бы ты не стал рассказывать лишнего лишнему человеку.

— Для меня он — не лишний, — ответил я.

Цепи звякнули, и ошейник раскрылся.

Жрец осторожно снял его с моей шеи.

— С этим парнем мы вместе прошли через многое, так что я считаю его если не другом, то приятелем, — пояснил я, пока Жрец, присев на корточки, разрезал на моих руках веревки. — Не мог я промолчать.

Наконец, старику удалось это сделать, и я смог с наслаждением растереть себе запястья.

— И что теперь дальше? Есть какие-то идеи? — спросил он меня, опускаясь еще ниже, к моей ноге. Марта, подскочив к хозяину, тоже принялась облизывать ему лицо, но Жрец мягко отстранил ее рукой, и псина покорно села, виляя хвостом.

— Для начала вернусь в аэропорт и свяжусь со своим начальством.

— Хорошо, — кивнул Жрец. — Я помогу тебе туда добраться.

— Ты мне только направление покажи, а дальше я и сам справлюсь.

— Хорошо, — снова кивнул тот, и мои кандалы со звоном упали на пол.

— Если вдруг что-то пойдет не так, напиши. Но в монастырь не возвращайся. Иначе живым ты оттуда не уйдешь.

Я был свободен.

Со стоном расправив плечи, я поднялся на ноги.

— А кто-то мне совсем недавно говорил, что Шанхай — это самое безопасное место на земле, — усмехнулся я.

Жрец кивнул.

— Так и было, — печально сказал он. — Но потом один чудак умудрился убить живую Ци. И всем остальным Ци это не понравилось. Я даже не думал, что их реакция может быть такой… сильной.

— Хочешь сказать, за все это время никто из носителей симбионтов не умирал вместе со своей священной Ци? — удивился я.

— Умирали, конечно, — отозвался Жрец. — Но, видимо, умереть вместе с носителем для них естественно. Но то, что сделал твой приятель… было воспринято, как целенаправленное убийство, как нападение. Чем оно, собственно, и являлось.

Я озадаченно почесал затылок.

— Хочешь сказать, они различают такие вещи? Получается, у этих червей есть мозг?..

— Получается, я двадцать лет ошибался, — очень тихо проговорил Жрец. — И только сегодня узнал, что сила их ярости может становиться сильнее воли их носителя.

Он показал мне свои руки.

Ладони Жреца были иссечены тонкими порезами и ссадинами. Его пальцы, всегда такие точные и уверенные, слегка дрожали. Ногти заломаны, задраны и кое-где сорваны напрочь. Кожа на пальцах истерта буквально до мяса.

— Я запретил себе выходить во двор, — грустно сказал он. — но мое тело очень хотело выйти… Я не думал, что в этом мире что-то еще способно меня напугать, Отшельник. Но оказалось, что самый большой страх я до сих пор носил в себе. И не знал об этом.

Лекса проснулась от прикосновения Тени к ее плечу.

Резко подхватилась и села, тяжело дыша.

— Вам приснился кошмар, — сказал Он и протянул ей походную кружку, от которой вверх медленно плыл густой пар. Отблески костра оранжевыми пятнами ложились на снег, освещая его крепкую фигуру в зимнем комбинезоне.

Над горизонтом медленно поднимались три ночных светила вполовину меньше луны.

Девушка с облегчением выдохнула. Потянулась к пульту управления на рукаве и слегка понизила температуру внутри своего комбинезона.

Тень терпеливо ждал с кружкой в руках.

— Сладкий чай, — пояснил он Лексе.

— Я поняла. Спасибо, — проговорила она. Обняла перчатками горячую кружку, подула на ароматный пар.

Тень отодвинул в сторону автомат и сел рядом на термоспальник.

— Все нормально? — спросил он.

— Да, — кивнула Лекса, шмыгнув носом. И, помолчав, добавила. — Приснилось, что Монгол умер. Его привезли в закрытом гробу, а я не могла поверить, что там именно он. Орала на всех и требовала, чтобы открыли крышку.

— И как? Открыли? — спросил Тень.

— Нет, — нахмурившись, покачала головой Лекса. — Ты разбудил меня…

Тень пошевелил поленья в костре длинной палкой. Покосился на свою госпожу.

Он мог бы успокоить ее страхи одной фразой. Сказать, что Монгол тоже игрок, и, если с ним что-то случится, система тут же пришлет оповещение.

Но это означало бы рассказать, что Монгол — это Отшельник.

А Тень не любил лезть в чужие дела. И тем более — раскрывать чужие секреты.

— Может быть, вам стоит с ним встретиться? — осторожно предложил он. — Когда вернемся из рифта.

Лекса шумно еще раз подула в кружку и сделала глоток.

Чай оказался не такой уж горячий, как ей показалось сначала.

Просто в рифте царила настоящая зима. И даже ее собственное дыхание парило, как кипяток.

— Это плохая идея, — проговорила она. — Да и вряд ли он обрадуется… — и, неожиданно меняя тему разговора, вдруг добавила. — В следующий рифт я пойду без тебя.

— Как скажете, — отозвался Тень. — Если что, в вашем списке есть еще немало мест, которые я не посещал. Готов оставаться вашим компаньоном столько, сколько потребуется.

— Больше не потребуется, — хмуро отозвалась девушка. — Мне нужно расти как можно быстрее. А для этого лучше проходить задания в одиночку.

Она уставилась на огонь, а в памяти все еще крутились обрывки недавнего сна. Закрытый гроб, горячие слезы на щеках и чувство невыносимой тесноты в груди от того, что Монгола больше нет.

Добраться до аэропорта и в самом деле оказалось не такой уж простой задачей. Когда твое тело — один сплошной синяк, и внутри отбито все, что можно, каждый пройденный километр почти как подвиг. Регенерация, должно быть, работала на полную мощность, перенаправляя всю энергию в наиболее актуальное русло. Так что мне адски хотелось есть и спать. А еще — чтобы хотя бы пять минут ничего не болело.

Я плелся в темноте по тропе, раскачиваясь из стороны в сторону и пугая время от времени выскакивающих на дорогу кроликов. К счастью, погони за мной не предвиделось — Жрец сказал, что скорее всего Вэй Шэн придет навестить меня теперь уже только после утренней медитации. Путников на ночных тропах я встретил только один раз и благополучно скрылся от них в густых зарослях.

Мотивировал себя тем, что стоит только добраться до самолета, как все желаемое станет достижимым: и еда, и обезболивающее. И даже девять часов сна в мягком кресле.

В целом, все примерно так и вышло. Правда, команду пришлось еще поискать, объясняя местным на пальцах, что именно мне нужно. Наконец они примерно сообразили, чего я хотел. По книгам учета установили личность и проводили в комнату отдыха, где пилоты вместе с командиром и стюардом безмятежно спали.

Я всех разбудил. Сказал, что случилось кое-что непредвиденное и им придется срочно отвезти меня в Москву.

Командир колебался. Конечно, он знал, что среди телохранителей Анны у меня был особый статус, и что в вопросах безопасности его хозяйка требовала от всех своих подчиненных беспрекословного подчинения моим требованиям. Да и выглядел я действительно «непредвиденным» образом. Но принимать такое решение без официального разрешения все равно не решался.

Тогда я выставил из комнаты всех, кроме командира. И в двух словах объяснил, что один из Биосадовцев нарушил правила монастыря и монахи стали настолько агрессивными, что госпоже Анне с остальными пришлось спрятаться в рифте, а мне нужно позаботиться о том, чтобы они смогли безопасно оттуда вернуться. Вероятно, я был убедителен. Потому что уже через двадцать минут мы покинули Шанхай.

И в этот момент я был почти счастлив. Укол обезболивающего, кресло под задницей и плошка горячей заварной лапши — что может быть лучше?

А потом я уснул. И проснулся от прикосновения стюарда к моему плечу.

— Пристегнитесь, пожалуйста. Через полчаса мы будем на месте. Связь наконец-то стала стабильной, и командир спрашивает, не нужно ли предупредить кого-то о вашем прибытии?

Открыв глаза, я обнаружил, что снаружи наступил день.

И день этот обещал быть очень непростым.

— Да, это было бы здорово, — пробормотал я. — Если есть такая возможность, пусть свяжется с головным офисом ЦИР и сообщит, что у Монгола внештатная ситуация. Чтобы кто-нибудь меня встретил.

Стюарт кивнул и испарился.

Я поворочался в кресле, чтобы немного размять затекшее тело. И обнаружил, что чувствую себя уже не настолько отвратительно. Пристегнулся и начал ждать.

Мы действительно пошли на снижение. Под крылом показалась сначала пустошь, потом — город и даже аэропорт. Но вместо того, чтобы приземлиться, мы вдруг снова поднялись.

Я нахмурился. Нажал на подлокотнике кнопку внутренней связи.

— Экипаж, это пассажир. А что, собственно, происходит? — спросил я, наклонившись поближе к динамику.

Ответ последовал незамедлительно.

— Ничего страшного, просто нам задерживают посадку. Когда прилёт незапланированный, такое случается. Пожалуйста, не беспокойтесь и не покидайте свое место.

Я подчинился. Но тревожное чувство уже начало разъедать остатки спокойствия. Самолет снова сделал широкий круг над окраинами Москвы. В иллюминаторе мелькали одни и те же узнаваемые очертания гигантских небоскребов и автомобильных развязок. А потом еще раз. И еще.

Время шло, а мы все кружили в небе.

Я снова набрал внутреннюю связь.

— Ну и сколько еще нам придется ждать?

В этот раз мне ответил не командир, а второй пилот. Он явно пытался звучать как можно уверенней, но вышло натянуто и фальшиво:

— Диспетчерская служба запросила дополнительную проверку борта. Просим сохранять спокойствие.

О как!

Мой встроенный детектор предупреждающе вспыхнул тревожной лампочкой. Для частного борта Анны Селиверстовой, зарегистрированного в международных реестрах и пользующегося дипломатическими привилегиями такого рода «накладки» выглядели, как вызов.

Это была не задержка. Это была изоляция. Нас держали в воздухе, пока на земле что-то происходило.

Наконец, после мучительно долгого ожидания, раздался щелчок и голос командира сообщил, что нам разрешили посадку.

Самолет накренился, заходя на финальный виток. Я впился пальцами в подлокотники, глядя на приближающуюся взлетно-посадочную полосу.

Она была неожиданно пустынна. Ни одного другого самолета, ни служебных машин.

Шасси с глухим стуком коснулись бетона. Лайнер пробежал по полосе и начал замедляться. И тут я их увидел.

Вдалеке, у самого выхода с ВПП, стояла группа людей. Несколько темных служебных седанов с мигалками, выключенными, но внушительными. И люди — человек десять, в темной гражданской одежде, но с осанкой и позами, кричащими о том, что они военные или силовики. Пара человек в форме авиационной безопасности.

Меня ждали. И встреча, судя по всему, обещала быть неприятной.

Самолет завершил пробег и остановился. Трап не подъезжал.

Вместо этого к борту направился один из седанов.

Сердце упало. Судя по всему, возвращение на родину будет совсем не таким, как я его себе представлял.

И что же пошло не так?..

Дверь в кабину пилотов открылась. Из нее выглянул командир, бледный и растерянный.

— Марат Алексеевич, к борту подъехали представители службы безопасности аэропорта и госбезопасности. Они требуют… просят вас без сопротивления и лишних осложнений пройти с ними для выяснения обстоятельств. После того, как вы согласитесь, вам подадут трап.

Я медленно поднялся. Похоже, вариантов нет. Придется соглашаться…

В этот момент с другой стороны полосы на скорости подлетел черный лимузин. Он резко затормозил, едва не задев один из служебных седанов. Охрана схватилась за оружие.

Задняя дверь распахнулась, и из нее решительно вышел Данилевский в темно-сером костюме.

Один. Без сопровождения. С невозмутимым лицом он шел к ожидавшей меня делегации быстрым, энергичным шагом человека, который точно знает, куда и зачем идет, и который не привык, чтобы ему мешали.

Представители служб всевозможной безопасности обернулись на него. Нехотя убрали оружие, которое Данилевский демонстративно игнорировал, будто бы не видел, или словно подобного рода вещи не могли касаться персоны его уровня.

Все сразу вытянулись и напряглись. Данилевский подошел к главе делегации, седоголовому мужчине с усталым лицом. Я не мог слышать, о чем они говорят. Но видел, как седой внимательно слушает Данилевского. Потом он отвернулся, поводил руками в воздухе — видимо, сверял какие-то данные в виртуальном пространстве.

Тем временем к самолету направился трап.

Под пристальными взглядами полутора десятков людей я вышел из самолета.

Это было эффектно. Они, все такие на машинах, в костюмах с иголочки, с прическами. И я, заросший щетиной, лохматый, полуголый, весь в кровоподтеках и пятнах ожогов, с рюкзаком в руках, потому что надеть его на мою спину было невозможно.

Данилевский уставился на меня в упор своими немигающими желтыми глазами. Повелевающе и резко взмахнул рукой.

— Садись в машину.

Это не было предложением. Это был приказ, отточенный и не терпящий возражений. Вокруг все зашевелились, растерянно переглядываясь между собой. С многозначительным выражением обернулись к седому, который, казалось, колебался.

Данилевский игнорировал их всех.

Я, не скрывая облегчения, поспешил к лимузину. Силовики нехотя расступились, не говоря ни слова. Данилевский одним взглядом окинул мое помятое состояние, его глаза сузились, но комментировать он ничего не стал.

— Благодарю за сотрудничество, — официальным тоном заявил Ян в тот самый момент, когда я рухнул на мягкое заднее сиденье.

Он сел рядом, хлопнул дверью, и машина, управляемая автопилотом, тут же тронулась с места, резко развернулась и понеслась прочь от взлетной полосы, оставляя за собой озадаченную официальную делегацию.

Только когда аэропорт скрылся из виду, Данилевский повернулся ко мне.

— Ну что, герой, — произнес он без тени улыбки. — Рассказывай, в какой заднице мы оказались на этот раз.

Я вздохнул.

— Выпить есть что-нибудь?

Данилевский окинул меня внимательным взглядом.

— Да уж. Пожалуй, тебе сейчас это нужно.

— Судя по тому, как ты меня у спецов из-под носа увел, тебе тоже не помешает, — усмехнулся я. — Меня что, во всероссийский розыск объявили?

— Что-то вроде того, — Ян открыл незаметную панель бара. — Сегодня утром китайская сторона обратилась к нашей дипломатической ассоциации с официальной претензией. Суть которой заключается в том, что психически нездоровый гость внезапно проявил агрессию по отношению к монахам и стал причиной гибели нескольких после того, как ему было отказано в посещении Жемчужины Дракона… — он плеснул в два стакана на дно своего любимого виски. — Его пытались усмирить, но ты встал на его защиту и помешал хозяевам взять ситуацию под контроль. Из-за твоих действий безумец освободился, покалечил множество народу и скрылся в рифте следом за делегацией госпожи Селиверстовой. Ну а ты бессовестно сбежал… Держи свой стакан. Ну а теперь Китай требует твоей выдачи. И только при этом условии готов пустить в Шанхай кого бы то ни было из России на помощь делегации госпожи Селиверстовой, которой, вполне вероятно, прямо сейчас угрожает большая опасность со стороны психически нездорового гостя. В качестве неопровержимого доказательства твоей вины и вины Николая Свиридова они обещают в течении сегодняшнего дня прислать видео ваших бесчинств в «Нефритовом Будде» и показания пострадавших монахов. Чего не пьешь? Сейчас самое время.

Я и правда замер со стаканом в руке, пытаясь переварить такие ошеломительные новости.

Ян выпил.

Я тоже медленно поднес стакан к губам и залпом осушил его. Спиртное обожгло горло, разливаясь по телу теплой волной. Но ледяной комок, подступающий к горлу, никуда не делся.

— Видео? — хрипло переспросил я, поставив стакан. — Получается, они не такие уж там отрешенные от мира, эти монахи? Раз что-то снимали…

— И судя по твоему внешнему виду, блокбастер у них получится что надо, — мрачно констатировал Данилевский. — Так что там произошло на самом деле?..

Я начал рассказывать о наших китайских приключениях. В подробностях. И про чат с Кукольником, и про Жреца, и про живую Ци.

Только про свою способность удалять мутации почему-то снова промолчал.

Теперь со стаканом в руке застыл уже Данилевский.

Машина плавно маневрировала в потоке машин, увозя нас все дальше. В салоне пахло кожей, дорогим алкоголем и напряжением.

— Плеснуть? — спросил я у него, глядя в остекленевшие глаза.

Ян сам обновил нам виски и одним глотком выпил свою порцию.

Я сделал так же.

— Что делать будем?

— Действовать, — как загипнотизированный, проговорил Данилевский. — Пока китайцы готовят свое «неопровержимое доказательство», у нас есть небольшое окно. Очень небольшое. Потом они передадут видео, — на губах Яна появилась тонкая, хищная улыбка. — Но его должны будут проверить. Экспертиза займет время. А еще у нас есть кое-кто в министерстве иностранных дел, кто сможет затянуть процесс. Мы выиграем день. Может, два. За это время нам нужно найти свои рычаги давления и заручиться поддержкой весомых людей. Но это будет непросто. Даже при условии участия в этой истории таких персон, как Николай Свиридов и Анна Селиверстова. Тем более, что один из них официально считается недееспособным, а вторая нажила врага в лице собственного сына. С другой стороны, в памяти еще свежи воспоминания о «Шутере»… Сложно сказать, как в итоге сыграет ставка.

— А если она не сыграет, я предлагаю нанести в Шанхай неофициальный визит, — сказал я.

Данилевский удивленно взглянул на меня.

— В смысле?..

— В смысле, есть немало способов добраться до зоны Полумесяца, — проговорил я. — Прийти в Шанхай, вытащить своих и исчезнуть оттуда прежде, чем китайцы успеют даже глазом моргнуть…

Я умолк, выжидающе глядя на него и прекрасно осознавая весь безумный масштаб своего плана. Это была авантюра чистой воды. Но другого выхода я не видел.

— А потом ты сядешь, — заключил Данилевский.

— Не исключено.

— И я вместе с тобой. Нет, друг мой, так дело не пойдет. Подобного рода операция если даже и может иметь место, то должна быть одобрена на высшем уровне. Значит, так, — стряхнув с себя остатки задумчивости, сказал Данилевский. — Оставь пока свои разрушительные фантазии, и давай попробуем сначала сделать все в рамках существующих правил. Для этого прежде всего приведем тебя в порядок, оденем как следует — дорогой костюм, галстук от Лукаса, все как положено…

Я поморщился.

— Это обязательно?..

— Ты же не идешь на поле боя без бронежилета и оружия? — отозвался Ян. — Вот и здесь то же самое. Так что набирайся терпения и готовься к схватке.

Хэппи сидел на краю своей койки и смотрел в стену мутным взглядом. На коленях у него лежал пожелтевший том Диккенса. Вторую неделю — на одной и той же странице.

Время от времени на орлином лице юного потомка воинственных апачей появлялась то улыбка, то скорбная складка промеж бровей. Губы иногда шевелились, словно он вел беседу с кем-то невидимым.

Доктор Раймонд, взяв в руки чашку кофе, присел за стол, переводя взгляд с одного монитора на другой.

До десяти лет Хэппи был его золотой жилой. Ребенок, получивший обширный перечень мутаций, находясь еще в утробе матери, представлял огромный научный интерес. Поэтому шестнадцать лет назад он выбрал трех малоимущих женщин разной расовой принадлежности и выкупил у них права на будущих детей. Единственным условием было посещение трех рифтов на протяжении беременности.

Европеоид родился с большим количеством внутренних патологий, не совместимых с жизнью. Вместо черепа у него был прозрачный пузырь, наполненный мозговым веществом, тело покрывали крошечные роговые наросты. Патологоанатом на его вскрытии сделал себе диссертацию.

Негроид родился вполне здоровым и с любопытными мутациями, но через неделю неожиданно умер из-за внезапного воспаления легких.

И остался только Хэппи. Счастливчик, преодолевший все трудности. Ребенок, прорубающий дыры в бетоне легким прикосновением розового пальчика. Очень одаренный, смышленый не по годам, он в шесть лет решал тригонометрические функции, запросто заучивал наизусть целые страницы на латыни и в свободное время делал изящные фигурки из металлических прутьев. И все это — за одну только похвалу. Стоило только сказать ласковое слово и потрепать его смоляно-черные, гладкие, как обсидиан, волосы, как мальчик расцветал счастливой улыбкой и был готов работать еще. И еще.

Единственной серьезной проблемой были плавающие параметры его способностей. Сначала это был иммунитет, контактная диссоциация и импульсное ускорение низкого уровня. Потом тесты внезапно показали вместо иммунитета силу. Цифры также колебались. Видимо, это было связано с тем, что организм ребенка активно изменялся, и это так или иначе влияло на состояние мутаций.

Темпы развития Хэппи заинтересовали все научные центры и спецслужбы, и даже готовился повторный эксперимент…

А потом как-то раз доктор Раймонд пришел в свой кабинет и увидел, что мальчик сидит на кровати, уставившись в одну точку. Хэппи было десять лет. И с тех пор он больше не говорил ни с кем из ассистентов, не реагировал на просьбы доктора. Только иногда поднимал на него неморгающий пристальный взгляд, и доктор готов был поклясться, что это вовсе не взгляд идиота. Просто внутри уникальной психики происходили какие-то уникальные процессы, сути которых он никак не мог понять.

Но, может быть, сегодня ему наконец-то удастся заглянуть своему воспитаннику в душу.

Тишину комнаты Хэппи нарушил мягкий щелчок замка. Дверь в его комнату открылась, пропуская невысокого человека в белом халате. Ассистент Миллер. Его лицо, обычно бесстрастное, сегодня было странно приглажено, почти скорбно.

— Хэппи, — голос ассистента прозвучал тихо и вкрадчиво. — К тебе посетитель.

В проеме появилась женщина. Худая, почти прозрачная, опирающаяся на легкую титановую трость. Ее лицо было испещрено морщинами, которые казались слишком глубокими для ее возраста, руки дрожали, по щекам безудержно текли слезы.

Это была его мать.

— Сынок… — ее голос был шепотом, хриплым от болезни.

Ассистент Миллер бросил на женщину многозначительный, предупреждающий взгляд.

— У вас пятнадцать минут.

Женщина медленно, с трудом опустилась на стул у кровати. От нее пахло больницей, антисептиком и сладковатым запахом тлена.

Юноша медленно повернул к ней голову.

Доктор Раймонд, не сводя глаз с мониторов, отодвинул в сторону чашку.

Тот факт, что Хэппи как-то отреагировал на появление кого бы то ни было в своей комнате, само по себе являлось событием.

— Ну же, — проговорил он. — Давай, малыш. Испугайся, разозлись, закричи! Сделай хоть что-нибудь…

— Они… они наконец-то разрешили, — между тем проговорила женщина и попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса. — Я должна была тебя увидеть! Чтобы сказать… Объяснить… — она задыхалась, слова давались с трудом. — Ведь другой возможности у меня уже не будет… Прости меня. Я… Я была совсем одна. Вместе мы бы умерли от голода, или стали бы кормом для монстров в пустоши. А я хотела, чтобы ты жил!..

Она замолчала, давясь кашлем. Слезы медленно текли по ее щекам, оставляя мокрые дорожки на иссохшей коже.

А потом вдруг женщина вздернула подбородок и неожиданно громко воскликнула:

— И больше никогда не отзывайся на это собачье имя! Подними голову! Ты никакой не Хэппи, слышишь? Ты — Илан! И в тебе — амулет живого бога, которого встретил твой дед!..

Хэппи вдруг поднялся с кровати. Книга со стуком упала на пол. Женщина умолкла, а юноша подошел к ней и положил руки на плечи.

И что-то тихо сказал.

Доктор Раймонд даже дышать перестал. Нервным движением он заколотил по инфономику в себя за ухом, но программа никак не хотела распознавать язык.

— Миллер, вы все записываете? — взволнованно крикнул он ассистенту в соседней комнате.

— Да, доктор!

Женщина охнула. Заплакала, крепко обняв юношу.

— … Признаться, я не верил в вашу затею, но теперь вижу… — продолжил было ассистент, но Раймонд перебил его.

— Помолчите, ничего же не слышно!..

— Это был хороший подарок, — уже по-английски сказал Хэппи матери. — Я ждал тебя, чтобы сказать это. И в ответ хочу подарить тебе свой. Если ты готова. Больно не будет, обещаю.

Он положил руку ей на голову. Вопросительно поднял брови.

Женщина всхлипнула. Улыбнулась. Кивнула.

В комнате раздался странный гул. Негромкий, но от него в кабинете заскрежетали динамики, изображение в мониторах исказилось.

И голова матери под рукой Хэппи вдруг начала разрушаться. Она стала осыпаться, превращаясь в мелкую серую пыль, обнажая мышечные волокна, которые тут же распадались на красноватые хлопья. Кость крошилась, как перекаленный мел…

Буквально пара секунд — и все было кончено.

Хэппи не дрогнул, даже когда обезглавленное тело упало со стула.

А потом поднял лицо в камеру.

— Доктор Раймонд, откройте, пожалуйста, дверь. Или мне придется сделать это самому.

Я стоял перед зеркалом, почти не узнавая себя.

В заведении, куда Данилевский доставил меня в добровольно-принудительном порядке, процесс преображения был поставлен на широкую ногу. Увидев клиента настолько беспросветной степени запущенности, в глазах сотрудников сразу вспыхнул адский огонь неугасимого профессионального интереса. Своим видом я бросал вызов их возможностям.

И теперь после часа совместных стараний целого штата парикмахеров, медиков, визажистов и стилистов у меня было гладко выбритое лицо без изъянов и ссадин, зеленовато-серый костюм-тройка сидел, как влитой, туфли отчаянно жали и так же отчаянно блестели. Волосы мне обработали специальным ароматным гелем, от чего они закудрявились на концах больше обычного, и зачесали назад. На запястье Данилевский дал часы из какого-то новомодного пластика и белого золота. Чтобы я не выглядел совсем уж дремучим и отсталым на фоне других горожан, активных и современных, в зажим для галстука был встроен крошечный переговорник, а в ухе поблескивал серебристый наушник. В нагрузку к этому комплекту шел новый смартфон, но вот его демонстрировать на людях мне категорически запретили.

Такому Монголу место было не в рифтах, а на обложке какого-нибудь журнала.

Данилевский критически осмотрел меня с головы до ног и удовлетворенно кивнул.

— Годится.

— Уверен? — усмехнулся я. — Думаю, в таком виде меня даже банковская система не опознает. Я же все-таки только что вернулся из крутого замеса, жертва оговора и соратник Крестоносца. А выгляжу, будто на свадьбу собрался.

— Страдания, друг мой, это, конечно всегда интересно, — сказал Ян. — но лишь до тех пор, пока оно эстетично и имеет художественную ценность. Реальные раны скверно пахнут, Монгол. Так что здесь они никому не интересны. А теперь поехали, у нас много дел.

И мы опять помчались по Москве на лимузине. И пока машина плавно перестраивалась из ряда в ряд, притормаживала перед светофорами и снова скользила вперед, Ян принялся меня инструктировать.

— Первым делом нам придется навестить Анатолия Петровича Калинина. Это серьезный человек из администрации президента, курирует некоторые вопросы национальной безопасности.

— Так это его люди хотели забрать меня в аэропорту?

Данилевский хмыкнул.

— Если бы на тебя претендовал Калинин, я бы предпочел тебя бросить.

Я возмущенно приподнял брови.

— Что?..

— Шутка, — уголком рта улыбнулся Ян, скосив на меня взгляд. — На тебя претендовала дипломатическая ассоциация под эгидой Министерства иностранных дел. А Калинин — это личный советник президента. С ним уважительно здороваются за руку такие титаны, как Ладыженский, Ким Ин и Кристиан Баджо. Фигура сильная и неоднозначная. Скандалы предпочитает устранять сразу вместе со скандалистами.

— Это прямо то, что мне сейчас нужно, да? — мрачно усмехнулся я.

— Именно, — на полном серьезе ответил Ян. — Мы должны приложить все силы, чтобы получить у него неофициальную индульгенцию, пусть даже с очень ограниченным сроком действия. Слушай внимательно, говори мало, без воды, и только по делу. Естественно, никаких лишних деталей. Акцентируй внимание на Денисе Алексеевиче. Упомяни невзначай, что знаешь Крестоносца давно, но во время поездки он вел себя не как обычно. Как-нибудь мимоходом вверни, что этот самый Денис Алексеевич общался с Вэй Шэном наедине, в чем-то убеждал или спорил. Не отрицай очевидное. Крестоносец действительно проявил агрессию, но после словесной провокации со стороны его родственника. А ты вообще просто рядом стоял и защищал Анну.

Я задумчиво потер ладонью подбородок.

— Но с таким контекстом он может сделать вывод, что Биосад вовсе не жертва сложившейся ситуации, а скорее соучастник.

Ян кивнул.

— Приятно иметь дело с умным человеком. Да, именно так он и должен подумать. Видишь ли, Калинина не интересует Китай. А вот угроза второго «Шутера» — совсем другое дело. Представь себе, что Биосад имеет некие воинственные планы. А может, даже не Биосад, а кто-то из его партнеров, осознавший в прошлый раз свою собственную силу и одновременно слабость и несостоятельность госструктур. И нужен лишь благовидный предлог, чтобы начать все снова. Такой как, например, бездействие правительства перед лицом иностранного террора и оставление граждан страны в опасности.

Я нахмурился.

— И зачем ты хочешь подставить «Биосад»?

Ян откинулся на спинку сидения.

— Я хочу, чтобы Калинин задумался над тем, что случившееся могло быть спланированной провокацией. А руководство «Биосада», в свою очередь, задумалось над тем, что Калинин может задуматься над тем, что случившееся было спланированной провокацией. Понимаешь, к чему я клоню?

Я озадаченно пожал плечами.

— Нет, если честно.

— С тем раскладом, который имеется сейчас, вы все сейчас — расходный материал. В имеющемся контексте и властям, и корпорациям выгодней объявить Анну Селиверстову жертвой обстоятельств, Николая Свиридова — агрессором по причине психического нездоровья и благополучно забыть эту неприятную историю. Кроме, разве что, Биосада, но один против всех, без поддержки, он не станет ничего предпринимать. Поэтому ситуации нужно придать дополнительный вес. Каждый игрок должен увидеть свое второе дно и свои причины вмешаться в ход событий.

Здание, к которому мы подъехали, было современным, стеклянным и абсолютно безликим. Нас провели через серию сканеров, оставили на пятнадцать минут поскучать в лаконичной приемной и, наконец, ввели в кабинет на самом верхнем этаже с панорамным видом на Москву.

За широким пустым столом из светлого дерева сидел уже немолодой человек с интеллигентным усталым лицом. Он выглядел скорее как профессор латыни в университете, чем как хладнокровный устранитель проблем государственного масштаба.

— А-а, Данилевский. Добрый день, — его голос был тихим и абсолютно ровным.

— Здравствуйте, Анатолий Петрович, — приветственно кивнул Ян с улыбкой вежливости на лице. — Благодарю за предоставленную возможность встретиться с вами.

— Честно говоря, даже не знаю, чем бы мог вам быть полезен, — с добрым укором проговорил он, но присесть так и не предложил. — Огорчили вы нашего Прилуцкого. Прямо сказать, обидели. Забрали у него своего подопечного, подвели под выговор полковника Стародубцева… А это, надо полагать, и есть тот самый Марат Басаргин? — перевел он рассеянный взгляд на меня.

— Так точно, — отозвался я. — Старший сотрудник ЦИР, временно исполняю обязанности начальника личной безопасности Анны Сергеевны Селиверстовой, а также курирую ее восстановительную программу.

Калинин почти безразлично рассматривал меня поверх стильных очков без диоптрий, сложив пальцы домиком. Его взгляд был тяжелым и проницательным, словно он видел не отглаженный костюм и уложенные гелем волосы, а ту самую пропахшую кровью одежду, в которой я сошел с трапа самолета.

— И вы привели его ко мне, чтобы все остальные интересующиеся, узнав об этом визите, решили, что ваш подопечный находится под моей защитой? — спросил он у Данилевского.

— Я привел его к вам, поскольку доклад господина Басаргина показался мне небезынтересным для вас, — сохраняя уверенную невозмутимость во всем своем облике, возразил Ян.

Калинин вздохнул.

— Хорошо. У вас есть десять минут, — сказал он, поднимаясь со своего места.

Я набрал в грудь побольше воздуха, и, строго следуя указаниям Данилевского касательно отсутствия воды и лишних деталей, выдал Калинину отчет по случившемуся. С ненавязчивыми нужными акцентами.

Я уложился в восемь минут.

Анатолий Петрович смотрел на меня уже с интересом. И когда я замолчал, проговорил:

— Вы излагаете очень… последовательно. Редкая выдержка для человека, только что избежавшего одной неприятной ситуации и очутившегося в другой, потенциально куда более опасной… — Его глаза были усталыми и невероятно острыми. — Это следствие хорошей подготовки или особого склада характера?

— Просто работа такая, — отозвался я.

Калинин задумчиво кивнул. Вернулся на свое рабочее место и указал на кресла, выставленные в ряд перед его столом.

— Присядьте.

Он снял очки, размял переносицу.

— Благодарю вас обоих за предоставленную информацию. Она будет принята к сведению. И я полностью согласен с тем, что до прояснения всех обстоятельств дела свидетелю лучше оставаться под защитой ЦИР, чем оказаться под давлением того же Стародубцева, чьи симпатии в сторону Биосада ни для кого не являются секретом. Любые контакты с представителями данной корпорации в данный момент я считаю для вас опасными и недопустимыми. Все вопросы, связанные с вашей временной неприкосновенностью, я решу сам сразу же после вашего ухода. Но ситуация в самом деле очень сложная. И если она усложнится еще больше, я… готов полностью взять на себя заботу по обеспечению безопасности Басаргина. А это очень даже может быть, так что будьте готовы. Дело в том, что мои… друзья на китайской стороне пару часов назад прислали мне несколько фрагментов того видео, которое сейчас готовят для официальной демонстрации. И должен отметить, наш свидетель Басаргин выглядит на этих кадрах чуть ли не как главный террорист, в то время как опасность для госпожи Селиверстовой совершенно не очевидна. Думаю, они планируют сделать ставку на посттравматический синдром или конфликт мутаций. Другими словами, за сутки вам было бы неплохо подготовить доказательную базу профпригодности Басаргина, экспертизу его мутационного комплекса, психоневрологическое заключение и подробную биографическую справку, — спокойным и доброжелательным тоном сказал Калинин. — Чтобы предоставить их по требованию в любой момент. На этом предлагаю пока попрощаться.

— Спасибо за ваше время, Анатолий Петрович, — сказал Данилевский с вежливой улыбкой, поднимаясь.

Я последовал за ним.

Покинув кабинет, мы в полном молчании прошли по коридору, спустились на лифте и вышли к ждущему лимузину.

И только когда машина тронулась, я решился спросить:

— И что теперь? Похоже, он поверил, так что в этом смысле план удался. Но наша встреча с Биосадом отменяется, а еще он хочет мои данные…

Ян шумно выдохнул и провел рукой по лицу.

— Все плохо, Монгол. На самом деле его не особенно волнует ни Селиверстова, ни Биосад… Не понял? Ему нужен ты! Ситуация напрямую никак не касается Калинина и не относится к сфере его интересов, но за два часа до нашего визита он уже успел ознакомиться с какими-то кадрами, скопированными из еще не подготовленного официального видео! Вот и думай, откуда что растет. Или видео произвело на его шпионов неизгладимое впечатление — настолько, что они сразу поспешили поделиться находкой со своим хозяином. Или тебя взяли под наблюдение раньше. Например, после участия вместе с Селиверстовой в переговорах со Штайнером… — он задумчиво нахмурился. — Вероятно, Калинин уже попытался копнуть твое прошлое, чтобы понять, откуда ты такой взялся. И наткнулся на стену, которой я окружил тебя в информационном поле. А теперь у него появился благовидный предлог запросить эти данные напрямую… «Полностью взять на себя заботу» — это не защита, Монгол. Это мягкая, вежливая формулировка для изоляции. Лагеря с повышенным комфортом еще никто не отменял.

У меня внутри все похолодело.

— И… что теперь?

— Что касается ситуации в целом, теперь он начнет копать в сторону Биосада и его людей. А Биосад, почувствовав интерес со стороны Калинин, наверняка начнет нервничать и совершать ошибки. По крайней мере, я на это надеюсь. А что касается подробных сведений о твоей персоне… — он погладил кончиками пальцев инфономик над бровью. — То эта гильотина — сразу на две головы. Твою и мою. Придется, видимо, использовать все доступные ресурсы…

— Например?..

— Семья, — коротко ответил Данилевский. — Не думал, что когда-нибудь придется прибегнуть к этому унизительному способу. Но живая собака лучше мертвого льва. Так что готовься. Сегодня вечером познакомлю тебя с Данилевским-старшим.

— Твоим отцом?

На лице Яна застыла маска напряженной сосредоточенности.

— Моим дедом.

Дальше мы ехали молча.

Данилевский думал о чем-то своем.

А я — о том, что прямо сейчас нам только этого хитрого геморроя и не хватало. Со всякими многоходовочками, недомолвками и скрытыми мотивами. Вроде все культурно, спокойно, и пахнет хорошо. А на деле — гремучий котел змей, готовых сожрать друг друга.

Но я искренне верил в способности Яна и его влияние. Не сомневался, что так или иначе мы выкрутимся. Вот только это может занять немало времени, а между тем где-то на той стороне Шанхайского рифта неопытным и слабым игроком со звучным именем «Императрица» была активирована некая цивилизация. И как они все там сейчас выкручиваются, без оружия и без меня, я не знал. А еще меня беспокоило, не пошлет ли Вэй Шэн в Жемчужину своих монахов. Хотя по идее они все, ну или как минимум большинство, уже должны были побывать там. А повторно в рифт войти невозможно…

Когда лимузин наконец свернул на ту улицу, где располагался головной офис ЦИР, Ян вдруг вздрогнул, отвлекаясь от своих мыслей. Коснулся инфономика.

— Да, София, я вас слушаю, — сказал он строгим деловым тоном. Несколько секунд помолчал, и тут я увидел, как бледнеет и вытягивается его всегда невозмутимое лицо. — Что вы сказали?.. Никого не впускать до моего прибытия! Это приказ! Хотя нет. Это все обострит. Пустите их в экономический отдел. И спокойно, без нервов, как будто мы только их и ждали. Нет, в отдел кадров без моего присутствия ни в коем случае! — вспылил он. — Вы меня слышали? Коммерческий отдел! Через десять минут я буду уже на месте.

Он сбросил вызов. Звериные желтые глаза сузились от злости, руки на мгновение сжались в кулаки — и медленно разжались.

— Что там случилось-то⁈ — не выдержал я.

— Госбезопасность и спонсорская комиссия только что явились в головной офис для проверки, — медленно выговаривая слова, ответил он, глядя сквозь меня.

Я тихо выругался.

Нас обложили со всех сторон.

— Ты все еще уверен, что копают под меня? — спросил я Данилевского. — Больше похоже, что это под тебя копают.

Ян провел ладонью по лицу.

— Может, и так. В шахматах это называется «вилкой». Когда атакуют одну фигуру, чтобы взять другую… Мы уже почти приехали.

Площадка перед входом в офис все еще не до конца была отремонтирована после недавних событий. Так что рабочие машины суетились вокруг нее, люди в оранжевых робах, перекрикивая шум вокруг, пытались докричаться друг до друга. Запахло гудроном и паленой резиной.

А напротив центрального входа на парковке стояло три черных микроавтобуса и четыре машины с метками СБ.

Лимузин остановился рядом с ними, и как только дверь распахнулась, нам навстречу бросилась белая, как снег, София. Как всегда, в строгом костюме и с ярко-красной помадой на губах.

— Ян, нас… нас… — она задохнулась от волнения и запнулась, увидев меня.

— Прекратите панику, — угрожающим тоном заявил Данилевский, глядя на нее с таким выражением лица, будто хотел придушить. — У нас вся документация, все отчеты в полном порядке! Что за истерика, София?..

— Они не хотят коммерческий отдел, Ян, выдохнула женщина. — Они запросили персонально все твои служебные командировки за три года, все утвержденные тобой сметы на операционные расходы, все договоры с подрядчиками, которых ты лично рекомендовал. И… личные дела всех сотрудников.

Ледяная тишина на мгновение повисла между ними. Потом Ян кивнул.

— Ну что же, — проговорил он, стараясь придать своему лицу обычный невозмутимый вид. — Идем. Будем разбираться, кто там и чего хочет. И с чьего разрешения.

И в этот момент пришло оповещение системы:

Император прислал вам личное сообщение.

«Прочитай», — мысленно приказал я.

«Насколько я могу судить, у тебя сейчас большие проблемы, Отшельник. И не только у тебя. Если ты готов принять мою помощь, напиши „Да“ в ответном сообщении и приезжай к 17.00 на угол Троицкой и Кораблестроителей. Я считаю, нам пора встретиться,» — раздражающе радостным голосом прочитал мне помощник.

В первое мгновение я остолбенел.

Император, кем бы он ни был, или знает наверняка, кто такой Отшельник, или только предполагает. И блефует, чтобы подтвердить свои предположения.

А зная, кто я такой, не так уж трудно догадаться, кто такая Императрица.

Это хорошо или плохо?

И тот факт, что он предлагает нам помощь, это плохо или хорошо?

С одной стороны, мы с Данилевским в жопе. И сможем ли выбраться из сложившейся ситуации своими силами, большой вопрос. А еще — сколько времени это займет.

С другой стороны, принять помощь Императора означает стать должником неизвестно кого. И что потребуют взамен…

— Ты идешь? — окликнул меня Данилевский. И я поспешил за ним.

В офисе творилось что-то несусветное.

Шум, гам, беготня секретарей. Озадаченно сбившись в кучку, мялись в стороне несколько аналитиков, подготовленных к экспедиции, трое молодых мужчин и одна женщина. И везде, куда бы я ни кинул взгляд, в зоне видимости оказывалось сразу несколько человек в форме. Сколько их вообще сюда привезли?

Ян решительно протолкнулся в центр собственной приемной, и его голос, властный и спокойный, на мгновение прорезал хаос.

— Приветствую всех, — громко оповестил о своем приходе Данилевский, выдерживая резкий и требовательный тон при спокойном выражении лица. — Что здесь происходит?..

Но это было как попытаться остановить лавину криком. Люди в форме разворачивались к нему с каменными, непроницаемыми лицами, и возвращались к своим делам, в то время как сотрудники, по привычке вытянувшись в струнку, замерли в ожидании, чья возьмет.

София тоже остановилась за спиной Яна, глядя на него с восхищением и страхом, как на Тора, который должен был вот-вот выхватить из небытия свой волшебный молот и одним махом расплющить им головы своих неприятелей.

— Я спросил, по какому поводу такой внезапный и масштабный досмотр? — уже угрожающе повторил Ян. — И, если прямо сейчас не получу внятного ответа, вся ваша работа будет немедленно прекращена, и моя служба безопасности выставит вас отсюда к чертовой матери.

К нему развернулся высокий, сутулый мужчина с лицом бухгалтера, видевшего все счета и отчеты мира.

— Приношу свои извинения, господин Данилевский. Увлеклись, не заметили, — с простовато-глуповатой улыбкой сказал он. — Неужели ваши сотрудники не доложили о проверке? Ай-яй-яй.

— Вы кто такой? — глядя на сутулого взглядом удава, спросил Ян.

— Полковник Ганечкин, Илья Андреич, — все с той же улыбкой отозвался сутулый. — Официально — ответственное лицо за проведение внеплановой проверки правомерности юридической и экономической деятельности ЦИР.

— На каком основании? Все необходимые отчеты мы предоставляли в установленном порядке, никаких нареканий Центр не имеет.

— Да что вы так нервничаете, Ян Станиславович? — все с той же улыбкой отозвался проверяющий, направляясь к Данилевскому. — Обычное дело…

— Обычным это дело может быть для галантерейного магазина, уважаемый Ганечкин Илья Андреевич, — возразил Ян. — ЦИР — это организация, где пятьдесят процентов документации имеет гриф секретности, коммерческой или государственной!

— А, ну так с этим все в порядке. На ваш аккаунт уже должны быть отправлены все соответствующие уведомления, — с тем же глуповато-доброжелательным видом отозвался Ганечкин. — Основание проверки — распоряжение начальника службы госбезопасности Ветрова Никиты Александровича, прошение министра иностранных дел Рогова Степана Николаевича к администрации президента и заявление ряда ваших спонсоров, чьи имена я не вправе разглашать, — он произнес это монотонно, словно зачитывая инструкцию к холодильнику. — В данный момент Ваши люди уже предоставили финансовые документы. Однако этого недостаточно, нам нужен доступ в отдел кадров и полная база служебных перемещений всех сотрудников за последние три года, от перечня проведенных экспедиций до логов пропускной системы и трекинга корпоративных транспондеров.

Я видел, как спина Яна напряглась. Его пальцы едва заметно сжались.

— Это что-то новое, — голос Яна потерял часть своего привычного гладкого тембра. — База персонала и данные о перемещениях сотрудников — внутренняя документация ЦИР. Для такого запроса нужны веские основания и санкция…

— В связи с недавними событиями появилась необходимость перепроверить деятельность ЦИР с точки зрения возможности интерпретации тех или иных ее действий как нарушающие международное антитеррористическое соглашение, сотрудничество с организациями, внесенными в реестр нежелательных, а также на предмет возможного злоупотребления доверием спонсоров, — не меняя интонации, парировал полковник.

В этот момент один из людей в штатском, «проверяющий» из спонсорской комиссии, не глядя, отстранил молодого стажера, который загородила ему путь с папкой в руках. Сделал это с таким абсолютным безразличием, как будто отодвинул мебель.

Это был не жест силы, это был жест полной, тотальной власти. Эти стервятники чувствовали себя здесь хозяевами. И за их спинами стояли такие фигуры, что даже Данилевский не мог просто так отмахнуться.

Ян молчал секунду, слишком долгую. Я почти физически чувствовал, как ему трудно удержать внутри себя все те слова, которые так и рвались наружу, но при этом могли бы стать последней пламенной речью в его карьере.

Это была не проверка. Это был захват. Медленный, легальный, но неумолимый. И при желании уже через час у них будет все, чтобы скрутить Яну руки за спиной. Даже если для этого в реестрах появятся документы, которых тот и в глаза не видел.

Хотя, может, он удерживал в себе вовсе не слова, а как раз тот самый молот и мысль, а не расхреначить ли все вокруг к чертям?

И в этот миг все мои сомнения испарились.

Мысленно я отдал приказ системе:

«Отправь ответ Императору. Напиши 'да».

Ответное сообщение Императору отправлено, — отозвался в моей голове помощник.

— Хорошо. Я готов предоставить вам документацию отдела кадров, — сказал Ян, и в его голосе зазвенели железные нотки — почти как у моего искусственного помощника. — Что касается перемещений сотрудников, мне необходимо связаться с нашим юристом. Поскольку эта информация касается не только сферы профессиональной деятельности, но также затрагивает частную жизнь, эти сведения я могу передать для рассмотрения исключительно в случае предъявления конкретных обвинений конкретных сотрудников правоохранительными органами. Но и в этом случае для изучения могут быть предоставлена только информация, касающаяся этих самых конкретных сотрудников, а не огульно всего штата ЦИР. Мне нужно связаться с нашими юристами по поводу всего этого… действа и прояснить правовую сторону ряда моментов. А до этих пор я бы попросил вас приостановить процесс досмотра. София, я у себя в кабинете! — заявил он и решительным шагом направился к лифту.

— Я очень сожалею за неудобства, — крикнул ему в спину Ганечкин, его глуповатая улыбка наконец сползла с лица, сменившись напряженной серьезностью. — Но в кабинет сейчас никак невозможно. Инструкция! Мы должны…

Ян остановился. Резко обернулся на каблуках. Весь его вид излучал ледяную ярость.

— Инструкция? — его голос упал до опасного шепота, который был слышен даже в наступившей тишине. — Это мой кабинет, моя собственность, и моя организация. Все это здание, если вы не в курсе, принадлежит мне! И вы сейчас находитесь на территории частной собственности, которую, согласно законодательству, имею полное право защищать с оружием в руках, поскольку вторжение в частные владения без специального постановления прокуратуры является противозаконным. Однако же я понимаю всю двойственность сложившейся ситуации. Речь идет о работе организации, несущей ответственность перед государством и инвесторами за свою деятельность, и потому я иду вам навстречу, допускаю к документации и вообще терплю ваше присутствие, хотя оно парализует деятельность ЦИР. Прямо сейчас я должен сделать ряд звонков, чтобы объяснить, почему исследовательская группа не может приступить к работе в оговоренные ранее сроки. И, вероятно, оплатить неустойку за нарушение условий договора. Я готов к компромиссам, однако вы забываетесь. В своем доме я буду работать там, где мне удобно. А именно — в моем кабинете. Прямо сейчас. Также я требую приостановить работу комиссии до приезда наших юристов. Официально уведомляю вас, что дальнейшее расследование комиссии будет проводиться исключительно в их присутствии, с составлением протокола и подробной описи всей документации, которую будут изымать ваши люди.

Он сделал шаг к побледневшему и онемевшему Ганечкину, заставляя того инстинктивно отступить.

— Надеюсь, мы достигли взаимопонимания, полковник? — спросил он с таким видом, будто в случае возражения и правда был готов пустить тому пулю в лоб.

Ганечкин открыл рот, чтобы что-то ответить, но вдруг вздрогнул всем телом и, отводя взгляд, и механическим жестом прикоснулся к виску, принимая вызов.

— Ганечкин слушает, — проговорил он, бледнея еще сильнее. Его глаза стали стеклянными, он выпрямился по струнке, будто перед ним стоял невидимый начальник.

— Так точно… — он проглотил воздух. — Но, позвольте, я… Понимаю. Слушаюсь. Так точно. Будет исполнено…

Он стоял еще несколько секунд, слушая, и на его лбу выступили капельки пота. Потом рука дрогнувшим жестом опустилась.

Он обвел взглядом комнату, увидел внимательные лица своих подчиненных и сотрудников ЦИР, и его собственное лицо исказилось гримасой крайнего недовольства и досады.

— Работу приостановить, — его голос снова стал монотонным, но теперь в нем вместо фальшивой добродушности звучало разочарование. — Все снятые копии изученных документов уничтожить. И на выход.

Один из его молодых коллег недоверчиво вытаращился.

— Илья Андреич, мы же не…

— Я сказал, приостановить! — рявкнул Ганечкин, сорвавшись на крик. — Немедленно! Проверка отложена в связи с… изменением оперативной обстановки.

В офисе воцарилась напряженная, недоуменная тишина, нарушаемая лишь бормотанием ошеломленных проверяющих, которые начали нехотя, с недовольным видом сворачиваться. Они уходили, исподтишка бросая на Данилевского косые взгляды.

Сотрудники ЦИР, не скрывая самодовольных улыбок, наблюдали за этим с явным удовольствием.

Ян не двигался, созерцая их отступление с холодным, непроницаемым лицом опытного победителя, который получил свое как само собой разумеющееся и не испытывал по этому поводу никакой особенной радости.

Ганечкин, последним выходя из приемной, обернулся и многозначительно бросил в его сторону:

— До свидания, Ян Станиславович.

— Доброй дороги, — не менее многозначительно ответил ему Ян.

Дверь закрылась. В офисе на секунду повисла гробовая тишина, а потом одновременно с глубоким облегчением выдохнули минимум два десятка человек одновременно.

Данилевский строго окинул взглядом свои владения, раскуроченные беспардонными ищейками.

— Пятнадцать минут всем на перекур и кофе, а потом привести помещение в рабочее состояние! — обернувшись к группе аналитиков, добавил: — А вы — бегом на взлетную площадку, повторный инструктаж вам проведет Давид Георгиевич прямо на станции. Монгол, ты со мной.

И мы отправились в кабинет Данилевского. Оказавшись внутри, Ян прошел к своему столу, устало опустился в кресло и нетерпеливым жестом ослабил галстук.

— Не могу определить, когда ты выглядел более мрачным: когда узнал, что офисе комиссия, или сейчас, — заметил я, расслабленно плюхнувшись на мягкий диван, стоявший вдоль стены. И сделал я это совершенно зря, потому что все мое тело мгновенно напомнило, где я был накануне.

Ян вздохнул. Поднял взгляд на огромный настенный экран, который обычно показывал какие-то схемы и диаграммы активностей подконтрольных рифтов, а сейчас транслировал мертвую синюю пустоту. Ткнул пальцем в пульт, и на стене появилась заставка новостной ленты. Звонкий женский голос начал рассказывать о каком-то докторе Реймонде, пострадавшего вместе со всей командой в результате нападения террористов на лабораторию: «Официальная пресс-служба США пока воздерживается от комментариев, называя произошедшее чудовищной трагедией и выражая соболезнования семьям погибших. Подробности случившегося на данный момент также неизвестны…»

Ян еще раз нажал на кнопку, и на стене возникли уже знакомые мне пульсирующие диаграммы.

— Понимаешь, друг мой Монгол, иногда чья-то внезапная помощь выглядит ничуть не менее угрожающей, чем проблема, с которой тебе помогли. Остановить такую машину одним звонком мог только кто-нибудь уровня… ну, я не знаю, — он горько усмехнулся, — президента.

— Или императора, — тихо добавил я.

— Императора?.. — переспросил он, вопросительно приподняв брови.

Я вздохнул.

— Пока ты вел свою дуэль с Ганечкиным, у меня был короткий диалог в одном секретном чате. Человек с игровым ником «Император» предложил помощь. Я только что принял его предложение. Извини, что не спросил твоего мнения на этот счет, но как бы ситуация не располагала к совещаниям. Ну и… похоже, его помощь пришла почти мгновенно.

Данилевский добрую минуту молчал, глядя на меня застывшим взглядом человека, глубоко погрузившегося в себя.

— Может, еще раз по виски? — предложил я, чтобы как-то разрядить обстановку.

Ян фыркнул.

— На моей должности ты бы спился, — он тронул инфономик и холодным тоном потребовал у секретаря принести два кофе.

— Тоже хорошо, — согласился я.

— А теперь расскажи мне, что ты знаешь о персоне, которая скрывается за этим ником.

— Практически ничего, — пожал я плечами. — Только то, что он где-то в России и занимает достаточно высокое положение, чтобы вот так, одним шепотом на ухо, разгонять целые спецкомиссии. А еще он назначил мне встречу. В семнадцать часов. Вероятно, тогда я и узнаю цену его помощи.

Ян смерил меня долгим взглядом, в котором читалась тревога, смешанная с вынужденным доверием. Он кивнул в сторону окна, за которым на частной парковке стояли его машины.

— Хорошо. Поедешь на «Кассандре». Пусть ее ИИ на всякий случай будет наблюдателем. Если вдруг что-то пойдет не по плану, мы вмешаемся.

Я улыбнулся.

— Чтобы министерство внутренних дел убедилось, что начальник такой же отвязный террорист, как и подчиненный?

— О чем ты? — прищурился Ян. — Просто господин Калинин вверил моим заботам безопасность ценного свидетеля, и я намерен справиться со своей задачей, — усмехнулся он.

А потом встал и все-таки налил нам виски — как раз в тот момент, когда секретарь принес кофе.

До назначенной встречи оставалось немногим более часа, так что особо расслабляться времени не было. Только выпить по сто пятьдесят, посидеть минут десять в тишине. И вот я уже слушал инструкции Данилевского по поводу управления умной машиной. «Кассандра» была настоящим произведением искусства из углеволокна и нейросетей. С того момента, как Ян внес в ее память мои биометрические данные и присвоил статус хозяина, она начала слушаться меня, как верная овчарка. Я временно вернул ей вербальную функцию, отключенную Данилевским, и даже немного поболтал по дороге. Пока ее бархатный женский голос не сообщил мне, что до конца маршрута осталось пять минут.

Консерватория, напротив которой мы должны были встретиться с Императором, располагалась в очень колоритном месте. Неоновые рекламы и прозрачные аквариумы кафе здесь соседствовали со старинными колоннами и грязным обшарпанным двором, где на серой стене огромными красными буквами было написано: «Суки все сдохните». Молодая женщина с кофром для скрипки материлась на парковке, пытаясь доказать мужчине в зеленых кальсонах и красной футболке, что он не прав. «Кассандра» бесшумно проехала мимо них и припарковалась в вип-зоне, отмеченной зеленым квадратом, прямо в тени бронзовой статуи Чайковского.

Я вышел. «Кассандра» сама закрыла двери. Влажный воздух был наполнен запахами дорогого парфюма, подворотни и уличной пыли.

Долго ждать мне не пришлось. Отделившись от основного потока машин, к Консерватории свернул длинный, стремительный силуэт роскошного черного лимузина. Автомобиль притормозил прямо рядом со мной.

Задняя дверь открылась, и из автомобиля донесся мужской голос, почему-то показавшийся знакомым:

— Садись, Отшельник.

Я двинулся к лимузину…

И увидел на заднем сидении Никитина.

Дыхание перехватило, будто от удара в солнечное сплетение. Вся ярость, ненависть, удивление, вперемешку со здравым смыслом и осторожностью спрессовались в единое целое, не давая вздохнуть. Руки рефлекторно сжались.

Никитин. Глава Белой Короны. Мой бывший куратор. Мой враг.

И, судя по всему, он же — Император.

— Давно не виделись, Монгол, — с неуловимой усмешкой на губах сказал он. — Не стой, присаживайся. Разговор есть.

В этот раз иллюстрация будет только одна =\:)

Я сел в машину. Дверь плавно и бесшумно закрылась, и мы с Никитиным оказались вдвоем в ее просторном салоне.

Вблизи он выглядел еще свежее, чем мне показалось в прошлый раз на видео. На вид ему можно было дать лет тридцать с небольшим. Аккуратная стрижка, темно-русые волосы, крупный длинный нос. Вроде все, как и было, но в неуловимых мелочах его внешность явно претерпела улучшения и стала более глянцевой. Да и ростом он будто бы стал повыше, а чрезмерно покатые плечи, на которых вечно топорщился пиджак, выпрямились, и теперь его костюм сидел, как влитой.

— Давно не виделись, — сказал он, разглядывая меня. — Должен признать, я порядком удивился, узнав, что ты жив и здоров. И вернулся. Давно тут у нас? Вижу, повзрослел, возмужал.

— А вы, наоборот, изрядно помолодели, Дмитрий Владимирович, — проговорил я, чувствуя, как недобрая нервная улыбка начинает играть на губах против моей воли. — И репликации вам к лицу.

Интересно, если на скорости взять его за горло прямо сейчас, я успею переломить ему хребет прежде, чем он отреагирует?

Никитин усмехнулся.

— Репликация у меня была всего одна, и очень давно, — расслабленным, доверительно-дружеским тоном ответил он. — В дальнейшем я стал предусмотрительней и пользовался иными, более эффективными и безопасными средствами омоложения. Впрочем, ты о них знаешь. Это же ты разнес мою лабораторию, где культивировалось обогащенное Око Минервы, не так ли?

О как. Про это он тоже знает. Интересные открытия внезапно посыпались на меня прямо как из рога изобилия.

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — нагло и уверенно ответил я, глядя на него в упор.

Никитин хмыкнул. Кивнул каким-то своим мыслям.

— Ясно. Доверительного разговора о настоящем и будущем, видимо, не получится, пока мы не проясним разногласия прошлого. Ну, давай. Я готов выслушать, что там у тебя произошло сто пятьдесят лет назад, что ты за моей спиной заключил договор с Ладыженским и в обход своего куратора вошел в Гамму.

Внутри все сжалось в ледяной ком. Но снаружи я лишь откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

— Видите ли, Дмитрий Владимирович, — проговорил я, и мой голос прозвучал на удивление ровно, — сто пятьдесят лет назад мой куратор, которому я доверял больше, чем следовало, всадил мне нож в спину. Воспользовался конфиденциальной информацией, которой я поделился с ним, как с более опытным и мудрым человеком, и отправил мою женщину в психушку для мутантов. Откуда она нашла единственный возможный для себя выход — через окно. Туда, где вы больше не могли ее достать для своих опытов и экспериментов. Но это что касается прошлого. А что касается настоящего, то у меня есть серьезные основания полагать, что относиться к людям, как к мясу, вошло у вас в привычку. Что ничуть не способствует ни доверительным отношениям, ни дружелюбным диалогам. Достаточно исчерпывающий ответ? Так что давайте обсудим, каким образом Отшельник должен расплатиться с Императором, чтобы со спокойной совестью послать его на хер.

Никитин озадаченно приподнял брови.

— Так вот как ты думаешь? Ну, это кое-что поясняет… Но, в любом случае, послать меня на хер у тебя не получится. Видишь ли, для этого хер у тебя маловат.

— А я и не свой имел в виду. Для этого я слишком брезгливый.

Никитин вдруг рассмеялся. Совсем неуместно и странно.

— Монгол-Монгол… — протянул он с мечтательной интонацией старика, поучающего ребенка. — Не было у меня никаких коварных замыслов. Наша Сильфида…

— Даже не смей ее так называть! — мой голос все же сорвался на низкую, звериную ноту, но я тут же взял себя в руки, впившись пальцами в кожаную обивку сиденья.

— Отчего же? — лениво протянул тот. — Для тебя и меня Таня ведь была даже не просто «наша», а общая. Я ведь спал с ней тогда.

У меня аж в ушах зазвенело. Кровь ударила в виски, застилая глаза красной пеленой.

Казалось — убил бы ублюдка.

Но вместо молниеносного рывка я лишь медленно, с нажимом повернул голову в его сторону, и все мое тело замерло в готовности, как у хищника перед прыжком.

— Мне это неинтересно, — выдавил я сквозь стиснутые зубы. Никитин внимательно посмотрел на меня, его легкомысленность куда-то испарилась.

— А ты и вправду изменился, — констатировал он без тени насмешки. — Стал сдержанней. Умеешь держать удар. Но я не ударить тебя хотел, а объяснить ситуацию. Женщина, о которой ты говоришь, не была мне чужой. И тот факт, что я помню ее спустя столько лет, уже само по себе подтверждает это. И тебя тоже помню. Вот Ладыженский — тот не вспомнил твое лицо. Хотя вместе со мной раз десять смотрел видео самоубийства Штальмана, где ты попал в кадр. Мне было всего сорок два, круг общения ограничивался проходчиками и учеными, среди которых если и появлялась женщина, то идентифицировать ее было непросто не только с первого, но и со второго взгляда. А еще у меня на то время имелась жена, озабоченная только своими физиологическими проблемами с естественным деторождением, которое меня не интересовало в принципе. И тут — Сильфида. Неглупая, привлекательная.

Он помолчал, давая мне переварить сказанное. Я не сводил с него взгляда, каждый мускул был напряжен до предела.

— В любом случае… — лицо Никитина стало серьезным. — я рассказал тебе это вовсе не для того, чтобы кого-то унизить или задеть. Я сделал это, чтобы ты понял — я не хотел ей зла. Таню и правда штормило по-черному, интерфейс приводил ее в ужас, панические атаки следовали одна за другой. Она все повторяла: у меня в голове какой-то датчик, из-за него я слышу голоса! Я просветил ей голову вдоль и поперек, но, как ты понимаешь, так и не нашел никакого устройства. Тогда я решил, что это плод ее больного сознания. Ну а теперь частичка ее кошмара всегда со мной… — он легонько постучал указательным пальцем себя по виску. — Это ее интерфейс сделал меня Императором.

Я сидел не двигаясь, переваривая его слова. Голова шла кругом от этой информации. Могло ли быть такое, чтобы Таня лгала мне? Чтобы единственные нормальные отношения в моей жизни оказались всего лишь фальшивкой?

Никитин выдержал небольшую паузу и продолжил:

— Что же касается моих лабораторий и… манипуляций с Оком Минервы, так я и сам от них не в восторге. Но есть много причин, по которым я занимался, занимаюсь и буду заниматься культивированием Ока. Одна из них, самая очевидная — фактическое бессмертие без побочных эффектов. Знаешь, что происходит с людьми после множества репликаций? Кроме постоянной потери приобретенных мутаций и необходимости их потом нарабатывать в течении нескольких лет. Спроси об этом своего начальника. Узнай у Данилевского, почему он терпеть не может, когда кто-то в один ряд с его именем ставит имя его отца. И почему единолично обладая сокровищами своего родителя, он при этом носит фамилию деда по материнской линии.

— Могу предположить, что у его отца случились проблемы с памятью, что привело к личностному искажению, — предположил я, стараясь отключиться от эмоций. Раз уж этот разговор состоялся, надо получить от него максимум информации.

Все-таки теперь передо мной был не просто куратор Никитин. А Император.

— Проблемы с памятью — это как в театре второй звонок, — усмехнулся он, глядя в затемненное окно.

Я насторожился.

Не из-за праздного любопытства к прошлому родственников Яна, а потому что прямо сейчас эта проблема беспокоила Анну.

— И что он означает? — спросил я.

— Что скоро прозвенит третий, — с грустной улыбкой отозвался Никитин. — И тогда тьма, пришедшая со Средиземного моря, накроет ненавидимый прокуратором город. И пропадет Ершалаим великий, как будто не существовал на свете. Все пожрет тьма, напугавшая все живое… — задумчиво продекламировал он, слегка изменяя цитату из Булгакова.

— А можно конкретней? О какой тьме идет речь?.. — нахмурился я.

— Я же сказал, — усмехнулся Никитин. — Задай этот вопрос Данилевскому, а не мне. Ты ведь давно не мой подчиненный, а я — не куратор, чтобы читать тебе скучные лекции о чужих проблемах. Давай лучше поговорим о твоих. Мне пришлось прибегнуть к шантажу очень серьезных людей.

Я фыркнул. Откровенная прямолинейность, с которой Никитин рассказывал некоторые вещи, меня поражала.

— И вы так просто об этом?.. — не удержался я.

Тот пожал плечами.

— А почему нет? Или ты пойдешь рассказывать это журналистам из новостных лент? Как будто среди них найдутся такие дураки, что станут слушать подобное. И у Калинина, и у других официальных представителей, питающихся из государственного корыта, на репутации достаточно темных пятен, чтобы при желании скормить их самих. Кому-нибудь еще более жадному и голодному. Владеющий информацией владеет миром. В этом смысле Ладыженский гениален. Мало кто мог бы подглядывание в замочную скважину возвести в ранг искусства. А он — сумел. И за определенные услуги щедро делится со мной своими находками, как со старым партнером. Но шантаж на таком уровне — это временная мера. Негласный кодекс требует уничтожение улик взамен на оказанную под давлением услугу. Не я придумал эту глупость, но… Она в ходу. Так что я, конечно, притормозил развитие событий, но это временное решение проблемы.

— И что же ты хочешь в качестве платы за это?

Никитин неопределенно, как-то по-стариковски пожал плечами.

— Да, собственно… Ничего.

Я тихо рассмеялся.

— Смешно.

— Да нет, — возразил он. — Скорее, грустно… Понимаешь, Марат, в этой жизни есть определенный порог достижений. В плане влияния, самодостаточности, обеспеченности… По достижении которого можно себе позволить делать какие-то вещи просто так. Без причины. От скуки. Жизнь, Монгол, на самом деле лишь банальное чередование обыденных ситуаций. Все эти корпоративные войны, политические интриги… они следуют одним и тем же паттернам. Как шахматная партия, разыгранная тысячу раз. Но есть вещи, которые привносят в это болото новые краски. Такие, как, например, появление Отшельника. Ожидание нового этапа игры. Я почти уверен, что это будет… интересно.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и многозначные. Никитин помолчал, словно прислушиваясь к тающему звуку собственного голоса, а потом продолжил:

— Я бы мог сказать, что хочу узнать все подробности про Гамму Триптиха. Но нет. Ничего принципиально нового там быть не может, просто какая-то цивилизация со своими особенностями. А я видел столько странностей в своей жизни, что меня уже сложно чем-либо удивить или заинтересовать. Мог бы потребовать, чтобы ты достал из рифта Императрицу, но не уверен, что это так уж необходимо — Императриц на моем веку перебывало немало. Будет ли это Анна Селиверстова, или какая-нибудь другая особа, для меня не имеет особого значения. А вот Отшельник — другое дело. В первый раз на этой роли вижу игрока. Поэтому у меня к тебе предложение. Уезжай из России.

От удивления у меня брови поползли на лоб.

— Чего?..

— Поверь моему жизненному опыту — так будет лучше, — абсолютно серьезно сказал Никитин. — Похоже, твоего начальника уже распродали по кускам. И у меня даже есть предположение, кто объявил этот аукцион. Так что даже если твой Данилевский выкрутится на этот раз, вскоре обязательно будет следующий. Поэтому я тебе очень советую поразмыслить над моим предложением. Беспрепятственный выезд я обеспечу. Просто так. Тебе не придется за это расписываться кровью и продавать душу дьяволу. Не нужно отвечать сейчас, просто подумай об этом. Только, желательно, не очень долго. И, если что, пиши. Все-таки мы не такие уж чужие друг другу люди, Монгол. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать.

Он повернулся ко мне, и в его глазах на мгновение мелькнул тот самый холодный блеск, который я помнил.

— А теперь, — он сделал легкий жест, и двигатель машины бесшумно заработал, — полагаю, тебе пора. У тебя есть дела, а у меня… свои скучные обязанности. «Кассандра» ждет. И, Монгол… — он остановил мой уход. — Будь осторожен. Семейные демоны Данилевского — это не просто метафора. И тьма, о которой я говорил… она гораздо ближе, чем кажется.

Дверь открылась, впуская шум города. Я вышел, не проронив ни слова, сел в машину. «Кассандра» плавно тронулась с места, и за окном медленно потянулись дома один за другим.

А внутри меня творился хаос.

Предавшая меня Таня. Молодой Никитин, рассуждающий как столетний старик.

И его последние слова, которые назойливой мухой кружили в моей голове, смешиваясь с цитатой из Булгакова.

«Пропал Ершалаим — великий город, как будто не существовал на свете».

О чем это он вообще?

Еще один Крестоносец, говорящий загадками!

«Кассандра» бесшумно скользила по вечерним улицам, увозя меня от Никитина и его слов, которые врезались в мозг, как занозы. В салоне пахло кожей и мягким, ненавязчивым ароматом свежего бриза от освежителя, но я чувствовал лишь привкус горечи во рту.

Внезапно тишину разрезал непривычный резкий сигнал моего нового смартфона.

— Где ты? — спросил Ян, опуская все формальности. Его голос был собранным и жестким, тем самым, каким он говорил в кризисных ситуациях.

— В пятнадцати минутах от офиса. Только что закончил светскую беседу с нашим благодетелем, — ответил я, стараясь, чтобы в голосе не проскочила моя внутренняя буря.

— Хорошо. Маршрут меняется. Не заезжай в офис. Следуй сразу на запасную вертолетную площадку «Дельта». Координаты загружаю «Кассандре».

На карте навигатора тут же подсветилась точка на отдаленной промышленной окраине.

— Что случилось? — спросил я, хотя уже чувствовал — сейчас прозвучит что-то масштабное.

— Только что отзвонился Калинин. Президент лично дал добро на неофициальное вмешательство. Так что нам дали зеленый свет на спасательную операцию, — Данилевский говорил быстро и четко, и каждое его слово звучало как приказ. — Кроме того, тебе одобрили мутацию массового поражения. Чтобы обойтись без лишней огласки, выбор пал на закрытый фамильный рифт Данилевских. Разрешение специальной комиссии Польши и согласие хозяина также получены.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок волнения. Фамильный рифт Данилевского? Мутация массового поражения?..

— Дипломатический коридор открыли в рекордные сроки, — продолжал между тем Ян. — Все вопросы с польской стороной улажены. Так что ты вылетаешь в Варшаву сегодня же. Зайдешь в рифт один. Группу перебросим позже, через сорок восемь часов. Твоя задача — войти, получить одну мутацию соответствующего уровня в течении двух суток и быть готовым к операции.

Это прозвучало так, будто где-то там, на самых вершинах власти, повернули какой-то гигантский штурвал, и механизмы сразу нескольких государств начали работать для того, чтобы Отшельник мог сделать то, что должен. Даже Никитин со своим шантажом на фоне этого казался не такой уж колоссальной фигурой.

Одно меня беспокоило: уже хорошо знакомое мне недоброе предчувствие опять проснулось и зашевелилось в груди, как проснувшийся щенок.

А значит, я подошел вплотную к чему-то важному. Что-то недоброе и опасное нависло у меня над головой.

И где же, интересно, я с ним столкнусь? В рифте? Или в Шанхае?

Хотя какая разница.

Не в первый раз.

— А что за мутации? — не удержался я от вопроса.

— Нейротоксическая атака, биокоррозия или терморегуляторный сбой. По крайней мере, именно этот набор считается доступным для получения. Инструкции касательно самого рифта получишь на месте у встречающего, — рассказывал дальше Ян детали моей задачи. — Правда, для тебя они будут почти бесполезны, но все равно послушай. Амуниция, походный рюкзак с расширенной аптечкой и оружие уже на борту, принимай и пользуйся. Вертолет уже на площадке. Экипаж проинструктирован. Вопросы есть?

— Все понял, вопросов нет, — ответил я.

— Хорошо. Тогда действуй. Вытащи оттуда Анну и Крестоносца, Монгол. Они — залог заинтересованности как минимум двух мощных корпораций в оправдании всей вашей группы. Запомни хорошенько: назад не спешите, пока не получите соответствующих гарантий.

— Когда все закончится, я тебе еще раз позвоню и выслушаю все инструкции.

— Лучше не рассчитывать на это, — глухо отозвался Данилевский. И через мгновение своим обычным командным тоном пояснил: — В Китае плохо со связью и хорошо с прослушкой. Так что в случае непредвиденных осложнений принимать решения придется тебе самому.

— Понял, все сделаю в лучшем виде. Не сомневайся.

— А я и не сомневаюсь, — с какой-то странной, обычно несвойственной ему теплотой в голосе сказал Ян. — Удачи тебе, Монгол.

И разъединился.

Экран смартфона погас. «Кассандра», не дожидаясь команд, плавно изменила курс, ее мощный двигатель заурчал глубже, ускоряясь.

Я откинулся на подголовник, глядя на мелькающие огни города. Почему все так резко и внезапно? Никитин-Император со своими откровениями и предложениями. Варшава. Фамильный рифт. Мутация массового поражения, о которой я так мечтал. Все смешалось в один тугой клубок: личные переживания, государственные интересы, призраки прошлого и тень надвигающейся катастрофы. Как будто все эти случайности кто-то тщательно спланировал и связал таким образом, чтобы нам было не отвертеться.

Перелет к рифту прошел без каких-либо осложнений.

Пока летели, я все никак не мог перестать крутить в голове недавний разговор с Императором. Неприятное саднящее чувство медленно разливалось по жилам, отравляя меня все больше.

И это касалось не только Тани. В конце концов, та история была давно в прошлом и могла только разве что уязвить чувство собственной важности. Для себя я решил, что ковырять ее больше нет смысла. У нас в принципе было очень много недомолвок в связи с особенностями работы. Половина наших экспедиций, рабочих поездок и встреч носили гриф секретности. Так что никто никогда не спрашивал у другого, куда он идет или когда вернется. И я никак не смогу ни подтвердить, ни опровергнуть слова Никитина. Так что думать об этом, загоняя себя в угол, по меньшей мере непродуктивно.

А вот неприятные намеки на Данилевского и его семью касались моего настоящего.

Действительно, к Яну никто не обращался по отчеству. Про свою семью он тоже ничего не рассказывал. Наследовать корпорацию он не стал, занялся делами ЦИР. Я раньше никогда особо не задумывался, почему так. В конце концов, каждый сам выбирает, как он хочет жить и чем заниматься. Но теперь, оглядываясь на все это, у меня складывалось впечатление, что Ян старается максимально дистанцироваться от своего клана. И с явной неохотой, как что-то неизбежное, но при этом неприятное, воспринял необходимость обратиться к Данилевскому-старшему за помощью.

Даже если допустить, что от множества репликаций у отца Яна начались провалы в памяти, разве это повод отказаться от родства?.. Да и не похож мой начальник на того, кто бы с легкостью отвернулся от близкого человека.

Значит, есть что-то еще.

Я попытался с помощью смартфона собрать какую-то информацию по поводу семьи Данилевского. Но смог только узнать, что отца звали Станислав Яворский, был женат на Марии Вишневской, развелся, потом женился на Ирме Данилевской, у которой от этого брака родился сын Севастьян, ныне более известный как Ян Данилевский или Данилевский-младший. Владелец «Бастион Авто», занимающейся выпуском спецтехники разного назначения. В данный момент владельцем корпорации значился Ян как единственный кровный наследник, но от права управления компании он отказался в пользу своего деда по материнской линии Богдана Романовича Данилевского.

На этом сеть у меня отрубилась.

Тогда я нашел в своем рюкзаке тетрадку Жреца и с удовольствием обнаружил, что Варшавский рифт включен в его перечень. Данных по нему было немного. По большей части все они касались официальных запретов на посещение без госдопуска, патрулирования пустоши и охраны объекта. Касательно цивилизации по ту сторону рифта было сказано, что там всегда поздняя осень с заморозками, линия заданий бесхитростная, но требует серьезной физической подготовки, навыков быстрой стрельбы и много патронов в запасе.

Я хмыкнул.

Много патронов? Это меня более чем устраивало.

Дальше все проходило по старой знакомой схеме, будто и не было этих пропущенных ста пятидесяти лет — встреча на безлюдной вертолетной площадке, группа охранников, знакомство с сопровождающим.

И ни одного знакомого лица.

Я вдруг с удивлением обнаружил, что прошедшее время здорово привык к тому, что не один.

А еще в Варшаве оказалось очень холодно. От резких порывов совсем осеннего ветра я уже через минуту замерз в своем костюме, рассчитанном на летнюю жару. Так что я обрадовался, когда мой проводник, молодой светловолосый парень по имени Анжей Квятек, сразу после быстрого обмена приветствиями предложил перебраться в машину.

— У нас в этом году плохое лето, — с колоритным акцентом рассказывал он, пока мы усаживались в просторный внедорожник. Причем, с живым водителем на переднем сидении, а не автопилотом. — А недели две назад и оно закончилось. Теперь у нас нет плохого лета, а есть плохая осень.

— Почему плохая? — спросил я, располагая свой рюкзак промеж колен.

— Ветры с пустошей, — пояснил Анжей. — Вроде двенадцать-пятнадцать градусов, а как подует — сразу мерзнешь, какая бы куртка на тебе не была. Анкету для пана Данилевского заполним? Я должен отправить ее секретарю сразу после вашего прилетания.

Я улыбнулся.

«Прилетание». Забавное слово.

— Как вас найти в сети? — спросил меня Анжей, тронув кончиками пальцев спрятанный за ухом инфономик.

— Я не пользуюсь имплантированными устройствами, — огорчил его я. — Можете заполнить с моих слов?

— Добро, — кивнул Анжей. — Дата рождения?..

Хорошо, что я прекрасно помнил исходные данные моей фальшивой биографии. Так что анкету мы заполнили буквально за пять минут, правда добрая треть вопросов так и остались без ответа, поскольку эти сведения относились к моей профессиональной деятельности, а любая рабочая информация официально считалась засекреченной.

Отправив анкету в секретариат, Анжей улыбнулся мне рекламной улыбкой и предложил посмотреть вечернюю Варшаву.

— У нас красивый старый город, — с гордостью сказал он, в то время как машина двинулась прочь с площадки. — Весь центр законсервирован, никаких новых конструкций. Если какая неотложна потребность возникала, все делали в общем стиле. Никаких навесных эстакад, никаких голограмм. В ясно даже звезды увидеть можно.

— Это все хорошо, — кивнул я. — Но лучше бы сразу на станцию.

— А, пан Басаргин хочет сразу к делу, — понимающе кивнул Анжей. — Это добро, но ехать в пустошь уже поздно. Лучше утром.

— Но охрана-то стоит и днем, и ночью, если я правильно понимаю, — заметил я.

— Так, — невесело усмехнулся Анжей. — Но пустошь у нас лютая. Бури редко бывают. Но створы!.. Как у вас… Юры?

— Юрки, — подсказал я.

— Вот! Много юрки и прочей створы. Пустошь длинная, узкая. Бури ветром сносит. Лес больной, люди больные. Может, лучше отель? Комната тепла, ужин. А утром я приеду. Какой у пана размер одежды?.. Я все привезу, что надо.

— В арсенальной подберу, — возразил я. — Дело в том, что у меня жесткие временные рамки, и я не могу себе позволить осматривать достопримечательности и отдыхать в отеле до утра. Если вы не можете сопровождать меня на станцию…

— О, нет-нет! — почему-то испуганно запротестовал Анжей. — Как скажет пан, так будет. С нами машина СБ, так что едем.

— Единственное — я бы где-нибудь по пути остановился, чтобы поужинать. Я очень голоден.

Поели мы в придорожном кафе с видом на городской заслон. На удивление, здесь не было очередей на въезд и выезд, как в Москве. Время от времени к КПП подъезжали грузовики и легковушки, останавливались перед шлагбаумом на несколько секунд и проезжали дальше.

Никто не уезжал из города.

Все движение было только на въезд.

Нас на КПП даже не остановили. Взглянули на номера и сразу же пропустили, не успел водитель заглушить мотор.

Пять минут по освещенной трассе — и мы свернули на дорогу, больше похожую на просеку.

Анжей заерзал на месте, поглядывая в окна. Поймав мой взгляд, виновато улыбнулся и пояснил:

— Не люблю пустошь, — он постучал по своей правой коленке. — НейроТех! Родную ногу створы съели.

— Протез? — удивился я, потому что не заметил в движениях провожатого никакой неестественности или прихрамывания.

— Очень добрый, — кивнул он, приподнимая брючину, чтобы показать мне ногу. Телесного цвета и совершенно живую, мягкую на вид. — Лучше, чем Китай.

Между тем сумрак сгущался, и в свете фар внедорожника мелькали искривленные, словно в муках, деревья с черной корой. Листвы на них было мало. Некоторые и вовсе стояли голые, вздымая в небо, как руки, узловатые ветви.

Воздух стал густым и тяжелым, пахнущим влажной гнилью и чем-то химически-сладким, от чего першило в горле. Из темноты доносилось постоянное шуршание, похрустывание, отдаленные визгливые переклички.

Анжей озабоченно покрутил головой и тронул водителя за плечо.

— Поднеш окно? — попросил он.

Водитель послушно нажал на кнопку, и маленькая щель над стеклом с его стороны закрылась.

Сразу стало тише.

— Видите? — Анжей нервно указал пальцем на участок слева, где между деревьями мелькали огни мощных прожекторов. — Патруль. Они всегда по периметру. Очищают от… юрки. Так? Правильно?

В свете прожекторов я на мгновение увидел их. В смысле не патруль, а местных юрок. Их невысокие сутулые фигуры с бледной зеленоватой кожей. Они метались в луче света, как тараканы, поднимая длинные, с крючковатыми пальцами лапы, чтобы прикрыться. Раздалась короткая очередь. Одна из фигур дернулась и рухнула. Остальные мгновенно растворились в темноте.

Раздались крики людей — резкие, отрывистые. Несколько человек в камуфляже сквозь кустарник поспешили за беглецами.

— Подходят к самому заслону, — констатировал Анжей, поежившись. — Глупые. Но их всегда много. Как тараканы.

Мы проехали мимо. Дорога становилась все хуже, машину подбрасывало на ухабах. Внезапно перед нами из придорожных зарослей вывалилось что-то крупное и мохнатое, с облезающей шкурой и красными болезненными проплешинами на боках. Оно замерло в свете фар перед капотом, сотрясаясь от низкого рычания.

Водитель, не теряя ни секунды, вильнул в сторону и резко дал по газам. Внедорожник с ревом рванул вперед.

— Но курва! — с сердцем ругнулся водитель, первый раз за всю поездку подав голос.

— А не проще все эти леса вырубить к чертовой матери? — спросил я. — Тогда контролировать периметр было бы проще.

— Так, — кивнул Анжей. — Но у нас ветры носят отравлену пыль, когда буря. Так что тут все засадили. Умирает много, но снова садят…

Чем ближе мы подъезжали к цели, тем больше признаков цивилизации появлялось. Лес закончился, началась гладкая равнина, так что местность просматривалась как на ладони: бронированные вышки с автоматчиками и мощными фонарями, лучи которых разгоняли тьму, время от времени выхватывая из мрака шевелящиеся тени. Дважды нам встретились броневики с гербом Данилевских.

Наконец, впереди, на вершине холма, показалась станция. Это был не просто научный комплекс, а настоящая крепость. Высокие стены из темного металла, увенчанные колючей проволокой под напряжением. Прожектора, сканирующие подступы. Бронированные купола с торчащими из них стволами орудий. У ворот, освещенные до слепящей яркости, стояли уже не просто охранники, а полноценная пехота с тяжелым вооружением.

Нас снова проверили, на этот раз с помощью портативных сканеров, и наконец впустили внутрь. Ворота с грохотом захлопнулись за нами, отсекая внешний мир с его шепотами, рыками и запахом тлена.

Внутри было чисто, светло и по-военному строго. Анжей, заметно расслабившись, облегченно выдохнул.

— Вот мы и приехали, пан Басаргин. Добро пожаловать на станцию. Теперь мы в безопасности.

Первым делом у меня взяли кровь. Много, гораздо больше, чем обычно брали для теста. Потом в сопровождении лаборантов, активно общающихся между собой на польском, мы прошли в главный зал, где я и увидел сам рифт.

Выглядел он странно. Ярко-белый, приземистый, длинный, как прореха вдоль земли. В самом широком месте — немногим шире метра, так что заползать в него предстояло в буквальном смысле по-пластунски.

Из-за особенностей конфигурации рифта и защитная колба выглядела весьма замысловато — как теплица с округлой крышей.

А потом я провалил тест.

Моя кровь свернулась сразу же, как только лаборант занес ее в колбу.

У меня внутри аж все опустилось. Но мой провожатый не огорчился и не удивился.

— Так бывает, я читал, — ободряюще сказал он. — Это ничего, он привыкнет.

— Он… что?.. — озадаченно переспросил я.

— Привыкнет. Идем в арсенал, пускай тут лаборанты работают.

Лаборанты, говоришь? Пойдем в арсенал?

Ну уж нет.

Мне в этот разлом лезть. Или не лезть. Так что я хочу видеть, как он у вас «привыкать» будет.

— Лучше тут пока побуду, — проговорил я, не сводя глаз с лаборантов. — Интересно посмотреть, как ваши специалисты работают.

Как ни странно, мой провожатый оказался прав. Третья пробирка с кровью уже спокойно соприкасалась со свечением рифта. Последний тест мне понравился особенно. Моей кровью испачкали белую крысу и медленно погрузили в рифт.

И она прошла без проблем.

Глядя на все это, я невольно задумался о том, насколько исследователям непросто было в моей прошлой жизни. Долгие тесты, частые несовпадения. Гибель проходчиков в момент перехода. А теперь — я видел карты у Данилевского — официально только семь рифтов до сих пор носили звание «черных вдов». Зато появились спа-рифты. Главной проблемой стало получить допуск к рифту, а не пройти тесты.

Может быть, все они тоже в некотором смысле «привыкают»?..

Эту мысль я и крутил у себя в голове, пока перебирал имущество в арсенальной.

Никакого лишнего барахла я тащить не хотел. В этой экспедиции я не проходчик, а игрок. Тетрадку — в герметичный пакет. Зажигалки, жидкость для розжига — в боковой карман. Внутрь — только боеприпасы, пару запасных стволов, спирт, баклажку воды, четыре банки тушенки, кофейные таблетки, горелку и кружку. Долго подбирал спецкомбез и ботинки. Нож взял свой, запасной в рюкзак. Автомат на спину, пистолет в кобуру.

Упаковавшись, присел на дорожку.

И отправился следом за крысой, в щель между мирами.

Первое ощущение — удар в лицо холодного ветра, смешанного с мелким колючим дождем. В голове прозвучал голос помощника:

Нет никаких проблем собраться быстро, если в хранилище полный порядок.

После двухминутного душа я натянул на еще влажное тело новый и чистый комбез маскировочного цвета — не люблю их, но в арсенальной других комплектов на мой размер не нашлось. Легкие армейские ботинки в отличие от теплых «вездеходов» раздражающе поскрипывали, но зато оказались вполне удобными. Дальше я добавил в свою аптечку расширенный набор препаратов, кинул себе сумку с осколочными гранатами, воду в пластиковой бутылке, консервов про запас и вернул в рюкзак выложенный перед экспедицией портативный анализатор. Надел тактический ремень, уже заранее забитый магазинами.

И, прежде чем выйти, еще раз посмотрел на свой смартфон.

Связи не было. Полная информационная блокада.

Конечно, у меня был еще чат для игроков, но в сложившихся обстоятельствах как-то не хотелось нигде отсвечивать. Пожалуй, единственным человеком, которого я мог бы спросить о новостях, был Тень.

Но при условии, что он все еще работает на Лексу.

Если я правильно понял его характер, Андрей был идеальным наемником. Верным господину, которому служит. И в зависимости от обстоятельств с одинаковым хладнокровием мог бы вступить в бой как плечом к плечу со мной, так и против меня. Ничего личного, просто работа.

Так что писать ему я в итоге не стал.

Батарея грозила разрядиться через десять часов, и я вырубил устройство, чтобы сэкономить заряд. Сунул смартфон в герметичный пакет и спрятал до лучших времен в застегивающемся на молнию кармане на бедре.

Когда я вышел из арсенальной, мое лицо было спокойным, а движения — уверенными. Я встретился с взглядом Гловацкого и сообщил:

— Все, я готов. Можем идти.

Командир коротко кивнул, отдал приказ своим, и вояки зашевелились, отлипая от насиженных мест. Грохоча ботинками, мы проследовали вглубь станции к массивному бронированному лифту. Спуск занял несколько минут. Давление в ушах нарастало, свидетельствуя о том, что мы уходим достаточно глубоко под землю.

Наконец, лифт открылся, и мы вышли в просторный тоннель, напоминавший метро. Его освещали тусклые аварийные фонари, а на рельсах виднелась небольшая мотриса — без стекол в окнах, явно старая, но рабочая. В нее мы все и загрузились.

— Самый лучший путь, — пояснил Гловацкий, присаживаясь напротив меня. — Быстро, безопасно. Ведет прямиком к складам «Бастиона».

Мини-поезд плавно тронулся с места, осветив полутемный тоннель ярким светом фар.

— И что дальше, после складов? — спросил я. — Каким образом группа будет переброшена в Шанхай? Насколько я понимаю, в связи с обострившейся ситуацией это не так-то просто сделать.

Гловацкий кивнул.

— Да, не просто. Но пан Данилевский все решил. Доберемся безопасно и быстро, не беспокойтесь.

— За вас может решать кто угодно, — проговорил я, поднимая на польского командира тяжелый взгляд. — За себя я решаю сам. И прежде, чем я сделаю еще хоть шаг в составе вашей группы, я должен знать, куда конкретно она идет, каким образом и по какому маршруту. В противном случае нам может оказаться не по пути.

Гловацкий вздохнул. Кивнул.

— Понимаю. Вы не доверяете нам. Это нормально. Это правильно. Но вам стоит доверять ситуации. В эту операцию вложено много сил и ресурсов, так что не сомневайтесь: провал миссии не выгоден никому из тех, кто к ней причастен.

Я усмехнулся.

— Если мне не изменяет память, вас ведь Томаш зовут?

Лицо Гловацкого странно дрогнуло. Как будто он не ожидал, что я запомню его имя. А я между тем продолжал:

— … Так вот, Томаш. Вариантов здесь может быть только два. Или мы — единая группа, и тогда я прикрываю вам спины, а вы прикрываете мою. Или ты со своими парнями для меня лишь инструмент и способ выйти на позицию, удобную для решения моих задач. И тогда мне плевать на ваши спины, мозги на камнях и кишки по траве. Я буду действовать исключительно в собственных интересах, и палец о палец не ударю, чтобы помочь кому-нибудь из твоих. Устраивает расклад?

Гловацкий тяжело вздохнул.

— Так то ж не я придумал, пан Басаргин…

— Паны дома в мягких креслах остались, Томаш. А у нас впереди трилогия под названием «Жопа», «Жопа-2» и «Жопа в огне». Так что зови меня просто Монгол.

Гловацкий несколько мгновений задумчиво смотрел на меня. А потом медленно проговорил:

— Да. До бога высоко, до панов далеко. Так у вас говорят?

— Типа того.

— Добро. Я скажу, как добираться станем. Все одно скоро увидишь, а что не увидишь — то сам поймешь. На складе нам дадут войти в контейнер с техникой, приготовленной для доставки одному из клиентов и партнеров «Бастиона», и переправят на соответствующую точку. Когда окажемся на месте, у нас будет ровно десять минут, чтобы покинуть укрытие и перебраться в другой контейнер, с мемориальным грузом. Который доставят на борт китайского грузового лайнера.

— Мемориальным грузом?.. — переспросил я.

Гловацкий кивнул.

— Два дня назад на фабрике этого самого партнера произошел несчастный случай, — сказал он еще чуть тише, глядя в сторону. — Страшная беда, с китайской стороны погибло шестнадцать человек. Их тела было решено отправить в Ханчжоу, не дожидаясь разрешения дипломатического конфликта…

На лице у меня ни один мускул не дрогнул.

А в висках неприятно застучало.

Шестнадцать человек. Два дня назад. Как раз в тот момент, когда я вошел в рифт Данилевского.

Это явно не было совпадением. Людей просто пустили в расход, чтобы потом воспользоваться возможностью доставки того самого «мемориального груза».

И речь шла не об уродах каких-нибудь с большой дороги. И даже не о вольниках с дикарями, которых городские за людей особо не считают.

А о шестнадцати законопослушных работников фабрики. С семьями, с детьми, с планами на отпуск.

У Яна все настолько плохо, что деду уже плевать на то, какой ценой его вытаскивать?

Или он в принципе держит любых людей за мясо?

В любом случае, спасибо тебе, Томаш. Что рассказал мне. Теперь я убедился, что ни тебе, ни твоим парням, ни тем более твоему хозяину доверять нельзя.

А вслух спросил:

— Так мы, что ли, вместе с трупами, в гробах поедем?

— Не совсем так. Лететь будем как удобно, а вот когда приземляться будем, придется упаковаться по ящикам. Разгрузка автоматическая, никто не заметит, что вес двойной, гробы крепкие, надежные.

— А ты уверен, что мы поместимся?

— Я же говорю — страшное горе случилось, — выразительно посмотрел на меня Томаш. — Так что компания не поскупилась. Обеспечила покойным гробы высшего разряда. Большие, красивые. Очень просторные… Ханчжоу сейчас — технический город, там никто просто так не живет, потому что он на границе с Полумесяцем. Знаешь про эту пустошь? Так вот, тела доставят в распределительный центр на берегу реки Фучуньцзян, откуда их развезут по адресам. Наша цель — пройти через узкий участок Полумесяца и достичь Шанхая…

И тут сквозь гул мотрисы из глубины тоннеля донесся протяжный вой. Гловацкий умолк и, вздрогнув, повернул голос на звук.

Я высунулся в окно без стекла, и увидел, как в свете фар замелькали тени. Одна, две три. Они выскользнули из служебных ниш одна за другой и бросились к рельсам, обретая четкие очертания.

Это были измененные. Местные юрки, или створы. Один из них вообще не был похож на человека, скорее на тощего синюшного призрака с лысой головой и крючковатыми длинными пальцами. На двух других можно было различить остатки одежды, давно сломанные нагрудные фонари на ремнях, тяжелые ботинки. Вероятно, бывшие местные вольники.

Стрекот очереди гулким эхом отозвался в тоннеле — это солдаты Гловацкого расстреляли уродцев. Двое из них рухнули наземь, заливаясь кровью, но последний, похожий на инопланетянина, внезапно прыгнул.

Прямо на нашу мотрису, с легкостью вцепившись пальцами в сталь, как кошка вцепляется когтями в человеческую руку.

Молодой парень с оранжевыми волосами и конопатым лицом сделал нетерпеливый жест рукой. По воздуху прошло искажение, как над пламенем свечи, и маленького уродца с силой отшвырнуло в сторону.

В металле, в пробитых дырах даже осталось несколько сорванных когтей.

Польский командир недовольно нахмурился и резко прикрикнул на рыжего. Тот виновато опустил голову.

Не знаю, за что конкретно ему влетело. Если за то, что продемонстрировал мне свои способности раньше времени, то это совершенно напрасно. Я и так понимал, что со мной не пошлют просто пятнадцать вояк без мутаций.

В итоге разборка с юрками заняла немногим больше минуты. Поезд даже не сбавил ход, оставив их всех позади.

На поверхность мы выбирались через аварийный люк в полу заброшенного ангара. Ночь была холодной и туманной. Перебежками, от тени к тени, мы преодолели пару сотен метров до неприметного склада «Бастиона». Боковая дверь была незапертой. Камеры и сканеры над ней были отключены.

Внутри пахло машинным маслом, резиной и бетонной пылью. Гловацкий решительно направился к ближайшему контейнеру, который также предусмотрительно стоял незапертым.

Мы двинулись следом.

В контейнере на фиксаторах стояли две большие строительные машины. Мы расположились вокруг них и присели, схватившись руками за ближайшую опору.

Минут через пятнадцать контейнер с лязгом и грохотом закрыли. Вокруг стало темно, хоть глаз выколи. Потом нас немного покачало и потрясло — это контейнер устанавливали на перевозчик. И мы куда-то поехали. Примерно минут через сорок мы, наконец, прибыли на точку. Контейнер снова закачало, и одного бойца оторвало от его опоры и с грохотом ударило о металлическую боковушку контейнера.

— Курва, — одними губами проговорил солдат рядом со мной.

Все напряглись, но, к счастью, все обошлось. Нас поставили на землю. Кто-то снаружи со скрежетом открыл запоры и пару раз ударил ладонью по двери.

Гловацкий приоткрыл дверь, осторожно выглянул наружу, и через полминуты сделал приказывающий жест рукой, что, мол, пора выметаться.

Мы бесшумно выскользнули из контейнера и оказались в центре почти пустого огромного зала, освещенного лишь парой мерцающих ламп. Охрана в полном составе курила у выхода, повернувшись к нам спиной. Рабочие в оранжевых жилетах чем-то занимались возле большого монитора в дальнем углу.

А прямо напротив нашего контейнера стоял другой, приоткрытый, куда мы бесшумно юркнули, как мыши. Внутри в два яруса лежали шестнадцать по-настоящему царских матово-черных гробов из усиленного пластика, так что устраиваться нам пришлось в узком проходе или прямо поверх гробов. Гловацкий прикрыл дверь, и мы затихли, затаив дыхание. Только вентиляционная система мерно гудела, усиленно гоняя воздух.

Наконец, двери контейнера заперли магнитным ключом. Нас опять погрузили и куда-то повезли.

Раскорячившись поверх гробов, я в какой-то момент даже подумал, что после девятичасовой транспортировки в таком положении лечь потом внутрь, как это ни странно, может оказаться даже приятно.

Аэродром я угадал по специфическому шуму. И, честно говоря, внутри все сразу замерло, а руки сами потянулась к автомату.

Если будет досмотр — нам крышка.

Но почему-то никто этого делать не стал. Покойников подняли на борт, а примерно через полчаса я почувствовал, как лайнер пришел в движение и покатил на взлетную полосу.

Вскоре мы были уже в небе.

Когда набор высоты закончился, Гловацкий поднес к замку контейнера магнитный ключ и ногой открыл дверь.

Обнадеженный народ счастливо выдохнул и пополз к выходу, чтобы размяться.

Первые полчаса я рисовал Гловацкому на бумажке примерный план «Нефритового Будды» и заодно объяснил, что среди монахов есть два человека, которых трогать нельзя. Даже если вдруг они станут атаковать. Сначала рассказал про Дэна, и что Биосад явно не обрадуется, если мы поможем одному из членов семьи живым, а другого сделаем мертвым. Про Жреца пришлось творчески наврать, напустив тумана и выставив его вероятным родственником то ли Никитина, то ли Ладыженского. Гловацкий недовольно хмурился, но кивал, соглашаясь.

Через полчаса темы для обсуждения закончились. И я осознал, что все это время разговаривали только мы двое. Все остальные сидели практически в немой тишине, разве что изредка обмениваясь короткими фразами.

А теперь умолкли и мы с Гловацким.

В общем, об легкость нашей дружественной атмосферы можно было ненароком убиться.

Наконец, мы почувствовали, что лайнер пошел на снижение, и польский командир отдал приказ своим солдатам. Те шустро сняли верхний этаж гробов и принялись организованно укладываться к покойникам в белые рюши.

Я прикинул, что верхнему слою забираться внутрь будет значительно труднее, и тоже выбрал себе гроб в дальнем углу.

Моим соседом оказался маленький худой дядька с бородкой. Он оказался холодным, как курица из морозильника, но зато неожиданно благоухающим, как майская роза.

Прости, мужик, но придется нам в одной койке полежать до поры до времени. Знаю, что это не доставит нам обоим удовольствия, но что поделать.

Запихнув в ноги рюкзак, я забрался внутрь. На всякий случай бегло осмотрел крышку, прежде чем закрыть ее, убедился, что под тканью имеется приличное вентиляционное отверстие, и опустил ее.

Крышка закрылась мягко и плотно, и мы с мертвецом остались наедине. Я слышал, как сверху на нас ставили еще один ящик. Как Гловацкий поторапливал своих парней.

А потом наступила тишина.

Я бы даже сказал, мертвая.

В гробу быстро стало душно, ароматы бальзамирующих средств вызывали тошноту.

Наконец, нас тряхнуло — это приземлился лайнер.

Разгрузка началась почти сразу. Я лежал в темноте, слушая гул самолетов. Наконец, мой гроб…

Тьфу ты. Сплюнуть бы, чтоб не накаркать, да некуда.

В общем, нас с бородатым резко дернуло, но потом опустило на место.

Стараясь не шуметь, я проковырял дыру в ткани, прикрывавшей вентиляционное отверстие, и увидел, что из контейнера на свежий воздух и яркий свет выкатили платформу, на которой был установлен мемориальный груз, и автоматический погрузчик, набрав целую пачку гробов, никак не мог подцепить следующий — видимо, потому что их размеры изрядно превышали стандартные параметры. После третьей неудачной попытки электронные мозги сообразили, что миссия невыполнима, и умная машинка с дюжиной черных ящиков покатилась по бетону прочь.

И тут что-то пошло не так.

Видимо, все-таки гробы были слишком большие. Или крышки у них были слишком гладкими. Или просто погрузчик не смог всё сложить правильно.

Но траурная пирамида на его держателе вдруг покачнулась, и… со зрелищностью карточного домика вся эта заупокойщина рухнула. Ящики с треском падали на бетон, разбиваясь в щепки, крышки отлетали, и оттуда на пустынный бетон маленького аэродрома вываливались то матерящиеся солдаты, то мертвецы.

Местный сотрудник в ядовито-зеленой жилетке изумленно разинул рот, роняя электронную сигарету. Еще бы, не каждый день увидишь, как мертвецов вперемешку с живыми расплескивает по взлетной полосе!

Местная охрана, находившаяся в сотне метров от нас, обернувшись на грохот, буквально застыла.

Кто-то торопливо по-католически перекрестился.

Кто-то потянулся к автомату…

Прямо перед моим гробом распахнулся ящик, из которого поднялся покрасневший от ярости и негодования Гловацкий, у которого из глотки вырвалось что-то невнятное и хриплое.

Я натянул на лицо балаклаву, резко оттолкнул крышку своего гроба и выбрался наружу, с силой вдыхая прохладный воздух, не отравленный сладковатым запахом бальзамирующих средств. Перед глазами проплыли темные пятна. По взлетному полю, мигая синими огнями, уже неслись машины службы безопасности.

— А гробы-то, похоже, тоже китайские? — сипло произнес я, потирая ушибленное плечо и оглядывая разбросанные по взлетке гробы, трупы и ошалевших солдат.

Полоснув предупредительной очередью в сторону охраны, я подхватил рюкзак и рванул в сторону припаркованных сбоку на пустыре машин, не дожидаясь команды польского командира. Следом за мной, отстреливаясь от пришедших в себя охранников, ринулись остальные.

Мы неслись от места катастрофы, пригибаясь пониже и оставляя за собой настоящий хаос из трагедии, комедии и русской драмы с глубокой рефлексией.

Курва. Лучше бы я полетел в Китай один.

С аэродрома мы выбрались, как это ни странно, без потерь. Позапрыгивали в машины, припаркованные сбоку, и рванули вперед.

Вокруг было много шума, суеты и беготни, но почему-то никто из числа охраны не бросился за нами в погоню. Пара машин слегка сопроводили нас по шоссе, но потом кто-то из наших прострелил одной из них колеса, а вторая остановилась сама.

И мы укатили в прекрасное далеко налегке, без хвоста.

Машины мчали по пустынной бетонке, поднимая колесами пыль. Справа и слева расстилалась выжженная солнцем рыжая степь, как будто пустошь уже началась. Горячее солнце странным образом сочеталась с холодным и резким ветром, который порывами поднимал вверх песок, мертвую траву и крошечные камешки, со стуком ударявшие в лобовое стекло.

Парни вокруг были в прекрасном настроении. Зубоскалили, громко обсуждали случившееся. Очевидно, им все нравилось.

На удивление.

Гловацкий выглядел напряженным, но время от времени и на его губах проступала улыбка.

Я вел машину. И делал вид, что полностью поглощен этим процессом.

А в голове тикало, как заведенный таймер на бомбе.

Чему они все радуются?

Секретная операция провалила всю свою секретность, и теперь китайская сторона имеет полное право и повод смешать нас с землей любыми доступными способами, хоть бомбардировщики в небо поднять.

Но парни Гловацкого совершенно ни о чем не беспокоились.

И теперь мелкие детали выстраивались в моей голове, как кусочки пазла, складывая общую картину.

Чужая группа вместо парней из ЦИР. Отсутствие досмотров. Рухнувшие гробы. Припаркованные неизвестно кем и непонятно для кого внедорожники возле аэродрома. Отсутствие погони. Даже дроны не пытались проследить за нашими перемещениями, не говоря уже о том, что путь оказался совершенно свободен. Никто не пытался перехватить нарушителей или изрешетить с вертушек.

И последнее — нашивки.

Честно говоря, они были настолько небольшими и неброскими, что я не сразу обратил внимание, что почти у всех они оказались сорваны.

Правильно, конечно. Зачем вообще светить в такой ситуации эмблемами? Неужели нельзя было с самого начала надеть амуницию без опознавательных знаков?

Ответ на этот вопрос я видел у бойца, сидевшего рядом со мной впереди. Нашивка оторвалась не до конца, а трепыхалась на ветру на обрывке нитки.

И это был не герб Данилевского. Это был маленький Будда ЦИР!

Боец неприметно смахнул с рукава нашивку, покосившись на меня. Но все, что мне было нужно, я уже успел увидеть.

Под гербом Данилевского — старшего с самого начала прятались эмблемы нашей организации.

А на аэродроме по-любому имелись камеры. Значит, видео скоро появится в новостных лентах.

Парни, вываливающиеся из гробов китайцев, да еще и с меткой ЦИР на одежде в качестве подписи для идиотов.

Наверное, это видео войдет в топы новинок. Нашивку увеличат по максимуму и будут всерьез обсуждать, насколько же бесстыдные эти ЦИРовцы: демонстративно надругались над усопшими и сбежали.

Но в чем смысл?

Разве не родной дед Данилевского устроил всю операцию?

Так зачем ему подставлять Яна?

Получается, Гловацкого перекупила какая-то третья сторона? И заодно о чем-то договорилась с китайцами?

Я исподтишка взглянул на Гловацкого.

Есть, конечно, один надежный способ расставить все точки над «и». Взять этого мудака за жабры и так надавить, чтобы кровь из глаз и кишки изо рта. Никуда не денется, все расскажет.

Но не сейчас.

Сейчас — неподходящий момент для резких решений. Потому что пока непонятно, насколько хороши его бойцы.

И потом, пойти в одиночку против пятнадцати — это, конечно, глупо, но еще глупее потом в одиночку пытаться атаковать монастырь.

Главный вопрос — а зачем им я? В принципе? Для большей убедительности доказательств против Яна?

Но тогда для чего было пускать меня в рифт для прокачки?..

Планируют использовать меня против монахов как оружие, а потом просто устранить?

Этот вариант показался мне наиболее вероятным. Скорее всего, по той же причине не возникло никаких сложностей с разрешением на допуск. Польская сторона не предполагает моего возвращения на их территорию — по крайней мере, живым.

И все бы ничего, но одна омерзительная мысль так и сверлила изнутри, хотя я старался отмахнуться от нее всеми силами.

Мог ли Ян продать меня, чтобы спасти себя? Заключить договор с Данилевским-старшим, без согласования с правительством провести через рифт, чтобы потом сделать крайним? Обвинить в неподчинении, обмане подчиненных и на законном основании прибить где-нибудь в пустоши? А заодно интерфейсом разжиться.

Консилиум корпораций наверняка будет лояльным к отпрыску влиятельной семьи, в особенности, если он в итоге моими же руками вытащит из Китая Анну с Крестоносцем. Правда, тогда манипуляции с нашивками не очень понятны. С другой стороны, если вдруг у этой гвардии не получится остановить меня, я же никуда не денусь, не сбегу и сам вернусь к Яну, потому что доверяю ему.

От грязи всей этой ситуации мне одновременно захотелось выпить и помыться.

Я был готов принять любой расклад.

Кроме последнего.

К Яну я относился, как к другу. Получить такой удар в спину от того, кому веришь…

Поэтому я решил, что не стану ориентироваться на такую возможность. До тех пор, пока нет прямых доказательств, я даже думать в эту сторону не буду.

Потому что не хочу.

Тем временем мир за окном начал меняться. Рыжая степь по краям бетонки становилась все более разреженной, а воздух — густым и дрожащим, как над раскаленным металлом.

Мы выехали на грунтовую дорогу, твердую, как камень. Воздух за окном поплыл, заструился. Казалось, всё вокруг вот-вот распадется на пиксели. Пейзаж за стеклом дрожал и двоился: на мгновение возникали то призрачные силуэты небоскребов, то какие-то руины вдалеке, то кромка морского побережья. Видения то возникали, то рассыпались, и вокруг снова была лишь выжженная, треснувшая земля под матово-белым, бездушным небом. Бетонка под колесами местами была оплавлена, будто по ней прошелся гигантский паяльник. Машину начало подбрасывать на застывших волнах искривленного асфальта.

Веселье в салоне поутихло. Ребята Гловацкого приумолкли, вглядываясь в дрожащий горизонт. Все, даже самые отмороженные, боялись Пустоши. Гловацкий с заднего сидения скомандовал:

— Прибавь ходу и не сбавляй обороты. Сколько успеем проехать — столько наше. Двигатели здесь быстро дохнут.

Я вжал педаль в пол. Ветер, уже не просто холодный, а ледяной, пронизывающий, завывал в открытых окнах. Стук камешков по стеклу сменился шелестящим скрежетом — это летела не пыль, а мелкая, острая, как стекло, крупа из спрессованного песка.

Я поднял все стекла в машине. Дышать становилось все трудней, голова начинала раскалываться. Парень на переднем сиденье закашлялся, и вскоре следом за ним начали кашлять все, в том числе и я. По телу начало распространяться жжение, как если бы кто-то невидимый кожу жгучим перцем намазывал.

— Это она еще спокойная, — пояснил мне Гловацкий. — А когда буря готовится, тут пяти минут провести нельзя. А уж когда сама буря приходит!

— А как же вольники выживают? — спросил я. — Или их тут нет?

— Только роботы в подземных шахтах, — отозвался Гловацкий. — И те ломаются постоянно…

Тут одна из следовавших за нами машин дернулась, чихнула — и встала. Из-под капота повалил то ли пар, то ли дым.

— Гони, гони! Не оборачивайся! — панибратски хлопнул меня Гловацкий по плечу — так, что в ответ тоже захотелось хлопнуть. Кулаком. Прямо в лживую рожу. — Если смогут — выберутся. Ждать никого не будем, а то все здесь встрянем!

И мы понеслись дальше. Двигатель заревел, будто ему не хватало мощности тянуть нас всех. У Гловацкого носом пошла кровь, лицо покрылось пунцовыми пятнами.

Еще пара километров и вдруг — резкий переход, как ножом отрезало. Мерцание прекратилось. Бетонка закончилась, упершись в старый, потрескавшийся асфальт дороги, ведущей в город. Перед нами, поднимаясь в небо сквозь дымку и чад, выросли башни Шанхая.

Мы добрались до заповедной земли.

Шанхай-призрак был все тот же, каким мне и запомнился. Черные скелеты небоскребов, буйная растительность, захватившая площади и трассы, гирлянды плетущихся лоз, свисающие с полуразрушенных зданий и навеки замерших в тишине эстакад.

В этот момент наш внедорожник задымился и встал, как вкопанный. Все облегченно выдохнули. Тяжело дыша, вывалили наружу, растирая виски.

И вдруг голос электронного помощника в моей голове жизнерадостно сообщил:

Ян вошел в полутемную комнату своим обычным, вальяжным шагом. И только слишком прямая, напряженная спина выдавала, каких усилий ему это стоило. Приклеенная над бровью повязка, где раньше был инфономик, набухла и пропиталась кровью. Из-за спешности операции при изъятии имплантов оказался поврежден зрительный нерв, так что правый глаз полностью ослеп, а подавляющие присадки не давали никакой возможности телу восстановиться. На несвежей, перепачканной пылью и кровью сорочке не хватало пуговиц, но в тусклом свете желтой лампочки под абажуром на манжетах ярко вспыхивали запонки с бриллиантами.

Отвратительно. Он ненавидел грязную одежду.

И тем не менее Ян уверенно прошел мимо стола с выставленным для него стулом и сел на маленький диванчик у стены, изящным движением откинувшись на жесткую, пропахшую плесенью спинку и закинув ногу на ногу. Как будто он был на званом вечере, в свете драгоценных люстр и в брендовом смокинге.

И лишь после этого повернул голову к человеку, сидящему за столом.

— Я тебя слушаю, — сказал он. Таким тоном, будто здесь, в этой комнате, хозяином положения был именно. А тот человек — непрошеным гостем, раздражающим просителем или еще черт знает чем.

Его собеседник за столом не шевельнулся.

Это был худощавый господин лет шестидесяти на вид, элегантно одетый в роскошный светлый костюм, с абсолютно седыми, даже серебряными волосами, уложенными назад, благородным профилем и желто-оранжевыми глазами. Тень от абажура скользнула по его лицу, сделав резче морщины у рта и жестче линию сжатых губ.

Подумать только. Когда-то давно, в детстве, это лицо казалось Яну картой мира, где можно найти все ответы.

Потом он повзрослел и понял, что все эти линии и изломы, в которых он читал привязанность, скорбь и мудрость, на самом деле просто рисунок на маске.

А теперь оно и вовсе стало непроницаемым участком вражеской территории.

— «Я тебя слушаю», — тихо, почти задумчиво, повторил дед. Его голос, низкий и густой, как старый коньяк, заполнил тишину комнаты, вытеснив далекий гул города за стенами. — Интересная позиция для человека, который по факту стоит одной ногой в тюрьме, а другой — на том свете.

Ян усмехнулся одним уголком рта, и это движение отозвалось тупой болью в виске.

— О чем ты? Прямо сейчас я нахожусь в доме отца моей матери. В гостях у самого родного человека, великодушного, щедрого и… — он с ироничной улыбкой тронул кончиками свои длинных аристократических пальцев разбитой нижней губы. — очень гостеприимного.

Дед медленно положил на стол руки, сцепленные в замок. На мизинце левой руки тускло блеснул перстень с темным, почти черным сапфиром.

— Очень остроумно, — проговорил он.

— Рад, что тебе понравилось, — Ян поднял на собеседника свои звериные желтые глаза с хищным прищуром. — Это стоило… приложенных мной усилий. Так что ты хотел мне сказать? Говори быстрей, поскольку я не очень хорошо себя чувствую для долгой беседы.

На лице деда появилась усмешка.

— Голова болит?

— Тошнит, — хмуро, одним словом, ответил Ян.

Данилевский-старший стал серьезен.

— Ладно. Довольно этой бравады. Честное слово, ты смешон. Впрочем, это не новость. Это… твое амплуа. Быть нелепым. Чудаком, который не хочет руководить компанией, которая сама приплыла ему в руки. Обиженным маленьким мальчиком, отказавшимся от папеньки. Юродивым, содержащим за свой счет организацию, которая даже ему не принадлежит. Который кроме всего прочего еще и слишком глухой для того, чтобы услышать, как уважаемые люди смеются у него за спиной. Шаркаешь ножкой перед чиновниками, выпрашиваешь подаяние у корпораций, заискиваешь перед теми, кому следовало бы заискивать перед тобой! Ты — мой единственный внук, и при этом мое самое большое разочарование в жизни! Посмотри на себя. Посмотри на кого ты похож!..

Ян почувствовал, как под повязкой дернулись остатки мышц. Он снова представил холодные щипцы, входящие в плоть у виска, резкую боль и тот самый, навсегда врезавшийся в память щелчок, после которого мир в правой половине зрения погас, превратившись в черную, бездонную яму.

И, пожав плечами, спросил:

— А зачем мне? Про себя я все знаю, а твое мнение мне не интересно. Ратуешь за репутацию? Что ж, она у нашей семьи потрясающая. А теперь станет еще лучше. Мало было маньяка-убийцы в роду, так теперь еще появился Иуда. Правда, маскирующийся под Авраама, который не продает родную кровь, а приносит в жертву во имя великой идеи, но сути это не меняет.

Дед откинулся в кресле, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. Не гнев, а нечто более острое — оскорбленная гордость.

— Иуда? — он фыркнул, и звук этот был сухим и безжизненным, как треск ломающейся кости. — Не тебе, мальчик, рассуждать о жертвах и предательствах. Ты понятия не имеешь, чем приходится жертвовать, чтобы удержать хоть что-то в этом прогнившем мире. Не деньгами, не комфортом. Частью собственной души. По крупице. Каждый день.

Ян поднялся с дивана. Подошел к столу. Под пристальным взглядом деда взял со стола графин, плеснул в стакан золотистую жидкость с густым ароматом дорогого алкоголя. Сделал глоток, поморщившись от боли — разбитые губы запылали от прикосновения к ним коньяка.

— В самом деле? — насмешливо проговорил он. — Тебе есть, чем жертвовать?

— Щенок… — проговорил старик, с нескрываемой яростью глядя в упор на Яна. — Скалишь зубы на того, кому обязан своей жизнью, знаниями, генетикой — всем, что ты имеешь!..

— Увы, но ты просчитался, — сказал Ян, и в этот раз в его словах прозвучала искренняя горечь. — Если ты хотел марионетку, тебе следовало бы научить меня бояться. Впрочем, учитывая наследственность Яворского, не думаю, чтобы это было возможно. В любом случае в конечном итоге вы совместно с моим отцом создали оружие, которое оказалось умнее и сильнее своих создателей. И теперь, когда ты решил его наконец уничтожить, вдруг обнаружил, что оно нацелено в твой собственный лоб. Сочувствую. Это неприятно. Но ничем не могу помочь. Ты сказал, я стою одной ногой на том свете? Вот только… — он наклонился к деду, и его шепот был подобен шипению змеи. — Я там не один. Вместе со мной одной ногой на том свете находятся и твои права на мое наследство, и вся твоя империя в России. И мы все трое умрем в один день, как большая и счастливая шведская семья.

Ян выпрямился и со стаканом в руках направился к своему дивану, продолжая:

— Ты накачал меня присадками, ты пытаешь меня уже больше суток, как можешь, но результата нет и не будет. Это бесполезно. Потому что я умею терпеть боль. И причинять ее — тоже.

Богдан Романович Данилевский аж побелел от ярости.

— Я уже устал повторять, что готов сделать невозможное и спасти тебя от суда и тюрьмы, которых ты более чем заслуживаешь!..

— А я устал повторять, что мне этого мало, — заявил Ян, усаживаясь. Неловкое движение заставило его поморщиться. — Мои условия остаются прежними. Ты отпускаешь меня и моих людей живыми и здоровыми, прикрываешь нам спины и довольствуешься половиной компании Яворского, которую я готов продать тебе за символическую плату. На этом расходимся. На этот раз — навсегда. В противном случае через сутки в деловом инфополе случится ядерный взрыв под названием «головокружительное падение пана Богдана Данилевского из князи в грязи».

Дед впервые пошевелился. Он откинулся на спинку своего кресла, и желтый свет лампы упал ему прямо в лицо. И Ян увидел не гнев, не досаду, а что-то другое. Усталое, почти профессиональное любопытство.

— Ты ведь давно готовил этот ход. Не так ли? Собирал информацию, поднимал связи. И ждал логичного момента, когда я решу наконец-то забрать то, что тебе никогда не было нужно — компанию твоего отца. Чтобы ударить. Хотел бы я знать, откуда в тебе столько ненависти ко мне?

— Как мы оба видим сейчас, не безосновательной, — усмехнулся Ян. — Я знал, что однажды ты покажешь свое настоящее лицо. И оно окажется… очень некрасивым. Правда, тогда я еще не знал, что кроме компании ты еще интересуешься интерфейсами. Иначе… — его губы брезгливо дернулись, как будто он снова окунул их в коньяк. — Не подставил бы других под удар. Хочешь знать, как давно я тебя ненавижу? С двадцати двух лет, — сообщил он, играя напитком в стакане. — А если еще конкретней, с момента вступления в права наследования. Яворский оставил мне очень много интересных документов — наверное, для того, чтобы доказать, что нет на свете человека, который не заслуживал бы смерти. Так что… Я многое знаю, дед, — мрачно усмехнулся Ян. — Как и на каких условиях ты продал ему мою мать в качестве племенной кобылы для спаривания. Как по истечении трех лет с момента моего рождения забрал ее обратно, а меня оставил согласно договору. Как мать унижалась перед этим ублюдком и перед тобой ради права вернуться к сыну, на любых условиях. Как повесилась в собственной спальне в день моего пятилетия, когда Яворский прислал ей видео моего первого родео по пустоши. Юрок он в тот день не нашел, так что в ход пошли вольники. Его помощник держал меня за руки, чтобы я не мог ими закрыть глаза или уши, пока отец демонстрирует сыну свои удивительные способности. Ты знал, что при мгновенном отделении головы от тела она еще добрую минуту живет своей собственной жизнью? Низшие двигательные центры в спинном мозге и периферические нервы могут оставаться активными, отчего голова двигает челюстью, гримасничает и шевелит глазами. Я узнал об этом в пять лет. Если бы не Давид, мне бы вряд ли удалось вырасти человеком. Первый рифт — в сопровождении Давида Георгиевича, в семь лет. Первое убийство — в восемь. До двенадцати лет я жил только одной единственной мыслью, одной целью. Как ты сказал обо мне? Обиженный мальчик? О да, я был очень обижен. Ты же не думаешь, что Яворский и правда стал жертвой несчастного случая? А потом появился ты, великий благодетель, единственный родной человек на всем белом свете. Да ты показался мне почти спасителем Иисусом после того ада, что я видел! До тех пор, пока я не узнал, что это мой Иисус создал для меня этот ад. Ради инвестиций, которые должны были спасти тебя от банкротства. И после этого ты спрашиваешь, за что я тебя ненавижу⁈

Ян остановился. Медленно выдохнул, возвращая контроль, который в сущности и не терял.

Он рассказывал о себе деду, как о чем-то отвлеченном и давно пережитом, хоть и болезненном.

— Если бы я знал об этом с самого начала, возможно, остался бы Яворским, — неопределенно пожал плечами Ян. — В конце концов, когда-то отец был очень умным, властным и могучим человеком. Но его изуродовали репликации, рифты и конфликтное сочетание мутаций. Другими словами, он был болен. Но слишком богат и безумен, чтобы кто-нибудь дерзнул ему сказать об этом. А ты просто родился мудаком.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как испарения с болот.

Ян сидел, все так же закинув ногу на ногу, глядя на деда своим единственным зрячим глазом, и в глубине этого взгляда плескалась ледяная, давно выверенная ярость.

Он выложил свою самую страшную карту — карту собственного детства, превращенного в ад по воле этого человека.

Богдан Романович слушал, не шелохнувшись. Его лицо оставалось маской, но что-то в нем появилось новое. Отнюдь не раскаяние, нет. Скорее… пересчет. Переоценка переменных в уравнении, которое он считал решенным. Он не знал о видео. И явно не подозревал, что его внук в курсе о репродуктивном контракте и брачном договоре. И это меняло градус ненависти из теоретического в совершенно конкретный, смертоносный.

А потом Богдан Романович вдруг вздрогнул, словно что-то инородное вторглось в его мыслительный процесс. Он медленно, будто с трудом возвращаясь из своего внутреннего мира к реалиям внешнего, поднес два пальца к виску, на котором поблескивали дорожки инфономика.

Его взгляд, не отрываясь от Яна, стал расфокусированным, он слушал сообщение, недоступное никому другому.

И по его лицу поползло странное выражение. Не торжество. Скорее удовлетворенность мастера, который нашел последний недостающий элемент пазла. Уголки губ поползли вверх в едва заметной улыбке. Взгляд посветлел.

— Да, я понял, — холодным, отстраненным тоном сказал он своему невидимому собеседнику. — Хорошо… Да, я сейчас подойду. Благодарю за хорошую работу, Ковач.

Стакан остановился в руках у Яна. Держать спину прямо вдруг стало невыносимо трудно, как будто кто-то невидимый надавил на болевую точку в районе поясницы.

Богдан Романович опустил руку и снова уставился на Яна. И теперь в его взгляде читалось что-то похожее на снисходительное сочувствие.

— Помнится, ты упоминал о Давиде? — сказал он. — Благодаря которому ты якобы сумел вырасти человеком, — вальяжно проговорил он, откидываясь на спинку своего кресла.

Ян замер, стараясь не выдать ни единым мимическим движением нарастающего волнения.

Давид. С ним что-то случилось.

Данилевский-старший добрался и до него!..

— Мне только что сообщили, — продолжал дед с театральной медлительностью, смакуя каждый миг, — что Давид Георгиевич, скрывающийся от правосудия за… как бы это помягче… за противозаконное продление собственного существования с твоей помощью, согласился на сотрудничество. В обмен на иммунитет и новую, легальную личность.

Он сделал паузу, давая словам врезаться в сознание Яна, как нож. И добавил:

— Так что никакого взрыва в инфопростанстве не будет, мой дорогой. Твоему верному псу надоело жить на задворках. А еще у него есть прекрасная маленькая внучка по имени Маруся… Вот к чему приводит излишняя привязанность к близким.

Ян не шевелился. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Не метафорически, а по-настоящему. Весь мир сузился до ледяного лица деда и оглушительного гула в ушах.

Человек, заменивший ему отца. Человек, ради которого он пошел на незаконное воскрешение после сорокадневной комы. Просто, потому что не мог его отпустить.

Одного только свидетельства об этом деянии будет достаточно, чтобы посадить Яна на скамью подсудимых. А если прибавить дипломатический скандал, то с нее можно и не встать…

Богдан Романович медленно поднялся из-за стола. Он впервые за весь разговор смотрел на внука сверху вниз. Не как на противника, а как на разбитую, ни на что не годную вещь.

Ян откинулся на спинку дивана. Напряжение из его спины ушло, сменившись ледяной, всепоглощающей усталостью. Он закрыл глаза.

— Поздравляю, — произнес он глухо. — Ты доказал, что все имеет свою цену.

— Нет, — поправил его дед, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее мягкость. — Я доказал, что ты ошибался. Ты — не оружие, которое умнее своих создателей. Ты — сентиментальный идеалист. Который решил, что может позволить себе ненависть. Но нет. Ненависть, Сева, это роскошь, которую могут себе позволить только сильные. У которых не бывает таких слабостей и рычагов давления, как привязанности и доверие.

Он сделал несколько шагов к двери, затем на мгновение остановился, не оборачиваясь.

— Все мои прежние предложения, само собой, аннулированы. Завтра утром я с болью в сердце передам тебя Российскому дипломатическому корпусу и подам официальное заявление в государственную службу безопасности.

А потом повернул голову и уже тише добавил:

— А ведь было время, когда не смог бы… Но! Жертвы, жертвы. Частички души. Печально…

Дверь за ним бесшумно закрылась.

Ян остался один в полумраке комнаты, с пустым стаканом в онемевших пальцах. И с бездонной пустотой внутри.

Гловацкий сопротивлялся недолго.

Несмотря на сверхрегенерацию и прочие бонусы, болевой порог у него оставался на естественном уровне. Достаточно было только вытащить из него без анестезии инфономик, и он сразу созрел для разговора.

Правда, во время допроса мне пришлось прерваться минут на пять, чтобы решить вопрос с оставшимися членами группы, вернувшимися из пустоши. Вместо четверых их осталось трое, причем Полумесяц изрядно их потрепал. У всех троих были проблемы с реакцией и координацией, так что наше столкновение сопровождалось беспорядочными выстрелами в неожиданных направлениях и проклятиями, общий посыл которых я прекрасно понял и без перевода.

А потом Гловацкий рассказал, что, согласно поставленной задаче, они должны были вместе со мной зачистить монастырь. Разрешение на это было получено непосредственно у китайской стороны. Местных политиков и корпоратов, как оказалось, изрядно напрягали нынешние обитатели «Нефритового Будды», которые уже почти полвека не уступали свое место никаким другим монашеским группам Шанхая. Так что они охотно дали свое разрешение на сокращение их численности. Меня, Анну и Егора следовало устранить, причем у всех из головы нужно было изъять личные импланты, в особенности — крошечные устройства в виде небольшой металлической капсулы. Крестоносца и аналитиков из агентства, то есть Севера с Чо, следовало накачать присадками вперемешку с седативами и привезти в Россию. Что с ними предполагалось делать дальше, он не знал.

Добивать его я в итоге не стал. Взвесил все «за» и «против». И принял решение использовать его в качестве свидетеля. Если, конечно, выживет, потому что вытащить Гловацкого из-под этой плиты было под силу разве что Крестоносцу. Впрочем, даже если бы я мог его как-нибудь вызволить отсюда с помощью рычагов и мотора на колесах, зачем это мне сейчас? Тащить с собой ублюдка, за которым в бою нужен будет глаз да глаз, было бы глупостью.

Так что я оставил его в ловушке и, отогнав подальше в сторону машины, хорошенько замаскировал их листвой и ветками. Потом забрал свой рюкзак, обновил боезапас, обвешался заряженными автоматами еще для четверых. Для Крестоносца я ствол брать не стал — все равно он не признает огнестрел за «достойное оружие».

И двинулся вглубь города.

Шанхай-призрак жил своей тихой, безжизненной жизнью. Ветер гулял по каньонам улиц, шелестел листьями плюща, плотным ковром затянувшего нижние этажи заброшенных небоскребов. Воздух был густым и сладковато-прелым, с примесью окислов и пыли. Я шел быстро, почти бесшумно, постоянно меняя маршрут и прислушиваясь к внутреннему «убийце», который чуял опасность, как дикий зверь.

Город был не просто пуст. Он был насторожен. Он следил за мной черными проемами окон, бусинками красных глаз мутировавшей голой крысы на ветке дерева, разбитыми фарами проржавевшего строительного механизма, погребенного под слоем плодородной почвы, на которой проросли молодые упругие побеги новой жизни.

Я будто очутился на земле будущего. Лет так через двести. Где уже отшумели последние войны, деньги стали бессмысленным атавизмом, и цивилизация рухнула на колени. И будто бы я — последний живой человек на всем свете. И единственное, что теперь имело ценность и смысл — это воздух, тропа под ногами и биение сердца в груди.

Хотелось остановиться. Замереть, как эти разбитые машины, небоскребы и гигантские деревья, поросшие белыми цветами. Застыть вне времени и раствориться в этом щемящем, всеобъемлющем чувстве предельного одиночества.

Но я не мог себе этого позволить.

Как ни хотелось по-страусиному спрятать голову в эти прекрасные, будоражащие галлюцинации восприятия, реальность меня не отпускала.

Информация, выжатая из Гловацкого, складывалась в мерзкую, но логичную картину. Данилевский-старший, патриарх клана, решил одним выстрелом убить несколько зайцев. Во-первых, убрать неугодных китайских монахов, получив индульгенцию от местных властей. Во-вторых, снискать благодарность и симпатию Биосада за Крестоносца. В-третьих, заполучить интерфейсы. И последнее — решить вопрос с Яном.

Видео с аэродрома с «ЦИРовцами», оскверняющими китайских мертвецов, должно было стать неоспоримым доказательством его преступного самоуправства. Если к этому приложить еще и кадры взятия «Нефритового Будды», то самоуправство автоматически превращалось в военное преступление международного масштаба. Что же нужно Данилевскому-старшему от собственного внука? Послушания? Или урны с прахом?

«Не спеши возвращаться», — сказал мне Ян на прощание.

«Тебе придется принимать решения самому».

Понимал ли он тогда, к чему все может привести?..

В итоге, мне теперь нужно было добраться до монастыря, вытащить своих и… А что потом? Бежать в Россию, где меня, скорее всего, уже объявили предателем и террористом? Или искать правду, рассчитывая на статус и связи Анны и Крестоносца, имея при этом в кармане лишь признания полумертвого наемника?

Пока я размышлял, мой внутренний радар среагировал на движение. Я замер в тени обвалившегося портика. Впереди, на площади, заваленной обломками бетонных плит, покрытых мхом и лишайником, что-то шевельнулось. Не ветер. Что-то низкое, быстрое, скользящее между укрытиями.

Я присел, снял с плеча автомат.

Это было не похоже на людей. Слишком тихо, слишком естественно для этого мертвого места.

Из-под грузовика, опрокинутого на бок, выползло… существо. Размером с крупную собаку, но на длинных, тонких, паучьих лапах. Его тело состояло из сплавленных в единый комок металлических деталей, проводов и чего-то, напоминающего черное, блестящее хитиновое покрытие. Вместо головы — один большой синий фоторецептор, холодно мерцающий в тени. Оно обнюхало (если это можно было так назвать) воздух с помощью щупалец на груди, развернулось и скрылось в вентиляционной шахте у основания ближайшего здания.

Одичавший робот? Или чья-то ищейка?

Вечер наступал как-то неравномерно, рывками. Сначала небо потеряло яркость. Потом по воздуху поплыли многочисленные радужные блики. Они возникали сами по себе и так же таяли. Видимо, так причудливо сказывалась близость Шанхая к пустоши. Еще немного — и солнце, словно расплавленный шар меди, утонуло в мареве смога и пыли, окрашивая город в багровые и фиолетовые тона.

Мне нужно было торопиться.

Я ускорил шаг, проклиная каждый хрустящий под ногой осколок. Монастырь был уже близко.

Еще один блок, еще одна улица. И вот я увидел его. Высокие стены, оплетенные лианами, массивные ворота, перед которыми лежали два огромных каменных льва-стража, давно потерявших свою былую мощь.

Забившись поглубже в заросли, я присел отдохнуть после затяжного марш-броска. Выпил воды. Залез в чат игроков. Там активно обсуждались три темы — вооруженное восстание в Индии из-за бездействия властей, внезапное открытие нового огромного рифта во Франции в пригороде Парижа, который практически уничтожил часть города, и действия Императрицы, которая законсервировала такой полезный рифт.

Про политический скандал с Китаем и Данилевских — ни слова.

Поколебавшись, я написал короткое сообщение Тени. Просто глупое «Как дела?» Но ответа не последовало. По всей видимости, он был занят.

Тогда я написал Жрецу. Спросил, как там обстановка в монастыре. Но ответа тоже не дождался.

Делать нечего.

Я открыл разговор с Анной.

Как только ворота закрылись, голос подал Егор, выглянув из-под безвольного Чо:

— Не думал, что когда-нибудь такое скажу другому мужику, но рад тебя видеть до усрачки. Даже обнять, сука, готов!

— Аналогично, — улыбнулся я. — Давай, тащи Чо сюда! — и я поспешил к своему припрятанному в кустах рюкзаку. — Еще кому-нибудь медицинская помощь нужна?

— Остальные с божьей помощью здоровы и живы, — прогромыхал Крестоносец.

Анна, энергично шагая рядом, бросила на меня быстрый взгляд:

— Ты сам весь в крови.

— Я целый, всё нормально, — коротко ответил я, останавливаясь. — Егор, положи его здесь.

— Сейчас… — прокряхтел он, укладывая на траву совершенно тряпичного Чо.

Остальные с озабоченными лицами обступили нас плотным кольцом.

Выглядел азиат действительно страшно. Все его горячечно пылающее тело, лицо, даже ладони были покрыты множеством небольших красно-фиолетовых гематом. Опустившись рядом с ним на колено, я приподнял веко. Белки глаз тоже были кровавыми.

— Вы ему что-то уже давали? — спросил я у остальных, которые обступили нас и ожидали вердикт.

— Последнюю ампулу нормотерма, — хмуро ответил за нее Север, мрачный и бледный. — Но банальным жаропонижающим здесь не справиться.

И, вероятней всего, он был прав.

Я влез в рюкзак, выхватил оттуда аптечку, сунул буддисту в руки:

— Сделай ему инъекцию, любая комплексная сыворотка категории А подойдет. Нам нужно выиграть время!

— Понял, — отозвался Север. И пока они вместе с Анной разбирались с аптечкой, вытащил портативный анализатор и занялся тестированием.

И в первый раз увидел перечень способностей Чо. Там был интересный список: выносливость, иммунитет, стрессоустойчивость, какая-то странная штука под названием «трансмогрификация бытовых полимеров», трансформация по типу «каменная оболочка», устойчивость к радиации, ментальный блок, устойчивость к иллюзиям, энергетический щит и трансформация по типу «жидкий металл». Это была последняя мутация, и она подходила Чо всего на пять процентов — скорее всего, конфликтовала с «каменной оболочкой».

Так что я под пристальными взглядами остальных убрал эту мутацию, как бы круто и многообещающе не звучало ее название.

— Теперь должно стать лучше, — сказал я, устало вытирая выступивший пот со лба.

К счастью, меня больше не накрывало по-черному после использования этой способности, но приятного все равно было мало.

Анна изумленно уставилась на меня.

— Ты… Что ты сделал?

— Удалил конфликтующую способность, — ответил я, чувствуя на себе полный надежды взгляд Севера.

— Ты так можешь?.. — проговорил он, в то время как Анна одновременно с ним спросила:

— Ты умеешь удалять чужие способности?..

Я кивнул.

— Да. На оба вопроса. Теперь с нашим азиатом все должно быть хорошо. Только не сразу.

Егор с гордым видом посмотрел на меня. И запустил тест по новой.

Повторный анализ «жидкий металл» уже не выявил.

Анна с Севером удивленно переглянулись.

И только Крестоносцу, как обычно, было плевать на земные мелочи.

— Идти надо, — сказал он. — На аэродром. И побыстрей. Ночь наступает, и буря близко.

— Буря?.. — переспросил я.

Крестоносец неопределенно шевельнул в воздухе дрыном, который держал, как меч.

— Запах сгущается, — сообщил он.

Только этого нам не хватало.

— Не знаю, насколько имеет смысл всем нам сейчас торопиться на аэродром, потому что ситуация с момента нашего прибытия сюда порядком изменилась, — сказал я. И коротко рассказал, что случилось.

— И как же нам отсюда теперь убраться? — тихо спросил Север.

— Не вижу никаких причин для беспокойства по этому поводу, — деловым тоном заявила Анна, нахмурившись. — Какое отношение проблемы Данилевского могут иметь ко мне, госпоже Селиверстовой? Ни польская, ни даже китайская сторона не вправе отозвать мое разрешение на пребывание в Шанхае. А значит, и покинуть его я тоже могу в любое удобное для меня время. Подождите немного.

Она устало присела на землю рядом с Чо. Тонкие брови сосредоточенно сбежались на переносице.

— Есть связь? — присел я рядом с ней на корточки.

— То есть, то отваливается, — проговорила она, закрывая глаза. — Не отвлекай.

— А выпить есть чё? — спросил Егор.

Я влез в рюкзак, вытащил баклажку.

— Спирт разведенный…

Но кинуть Егору не успел. Анна с неожиданной решимостью забрала ее у меня, сделала большой глоток, потом повторила — и только после этого закрутила крышку и бросила Егору.

— Все, отправился запрос. Теперь можно идти и ждать ответа.

Я раздал оружие, и мы двинулись в сумерки, прислушиваясь к каждому шороху в траве и кустах.

Но в этот раз монахов мы не встретили ни разу. Только здоровенных ежей с красными глазами.

Чо на спине Егора постепенно пришел в себя. Даже спросил, приподняв голову, где мы.

— Почти дома, — без тени сомнения в голосе ответила Анна.

— Ответ пришел? — уточнил я.

— Нет, связь барахлит, — ответила она. — Но мой запрос был получен, а значит, скоро будет и самолет.

— Скоро — это в лучшем случае часов через десять? — хмыкнул Егор.

— Часа через три с момента заявки, — невозмутимо отозвалась Анна. — Я связалась с офисом во Владивостоке. В Москву пока торопиться не стоит, надо сначала разобраться, что там происходит.

Уверенность Анны мне нравилась. Так что я не стал возражать или портить всем настроение своими предположениями, что все может пойти как-то не так.

А когда мы добрались до аэропорта, на удивление нас там и правда ждал самолет!

Увидев его, Анна сбавила шаг. Плечи опали, руки повисли плетьми вдоль тела.

— А я что говорила? — дрогнувшим голосом сказала она мне, нервно улыбнувшись. — Видишь? Нас ждут!

И только тогда я понял, насколько она сама не была уверена в благополучном исходе.

— Да, — кивнул я, чувствуя, как адская тяжесть медленно сползает и с моих усталых плеч. — А я и не сомневался!..

— Врешь, — резко и почему-то сердито возразила Анна. — Еще как сомневался!

И решительно зашагала вперед, изящно переставляя своими стройными ногами, длинными, как у куклы. С растрепанным узлом светлых волос на затылке. В грубых ботинках. Майке с кровавыми пятнами и автоматом на шее.

Госпожа Селиверстова. Анна Сергеевна.

Я улыбнулся.

Почему-то вспомнилось, как я был ранен, и моя голова спокойно и уютно лежала у нее на груди.

Черт возьми…

В моем сознании сформировалось еще невнятное, но вполне конкретное желание освежить в памяти это ощущение.

А мои приятели уже торопились к трапу. Так что в самолет я вошел последним. Окинул взглядом салон, подошел к усевшемуся рядом с Анной Северу, вытащил недоумевающего буддиста за локоть из кресла и плюхнулся сам на его место.

И внаглую положил голову ей на плечо.

Не грудь, конечно. Но тоже неплохо. И тоже работало. Чувство какого-то запредельного спокойствия и умиротворения мягко заструилось внутри.

Хорошо.

Мой комбез пропитался чужой кровью. Где-то там все еще лежал под плитой Гловацкий. Тьма, которую накаркал Император, сгущалась со всех сторон. Я не знал, что происходит с ЦИР, с Яном, с Данилевским-старшим. И мое положение в России сейчас, наверное, еще более шаткое, чем когда бы то ни было.

Но прямо сейчас я хотел хотя бы полчаса умиротворения. Или час. Как получится.

Но Анна вдруг недовольно шевельнула плечом.

— Тебе не кажется, что это наглость?.. — возмущенным шепотом прошипела она, и двигатели самолета загудели, готовясь к разбегу.

— Нет, — ответил я, удерживаясь на ее плече и не открывая глаз.

— Ты вообще понимаешь, что я мысленно тебя похоронила? И была готова похоронить еще пару человек в придачу, прямо там, на месте, когда оказалось, что ты сам так и не вошел в рифт? Ни стыда у тебя, ни совести!.. — с сердцем высказала она, но двигать плечом перестала.

— Возможно, это было не лучшее решение, — проговорил я в ответ. — Но другого я не придумал.

Я так и сидел, прильнув виском к ее плечу и вдыхая слабый, стойкий запах пыли, пота и дорогого парфюма, который не смогли перебить все перипетии прошедших дней.

Запах жизни.

Анна сначала напрягалась, ее пальцы нервно постукивали по подлокотнику. Но постепенно, под монотонный гул турбин, ее тело начало расслабляться. Через некоторое время я почувствовал, как ее голова слегка склонилась и коснулась моей макушки. Дыхание стало ровным и глубоким.

Так мы добрались до Владивостока.

Самолет приземлился глубокой ночью. Аэропорт был практически пуст, и это придавало всей встрече зловещий оттенок. Вместо оживленной толпы — несколько человек в строгих костюмах, молчаливые охранники с каменными лицами, несколько официальных лиц с натянутыми улыбками и кучка журналистов.

Пока Анна, мгновенно надев маску холодной, недоступной аристократки, вела короткие переговоры о размещении и транспорте и делала официальные заявления о своем возвращении, я скрылся за спиной оставшегося почти без внимания Крестоносца, прислонился к стене и запустил смартфон, чтобы посмотреть, что там за дичь сейчас творится в информационном поле.

И там было на что посмотреть.

Новостные ленты пестрели одним именем — Данилевский.

Старший, младший.

Патриарх клана, «человек, поставивший закон выше родственных чувств»«, 'образец гражданского самосознания».

И «отпрыск великой фамилии, не оправдавший доверия», «желтоглазый мажор», «сторонник террора».

Десятки статей, расследований, заявлений. Суть сводилась к одному: Богдан Данилевский, движимый гражданским долгом, предоставил неопровержимые доказательства самоуправства и совершения тяжких преступлений своим собственным внуком — Яном Данилевским. Видео с аэродрома, кадры штурма «Нефритового Будды» — все было подано под соусом «герой-предатель». Дескать, старик, скрепя сердце, но ради высших политических интересов государства и закона, был вынужден сдать своего горячо любимого внука. Какие-то странные люди давали показания о том, что Данилевский чуть ли не собственноручно избивал их для получения коммерческой информации о своих спонсорах. Время от времени даже звучали сожаления о моратории на смертную казнь.

В этом месте я и вовсе готов был заплакать от смеха. Так и хотелось голосом Егора воскликнуть: какой еще мораторий, ёпта⁈ У вас запросто шестнадцать китайцев покрошили, лишь бы подставу слепить, а за городскими стенами вообще кто кого хочет тот того и мочит безо всякого моратория, и ничего, все ровно дышат, будто бы так и надо.

ЦИР, само собой, оказался под шквалом критики. Звучали призывы к его полному роспуску и передаче полномочий «более надежным структурам». Мое лицо тоже мелькало в сводках — «сообщник и наемник Данилевского-младшего, скрывающийся от правосудия».

И повсюду — фотографии Яна. Холеного, в роскошных костюмах, с бриллиантовыми зажимами для галстука и дорогими запонками. Такого, каким его знали все.

И только в одной статье я увидел его таким, каким он, по всей видимости, был сейчас. С кровавой повязкой над бровью, в тюремной робе, небритый и осунувшийся. За это фото автору досталась целая лавина хейта. Его обвиняли в продажности, что он давит на жалость общественности, в то время как таких монстров надо еще в младенчестве душить в колыбели, чтобы другие спали спокойно.

От ярости у меня кровь в жилах вскипела.

Все было еще хуже, чем я ожидал. Анна права, в Москве нам пока делать нечего. К счастью, в каждой области у нас теперь свой суд и свои правила. Правило бедной Пэрис в действии оказалось очень полезной штукой.

Наконец, мы погрузились в два черных внедорожника и отправились в отель, где вокруг нас устроили столько показушной суеты, что я едва сдерживался, чтобы не рявкнуть на всех этих менеджеров, помощников, горничных и швейцаров. К Чо сразу же приставили доктора, хотя по большому счету он ему уже был совсем не нужен: азиат был в сознании, чувствовал себя гораздо лучше и в целом его внешний вид уже не был таким пугающим — видимо регенерация постаралась. Север ушел спать, Крестоносец по моей просьбе — звонить родственникам. Наконец, нас с Егором тоже отпустили по комнатам. Анна в сопровождении охраны отправилась в конференц-зал для решения, как она выразилась, бизнес-задач. И я, слегка поколебавшись, не стал возражать.

В конце концов, от этих парней сейчас пользы будет больше, чем от совершенно разбитого меня. Точка прилета не была известна заранее широкому кругу людей, а отель Анна и вовсе выбрала уже в аэропорту.

И главное — мы находились не в Москве.

Так что вероятность неприятных сюрпризов показалась мне крайне низкой.

Егор прихватил в баре дешевый коньяк, и мы отправились в его номер, где первым делом сделали тест на выявление его новоприобретенных способностей.

Иммунитет, выносливость, устойчивость к укусам насекомых и устойчивость к радиации у него остались прежними. А вот взрывной удар теперь у него распространился на обе руки и вырос до сорокового уровня. Кроме того, он, как и Чо, получил ментальный блок и энергетический щит пятидесятого уровня.

По выражению лица Егора было сложно понять, доволен он или разочарован. Хотя, как по мне, улов оказался очень удачным.

Мы выпили коньяку, и Егор принялся рассказывать, как они справлялись в рифте. По большому счету, этот поход оказался скорее анималистическим, потому что сражаться пришлось то с какими-то бешеными псами, то со здоровыми многоножками, при виде которых Анну трясло. И только в самом последнем задании им довелось встретиться с человекообразными существами, похожих на обезьян с рогами.

— Реально, будто они хоббиты среди демонов, понимаешь? Вот такие! — показывал он себе по пояс. — И каждый пятый со способностями!

— И как же вы с ними?

— Подручными средствами, — икнул Егор, в очередной раз подливая себе выпивки, в то время как я уже давно поднимал тот же самый стакан за компанию. — Кстати, Аньке мы теперь нахрен не нужны, сама кого хочешь прибьет. У нее теперь какая-то иллюзия крутая, она хвалилась. А еще вот такой меч из руки вырастает!

Я усмехнулся.

— Меч — это, конечно, хорошо. Но лучше бы пушка крупнокалиберная…

А про себя подумал, что мы ей теперь и правда в общем-то не нужны. С какой стороны не посмотри.

Потом поговорили про ЦИР и Данилевского. Чтобы не заканчивать вечер на мрачной ноте, повеселил приятеля описанием эпичного низвержения гробов.

После чего попрощался и отправился к себе.

Спустился на этаж ниже, повернул направо к своему номеру…

И, подняв глаза, увидел, что в самом конце коридора, у окна, стоит девушка. Она стояла спиной, но эту спину я бы узнал даже темной ночью под сотней дурацких одежек.

Здоровенные тяжелые ботинки, рваные до самой пятой точки голубые джинсы, шелковые рюши черной блузки и ядрено-оранжевая лаковая куртка с вышитым красным черепом.

Лекса.

Она обернулась. На щеке — здоровенная ссадина на пол-лица. Но даже она не могла испортить это дьявольское личико.

Я остановился.

Она надменно вздернула на глазах раскрасневшийся нос, чтобы ляпнуть какую-то злобную дурость. Но вдруг шмыгнула носом. Сделала неуверенный шаг навстречу. А потом побежала мне навстречу, громыхая своими здоровенными копытами, наверняка жутко модными.

И — все.

Я только руки слегка развел, чтобы пазлы встали, как надо, и клеммы совпали. Электричество побежало по жилам.

Удивительно, до чего же все бугорки и впадинки этого маленького тела идеально ложатся на мои собственные.

— Дурак!.. — дрогнувшим голосом воскликнула она. И, еще громче шмыгнув носом, добавила. — Но хоть живой дурак… Уже хорошо…

Я хотел ей ответить. Но вместо этого почему-то просто подхватил одной рукой и буквально внес в свой номер. И запер дверь.

Она плакала. Я чувствовал, как горячие капли обжигают мне шею, как тонкие пальцы сердито впиваются мне в грудь — и улыбался.

— Откуда ты здесь? — спросил я наконец, отодвигая Лексу от себя, чтобы посмотреть на ее смешное раскрасневшееся лицо.

— Мимо проходила! — обиженно выкрикнула она, пытаясь спрятаться от моего взгляда. — Дурак…

— А ты — истеричка, — улыбаясь еще шире, ответил я.

— А от тебя воняет, как от столетнего бизона, — буркнула Лекса, с двойной силой обнимая за шею.

— А я — скучал, — сказал я, касаясь ладонью ее мягких волос.

— А я злилась, ревновала и… Мне было очень плохо, Монгол, — совсем шепотом проговорила она. — Но тебя все равно надо срочно помыть. Снимай это говно, я пойду воду тебе наберу…

Мылись в итоге мы вместе.

Утром, когда я проснулся, Лексы уже не было рядом. Только аромат ее волос на подушке. В шкафчике-чистке висел мой комбез — идеально обработанный и еще теплый.

Я оделся, чувствуя странную смесь опустошения и облегчения. Лекса снова растворилась в своем хаотичном мире, не нарушив ничего в моем собственном.

Я вышел из номера, намереваясь найти кого-нибудь из парней и позавтракать в компании, но едва сделал шаг, как в кармане завибрировал мой смартфон.

Звонок?.. Мне?

Этот способ связи и номер знал только Ян.

Я выхватил устройство из кармана и нажал на кнопку приема вызова.

— Да, я слушаю!

В трубке раздался хорошо знакомый женский голос.

София.

— Давно не разговаривали, Монгол, — упавшим голосом проговорила она. — Приветствую. Знаю, что у нас с тобой отношения не очень-то…

— Все это не имеет никакого значения, скажи мне, где ты? — перебил я ее. — Нам нужно увидеться, и чем раньше, тем лучше!

— Я могу прилететь в Новосиб сегодня вечером, — с готовностью отозвалась София. — Отель «Под часами», лобби-бар, в восемь часов. Тебе подойдет?..

Я искал парней, а нашел Анну.

Она сидела за стойкой бара с огромной чашкой кофе в руках. В простых джинсах не по размеру, которые держались на ней исключительно за счет ремня от походного комплекта и белой футболке. Поодаль переминались с ноги на ногу двое охранников. Увидев меня, она помахала рукой и показала на барный стул рядом с собой.

— Доброе утро. Не спишь уже? — спросил я, подсаживаясь к ней.

— Да как-то не сложилось, — отозвалась Анна, согревая ладони о толстые стенки чашки.

Я внимательней посмотрел ей в лицо.

Да уж. Синие круги под глазами, бледное сосредоточенное лицо.

— Вообще не ложилась, что ли? — нахмурился я.

— Завтракай, бери кофе и приходи в третий конференц-зал, — проигнорировав мою реплику, сказала Анна. И, соскользнув с высокого барного стула, направилась с чашкой в руках прочь из бара.

Я вздохнул.

Не знаю, что там надумала моя подопечная, но придется мне ее огорчить. Вне зависимости от ее планов у меня на сегодня имелись свои собственные.

По-быстрому проглотив горячую яичницу, я взял большой латте в бумажном стакане на вынос и отправился к Анне.

Охранники дальше порога не проходили. Окинув меня критическим взглядом, они тут же расступились по требованию своей начальницы, которая сидела в углу за столом и так далеко от входа, что я не сразу заметил, где же она.

Анна взобралась с ногами на маленький диванчик в углу, придвинула к нему компьютерный стол. И что-то печатала на мерцающей голографической клавиатуре перед таким же мерцающим монитором.

— Проходи и садись поближе, — тоном, не терпящим возражений, сказала она.

— Мне нужно будет уехать сегодня, чем раньше, тем лучше, — не откладывая в долгий ящик, сообщил я с порога.

Анна бросила на меня короткий взгляд поверх визуализации экрана.

— Не буду спрашивать, куда, — сказала она с усмешкой. — Зато спрошу — на что? У тебя есть вклады в банках Владивостока?

Я слегка опешил от такой постановки вопроса.

— А… вклады в Москве не считаются?..

— И какие же, интересно, могут быть вклады в Москве у пособника теневого силовика и предателя родины? — приподняла она брови, бросив на меня вопросительный взгляд. — Правильно, замороженные. Кроме того, для перевода средств из банка одного региона в банк другого нужно изрядно попотеть, а потом сидеть и дожидаться, когда придет подтверждение, что теперь на территории того или иного района или области ты можешь распоряжаться своими средствами так же свободно, как и в городе, где ты оставил свои деньги. Или же необходимо заранее запастись специальными роуминговыми кредитными картами. Их еще зовут внеименными.

Я присвистнул.

Так вот для чего люди держат такие карты! А я-то дурак все задавался вопросом — зачем? Ее же могут украсть. А вот радужку твою вряд ли кто украдет. Всегда с собой, и расплачиваться удобно.

А оно вот как, оказывается.

Вот я дурак.

Раздраженно грохоча ботинками, подошел к столу Анны и плюхнулся на мягкий стул сбоку.

— Блин, об этом я вообще не подумал…

— Ожидаемо, — сосредоточенно глядя на монитор, проговорила Анна. — Трудно предвидеть то, к чему не привык. Еще пять секунд подожди пожалуйста, надо дозаполнить форму… Все.

Она в последний раз коснулась полупрозрачного призрака клавиатуры тонкими пальцами и, приподнявшись, крикнула охране:

— Все свободны, пошли вон!..

— Резко ты их, — заметил я, когда дверь за телохранителями закрылась.

— Знал бы ты, как они меня достали за ночь, — фыркнула Анна. — В сравнении с ними я в полной мере оценила, насколько тихо и незаметно мог стоять на дежурстве ты, или Север с Чо. Даже твой Егор в сто раз лучше. А эти… Ладно, неважно, — отмахнулась она, повернувшись ко мне. — Примерно через полтора часа курьер должен привезти мне для всей твоей гвардии внеименные кредитные карты. С зарплатой за последний рифт. Так что без денег ты не останешься.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я.

— Пожалуйста, — отозвалась Анна. — Кроме того, я навела справки по поводу моего компаньона и твоего начальника, Данилевского-младшего. Там все плохо, Марат. Если бы его обвиняли просто в злоупотреблении положением или чем-то подобном, я бы знала, что делать. Но ему инкриминируют «вооруженный мятеж» и «организацию незаконного вооруженного формирования и участие в нем».

Я тихо выругался себе под нос.

— Ты это серьезно? А Ладыженского, Волкова и прочих, совсем недавно устроивших побоище на улицах Москвы, они по этой статье привлечь не хотят?

Анна усмехнулась.

— Они корпораты, Марат. У нас есть такая хитрая уловка, как право на защиту корпоративных интересов. А Данилевский по факту не является главой корпорации. Формально он — чиновник.

— То есть если Белая Корона пойдет расстреливать мирняк, это назовут защитой корпоративных интересов, и ему ничего не будет. А Данилевский, который отправил спецгруппу для освобождения своих людей…

— Все верно. Так и есть.

— Разные законы для разных сословий?

— Как будто были времена, когда это работало как-то иначе. Прав всегда тот, у кого их больше.

— Их — это чего?

— Прав. А прав всегда больше у того, у кого больше денег и власти. Все просто.

Я шумно выдохнул. Поставил свой стаканчик кофе на стол.

— Так… А то, что он вообще-то единственный наследник династии корпоратов или как там это правильно называется, вообще не учитывается?

Анна кивнула.

— Снова в яблочко. Это правильный вопрос. Потому что даже за своего психованного Николая Свиридова Биосад готов глотки перегрызть. Просто потому, что он, как Маугли. С ними одной крови. После звонка Крестоносца со мной связался самый старший представитель их огромной семьи. Не один из тех «глав», что сейчас правят представительствами и производством на местах — таких у Биосада несколько, если ты не знал. А сам патриарх, который вот уже полвека безвыездно живет на своем собственном острове и никого не принимает.

— Другими словами, ушедший на пенсию и потерявший всю власть старик, — сделал я выводы.

— А вот тут ты ошибаешься. В большинстве случаев ты оказался бы прав, но не в этот раз. Биосад — это больше чем корпорация. Это… черт возьми, это семья. Причем построенная на старых и давно забытых принципах почтения и послушания старшим. Никто не грызется за власть и деньги, вместо этого все работают и зарабатывают. И мне кажется, на данный момент Биосад является одной из самых недооцененных сил на политической и экономической сцене. Я тут прикинула. Сложила вместе все дочерние предприятия, все бренды Биосада, малые компании, принадлежащие младшим отпрыскам, и обнаружила, что в общей сложности более восьмидесяти процентов всех продуктов питания в России произведено именно Биосадом. Ты представляешь, какая это мощь? Да, они никогда не привлекают к себе внимания и не скандалят. Да, официально у них нет никаких вооруженных формирований, за исключением внутренней службы безопасности. Но ты представляешь себе, что случится, если вдруг Биосад выдвинет какой-нибудь ультиматум?

— А он выдвинет? — с сомнением в голосе спросил я.

Мне становилось досадно, что всю эту работу она делала этой ночью одна, без моего участия. В то время как я спал без задних лап в обнимку с Лексой.

— Только если изрядно припечет, — сказала Анна. — Биосад не будет без достаточного повода трясти своими возможностями. Но давай вернемся к Данилевскому. Если я правильно понимаю, дед бросил его плебеям на вилы с целью стать единоличным хозяином предприятия Яворского, своего зятя.

— Логично.

— Ничего подобного. Белую кость нельзя отдавать черни — это табу. У нас еще никогда не было показательных судов над членами семей глав корпораций. Никогда, Марат! В крайнем случае их могли вынудить самоликвидироваться, как Штальмана. Но не держать за решеткой, как животное. Не полоскать фамилию в новостных лентах. Не говоря уже о пытках.

— Пытках?.. — переспросил я, чувствуя, как руки сжимаются в кулаки.

— Адвокат Данилевского сказал мне, что его подопечный ослеп на один глаз, — пояснила Анна. — Вероятней всего, результат допросов. Не дедушка же его покалечил.

— А ты и с адвокатом его сумела связаться?

— Он сам связался со мной. Написал письмо.

— И что там?.. — напрягся я, ожидая услышать хоть что-нибудь хорошее.

— Да ничего, — пожала она плечами. — Мальчик в отчаянии, потому что его подзащитному грозит высшая мера. Просит выступить, поддержать его подопечного, все такое. Судя по робкому тону — явно из начинающих.

— Зачем же Ян взял такого? — развел я руками.

— А его кто-нибудь спрашивал? В таких ситуациях адвоката назначает суд.

Я аж глаза закрыл, чтобы удержать внутри всю ту ярость, что рвалась у меня изнутри.

— … но вернемся к «белой кости», — продолжила Анна, устало растирая шею. — Раз другие корпорации позволили Данилевскому-старшему создать такой прецедент, как суд над одним из них, значит, на то есть веская причина.

— А какая у него компания в России?

— «Фарма». Название говорит само за себя.

— Производство лекарств?

— Да.

Я поднялся со стула. Прошелся по залу, пытаясь представить себе, как глава фармакологической компании мог бы «взять за яйца» Белую Корону или Всевидящее око. Или Волкова.

— Над чем думаешь? — с интересом спросила Анна.

— Пытаюсь придумать, каким образом дед мог бы надавить на китов.

Она понимающе кивнула.

— Я тоже не смогла. Поэтому склоняюсь к тому, что речь идет скорее о выгоде, чем о давлении. Сейчас началась очень интересная возня вокруг имущества и ресурсов ЦИР. Организацию предположительно передадут под прямое кураторство одной из компаний. И, как мне кажется, никто не ожидал, что претендентов на кураторство окажется так много. И знаешь, кто активней всех? — спросила она, откинувшись на спинку дивана.

Я мрачно усмехнулся.

— Знаю. Белая Корона.

Анна хмыкнула.

— Ну, она, конечно, значится в списках, но отнюдь не на лидирующих позициях.

Вот тут я удивился.

— А кто же тогда на лидирующих?..

— «ГеймМастер».

Новость неприятно оглушила меня.

«ГеймМастер» — это же… Лекса?..

— Маленькая фройляйн Штальман имеет реальные шансы добиться желаемого, — сказала Анна. — поскольку ее отец оказался самым щедрым и активным спонсором организации. Такие дела. А еще один очень активный желающий — это Биосад. Отсюда вопрос. Подумай, Монгол, чем таким ценным или важным владеет ЦИР. Причем это может быть как нечто, чем многие хотели бы обладать, так и нечто, что многие хотели бы уничтожить. Можно я возьму твой кофе? Раз ты не пьешь.

Я подвинул ей свой латте.

— Сегодня вечером мне назначила встречу в Новосибирске коллега из ЦИРа, — сказал я. — Может быть, мне удастся что-то разузнать об этом.

— Хорошо, — она отпила кофе из стаканчика. Обняла его ладонями, как будто озябла. — Бери мой частник. И не задерживайся, потому что завтра во второй половине дня во Владивосток прибудет инкогнито Антон Львович Свиридов, патриарх Биосада. И он очень хотел встретиться с тобой.

— Понял, вернусь по-быстрому.

— Давай…

Вздрогнув, она коснулась кончиками пальцев инфономика — жест, которого я раньше не замечал у нее, но постоянно видел у Яна.

— Да, пропустите, — сказала Анна кому-то невидимому и, взглянув на меня, пояснила. — Это курьер из банка.

Пока она общалась с курьером, активировала карты и подписывала какие-то виртуальные документы, я вдруг задумался, насколько рационально со стороны Анны влезать в эту войну. У нее и своих проблем сейчас хватает.

Когда парень ушел, я спросил ее об этом.

Она посмотрела на меня, как на идиота.

— Я думала, мы уже давно прошли точку, когда друг другу задают подобные вопросы. Я умею быть благодарной, Монгол. И хоть у меня имеются некоторые проблемы с памятью, прекрасно помню, что жива только благодаря тому, что до сих пор ты был на моей стороне. Теперь пришло время и мне побыть на твоей.

Я усмехнулся.

— Вообще это была моя работа.

— Что именно? Поджигать на себе штаны, чтобы вытащить нас из этого проклятого Шанхайского рифта? — прищурилась она. — Иди в жопу. На меня работают тысячи людей, но еще никто из них не ставил на кон свою жизнь, чтобы спасти мою, и не подставлял плечо, когда среди ночи мне вдруг становилось плохо и страшно. Мне плевать, кем ты меня считаешь, — жестким холодным тоном продолжила она, и голос ее зазвенел под потолком. — Бывшей любовницей, старухой в молодом теле или работодателем. Я не набиваюсь тебе в друзья, мне безразлично, с кем ты спишь. Но если вдруг у меня снова что-то случится, я хочу, чтобы ты был рядом. И если я готова задействовать какие-то свои ресурсы ради такой возможности, то это мой выбор и мое решение. Понятно?

— Так точно, госпожа Селиверстова, — отозвался я с тенью улыбки на губах.

Она фыркнула.

— Очень смешно.

— А я и не шучу. И верни мне кофе, пока весь не выпила, — отобрал я свой латте у Анны, опешившей от моей наглости. — Тебе сейчас спать идти надо, а не кофеином заряжаться.

Она вздохнула, потянулась.

— Это верно…

— Спасибо, — уже серьезно добавил я. — И не сомневайся — я буду рядом.

Частник Анны был совершенно крошечным, буквально на шесть посадочных мест. Но при этом роскошен, как царская колесница. С дорогущей отделкой, массажными креслами, удобными столиками и музыкой на борту.

Я смотрел на густые кучевые облака под крылом, снова и снова мыслями возвращаясь к разговору с Анной.

Значит, «ГеймМастер» — активнейший претендент на активы ЦИР. Что же ты затеяла, девочка-буря? Каким боком ты замешана во всей этой истории?

С погодными условиями нам повезло, так что в аэропорт Толмачево я прибыл на час опережая свое расписание. И первым делом набрал Софию — благо, ее номер у меня в прошлый раз благополучно определился.

Вызов она принялся практически сразу.

— Приветствую, я в городе, — сообщил я.

— Я тоже уже здесь, так что можешь приезжать, — голос Софии был ровным, но в нем проскальзывала легкая напряженность. — Как доберешься до отеля «Под часами», поднимайся сразу в номер. Триста двадцать седьмой. Я предупрежу на ресепшене.

— Понял. Беру такси.

Город я немножко знал.

В свое время в Новосибирске располагалась тренировочная база «Беркут», где нас, уже состоявшихся проходчиков с официальными лицензиями, периодически муштровали на предмет соответствия физической формы требуемым стандартам. В последний раз мы приезжали сюда вместе с Таней. Сначала в течении дня потели в залах и на площадке, а вечерами сбегали из казармы и бродили по улицам, стараясь не попасться полиции или безопасникам.

Веселое было время…

И как оказалась, Новосиб почти совсем не изменился с тех пор. Только заводов и обветшалых районов стало больше. Ржавой лентой над городом поднималась скоростная трасса, которую когда-то бросили недостроенной. Редкие неоновые вывески и старинные красивые здания терялись среди стандартных высоток и древних панелек.

Отель «Под часами» оказался большим отдельным зданием с вычурной башенкой над парадными дверями. Фасад местами облупился, открывая рыжую кирпичную кладку, но стилизованные под старину куранты, подсвеченные желтым фонарем, еще работали. Внутри пахло старым ковровым покрытием, дешевым освежителем и почему-то — подвалом.

За стойкой сидела девушка с яркими готическими стрелками под глазами и оранжевыми прядями в коротких волосах. И, тихо ругаясь себе под нос, что-то щелкала на обычной клавиатуре, уставившись в большой монитор.

— Добрый день. К Софии Волошиной, в триста двадцать седьмой, — сказал я, постучав костяшками пальцев по стойке.

Она подняла на меня глаза, и как-то сразу преобразилась. Заулыбалась. Спросила, не нужно ли нам в номер что-нибудь принести. Вина, например, или горячую еду.

— Ничего не нужно, спасибо, — отозвался я.

— Тогда направо по лестнице и на третий этаж. Лифт, к сожалению, пока не работает, — предупредила она.

— Ничего страшного, — с дружелюбной улыбкой сказал я.

Поднимаясь по лестнице с коричневым ковром, я почувствовал знакомое холодное покалывание в груди.

Предчувствие чего-то важного? Или скверного?

Невольно ускоряя шаг, последние ступеньки я практически перепрыгивал. Вот и третий этаж. Длинный, тускло освещенный коридор, пахнущий остывшим супом и одиночеством. И дверь с номером 327.

Я постучал, но мне никто не ответил.

Тогда я постучал еще раз, уже погромче и понастойчивей. Но за дверью не услышал ни звука.

Я взялся за ручку — и обнаружил, что дверь не заперта.

Холодное покалывание в груди стало сильней.

Бесшумно вытащив из кобуры пистолет, я осторожно заглянул внутрь…

И замер.

Воздух в номере был густой, спертый, с медным привкусом крови.

И не удивительно.

Потому что кровь была здесь повсюду. Целые веера алых брызг украшали бледные обои, а по потрескавшемуся паркету растеклась широкая, почти черная лужа, медленно впитывающаяся в дерево.

В центре этого кошмарного полотна лежала София, раскинув руки, словно собиралась обнять кого-то. Но объятие не получилось. Ее горло было перерезано. Зияющий черный рубец тянулся буквально от уха до уха. Белая блузка напиталась кровью. Юбка задралась, открывая стройные ноги в чулках. Голова была неестественно запрокинута, и широко открытые глаза смотрели в потолок. Безукоризненно красные губы остались приоткрытыми в последнем немом крике.

Я прикрыл за собой дверь. И, глядя на Софию, застыл на пороге.

Пульс гулко стучал в висках. Мысли теснились в голосе.

Варианта было всего два: или бежать, как заяц, и тогда убийство точно повесят на меня. Или заявить о найденном трупе и потом долго доказывать, что я не верблюд. Ну а пока я буду разбираться с собственными проблемами в Новосибирске, Яна живьем закопают в Москве.

И как же мне поступить?

Кому вообще понадобилась эта смерть?

Я вздохнул. Нужно было думать, действовать, но взгляд снова и снова прилипал к ее бездыханному телу, к этому жуткому следу на шее, похожему на растянутый в мерзкой улыбке рот. Несмотря на все наши конфликты, Софию было искренне жаль. Красивая женщина. И, как мне казалось, искренне преданная. Не без перекосов, конечно. Но кто в этом мире идеален?

Я медленно провел взглядом по комнате. Беспорядок. Упавший стул с кровавым отпечатком руки, разбитый стакан. Покрывало почти наполовину стянуто на пол. Содержимое сумки рассыпано по столу. Помада укатилась к стене.

И тут мой взгляд упал на пол возле окровавленной руки Софии. На паркете виднелся слабый, прерывистый след, похожий на крест, наполовину прикрытый ее ладонью.

Крест.

Случайность? Религиозный порыв?

Или… послание?

Она ведь знала, что я скоро должен прийти.

И нарисовала крест…

Я вдруг вспомнил, что София обычно носила пиджаки. И на лацкане у нее всегда поблескивал маленький, изящный серебряный крестик — символ ее принадлежности церкви. Блузка и юбка — не ее стиль.

Решение пришло мгновенно. Я натянул рукав рубашки на ладонь. Подошел к приоткрытому шкафу — осторожно, чтобы не вляпаться в кровь. Внизу стоял маленький чемоданчик, на полке валялась смятая рубашка — вероятно, та, в которой она приехала. А на вешалке висел строгий черный пиджак с крестиком на лацкане.

И что дальше?

Импровизированной варежкой я тронул рукой ткань, пытаясь понять, есть ли что-то в карманах. И в этот момент заметил, что крестик выглядит как-то не совсем обычно.

Пониже булавки располагалась тонкая черная основа.

Я осторожно снял крестик с ткани, перевернул…

Бинго.

С внутренней стороны на тонкой черной основе прятался какой-то носитель информации, похожий на те крошечные карточки, которые я видел у Лексы в руках перед тем, как ее отец демонстративно покончил с собой.

Я сунул крестик в карман, и когда толкнул плечом дверцу шкафа, услышал внизу вой сирены.

Неужели сюда?..

Метнувшись к окну, я выглянул на улицу, не отодвигая занавеску.

К отелю спешил целый выводок машин СБ. Да еще пара черных внедорожников в придачу. Судя по служебной маркировке на дверцах — с оперативниками на борту.

Ловушка.

Мысль ударила с кристальной, леденящей ясностью. Сирены, машины, оперативники — всё это было спланировано.

СБ подняли по тревоге ещё до того, как я вошёл в номер. Ждали. Знали о встрече. Не удивлюсь, если тут по всему номеру мои пальцы или моя кровь.

Времени на раздумья не было. Секунды.

Надо бежать.

Но как и куда?

Группа машин с сиренами шумно затормозила у главного входа…

Стоп, а зачем сирены? Чтобы сообщить мне о своем прибытии?..

Если подружка фокусника в короткой юбке низко наклоняется, чтобы поймать выскочившего из шляпы кролика, она это делает не просто так. Она перетягивает на себя внимание, в то время как фокусник прячет коробку с двойным дном.

Они подъехали так шумно для того, чтобы я побежал. И не куда-то, а на лестницу, потому что лифты не работают. Да еще демонстративно встали перед главным входом, чтобы я бросился не куда-то там, а на черную лестницу. Где, вероятно, уже ждет группа захвата.

Или как раз действует. Только тихо.

…Я метнулся из номера вглубь коридора. Соколиным зрением окинул пространство под потолком, выискивая камеры.

Они не работали. Что вполне логично, ведь иначе на меня невозможно было бы повесить убийство Софии. С лестницы донесся гул голосов и шум шагов.

Быстрее!

Я подскочил к нише с дверями лифтов, растянул их руками и заглянул внутрь провала шахты. Пахнуло машинным маслом и бетонной пылью. Никакого аварийного фонаря здесь предусмотрено не было, но он мне и не был нужен, с приобретением «истинного охотника», трансформировавшегося в «истинного убийцу» я спокойно различал силуэты предметов даже в полной тьме. Так что я видел сверху и застопоренную кабину лифта, и трос, уходящий глубоко вниз. И ряд стальных скоб, замурованных в бетон на дальней стене шахты — аварийная лестница для ремонтников. Узкая, вертикальная, ведущая в самый низ. И металлическую дверцу в стене примерно между первым и вторым этажом.

Какой-то технический люк. Скорее всего, для доступа к электропроводке или вентиляции.

Я схватился одной рукой за трос и скользнул внутрь, отпуская двери, которые тут же плавно сомкнулись.

В этот момент я услышал грохот ботинок, приближавшийся с другой стороны. Видимо, группа спецов, взлетевшая сюда по черной лестнице. Шумное дыхание, бряцанье оружия. Они пробежали мимо буквально в паре метров от меня. Все, что нас разделяло — это тонкие двери лифта.

На мгновенье я замер, в буквальном смысле затаив дыхание.

А потом я услышал грохот. И яростные крики:

— СБ! Руки вверх!..

Я скользнул по лестнице вниз, до самого люка, покрытого пылью и паутиной. Тронул его рукой. Заперто.

Сконцентрировавшись на энергии в своей руке, я подождал, пока взрывной удар наберет силу, превратившуюся в видимое сияние, и ломанул в дверцу.

Костяшки жалобно хрустнули, но зато железка с гулким звуком сразу открылась.

Прикусив губу, я медленно выдохнул. Больно, блин. Из чего у них тут все сделано? Даже удар в доспехи сержанта показался мне мягче! А потом заглянул внутрь открывшегося помещения.

И встретился взглядом с жирной серой крысой. Она пискнула и юркнула в темноту, возмущенная моей беспардонностью.

Я не ошибся. За дверцей имелся еще один тесный тоннель, густо оплетенный кабелями. Главное, чтобы нигде оголенные провода не торчали, а то конец моему путешествию.

Я втянулся внутрь и поплотней прикрыл за собой люк.

Металлический короб, слегка прогибаясь под моим весом, вел горизонтально метров пять, а потом спускался вниз. Мне пришлось карабкаться с двойной осторожностью, вжимаясь в стенки и цепляясь за небольшие выступы на местах стыков металлических блоков, из которых был собрана вся эта конструкция.

Наконец, я уперся еще в один люк. Прислушался. Вроде тишина.

К счастью, выбивать его не пришлось, он оказался открыт. И я оказался в тесной комнате без окон. Здесь уже пахло сыростью, плесенью и моющими средствами.

Похоже на подсобку какой-то прачечной.

Вот только где она расположена внутри здания?

Я вытащил из кармана смартфон. Пришлось немного подождать, прежде чем карта загрузилась.

Я находился на цокольном этаже сбоку здания отеля.

Тут до меня донесся своеобразный звук. То и вздох, то ли стон.

Нащупав дверь, я слегка приоткрыл ее, и увидел небольшой зал с окошками под потолком, стиральными машинами и сушилками. Удивительно, что они здесь до сих пор по старинке пользовались ими. Даже в ТЦ под Москвой имелись специальные шкафчики и кабины для приведения одежды в порядок. Прачечную в ее классическом виде я видел в последний раз только у Командора в лагере.

Но здесь посреди зала стояли две большие каталки с постельным бельем и полотенцами. Сотрудница в синем платье и колпачком на голове, как у повара, держалась руками за сушилку и, отставив зад, эротично вздыхала, в то время как молодой охранник с приспущенными штанами работал в поте лица.

Другими словами, этим двоим было совершенно не до меня.

Лекса нервничала.

Не то чтобы она боялась или что-то в этом роде. Чувство самосохранения в ее личностных настройках всегда работало на минимальных мощностях. Будущее ее не пугало — Лекса в принципе не любила задумываться о завтрашнем дне и рассчитывать возможные последствия своих достижений и промахов. Поражения в бизнесе, финансовые потери и репутация девушку не беспокоили.

Но сейчас ей предстояло очень важное дело. Груз ответственности тяжелым бременем давил ей на плечи. Время от времени Лексу неудержимо накрывало воспоминаниями, и тогда ее тонкие пальцы начинали дрожать от ярости.

«Я справлюсь», — мысленно повторяла она себе, теребя край юбки.

Инфономик слегка шумел в режиме ожидания. Иногда она слышала, как Андрей, он же Тень, вздыхает или подкашливает. Это успокаивало.

Наконец, она услышала его ровный голос:

— Гость подъезжает к воротам.

Лекса на мгновение затаила дыхание, потом медленно выдохнула.

— Я готова. Впускай его.

— Вы уверены, что в моем присутствии нет необходимости? — осведомился он.

— Абсолютно.

Она поднялась со своего места. Цокая каблуками, вышла из кабинета отца в большой холл — тот самый, где не так давно она сидела, не чувствуя земли под собой и сжимая в руках наследство, оставленное отцом перед смертью.

Тогда здесь было очень много лишних людей.

Теперь не было никого.

Лекса избавилась от штата прислуги, оставив только автоматизированную систему охраны и двух самых пожилых женщин из числа горничных. Не потому, что брезговала клинингом по вызову, а потому что пожалела старух, которым вряд ли удалось бы теперь найти приличную работу.

Она остановилась в центре холла, скрестив руки на груди. Ладони вспотели.

Долго ждать не пришлось.

Дверь открылась, и убийца ее отца вошел в холл.

Константин Андреевич Ладыженский.

Он вошел так, будто входил сюда всегда — без тени сомнения, с холодной, неоспоримой уверенностью. Среднего роста, подтянутый, с военной выправкой. На вид ему можно было дать лет пятьдесят. Темные вьющиеся волосы тронуты сединой. На щеке — хорошо заметный, но не уродующий шрам. Отец говорил, что Ладыженский вошел во власть, будучи меченым, и с тех пор оставил шрам как аксессуар. Небрежно распахнутый пиджак, рубашка без галстука, две верхние пуговицы расслабленно расстегнуты — видимо, для того чтобы подчеркнуть неформальность встречи.

При этом абсолютно вся одежда — черная.

Траурная.

Он окинул холл беглым взглядом, и лишь затем его глаза остановились на Лексе.

— Александра, — проговорил негромко он, и голос был бархатным и обволакивающим, как яд. — Приветствую. Рад видеть вас в добром здравии.

Губы Лексы дрогнули.

— Константин Андреевич, — отозвалась она. — Надеюсь, вы не расстроитесь, что я не могу сказать о вас того же.

— Нет, — сказал он. — Я не имею обыкновения расстраиваться по мелочам.

Лекса чувствовала, как по спине бегут мурашки. Каждая клетка ее тела кричала о ненависти. Пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Она заставила себя расслабить руки и чуть кивнуть.

— Прошу, проходите.

Она не двинулась с места, указывая жестом на массивный дубовый стол с двумя диванчиками, один напротив другого. Ладыженский медленно прошел мимо нее, и Лекса уловила запах его парфюма.

Он сел, положив ногу на ногу.

— Вы проявили неожиданную решимость и настойчивость, чтобы организовать эту встречу. Так что я решил удовлетворить вашу… необходимость посмотреть мне в глаза. Но, по правде говоря, даже не представляю, о чем нам разговаривать.

Лекса села напротив.

Интересно, если бы она ударила прямо сейчас, у нее были бы шансы убить самодовольного ублюдка?..

— У меня нет абсолютно никакой потребности или желания смотреть на вас, — проговорила она. — Но отец всегда учил меня, что там, где начинается бизнес, эмоции должны заканчиваться. Поэтому я и пригласила вас сюда.

Константин Андреевич озадаченно посмотрел на девушку.

— Мне жаль вас разочаровывать, Александра, но при всем моем соболезновании вашему горю и снисхождении к юному возрасту говорить со мной в таком тоне недопустимо. Впрочем, как и рассчитывать, что я из сочувствия соглашусь иметь с вами хоть какие-то совместные дела. Круг ваших интересов, уж извините за тавтологию, мне не интересен.

У Лексы от его снисходительного тона все внутри аж вскипело. Но она сохранила спокойное выражение лица и спросила:

— Хотите сказать, вам совершенно не интересно, кому достанется наследие Яна Данилевского и архивы ЦИР?

Слова повисли в воздухе, тяжелые и звенящие. Взгляд Ладыженского стал острым, сфокусированным.

— Продолжайте, — сказал он, и в его бархатном голосе появилась стальная нить.

— Государственные органы готовы одобрить в качестве нового куратора «ГеймМастер». Формальной причиной для этого является активное участие моего отца в совместных проектах с ЦИР и щедрое спонсирование организации. А неофициальной — тот факт, что они считают меня дурой… — брови Ладыженского удивленно приподнялись. — Впрочем, как и вы, — глядя ему прямо в глаза, с легкой улыбкой сказала Лекса. — А значит, проблем со мной не будет. ЦИР станет удобным и беспроблемным, и вскоре благополучно загнется. Решение было бы уже подписано, если бы не активное давление со стороны Биосада и Белой Короны. Так что я хочу предложить вам партнерство. Не подачку, не откупные, а именно партнерство. Вы получите доступ к… артефактам ЦИР. Я — повышение своего статуса и укрепление пошатнувшейся репутации компании. И, разумеется, доступ к информации, которую вы сумеете почерпнуть из носителей.

Ладыженский озадаченно смотрел на нее. Казалось, он не совсем понимает, о чем идет речь.

Лекса не удержалась от победоносной улыбки.

— Не может быть. Неужели ваш глубокоуважаемый партнер не сообщил вам, на какую кость сбежались все собаки? Речь идет о носителях информации, которые Данилевский нашел в одном из рифтов. Рядом с трупом одного из представителей внеземной цивилизации. Он даже начал процесс дешифровки.

Ладыженский качнул плечами.

— Что за странная информация и откуда она у вас?..

— Думаю, на эту тему вам лучше поговорить не со мной.

Лекса хлопнула в ладоши, и умный дом послушно погасил свет и опустил жалюзи. Обернувшись к кабинету отца, вытянула руку с пультом управления и нажала на кнопку. И посреди комнаты неоновым светом вспыхнула голограмма отца. Огромная, чуть искаженная из-за большого увеличения.

— Приветствую, Константин, — гулким голосом проговорила голограмма. — Рад встрече. Жаль только, что она оказалась возможной только после моей смерти, но, как говорится, у всего есть свои недостатки…

В бликах зеленоватой фигуры Генриха Штальмана удивленное лицо Ладыженского показалось Лексе мертвенно бледным.

— Если бы не он, хрен бы я вас сюда пригласила, — пробормотала она, доставая из кармана сигареты. — Но отец верит в особую продуктивность сотрудничества «ГеймМастера» со «Всевидящим Оком».

— … И не ошибается, — с улыбкой отозвался Штальман. — Принеси нашему гостю чего-нибудь выпить? Разговор будет долгим. Константин, вы же не откажете в этом удовольствии покойнику? Это было бы невежливо. Смерть — удивительный опыт. Усмиряет гордыню и очень мотивирует на сотрудничество.

Ладыженский перевел вопросительный взгляд на Лексу.

— Это диалогически вариативная запись? Или конструктивная имитация личности?

— Нет, это полностью оцифрованное сознание, — отозвалась девушка, как будто сообщала что-то само собой разумеющееся.

— И я надеюсь, что вы не станете об этом распространяться, — добавила голограмма. — Но, прежде чем мы начнем говорить о возможном будущем, я бы хотел закрыть тему прошлого. Я не виновен в гибели вашего сына, Константин. И благодаря Лексе у меня теперь есть доказательства…

Не знаю, какому дьяволу Анна продала душу, но к пяти часам выглядела она великолепно, будто и не было никаких бессонных ночей. Узкое черное платье, похожее на строгий пиджак, и туфли на очень высоких каблуках делали ее еще стройней.

— Ну что? Не похожа на зомби? — насмешливо спросила она, наблюдая за моей реакцией.

Крестоносец насмешливо хмыкнул.

— Патриарху нет дела до того, как выглядит кусок плоти, который вы носите. Ибо дух силен, плоть же…

— Немощна, — подсказал я, вспомнив цитату из Библии.

— Это в Евангельские времена. В нашу эпоху вернее сказать — фальшива и безрадостна, как пустошь, обнимающая рифт, — назидательным тоном возразил Крестоносец.

В отличие от нас с Анной одет он был в свои обычные балахоны, только бороду и отросшую шевелюру причесал тщательней обычного. Потому что обычно они вовсе не выглядели причесанными.

Люди из Биосада приехали за нами к отелю на двух неброских машинах, зеленой и серой. Я было решил, что одна из них предназначается «чужим», то есть нам с Анной, а другая — «своему». Но я ошибся. Отдельная карета предназначалась госпоже. Патриарх предпочел разделить группу, подчеркнув статус каждого, а не родственные связи, и мне это понравилось. Только показалось немного странным, что запланированная встреча должна была происходить на территории грузового аэродрома к северу от мегаполиса, но у богатых свои причуды.

Попетляв по городу, мы наконец выбрались на пригородную трассу, и, миновав городской заслон, выехали на дикую территорию.

Во время нашего путешествия к дороге дважды выходили вооруженные группы местных, но никаких проблем с ними не возникло. Более того, во второй раз мне даже показалось, что один из дикарей приветственно махнул нам рукой.

— Похоже, дикари относятся к вам уважительно, — заметил я.

Ответ последовал не от Крестоносца, а от водителя:

— Биосад сотрудничает с местным населением, — сказал он. — Когда у этих людей есть еда и работа, от них гораздо больше пользы, чем проблем. Отстрел мутировавших животных, подавление новых воинственных группировок гораздо эффективней, когда осуществляется не патрулями, а местными.

Я задумчиво кивнул.

— Пожалуй, что так. Жаль только, что этот подход мало где используется.

— Биосад не может платить за всех, — отозвался водитель. — А на государственном уровне закрепить эту инициативу, к сожалению, не удалось. Программа показалась слишком дорогой для полномасштабной реализации.

Наконец, мы выехали на заросшую трещинами бетонку, ведущую к грузовому аэродрому. Вскоре впереди показались огни и силуэты вышек с прожекторами.

— Подъезжаем, — коротко бросил водитель.

Аэродром работал. Где-то вдалеке, за сетчатым забором, грузовики сновали между складами, а на взлетной полосе стоял тяжелый транспортник с открытым грузовым люком, вокруг которого копошились фигурки в комбинезонах. Но наша колонна свернула в сторону, к отдельно стоящему ангару с усиленной охраной.

Подъехав к КПП, наши машины остановились.

Мы вышли следом за водителем. Анна тоже покинула свою машину, озадаченно разглядывая окружающий пейзаж, окутанный опускающимися сумерками. Готов поспорить, она представляла себе эту встречу иначе. В офисе. В хозяйственных помещениях. Да в принципе, где угодно, только с твердым полом под ногами, а не на разбитой грунтовой дороге, где так беспомощно вязли ее десятисантиметровые каблуки.

Охранники окинули нас пристальным взглядом, и массивные ворота ангара медленно поползли в сторону, пропуская нас внутрь. Яркий белый свет ударил в глаза.

— Идем, — сказал Крестоносец и первым вошел внутрь.

В ангаре было пусто и поразительно чисто. Яркий свет прожекторов выхватывал из полумрака лишь несколько ящиков с маркировкой «Биосад» и странную конструкцию в центре — огромный цилиндрический контейнер из матового металла, опутанный коммуникациями.

Крестоносец со знанием дела решительно двинулся к цилиндру, мы с Анной — за ним. Он подошел к панели управления, ввел код. Раздалось шипение пневматики, и секция стены капсулы медленно отошла, выпустив наружу волну теплого, влажного воздуха, насыщенного запахом антисептика.

То, что открылось взгляду, было лабораторией и палатой интенсивной терапии в одном лице. Свет исходил от голографических панелей, встроенных в стены, и холодно отражался от металлических поверхностей различных устройств, расположенных по периметру и назначение которых я не знал.

А в центре капсулы находился человек.

Патриарх Биосада был помещен в сложный кибернетический кокон, пронизанный трубками, проводами и катетерами. Тело, худое до скелетности, было скрыто под технологическим панцирем, но лицо и часть груди оставались открытыми. Кожа казалась серой, полупрозрачной, как старая пергаментная бумага, сквозь которую проступала причудливая сеть вживленных сосудистых катетеров. По ним медленно, пульсируя, текла жидкость — то ярко-алая, то мутно-желтая.

Он не дышал легкими. Грудная клетка оставалась неподвижной. Воздух подавался и откачивался через клапан, вживленный в трахею, с тихим шипением.

Глаза Патриарха были закрыты. Его лицо, бледное и исхудавшее, казалось маской, лишенной возраста и эмоций.

— Отец, мы здесь! — громко сказал Крестоносец, и веки старика медленно приподнялись, открыв острый, пронзительный взгляд, который сразу остановился на Анне.

— Коля. Анна Сергеевна. И… гость, — голос был синтезированным, лишенным тембра, но в нем была своя, леденящая душу интонация. Звук исходил не изо рта, а от небольшого динамика, зафиксированного на горле. — Рад приветствовать. Подойдите ближе. Мои оптические сенсоры требуют большей близости, чтобы разглядеть ваши лица как следует.

Анна, обычно несгибаемая, неуверенно сделала шаг вперед, опираясь на мою руку. Её пальцы крепко вцепились в мой рукав.

— А вы… — её голос дрогнул. — Вы… Антон Львович?..

— Теперь вы понимаете, почему мне приходится участвовать в жизни компании дистанционно. Еще лет семьдесят назад мое жизнеобеспечение не требовало… — он обвел взглядом стены своего убежища. — таких масштабов. Так что я мог себе позволить приехать в ту или иную штаб-квартиру и даже выложить в сеть обращение или интервью с отредактированной картинкой. Но годы неумолимо пытаются убить меня, и теперь путешествия стали для меня тяжелым испытанием. Как видите, жизненно важные функции моего биологического организма теперь размазаны по стенам лаборатории, так что приехать на встречу мне пришлось вместе с ней.

— Если бы вы сказали о существующих трудностях, мы бы могли приехать к вам… — проговорила Анна, все еще не отпуская мою руку.

— В сложившихся обстоятельствах, боюсь, это могло бы быть неверно понято. Вами, и всеми остальными. А я не хотел бы недоразумений. И, прежде чем мы начнем разговор, я бы хотел уточнить один очень важный и принципиальный для меня вопрос. Каким методом продления жизни пользуетесь вы? Репликация? Или полное обновление через Око Минервы?

— Репликация, — с растерянностью в голосе ответила Анна.

— Допустим, — шумно выдохнул патриарх. — А ваш компаньон?..

— Пока еще не пользовался никаким, — ответил я.

— Живая душа, значит? — проговорил патриарх. — Что ж. Очень хорошо. Я испытываю глубокое отвращение к методу Ока. Считаю такие души одержимыми.

— Простите, а что это за метод такой?.. — озадаченно спросила Анна.

— Задайте этот вопрос вашему спутнику после того, как мы с вами побеседуем. Вижу, он как раз в курсе, о чем идет речь. И, думаю, охотно вам расскажет, — отозвался Антон Львович. — Коля, увеличь пожалуйста мне дозу стимуляторов? Никак до конца не проснусь после перелета.

Крестоносец кивнул. Подошел к стенке лаборатории и со знание дела что-то там перенастроил.

Анна тем временем метнула на меня сердитый взгляд, и снова обратилась к патриарху:

— А вы, как я понимаю, осознанно избегаете современных методов?

— Нет. Как я могу избегать современных методов, если весь состою из имплантированных органов и механизмов? Но я не верю, что душу можно переписать на другой носитель. Или оставить нетронутой, подселяя в нее души других людей, умерших мучительной смертью.

— Но при этом вы не против подселения живой Ци? — не удержался я.

Антон Львович перевел на меня внимательный взгляд.

— Теперь — против. Дети настаивали на этом варианте восстановления моей плоти. Пытались убедить, что он никаким образом не влияет на личность. Но они ошибались, и теперь это очевидно всем. Видимо, смерть — это неизбежная цена, которую каждый человек должен заплатить за право оставаться собой до конца. А теперь еще один вопрос. Кто из вас является игроком?

Мы с Анной переглянулись.

— Оба, — ответила она за обоих.

— Хорошо, — прошипел патриарх. — Вернее, конечно, плохо, но тот факт, что вы решительно настроены на честный разговор, мне приятен. А теперь расскажите мне обо всем, что произошло в Шанхае. Я хочу знать всю историю и предысторию конфликта без искажений, из первых рук.

И Анна начала говорить. Наверное, она серьезно к этому готовилась, потому что ее рассказ напоминал четкий, логически стройный доклад. Время от времени Патриарх переводил взгляд с нее на Николая, и тот выразительно кивал — мол, да, так все и было.

Потом Антон Львович подробно расспросил меня про Польшу и навязанную мне группу. А потом я перешел к истории с Софией, и Антон Львович прервал меня.

— Про эту историю я знаю, пожалуй, даже больше вашего, так что не стоит на нее сейчас тратить время, — сказал он.

— Может быть, даже знаете, кто убил ее на самом деле? — спросил я.

— Нет конечно. Но я знаю, кто отдал приказ, — ответил патриарх, глядя на меня своими ясными молодыми глазами. — И приказ этот касался не только женщины, но и вас. Как приближенного Яна Данилевского. Так что будьте осмотрительны и осторожны в ближайшее время.

— И что это означает? — спросила Анна.

Патриарх глубоко вздохнул.

— Это означает, что еще один король сошел с ума, и ему пора на покой. Очень прискорбно.

— Вы про Данилевского-старшего? — уточнила Анна.

— Ну разумеется, — отозвался Антон Львович.

— Значит, вы поможете нам? — спросила Анна, и радостные интонации против воли зазвучали в ее голосе. — Очистить доброе имя ЦИР и моего телохранителя, оправдать Данилевского-младшего и…

— Все это не касается Биосада, — прервал ее эмоциональный всплеск патриарх.

Пауза, последовавшая за его словами, была оглушительной. Даже Крестоносец, обычно невозмутимый, слегка изменился в лице. Анна стояла, словно ее окатили ледяной водой, а я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Вся эта показушная встреча, перелет, технологический склеп — и все для того, чтобы услышать вежливый, но твердый отказ?

— Но… — снова заговорила Анна, и на этот раз ее голос звучал так же холодно и отстраненно, как синтезатор голоса Патриарха. — Вы же сами только что сказали о короле, которому пора на покой. О приказе, который касался моего телохранителя.

— И сказал правду, — безразличным тоном подтвердил Патриарх. — Констатация факта не обязывает к действию. Безумие Данилевского-старшего и его агрессивная политика создают определенные… неудобства. Но они не пересекаются со стратегическими интересами Биосада.

— Допустим. А как насчет вашей репутации? — глаза Анны хищно сузились, и она шагнула еще ближе к патриарху. — Ведь это ваши отпрыски спровоцировали конфликт в «Нефритовом Будде»! Моя жизнь оказалась под угрозой из-за действий Николая, и, если бы не Монгол, мы вместе с вашим любимым Колей сейчас все еще отбивались бы от бешеных тварей в рифте или бешеных монахов в Шанхае! Этой информации пока нигде нет, но, если потребуется — будет!..

— Не горячитесь, — отозвался Антон Львович. — Только что я озвучил вам официальную позицию Биосада. И она не изменится. Что же касается неофициальной, то мы, разумеется, не можем игнорировать двусмысленность положения, в которое попали двое представителей нашей семьи. А также тот факт, что ваш телохранитель буквально чудом вытащил всех вас из Шанхая. До сих пор с трудом могу поверить, что ему в одиночку удалось сделать то, что он сделал, — добавил он, разглядывая меня, будто породистого щенка на выставке. — Этот молодой человек, Анна Сергеевна, ходячий исследовательский протокол. И генетика, насколько я могу судить, отличная… Уверяю вас, к концу осени все ваши неприятности отпадут сами собой. Настоящего убийцу женщины найдут, обвинения с молодого человека будут сняты. Что касается его проблем с Китаем, это тоже можно решить без резких движений. Я пришлю к нему своего адвоката, и буквально через месяц его оправдают. В конце концов, в чем его вина? В том, что он, как настоящий солдат, выполнял приказ своего непосредственного начальника, поставленного над ним государством вкупе с союзом корпораций?

Анна посветлевшим взглядом посмотрела на меня.

А я, наоборот, помрачнел.

— Спасибо, но… Этот процесс ведь будет как еще один гвоздь в крышку гроба Яна Данилевского, — сказал я.

— Увы, но в этом и заключается гарантированность успеха данного предприятия, — отозвался Антон Львович.

— Тогда я отказываюсь от такого подарка, — хмуро отозвался я.

— Это делает вам честь, — сказал патриарх. — Но в вашей жертве нет никакого смысла. Не спешите, подумайте. Я дам вам прямой контакт моего секретаря. Можете звонить в любое время. Поймите: судьба вашего начальника уже решена. И не в вашей власти это отменить.

— Но мне решать, хочу ли я в этом участвовать, — заметил я. — Так вот я — не хочу. Извините.

На этом мое участие в беседе по факту закончилось.

И, пока Анна продолжала обсуждать уже деловые вопросы с Антоном Львовичем, я напряженно соображал, что же мне теперь делать. Какой следующий шаг я бы мог предпринять.

И в голову приходил лишь один вариант.

Нужно найти Георгича. Как можно быстрее. Обеспечить ему защиту, взять под опеку и расспросить поподробней обо всех теневых проектах Данилевского. Потому что едва ли кто-нибудь еще в ЦИР мог знать об этом больше, чем он.

Когда переговоры закончились, Крестоносец еще минут на десять задержался в лаборатории патриарха.

Потом он вышел к нам, и я был уверен, что это лишь для того, чтобы попрощаться. Но Крестоносец вдруг заявил, что тоже возвращается в отель.

— Разве тебе не следует остаться здесь? Так сказать, влиться в семейный круг или что-то в этом роде? — спросила Анна, и по интонации я понял, что она искренне на это рассчитывала.

— Нет, — коротко и емко ответил Крестоносец, первым усаживаясь в машину.

Анна фыркнула. Стукнула ему в окно. И когда Крестоносец опустил стекло, добавила:

— Вообще-то я тебя не нанимала.

— Так и я жалования не просил, — ответил без тени смущения Крестоносец и поднял стекло.

Анна бросила на него такой взгляд, что я понял — этот разговор не окончен. Она ушла в свою машину, покачиваясь на проваливающихся в грязь каблуках, а я подсел к Крестоносцу.

А когда мы тронулись в путь, он вдруг повернулся ко мне и негромко сказал:

— Есть еще вариант. Отец не упомянул о нем не потому, что против, а потому что уверен, что ты откажешься. Но Монгол должен знать.

— Ты о чем? — рассеянно отозвался я, особо не рассчитывая на внятный ответ.

Крестоносец нажал на скрытую кнопку на дверце, и между пассажирским сиденьем и водителем поднялась прозрачная звуконепроницаемая стенка.

— Биосад — это семья, — проговорил он, глядя в упор на меня. — Важное для одного важно для всех. Если станешь частью семьи, важное для тебя станет важным для всего Биосада.

Я озадаченно поднял брови.

— Ты так говоришь… как будто это просто — войти в семью главы большой корпорации.

— Это действительно просто, — ответил Крестоносец. — У нас много сестер. Молодых, взрослых. Красивых. Отец даст свое разрешение. Ведь он уже оценил твои способности и твою генетику. Хорошая свежая кровь — это всегда на пользу семье.

Я аж кашлянул. От неожиданности.

Предложение звучало по-средневековому дико. При этом не оставляло ощущение, что меня приглашают вступить не то в секту, не то в мафию.

Мафия! Точно, вот это было идеальное слово для характеристики Биосада, как я его понимал.

Но кое-что в этой системе не вязалось.

— Ты говоришь, что важное для одного в вашей семье важно для всех, — сказал я, так же пристально глядя на Крестоносца. — Однако из рифта тебя вытаскивал я, а не армия твоего отца.

— Понимаешь, Монгол… — голос Крестоносца стал доверительно приглушенным. И, несмотря на хорошо знакомый тембр, он вдруг зазвучал незнакомо и по-новому, будто в старого доброго чудака с мечом вселился какой-то другой человек. — У каждого члена нашей семьи есть своя миссия. Кто-то сам выбирает свою стезю, кому-то ее назначает жизнь. Моя стезя — занять золотое кресло после отца. Я — будущий глава этой семьи. Если доживу. Об этом пока мало кто знает, на это есть причины. Но свои проблемы я решаю сам. Таков порядок.

Я чувствовал, как с каждой произнесенной фразой моя челюсть мысленно отвисает все ниже.

Это точно тот самый безумец, что бегал босиком по пустоши?..

А Крестоносец между тем продолжал:

— У Биосада есть свой взгляд на происходящее. Так же, как у твоего Данилевского. Как у Белой Короны. Одни пытаются разгадать секреты рифтов. Другие — сыграть в игру. Третьи ненасытны и хотят больше денег и власти. Четвертые укрепляют военную мощь и тратят деньги на возведение заслонов. Но все это бессмысленно. Когда наступит время хаоса, ничто из этого не будет иметь значения. Ни деньги, ни заслоны, ни интерфейс в голове не остановит энергию пустошей. Какая разница, насколько ты силен, сколько оружия у тебя в руках и насколько модифицировано твое тело, если вокруг будет простираться мертвая земля, не способная родить ни колоска? Недаром в былинах не смог великий воин князь Вольга поднять с земли суму Микулы Пахаря. Основа жизни, Монгол, не завоевание или борьба. А труд, который кормит мир. Можно научиться ходить по пустоши, как по саду. Но такой сад все равно не накормит тебя. Можно взмахом руки убивать армии. Но нет мутации, которая бы сделала землю плодородной, или заставила прорасти из бетонной пыли двадцатилетние оливы. Ты когда-нибудь думал, сколько требуется обеззараженной воды, чтобы вырастить яблоки? Или сколько сена должна съесть одна корова?.. Конечно же нет. И никто не задумывается, Монгол. Поэтому если содружество продовольственных корпораций, куда входит GoodFood, ClearSpring, Биосад и РуиФэнг не озаботится вопросом, как накормить людей в случае глобального кризиса, все закончится гораздо раньше, чем принято думать. И мы заботимся. Мы изучаем все возможности. Создаем новые гибриды. Подбираем рациональные заменители природной почвы. Выкупаем плодородные участки и консервируем их. Создаем искусственные водоемы по принципу замкнутой экосистемы. Подумай, Монгол. Пока безумцы вокруг тебя мечтают уничтожить своих противников и загнать конкурентов, мы строим планы о том, как прокормить человечество. Нам нет дела до игры. Нет дела до демонстрации власти. Вместо того, чтобы крушить города ради корпоративных интересов, мы опутываем страну своими предприятиями, как сетью, рассчитывая, сколько человек сможет прокормить каждое из них в случае катастрофы.

— Крестоносец, ты ли это?.. — проговорил я, уставившись на своего собеседника. — Разве твой брат Дэн не вез тебя в Шанхай, чтобы поставить на место мозги?..

Крестоносец усмехнулся.

— В старину на Руси было такое хорошее понятие как «юродивый». Удобное. Никто с тобой не соперничает. Никто не берет тебя в расчет.

— Как же ты вышел из рифта во время сюжета, не повредив рассудок⁈

— А кто тебе сказал, что я его не повредил? — с печальной усмешкой в бороде отозвался Крестоносец. — Мой IQ был 180. Теперь стал 130. Не так густо, как было, но на жизнь хватает.

— Ну ты даешь.

— А в Шанхай я поехал по приказу отца. Мне следовало проверить, насколько на самом деле безобидна эта их Ци. Я тогда не знал, что у нас будут попутчики…

— Твою ж… — только и смог я проговорить, и в этот момент мне в чате написала Анна.

«Запусти свой смартфон и посмотри последнюю новость!»

— Извини, — сказал я Крестоносцу. Достал устройство и открыл ленту новостей.

Первой же строкой бросался в глаза громкий заголовок:

«Вынесено решение по делу главы ЦИР Яна Данилевского»

Пару секунд я просто смотрел на буквы.

Вынесено. Решение.

Как так-то? Почему так быстро? Разве в этих проклятых статьях не мурыжили каждый день, что процесс затянется на долгие месяцы? Я развернул текст.

«Сегодня, в 18.00, в ходе закрытого судебного слушания было вынесено постановление об определении меры наказания для скандально известного главы Центра исследования рифтов Яна Станиславовича Данилевского. Суд признал его виновным в антигосударственной деятельности, геноциде малых религиозных групп и незаконном учреждении вневедомственной силовой группировки и приговорил к пожизненному содержанию во втором тюремном рифте. Было заявлено, что заключенный будет помещен в рифт сегодня же после полуночи, однако есть основания полагать, что приговор уже был приведен в исполнение, поскольку около девятнадцати ноль ноль журналисты, дежурившие у въезда на отчужденную территорию, зафиксировали въезд тюремного перевозчика в сопровождении многочисленной охраны. Власти пока никаких официальных комментариев не дали, однако мэр Москвы Анатолий Беркут высказался на этот счет следующим образом: „Единственно правильным решением, с моей точки зрения, в данном случае была бы безымянная казнь без указания точного места и времени. Это ужасно, что у такого преступника имеются сочувствующие. Очень тревожный знак в плане состояния нашей общественной нравственности. А Москва не выдержит еще одного Шутера“. С другой стороны, господин Никитин, глава корпорации „Белая Корона“, заявил о своем разочаровании судебной системой, и что выбранный метод закрытого процесса и стыдливого замалчивания ни к чему хорошему не приведет, поскольку непременно спровоцирует в будущем мифологизацию преступника, а поспешность проведения процесса наводит на размышления. Господин Данилевский-старший отказался давать комментарии, однако на открытие нового госпитального комплекса во Владимире появился в черном костюме с траурной лентой на рукаве. Аналитики рассуждают не могло ли повлиять на течение процесса внезапное заключение долгосрочного стратегического партнерства „ГеймМастера“ с корпорацией „Всевидящее Око“, которая выступила ключевым бенефициаром и гарантом стабильности в процессе транзита управления ЦИР. Экспертное сообщество единодушно отмечает неожиданность подобного альянса, однако признает его высокий потенциал с точки зрения синергии и консолидации активов».

Дальше я уже не читал.

Данилевскому дали высшую меру. И скорее всего, уже даже в рифт упрятали. Неужели все кончено?.. Лекса заключила договор с Ладыженским. ЦИР принадлежит «ГеймМастеру». А Никитин выступает против закрытого процесса. Я ничего не пропустил в этом потоке безумия?..

Теперь все архивы, лаборатории, объекты исследований — абсолютно все в руках «Всевидящего Ока».

В висках гулко забился пульс.

Ненавижу. Город, корпоратов, продажных судей.

И Лекса. Если бы мне кто-то раньше сказал о возможности ее договора со «Всевидящим Оком», я бы, наверное, рассмеялся в лицо.

А теперь как-то совсем не смешно.

Ян. Черт возьми, надо что-то сделать!

Хоть что-то сделать…

Николай тем временем скучающим голосом спросил:

— Ну и чего там пишут?

Вместо ответа я протянул Крестоносцу смартфон.

Тот быстро пробежал глазами по строчкам текста.

— Хорошо, — задумчиво сказал он своим мыслям.

— Что хорошо? — не понял я.

— То, что пришло время для еще одного предложения. Уже от меня, — задумчиво проговорил Николай, возвращая мне устройство.

— Что за предложение? — нахмурился я.

— Отправить тебя во второй невозвратный рифт. Следом за Данилевским.

А я-то думал, что сегодня мне уже больше не удастся удивиться. В первую секунду даже слова кончились. Только руками развел, потому что уже совершенно не понимал, что происходит.

— Что?.. Хочешь, чтобы и я тоже сел? — наконец сумел я кое-как сформулировать свое возмущение.

— Да, именно так, — подтвердил Крестоносец. — Я должен тебе жизнь, Монгол. Хочу этот долг вернуть — жизнью того, кто тебе важен. Что ты знаешь о тюремном рифте?

— Что там долго не живут и из него не возвращаются, — хмуро проговорил я, отворачиваясь в окно.

— Да. Но туда иногда передают припасы для демонстрации великой гуманности. И даже фотографии, подтверждающие, что эту самую передачу осуществили.

Вот тут мне стало интересно.

— И как же это работает?

— Данный рифт сделали тюрьмой, поскольку в нем присутствует некая аномалия. Пространственный разлом открывается только снаружи. Причем порог требований к генетическим параметрам довольно высокий. При контакте объекта с излучением рифта образуется искривление, которое и позволило оборудовать с той стороны полосу автоматической системы безопасности. С турелями и прочим. Но это еще не самое интересное, Монгол. Есть три рифта. Второй невозвратный в Подмосковье, Черная вдова в Забайкалье и Мурманский разлом. Два последних — нестабильны и законсервированы. По причине того, что оттуда никто не возвращался. Так вот, их пустоши на первый взгляд — самые обычные, суглинистые, средней активности. Но. Мы анализировали пыль из всех трех зон. Изотопный состав. Соотношение микрочастиц. Они идентичны. Не похожи, а идентичны. Как отпечатки пальцев. Это одна и та же пыль, Монгол. Один и тот же воздух. Просто в разных точках пространства. Отсюда родилась теория большого коридора. Очень ценная теория, если удастся ее подтвердить и усмирить непокорные рифты. Может быть, однажды этот коридор станет единственной дорогой, связывающей разделенные между собой обломки нашего старого мира…

Я задумчиво присвистнул.

Усмирить непокорные рифты.

Однажды что-то подобное у меня уже получилось. Когда Тень застрял в своем сюжете и не мог продвинуться дальше, рифт бушевал, пока я не довел игру до конца.

Но я никогда не слышал, чтобы разные рифты вели в одно общее пространство. С другой стороны, внутри самих рифтов в процессе игры появляются и активизируются разные разломы, но приводят они, по сути, в одну и ту же точку.

Что, если… Тут все наоборот?

От такого предположения мне стало как-то не по себе.

Надеюсь, я никогда не увижу, как из таких рифтов к нам вываливаются мужики с автоматами и рюкзаками…

— Допустим, ты прав, — задумчиво проговорил я. — И тогда мы выйдем в другой области, где действует другой закон. И никто не сможет нас остановить.

— Да, — кивнул Крестоносец.

— А если нет?

— Тогда это будет моей ошибкой, — он сказал это так же ровно, как если бы обсуждал погоду. — Я скажу отцу, что отправил тебя на верную смерть, не проверив данные. Что подвел семью. И сделаю это так, что у него не будет другого выбора, кроме как решить вопрос, привлекая все имеющиеся ресурсы. Будем вытаскивать вас… другими методами. Я уже прикинул, как. Получится дольше. Возможно, на все потребуется около года. По сути, вопрос здесь только в одном. Верит ли Монгол Крестоносцу.

— А зачем это тебе? — спросил я.

И тут же пожалел об этом. Потому что на лице моего собеседника отразилась такая гамма эмоций, будто всего этого разговора не было, а передо мной опять стоял тот самый пустынный великан с мечом в руке.

— Ты меня в оскорбительной корысти подозреваешь⁈ Я готов отрубить себе руку и поклясться на пролитой крови!..

— Не надо, извини! — перебил я его, потому что от Крестоносца можно было ожидать, чего угодно. Вплоть до буквальной реализации озвученной угрозы. — Извини, не хотел обидеть. Просто… Ты вдруг заговорил, как все, и я…

— Решил, что раз я говорю, как все, то и продаюсь, как многие? — сверкнул он белками глаз. — Хочешь, я войду туда вместе с тобой???

Машина резко дернулась, объезжая выскочившего на дорогу то ли уродливого зайца, то ли кошку. Водитель, похоже, нервничал.

Впереди показались огни городских заслонов.

— Успокойся, — сказал я тихо. — Я верю тебе.

Крестоносец откинулся на спинку сиденья. Безумие в его глазах понемногу отступало, уступая место привычной упрямой решимости.

Я закрыл глаза.

В этих проклятых городах мне было невыносимо душно. Переговоры, улыбки, сраные костюмы. Договора, альянсы. И сплошные продажи. Условия. Выгодные и невыгодные предложения, корпоративные интересы.

Я не задумываясь раздолбал белую лабораторию, потому что считал это правильным. Влез в драку с Командором и всем его лагерем из-за Женьки. И когда они с Егором вернулись за мной в рифте, я злился на них, но никогда не задавался вопросом, какую выгоду они преследовали.

А сейчас вдруг прострелило… И по отношению к кому? К Крестоносцу!

Совсем ты зарапортовался, Монгол.

Не место тебе на переговорах. И просить не к лицу. Если нужно что-то сделать — просто возьми и сделай!

— Рассказывай свой план, я хочу послушать, — сказал я, открывая глаза. — До отеля нам еще минут сорок катиться. Но соглашусь я или нет, в любом случае давай договоримся о полной конфиденциальности всего, что здесь было и будет сказано. Так всем будет проще.

— Однозначно, — кивнул Крестоносец.

И принялся рассказывать…

А в полдень следующего дня в московский аэропорт «Шереметьево-2» прибыл странный вип-пассажир. Молодой, рослый, широкоплечий, в дорогом костюме. Девушки кокетливо поглядывали на него, работники в залах почтительно пропускали его вперед.

Никакого багажа у пассажира не было. Он вошел в главный зал ожидания, где царил привычный гул голосов, беготня и звуки объявлений. На секунду он замер, окидывая взглядом огромное пространство с высокими потолками, залитое холодным светом. Люди спешили по своим делам, кто-то прощался, кто-то встречал. Он как будто чего-то ждал, но это что-то никак не происходило.

Тогда мужчина расстегнул пиджак. Рука плавно двинулась к кобуре под мышкой. Никакой суеты, никакой спешки. И, наконец, под яркими лампами появился массивный пистолет «Гроза-12» — не служебный ствол, а полноценная боевая модель.

Другие пассажиры испуганно хлынули от него в стороны. Какая-то женщина испуганно вскрикнула.

Мужчина медленно поднял руку над головой и нажал на спусковой крючок.

Грохот выстрела, втрое сильней, чем можно было ожидать, ударил по барабанным перепонкам, оглушил на секунду весь зал. Звук прокатился волной от стойки регистрации до задребезжавших витрин кафе. С потолка посыпалась штукатурка и осколки галогенных ламп.

Наступила мертвая тишина, на смену которой через секунду пришел шум человеческих голосов. Зал, еще секунду назад живший своей жизнью, превратился в картину Босха. Люди с криками бросались на пол, опрокидывая чемоданы и кресла. Кто-то бежал прочь, кто-то замер в ступоре, уставившись на высокого мужчину со стволом в руке.

А он, не обращая внимания на хаос, лишь демонстративно разжал пальцы. Пистолет с грохотом упал на полированный пол и прокатился в сторону, царапнув по глянцевой гладкости затвором.

Спокойно, не торопясь, странный пассажир дошел до ближайшего пустующего теперь мягкого кресла у витрины и тяжело опустился в него. Закинул ногу на ногу, положил руки на колени и уставился в пространство перед собой, словно ожидая своего рейса. Его лицо было абсолютно бесстрастно, лишь в глазах стояла усталая решимость, которую ничто не могло поколебать.

Сквозь нарастающий вой сирен и крики, кто-то из сотрудников службы безопасности, прячась за колонной, прохрипел в рацию:

— Тревога! Зал «А»! Вооруженный человек открыл стрельбу!..

Этим вооруженным человеком был я. Соратник Яна Данилевского, которого все теперь проклинали. Марат Александрович Басаргин, с позывным Монгол. Самый страшный наемник ЦИР, убийца монахов и женщин.

Должен признать, с недавнего времени моя каждая последующая миссия оказывается сомнительней предыдущей.

Первые минут пять сотрудники СБ возили меня лицом по полу, одновременно с этим проверяя ботинками крепость ребер. Потом надели наручники и воткнули в плечо парализатор.

Я сносил все безропотно, чтобы не получить автоматную очередь в лоб за сопротивление при задержании. Единственное — старался сберечь зубы. Наконец, уже пластилинового меня подхватили под мышки и поволокли из здания.

Погрузили в глухой черный фургон с экранированным кузовом — видимо, чтобы у заключенных не работали никакие импланты и прочие средства связи. И куда-то повезли.

Дальше все происходило как в тумане. Они боялись меня настолько, что даже имея под руками присадки всех уровней все равно дополнительно использовали какие-то парализаторы вместе со снотворным. Помню, как очнулся на полу в камере. И понял, что от боли не могу встать. Кое-как дополз до койки, и какой-то мужик с длинными соломенного цвета усами, сочно ругаясь, помог мне на нее взобраться. Одет он был в такую же серую тюремную робу, как и я. По всей видимости, сокамерник.

Следующий эпизод — допрос. Слепящее пятно света над столом. Мои плечи вжимают в стул пара конвоиров. У меня на груди — пятна крови, и с губы в отросшую щетину сочится соленая жидкость. Следователь оглушительно громко спрашивает, почему я убил Софию. Я кривлю губы и спрашиваю, почему он такой мудак. Резкий удар под дых — и я на полу. Занавес.

Первое реальное просветление у меня случилось в маленькой серой допросной. Я услышал смутно знакомый мужской голос.

— Еще один кубик! Видите, он не просыпается?

Голос звучал встревоженно. Чьи-то умелые руки сделали мне в предплечье укол, и в голове прояснилось настолько, что я смог открыть глаза.

— Какое сегодня число? — пробормотал я, пытаясь сфокусироваться на лице склонившегося надо мной человека.

Я не ошибся. Этого парня я уже встречал раньше. В лаборатории ЦИР во время большой атаки.

— Двадцать седьмое сентября, — последовал ответ.

Так значит, меня уже месяц здесь держат? А Крестоносец полагал, дело решится за пару недель.

— Вы помните, кто вы? И где находитесь?

— Я даже помню, кто вы, — с усмешкой проговорил я. — оперативный уполномоченный Кирилл Гринев. А где нахожусь, понятия не имею.

Веки казались неподъемными. Все тело — непослушным и тяжелым. Голова кружилась.

— Точно. Правда, уже не оперативный уполномоченный, а младший судебный исполнитель, — ответил Гринев.

— Это тебя… Повысили или разжаловали? — с трудом ворочая языком, спросил я, параллельно запуская чат в интерфейсе.

Однако, я популярный. Тридцать сообщений от Императрицы, четыре — от Тени, два от Императора.

И даже от Солнца. Три.

Надо же.

— Разжаловали, — рассеянно ответил Гринев, пристально разглядывая меня. — После той истории с вашей лабораторией… Дай-ка я тебе зрачки посмотрю. Макс, ты уже перепроверил запрос? — крикнул он кому-то у себя за спиной и достал из кармана маленький фонарик.

— Да нормально все, — сказал я, поморщившись на свет. — Живой и почти здоровый.

— Последнее вряд ли, учитывая условия твоего содержания, — хмуро пробормотал Гринев.

Даже если так, регенерация потом все нормализует.

— Так в честь чего меня вдруг разбудили? Неужели наконец-то первое судебное заседание созрело? — спросил я, и отправил сообщение для Анны:

«Живой. Извини что не предупредил. Подробней напишу позже.»

— Я все перепроверил, ошибок нет! — отозвался вдруг откуда-то из сумерек еще один мужской голос.

Гринев шумно выдохнул. Сел на стул напротив меня. Взъерошил себе волосы.

— Суд, говоришь? Так он закончился, — сообщил он, уронив руки на широко расставленные колени. — Согласно документам ты — заключенный номер сто тридцать семь два ноля девятнадцать, имя не подлежит разглашению, присутствовал на трех закрытых заседаниях. Включая вчерашнее, где тебе объявили приговор — заключение во втором тюремном. И вообще-то я прибыл сюда, чтобы проконтролировать приведение приговора в исполнение.

— А, вот оно что, — облегченно вздохнул я, усмехнувшись. — Что ж. Ладно.

— Что значит ладно⁈ — прошипел Гринев, наклоняясь ко мне. — У тебя еще мозги не заработали, что ли? Я пришел сюда, чтобы проконтролировать исполнение приговора, к которому тебя приговорили в то время, пока ты спал!

— А ты считаешь, я заслуживаю чего-то другого? — из интереса поинтересовался я.

— Никто не заслуживает обвинения без возможности оправдаться. Будь ты трижды террористом и убийцей, все равно так неправильно! Я сейчас же свяжусь с уполномоченным по Московскому региону, Чижовым Виктором Ильичом…

Вот тут уже я проснулся окончательно.

Он что, мне все испортить решил? Все мои переломанные ребра, проклятия Анны, вот это вот все — псу под хвост? Не позволю!

Я изменился в лице и, неожиданно ловко схватив непрошенного благодетеля за грудки, притянул к себе.

— Не надо на хер ни с кем связываться!..

На помощь Гриневу разом метнулись два рослых парня в камуфляже, но тот осадил их окриком:

— Назад! — и, в свою очередь хорошенько встряхнув меня обеими руками об железный стул, прикрученный к полу, прохрипел: — Ты дурак что ли? Если прямо сейчас ничего не сделать, потом уже ничего не изменить!.. Чижов — мой старый учитель, и в отличии от многих — действительно честный и порядочный человек. Что бы здесь не произошло, он с этим разберется!..

— А ты меня спросил⁈ — рявкнул я, и вышло весьма правдоподобно. — Нужна мне твоя помощь, или я ее в гробу видел? У Гринева бледное лицо пошло пунцовыми пятнами. Я видел, как нервно сжались его кулаки.

Идеалист, значит.

Даже не верится, что в этой продажной системе еще есть такие, как он.

— По большому счету, какая к черту разница, присутствовал я на заседаниях суда или нет? — уже спокойней проговорил я. — Думаешь, если бы я был там, меня бы оправдали? Или приговор смягчили? С моим-то списком обвинений?

Гринев мрачно нахмурился.

— Это очень вряд ли. Только если суд подкупить по-черному, — пробормотал он. — Столько свидетелей и доказательств мало в каком деле бывает. Но это все равно неправильно.

— Да в жопу. Правильно, неправильно. Живой остался — и то хорошо. Могли ведь прямо здесь добить. При попытке к бегству, например. Так что выдохни, младший судебный исполнитель.

Гринев и правда глубоко вздохнул. Покачал головой каким-то своим мыслям.

— Почему вокруг тебя всегда происходит какая-то необъяснимая дичь?

Я усмехнулся.

— Если ты так думаешь, значит, плохо смотришь, — уже на полном серьезе сказал я. — Дичь происходит везде. И всегда. Просто ты ее не замечаешь. А вот почему ты, и многие другие люди ее не замечаете — хороший вопрос…

В этот момент Гриневу последовал звонок, и он отошел от меня к дальней стене, чтобы, касаясь встроенного инфономика, обменяться с кем-то несколькими фразами.

Потом он обернулся.

— Время выходить, — сообщил он мне.

— Ну и слава богу, — пробормотал я себе под нос.

Конвой был образцовым. Бронетранспортер, группа захвата, глушилки. Они обращались со мной как с диверсантом, способным в одиночку разнести пол-Москвы. От этого становилось одновременно смешно и горько. Они боялись меня. Кровожадного Монгола-убийцу, кого сами же создали в своих новостных сводках.

Путь до рифта занял несколько часов. Сначала мы ехали по ночному Подмосковью, и я видел в крошечное зарешеченное окошко бронированного кузова мерцание удаляющихся городских огней. Потом меня пересадили на черный вертолет, в закрытый транспортный отсек. И мы куда-то летели.

За это время я пролистал все сообщения Анны, из которых понял, что новостные ленты оказались на удивление скупы в вопросе освещения моего дела. Единственная новость, вышедшая широким тиражом и вызвавшая общественный резонанс, касалась моего появления в аэропорту.

Сначала она злилась. Потом требовала отозваться и объяснить, что происходит на самом деле. Постепенно интонация менялась, и сообщения в итоге превратились в короткие монологи. Просто так, ни о чем. Про погоду. Про скверный кофе. Про выставку шелка. Просто чтобы обновить перечень сообщений. Чтобы, когда, наконец, я смогу снова зайти в чат, я бы понял, что на самом деле все это время я не был один. Она была рядом.

Мое последнее сообщение Анна так и не прочитала. По всей видимости, спала.

Я не стал дожидаться ответа, чтобы написать еще одно. Раскрывать секреты Крестоносца и Биосада я не мог, так что ограничился описанием своих ощущений от перелета, вопросами о делах и просьбой время от времени пересказывать мне чушь из новостных лент. Ну, просто чтобы быть в курсе, какие шляпы считаются актуальными в данный момент.

Сообщения от Тени оказались удивительно лаконичными.

' Монгол, что происходит?'

«Я могу тебе чем-то помочь?»

«Свяжись со мной.»

«?»

Император в первом своем послании в вежливых выражениях сообщал, что если я — идиот, и решил убиться об стену, то у него нет ни желания, ни возможности меня останавливать. Второе сообщение он отправил совсем недавно, буквально пару дней назад. Оно оказалось неожиданно коротким и загадочным.

«А ты не такой идиот, как я вначале подумал;)»

В последнюю очередь я прочитал сообщения Лексы. Не потому что они были самыми неважными. А потому что во всех этих посланиях было что-то потаенно-сокровенное. Как будто ты лежишь такой в гробу, изображаешь покойника, и вот к тебе приходят твои друзья и недруги и что-то говорят. Что-то важное прежде всего для самих себя, тем самым приоткрывая то, что обычно является сокрытым. А я, признаться, понятия не имел, какие черти и тараканы сокрыты в Лексе. И вообще, что нас связывает.

В первом сообщении Лекса ругала меня на чем свет стоит. Рассказала, что, если бы с самого начала знала, кто я, все могло быть иначе. Что она совершенно не понимает, что я такое творю и зачем мне это надо. Второе послание было пьяным. Лекса жаловалась, что меня невозможно найти, и что ей очень грустно.

Последнее сообщение меня озадачило. Оно было написано совсем не в ее стиле. Лекса предлагала мне активное участие и помощь. От себя лично, и от лица своего партнера. Просила отозваться. Дать хоть какую-то информацию о том, где я нахожусь, кто удерживает меня и что происходит. И отправлено оно было десять дней назад.

Любопытно. С чего это вдруг мне предлагает помощь «Всевидящее Око»?..

Наконец, вертолет начал снижаться.

Я все больше приближался к точке своего назначения.

Зона отчуждения представляла собой унылое зрелище: бетонные стены, турели, вышки с автоматчиками и прожекторами, датчики движения. А в центре этого комплекса, скрытое за бетонными стенами и железными сейфовыми дверями, пульсировало оно — окно в другой мир.

Меня вытолкали из машины. Процедура подготовки к этапу была быстрой и безликой. Медик на скорую руку проверил мое физическое состояние. Конвойный зачитал приговор. Гринев настоял на выдаче расширенного витального комплекта, так что кроме тюремного комбеза я получил облегченный автомат от Волкова, четыре запасных магазина, баклажку воды, механические наручные часы, зубную щетку с тюбиком пасты, кусок туалетного мыла, три банки тушенки, упаковку чая, железную кружку, зажигалку, нож, соль и мини-аптечку. Не знаю, что там входило в комплект «база», но глядя на крошечный вещмешок, с которым мне теперь нужно было выживать, я чувствовал искреннюю благодарность по отношению к этому парню.

Надеюсь, он сменит профессию. По иронии судьбы правильным и честным людям всегда приходилось непросто в системе правопорядка. Таких обычно задвигают на обочину структуры или вовсе от них избавляются.

Надеюсь, он не станет из чувства справедливости копать мое дело.

Но в любом случае надо каким-то образом передать Крестоносцу через Анну, чтобы если вдруг понадобится осадить Гринева, сделать это мягко.

Дальше меня передали тюремному конвою под командованием человека, лицо которого закрывала бронемаска.

Гринев кивнул на прощанье.

Я ответил таким же кивком.

И вновь прибывшего арестанта повели в бункер, внутри которого скрывался вход в самую знаменитую тюрьму человечества.

Человек в маске на ходу объяснял мне правила:

— С этого моменты вы будете содержаться во втором тюремном рифте. После погружения в разлом рекомендовано как можно скорей продвинуться вперед до обозначенной контрольной линией. У вас будет пятнадцать секунд тишины, после чего охранные турели из режима покоя автоматически перейдут в боевой режим, и, если к тому моменту вы окажетесь на критическом расстоянии до контрольного блока, вы будете уничтожены, — обыденным голосом продолжал он, заталкивая меня в узкий бетонный коридор с тусклой желтой подсветкой. — Учитывайте, что введенные вам присадки полностью подавляют любые мутационные способности, и этот эффект в полной мере будет сохраняться еще около трех суток, после чего начнет постепенно спадать. Жизнеобеспечение заключенных осуществляется посредством регулярных поставок предметов первой необходимости, куда включены боеприпасы, одежда, средства гигиены, медикаменты, провизия и прочие предметы для беспрепятственного осуществления хозяйственной деятельности на территории. Поставки еженедельные, по субботам, в полдень по Московскому времени. Порядок передач от близких для вас определен как ежегодный. Передачи выдаются перед контрольной линией после вызова по порядковому номеру. Все понятно? Подтвердите для протокола.

— Мне все понятно, — отозвался я.

Даже больше, чем ты сказал, мой безликий провожатый. Единственный источник ресурсов у заключенных — тот самый проход, в который меня вытолкнут через пять минут. С расширенным набором в вещмешке и купированными мутационными способностями. Выжить там в течении первых трех суток — уже само по себе испытание. Не считая другого. Того, что запустится в рифте, как только я в него шагну.

— Хорошо, — безразличным тоном отозвался человек в маске.

Мы еще немного прошли по коридору и очутились в огромном пустом холле, напичканном датчиками слежения, камерами и дежурными турелями.

А в самом центре светился рифт. Без защитных колб, приборов контроля активности и прочих приблуд.

Он был достаточно большим — метра три в высоту и больше полутора метров у основания, и своим силуэтом напоминал звериный клык. Только не белый, а скорее серый, тусклый, словно покрытый пыльной пеленой. Из него веяло холодом и запахом озона.

— Подойдите к рифту вплотную, — приказал человек в маске.

Я приблизился к самому краю. Знакомое давление сжало виски.

«Верит ли Монгол Крестоносцу?» — эхом отозвалось в памяти.

Да, черт возьми. Верю.

— По команде начнется пятнадцатисекундная пауза, — деловито сообщил мне мужик в маске. — Как только я отдам приказ, бегите быстрее, чтобы успеть.

— Не сомневайтесь, — ответил я с усмешкой.

Он придвинулся к рифту. Сначала медленно погрузил в сияние одно плечо, а потом наполовину вошел в него. В то же мгновение мерцание разлома стало белым, мутный налет прояснился.

Я сразу вспомнил, как об этом мне рассказал Крестоносец. Что пространственный разлом открывается только снаружи. Причем порог требований к генетическим параметрам довольно высокий. При контакте носителя этих параметров происходит искривление, и рифт становится проходным для всех.

Другими словами, этот парень в маске был ключом, отпирающим тюрьму.

Интересно, сколько у него дубликатов?..

— Начинаю отсчет, — с интонацией машины, сообщил он мне. — Три. Два. Один. Вперед!..

И я вошел в разлом.

Переход получился жестким и болезненным. Не как плавное погружение, а скорее как удар током. Все мое битое тело пронзила судорога, мир пропел в ушах пронзительным визгом и на секунду почернел.

Я почувствовал, как меня швырнуло в холодную грязь. В голове зазвучал металлический голос помощника:

Доступ к рифту AAX-8K16M — Дом Бессмертных — получено

Проверка на генетическое соответствие — пройдена

Активация цивилизации рифта AAX-8K16M — Дом Бессмертных — выполнена

Запущен дополнительный сюжет Испытания 7 — Кровавая Жатва.

Ничего себе новость.

Так значит, игра в самом разгаре?

И запустил ее вовсе не я. А кто-то другой.

Но думать или отлеживаться времени не было. Подъем!

Рывком я вскочил на ноги, раскрывая глаза пошире и хватаясь за оружие. Небо над головой было низким, свинцово-серым, без единого просвета. Кругом простиралась унылая равнина, покрытая чахлым бурым кустарником и кое-где торчащими из земли обломками арматуры. С одной стороны, вдалеке виднелись очертания каких-то разрушенных строений. С другой — черной кляксой темнел густой лес.

За спиной задавался размеренный пульсирующий звук, похожий на гудок и скрежет турелей, на всякий случай дергающихся на каждое мое движение.

А передо мной примерно в пятидесяти метрах светилась неоново-красная полоса.

И я бросился вперед, проскальзывая ботинками по липкой суглинистой грязи. Из пожухлой травы на меня глазел оскаленный череп. Похоже, до контрольной черты добежать успевали не все.

Тело, еще не пришедшее в себя после отсидки на препаратах и перехода, каждой клеткой взорало с веселым матерком от возмущения и боли, но адреналин заглушал все. Пригнувшись пониже, я мчал вперед, глотая холодный воздух с привкусом чего-то гнилостного. Где-то вдали, со стороны леса, прозвучал протяжный, тоскливый вой и несколько разрозненных выстрелов.

А слева от меня, за красной полосой, из кустарника показались три долговязые фигуры в серых комбезах, явно ожидающих доставку новых припасов. В моем вещмешке, само собой.

Злая усмешка коснулась моих губ.

Если тебя дожидаются трое, еще не известно, кому повезло.

Подождите, ребята. Я вас еще заставлю себя праведниками почувствовать, на моем-то фоне.

Потому что я пришел в этот рифт, чтобы выжить самому и помочь другому. Даже если ради этого придется выкосить остальных его обитателей.

Анна сидела за столом в своем кабинете, обнимая ладонями чашку кофе. И медленно, медитативно вдыхала его аромат.

Прямо перед ее столом за огромным панорамным окном открывался вид на Петербург. Темнота уже опустилась на город. Серое небо, похожее на шерстяную шаль, стало совсем черным. Старинные дома, подсвеченные уютными желтыми прожекторами, казались нарисованными. На воде, скованной гранитными набережными и на мокром черном асфальте ярко и радостно отражались блики городских огней. Над Невой, как Летучий Голландец, время от времени возникал голографический фрегат с пляшущими кан-кан фрейлинами на борту — реклама нового балета, посвященного основателю города.

Анна со вздохом поднялась из-за стола и подошла вплотную к стеклу.

Интересно, что сейчас видит Марат. Темно там, или еще только вечереет. И где он сегодня будет спать. Дурацкие правила регламентированных передач ее выводили из себя. Почему нельзя прямо сейчас передать ему на ту сторону нормальную одежду, бронежилет, спальный мешок? И, конечно, оружие. Изучив вопрос о заключенных рифта в сети, она убедилась, что на обеспечение нужд обитателей рифта на постоянной основе выделяется всякий хлам.

Почти неделя прошла, как Монгол вышел на связь после долгого и мучительного молчания.

За это время многое произошло.

Во-первых, после встречи с Егором и менталистом Анны Мазуровым Давид Георгиевич со сломанной челюстью и парой выбитых зубов переехал в казематы НейроТех, где и содержался по сей день.

А во-вторых, стало известно, по чьему приказу в отеле у буддистов на нее напал прозрачный иллюзионист.

Цепочка, тянувшаяся от исполнителя к заказчику, была длинной, но Мазуров не боялся жестких методов и работал на результат. И, попетляв по ложным следам, в конце концов вышел на Александру Штальман.

Анну заказала Лекса.

Говорить ли об этом Монголу? И если да, то в каких выражениях? И кем она предстанет в его глазах после этого разговора? Другом, чья откровенность заслуживает уважения? Или манипулятором и ревнивой дурой? А может, даже врагом и вероятной угрозой для этой сумасшедшей?

Анна сделала глоток. Как странно — чашка еще теплая, а кофе остыл и стал противен на вкус.

Она вздохнула.

В любом случае, сейчас у него слишком много других проблем, чтобы добавлять еще и эту. Пусть сначала вернется. Учитывая, что рифт назывался «невозвратным», задача представлялась ей нерешаемым оксюмороном, но Марат по какой-то причине верил в вероятность положительного исхода.

Он так и не сказал, как именно он собирается это делать. Но Анна нутром чуяла, что здесь не обошлось без Биосада. Патриарх играет в какие-то свои игры, используя Монгола.

Хотела бы она знать, каким образом этот полуразложившийся ублюдок смог внушить доверие Марату. Причем настолько, что тот все решил сам, один, ни сказав ей ни слова.

Анна до сих пор не могла ему до конца простить это молчание.

«У вас новое сообщение от Отшельника», — сообщил ей интерфейс.

Наконец-то!

Она поставила чашку на стол и запустила чат.

«Привет! Какие новости?» — написал он ей.

Анна не удержалась от улыбки.

На мгновенье Анне представилось, что он стоит рядом. Улыбается. Не своей дежурной усмешкой, на губах с которой запросто мог кому-нибудь голову прострелить. А той редкой, широкой улыбкой, когда обычно настороженные глаза начинали насмешливо искриться. Высокий, сильный, красивый. И всегда — немножко чужой.

Сейчас она точно знала, чего хотела от него.

Но что хотела от Марата старая женщина, которая, по словам Мазурова, вдруг приказала остановить поиски внука Никиты и любой ценой разыскать человека на случайном кадре?

С самого первого дня пребывания в новом теле Анна точно знала, что ей нужен Монгол, хотя первоначальная цель потерялась незаметно для нее самой.

А сейчас она даже не была уверена, что хотела бы ее вспоминать.

Чем больше Анна узнавала о себе в прошлом, тем более очевидным становился тот факт, что госпожа Селиверстова до репликации и госпожа Селиверстова после — две разные личности. И теперь ее не столько пугало то, кем она стала, сколько то, кем была раньше.

Но писать об этом Анна не собиралась.

«Привет! Погода — дерьмо, кофе остыл, КиберЛёха побил в полуфинале Железного Тора. А как там у вас?»

«У нас прекрасно. Условия роскошные, погода чудесная. Свежий бриз в харю, в каждом ботинке по личному бассейну и вид из номера живописный! Жаль только девушки очень уж тощие, прямо кожа да кости))»

«А если серьезно?»

«Так, а я не и не вру. Ветрище, у ботинок подошва лопнула, и я добрался до обрыва, из которого мне строят глазки два полуразложившихся скелета. Все, как я и сказал, кожа да кости.»

Она фыркнула.

«Тогда с чего ты взял, что это девушки?»

«Ну… Просто я оптимист по жизни))) Как там твоя благотворительная программа? Удалось утвердить на совете?»

«Нет пока, пришлось отложить. Вчера ночью под Самарой два лагеря дикарей, объединившись, напали на заслон города. Двадцать шесть погибших, больше сотни раненых. В том числе и среди мирных жителей. Правительство официально объявило о временной заморозке всех программ, направленных на поддержку населения за пределами городов. Если хочешь, я тебе сейчас текст обращения скопирую.»

«Ничего себе у вас там движуха. И как же мужики с допотопными ружьями и на ржавых протезах смогли пробить городскую оборону?»

«Лучше спроси, на сколько процентов были урезаны дотации на содержание Самары после закрытия там комплекса Волковских заводов».

«Ну и?»

«На сорок пять процентов.»

«Вот и скажи мне как корпорат и как умная женщина, нахрена?»

«Как корпорат не могу не заметить, что содержание заслона и поддержание его техоснащения в рабочем состоянии — дело дорогое и хлопотное. Если мыслить категориями десятилеток и диаграммами прибыли, кажется вполне логичным урезать финансирование города, в котором больше нет ничего полезного. Ну а как умная женщина добавлю: жить по принципу „а после нас хоть потоп“, когда условия таковы, что этот самый „потоп“ может грянуть в любую минуту, глупо. Потому что город — это кадры. Без кадров нет производства, нет обороны, нет будущего. Если уж на то пошло, было бы правильней создать такие условия, чтобы Волкову стал невыгодным перенос его завода. И тогда уменьшать финансирование. Потому что Волков — не дурак, свое он защищать умеет, а значит, спонсировал бы оборонку из своего кармана, как, например, Биосад спонсирует весь Краснодарский край».

«Какая ты, оказывается, коварная!»

«Сама в шоке:) Ладно, а если серьезно? Что там у тебя происходит? Где ты, как ты?»

«Да нормально все. Рифт как рифт. Патроны есть, Данилевского еще не нашел. Что еще рассказывать? Сейчас тушенку доем и спать буду.»

«Тогда спокойной тебе ночи. Отдыхай. И укради там у кого-нибудь целые ботинки!»

«Даже не сомневайся. Тем более, СБ у нас здесь нет. Да и в тюрьму не посадят;)»

Отправив ответ, Монгол закрыл интерфейс.

От тушенки я бы и правда не отказался. Вот только у меня осталась всего одна банка, которую я решил оставить на утро. А другого пропитания за день я так и не встретил. Все живое здесь почему-то очень боялось ветров. Стоило только засвистеть порывам в ветвях деревьев, как все птицы, грызуны и похожие чем-то на зайцев голенастые уродцы с влажными пятачками вместо носа буквально испарялись, будто их в лесу никогда и не было.

А погода между тем продолжала ухудшаться. Вокруг все скулило и завывало. Голые стволы деревьев отчаянно скрипели и иногда ломались с оглушительным треском, похожим на выстрел. По ощущениям температура опустилась ниже десяти градусов. Стандартный комбез, в котором меня вышвырнули в рифт, явно был не по сезону.

Хорошо, что местные боги в первый же день послали мне трех идиотов. Эта встреча подарила мне непромокаемую куртку с капюшоном, запасные носки, запасной автомат, маленькую саперную лопату, удобный рюкзак, несколько банок гречневой каши с мясом и пустяковый огнестрел в бедро, который благодаря очнувшейся регенерации уже более-менее затянулся и перестал мне мешать.

Пусть сегодня не повезло в охоте, но зато удалось отыскать отличное убежище: небольшую земляную пещеру, укрепленную деревянными опорами, вырытую в основании холма прямо перед здоровенным оврагом. В глубине норы имелась куча сухих веток, накрытая обрывком брезента. Сухо, тихо, тепло.

А вид из пещеры и в самом деле был особенным. Здесь я сказал чистую правду и ничуть не преувеличил.

Большая и очень глубокая яма подсвечивалась в темноте смешением зеленовато-желтого и голубого цвета.

Желтое сияние исходило от светлого камня с глянцевыми вкраплениями, похожими на слюду. Я уже не раз наблюдал, как такого рода валуны, камешки на дороге или торчащие из земли глыбы с наступлением темноты начинают светиться.

А голубое мерцание производили местные грибы — здоровенные пластинчатые поганки на тонкой ножке, покрытые густой слизью. Они росли здесь повсюду большими семьями, которые в сумерках превращались в призрачные островки света.

И сейчас вся эта иллюминация колоритно освещала поднимавшиеся со дна ямы стволы старых сухих деревьев с привязанными к ним человеческими останками. Большинство сгнили и развалились на части. Но по крайней мере двое местных обитателей сохранились довольно неплохо. Они скалились на меня, ветер раздувал лохмотья их арестантской робы.

Хотел бы я знать, что это за яма такая. Место казни или своеобразное кладбище? А может, святилище какой-то секты, родившейся в воспаленном мозгу приговоренных к этому бесконечному ветру пожизненно?

За каждым разломом существовали свои законы, порядки и традиции. Новичку в них бывает трудно разобраться. Но я безусловно справлюсь, нужно только время. А еще — расстояния. Надо двигаться вглубь рифта, присматриваться, прислушиваться и делать свои выводы.

И, конечно, искать Яна.

Но пока что я был привязан к точке входа. Поскольку понимал — куска мыла, зубной щетки и трофейной куртки категорически мало для такого путешествия.

Поэтому я ждал субботы.

Не знаю, как и каким образом у них обычно происходит выдача и распределение ресурсов. Да и знать не хочу.

Завтра я любой ценой возьму все, что мне нужно. И тогда можно будет двигаться дальше.

Разжечь небольшой костер из сухих веток не составило труда. Сразу стало теплей. Пламя отбрасывало на стены пещеры пляшущие тени, и на мгновение мне показалось, что скелеты в яме шевелятся, пританцовывая в такт.

Я сидел, прислонившись спиной к земляной стене, и смотрел, как парят подошвы моих сырых ботинок. Ветер снаружи выл, но здесь, в глубине, его вой превратился в отдаленный, почти убаюкивающий гул. Мысли текли лениво и обрывочно.

А потом я вдруг заметил одну странность.

Ветер гудел, да. Но сквозь его гул стал прорезаться другой звук. Не скрип деревьев, не треск веток. Кто-то или что-то царапало землю снаружи, недалеко от входа в пещеру.

Я замер, рука сама потянулась к автомату.

Звуки стали громче. Потом послышался шорох — сухой, шелестящий, словно по камню тащили мешок с костями.

Наскоро погасив свой маленький костер, я осторожно подполз к выходу и выглянул наружу и напряг глаза, используя по максимуму их улучшенные возможности.

В голубовато-зеленом сиянии грибов и камней к пещере двигалась человекоподобная фигура. Приземистая, сгорбленная. Она не шла, а скорее ковыляла, волоча одну ногу. Лохмотья тюремной робы развевались, раздуваемые ветром, и в какой-то момент мне даже невольно подумалось, что уж очень этот силуэт похож на скелеты в яме.

Но, разумеется, все мои молчаливые соседи оставались на своих местах. А этот парень в лохмотьях, хоть и смахивал на покойника, тем не менее все еще был жив. Сделав несколько шаркающих шагов, он остановился, наклонился к земле и резкими, звериными движениями принялся выцарапывать что-то в грунте крючковатыми длинными пальцами.

Судя по всему, местный дикарь. Один из тех, кто сошел здесь с ума и теперь выживает, как может.

Он вдруг замер, почуяв мое присутствие. Медленно, с противным хрустом позвонков, его голова повернулась в мою сторону. Из-под спутанных прядей грязных волос зелеными огоньками блеснули два глаза, как у кошки. Рот растянулся в беззвучном оскале, обнажая почерневшие, полуистлевшие зубы. В призрачном сиянии ямы и на фоне раскачивающихся скелетов это выглядело настолько впечатляюще, так что у меня невольно по спине мурашки пробежали.

Он не закричал. Он издал низкий, горловой рык. Поза изменилась — из ковыляющего карлика он превратился в готовящегося к прыжку хищника.

Я опустил автомат. Не тратить же на него боеприпасы. Да и шуметь не хотелось среди ночи, оповещая всю округу о своем присутствии.

Безумец рухнул на четвереньки и неожиданно быстро пополз ко мне, двигаясь по-паучьи резко и порывисто.

Его пальцы впивались в землю, оставляя глубокие борозды. Из горла вырывался сиплый рык.

Я отступил глубже в пещеру, за тень. Отбросил автомат за спину, чтобы не мешался. И активировал энергию «истинного убийцы». По ладони пробежало уже знакомое холодное покалывание.

Он влетел в пещеру, как бешеный зверь. В прыжке. Злобный оскал пронесся мимо моего лица буквально сантиметрах в тридцати, и я ощутил едкое зловоние его дыхания.

Время замедлилось.

Жар и судорога пронзила мне руку от плеча до запястья. Когда Женька говорила, что трансформация — это боль, она не лукавила.

Как и в том, что к этому привыкают.

Из моей левой ладони вырвался сгусток абсолютной черноты, приняв за доли секунды очертания тонкого узкого клинка.

Мне даже не пришлось наносить удар. Я просто подставил лезвие на пути его броска.

И безумец с размаху влетел грудью на ядовитый клинок. Раздался звук разрываемых волокон и связок. Лезвие вошло в щуплое тело по самую рукоять.

Безумец сначала замер, нанизанный на мое оружие. Его глаза округлились. А потом он закричал. Дрожь прошла волной по его телу. Изо рта, глаз и ушей хлынула кровь. С неожиданной силой отпрянув от меня, бешеный упал. И через секунду затих навсегда.

Я оттащил тело метров на двадцать от входа, оставив его в густой тени под сломанным деревом. Вернувшись в пещеру, я прислонился спиной к земляной стене и, положив автомат на колени, прикрыл глаза.

Но, видимо, вздремнуть в эту ночь мне было не суждено. Потому что не прошло и получаса, как снаружи сквозь шум ветра раздался долгий надрывный вой.

Я придвинулся ближе к входу. Окинул взглядом расстилавшуюся вокруг ночь, и заметил два красных огонька по ту сторону ямы.

Неужели еще один сумасшедший на четвереньках?..

Обладатель красных глаз между тем опасливо приближался к пещере. Он то замирал, то ускорялся. То терялся из виду, и тогда в темноте снова звучал его надрывный то ли плач, то ли вой.

И вскоре я понял, что мой новый гость и правда перемещается на четвереньках. Но при этом вовсе не сумасшедший.

Ему потребовалось около часа, чтобы решиться выйти к моей пещере. Темный короткий мех на шкуре искристо поблескивал в ночном мерцании. Около метра в холке, обвислый зад, как у гиены. Округлые небольшие уши, длинная морда, шрамы на боках. Он припадал на правую переднюю лапу. И был голоден. Он минут десять храбро смотрел мне в лицо, не уставая скалиться. А потом начал боком отступать к свежему трупу.

Интересно, почему других его сородичей здесь не видно? Этот длинноносый — храбрец, или просто в отчаяньи?

Меня вдруг сжала странная, иррациональная жалость. Сейчас ведь сожрет этого уродца и околеет. Яд-то, судя по всему, сильный.

Я даже вздохнул с досадой.

Может, закопать мертвеца?..

Хотя это не поможет. Я же не стану сейчас котлован выкапывать, чтобы какая-то зверюга нечаянно не траванулась. Да и нечем. А полуметровым слоем земли от дикого зверя мясо не спрячешь, все равно раскопает…

Поймав себя на таких странных мыслях, я даже фыркнул от неожиданности. Мой гость разом напрягся, воинственно вздыбил шерсть на загривке.

Интересно, если его пугнуть, длинноносый скорее бросится на меня, или убежит прочь, позабыв про ужин?

Длинноносый повернул голову к своей добыче, обнюхал и… чихнув, отступил. Сев рядом с трупом, он вскинул голову и горестно завыл в небо.

— А ты умней, чем я думал, — вполголоса сказал я своему мохнатому гостю. — Не стал жрать, что попало.

Тот умолк. Внимательно посмотрел на меня.

И я открыл последнюю банку тушенки.

В конце концов, какая разница, сейчас я ее съем или через несколько часов?

Отрезав клок брезента, я зачерпнул ложкой почти половину содержимого банки и выложил на импровизированную миску. Стараясь не делать резких движений, положил ее у входа в пещеру и осторожно отодвинул подальше дулом автомата.

Зверь внимательно следил за мной. Я пересел поглубже внутрь и принялся неторопливо есть свою половину.

Длинноносый взволнованно втянул воздух носом. Встал. Отряхнулся. И в этот момент я с удивлением заметил у него ошейник.

Так ты не такая уж дикая тварь из дикого леса?..

Длинноносый, настороженно опустив голову, медленно двинулся к пещере. И когда я выскребал ложкой остатки своей порции, он наконец-то решился попробовать свою.

Вылизав брезент начисто, зверь обнюхал воздух, фыркнул

и, всё так же припадая на лапу, скрылся в ночи.

Больше никто не приходил. Ветер по-прежнему выл, скелеты раскачивались в такт, а я наконец сомкнул глаза. Дремота навалилась тягучей, липкой волной.

А утром меня разбудило молчание.

Ветер стих. Полная, оглушительная тишина, какая бывает только перед рассветом или после катастрофы. Я выглянул из пещеры. Небо на востоке светлело, приобретая грязно-серый, болотный оттенок. Сияние камней и грибов потускнело, стало призрачным, почти невидимым. Яма с останками выглядела теперь просто жуткой дырой в земле.

Я вышел из пещеры, потягиваясь и разминая затекшие мышцы. Воздух был холодным и влажным, пахло гнилью и озоном.

План был прост: добраться до точки выдачи, затариться ништяками и, не теряя ни часа, углубиться в рифт. Каждый день промедления снижал шансы найти Данилевского живым.

Я проверял магазин автомата, когда сзади раздался шорох. Я резко развернулся.

Из-за ствола поваленного дерева на меня смотрела знакомая пара красных глаз. Длинноносый. Он сидел, поджав больную лапу, и внимательно наблюдал за мной.

— Что, пришел за завтраком? — пробормотал я. — Прости, приятель, но жрать у меня больше нечего.

Я сделал шаг в сторону от ямы, намереваясь обойти ее и двигаться на север, туда, где по моим расчетам должна была быть зона выдачи. Длинноносый не шелохнулся. Я прошел метров десять. Оглянулся. Зверь по-прежнему сидел на месте, провожая меня взглядом.

Я ускорил шаг. Лес вокруг был мертвым и пугающе тихим. Каждый скрип, шелест в кустах или треск сломанной ветки под подошвой на этом фоне звучали будто через динамик.

А потом мне показалось, что кто-то следует за мной через заросли колючего кустарника.

И когда в очередной раз за спиной раздался шорох, я бесшумно юркнул за валун, присел и выжидающе уставился на тропу.

Из-за папоротника, помахивая обрубком хвоста, выскочил мой длинноносый друг. Он явно следовал за мной, стараясь держаться на почтительном расстоянии.

— Тебе чего? — рявкнул я, показываясь из-за укрытия.

Зверь отпрянул назад и замер, прижав уши. Но не убежал.

Черт. Мне не нужен был попутчик. Особенно хромой и голодный. Он был живой мишенью, лишним ртом и источником шума. Я поднял с земли палку побольше и замахнулся, чтобы прогнать его.

— Пошел вон!

Зверь отскочил еще на несколько метров, но снова остановился. В его взгляде читалась не злоба, а какая-то упрямая, животная решимость.

— Ладно, — сдался я, отбрасывая палку в сторону. — Делай что знаешь. Но если начнешь мешать — пристрелю к чертям.

Я повернулся и зашагал дальше, не оборачиваясь. Через некоторое время я услышал за спиной его неравномерный, шаркающий шаг. Он следовал за мной. Как тень. Иногда исчезал, и я начинал думать, что длинноносый отстал или передумал. Но через полчаса он снова появлялся, выскакивая из-за деревьев, и занимал свою позицию.

Так мы и шли к точке выдачи. Я — впереди, он — в десяти-пятнадцати метрах от меня. Два силуэта в сером свете рифта, связанные недоверчивым перемирием и пустой банкой из-под тушенки.

Компания, прямо скажем, так себе.

Но у нас обоих было не так уж много вариантов.

Контрольная полоса краснела, как щелка у шлюхи.

До раздачи еще два часа, а гребаных телят вокруг уже набралось, как собак нерезаных. И все такие вежливые, расступаются. Рожами кивают, суки.

Как будто им что-то перепадет с хозяйского конца. Ага, пусть держат рот шире!

Сегодня отовариваемся мы, Гусятинские и Берсы. Так что нихера им не достанется.

— Слышь, Броненосец! — ткнул меня Лось локтем в бок. — А вон там вообще кто такие? — кивнул он на кучку живого говна с бритыми башнями и татухой на лбу.

Я прищурился.

— Хер их знает. Чето я раньше такой братвы здесь не видел.

— Стоят среди мелкашей, а мы их не знаем. Как-то нехорошо это, — протянул Лось, ухмыляясь. — Может, вернем телят в стойло, раз заблудились? Каждому ведь свое место положено. Кому за столом есть, кому под столом сесть. А кому и парашу вылизывать.

Этот за любой закон, сука, вступится, лишь бы кому кишки наружу выпустить. И виновным, и невиновным, и тем, кто рядом стоял. А мне потом Зоркий ребра переломает за то, что без темы на базаре клюкву устроили.

Сейчас все уважаемые группировки держат базарные правила. Из-за мясорубки в прошлом году, в феврале. Кровищи тогда на снегу было столько, что один из Ложкарей даже контрольной полосы не заметил. Вылетел за рубеж и сдох под турелями, как идиотина. Тогда наш Зоркий и кинул клич обновить субординацию. И все, как один, откликнулись. Ну, кроме Быков. Так их потом все остальные и поимели дружно. Во всех смыслах. Кому повезло, тех закопали. Из остальных Гусятинские потом баб себе сделали. А двух жирных вообще мелкашам скинули вместо тушенки, что им не досталась.

Вот тогда и поставили правила, как распределять, в каком порядке отовариваться, какой процент мелкашам оставлять. Так сказать, для поддержания популяции. Самыми несговорчивыми Ангелы оказались. В одну харю целую пайку недельную раз в месяц себе затребовали. Но там даже спорить никто не стал — да ну бы нахрен, себе дороже. По сравнению с ними даже Быки не быдло какое отбитое, а добрые люди. Если мы когда-нибудь с Ангелами воевать станем, я уж лучше себе вены нахрен перегрызу, чем в руках их скульпторов окажусь.

Вот с тех пор и появились новые правила. И одно из них — клюкву без темы на базаре не лить!

Правда, упырей это не касается, так что я вскинул Волка и двумя выстрелами уложил одного из них, прячущегося за деревом.

Вот дебил, как будто вонищу за деревом спрячешь!

Народ вокруг сразу притих и пригнулся. Упырок шлепнулся на землю во всей красе — полуголый, всклокоченный, в лохмотьях.

Мелкаши выдохнули. Заулыбались. Расступились сразу как надо, с уважением.

А я громким присвистом подозвал Локи.

Тот появился через полминуты, во всей своей красе. Полуголый, космы длинные по плечам, улыбка безумная. Говорит, людей расчленял. И я ему верю. Но все равно хороший парень, дела делает аккуратно.

— Татуированных мудаков к телятам спусти, будь другом, — сказал я, и указал стволом, кого спускать надо.

— Ладно, — еще шире улыбнулся Локи.

И буквально тремя размашистыми звериными прыжками очутился перед лысыми. Взмах руки — и вместо плеча и предплечья у Локи возник клинок, острый как бритва. Еще один взмах — и у ближайшего к нему лысого мужика кусок скальпа в сторону отлетел, как лист, отсохший с дерева.

Отлетел и шлепнулся прямо в рожу к одному из Барабанщиков.

Лысый завизжал. А барабанщик только икнул и молча с физиономии подарочек соскреб. И стоит себе дальше, со всем уважением. Вот что значит — хоть и банда маленькая, а люди в ней достойные!

Локи с довольной улыбкой слизнул кровь с клинка.

— У кого-нибудь еще есть что-то лишнее?

Лысые испуганно затрясли головами, медленно отступая.

— А я ведь сейчас поищу, — весело отозвался Локи, улыбаясь еще шире.

Лысые ломанулись от мелкашей с таким рвением, что даже Лось заржал, хотя ему вечно кажется, что другие работают хуже, чем он сам.

Друзья, спасибо, что все это время были вместе с нами. Если понравилась книга — не пожалейте лайка, а комментарии только добавят нам мотивации. Авторы пытались впихнуть невпихуемое в этой книге, и закономерно не преуспели в этом:) Поэтому, «Шут — том 2» уже ждёт вас здесь: https://author.today/reader/513737

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Осколки мира. Том 4. Шут